Федор Синицын

Россия и кочевники. От древности до революции

Рецензенты: д. и. н., ведущий специалист Государственного архива Российской Федерации М.В. Монгуш, д. и. н., ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН К.В. Орлова

Знак информационной продукции 12+

© Синицын Ф.Л., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

ООО «Издательство «Вече»

http://www.veche.ru

Введение

Кочевничество[1], которое возникло в начале I тыс. до н.э. в отдельных областях пустынно-степных областей Евразии, является и типом хозяйства, и образом жизни[2], связанным в основном со скотоводством[3]. Само существование кочевников зависит от мобильности в поисках источников воды и растительности: поэтически говоря, кочевники «идут за дождем». Где бы на земном шаре ни обитали кочевники, их жизнь и хозяйственная деятельность чрезвычайно схожи[4], что дает нам право говорить о существовании особой, не похожей на другие, кочевой цивилизации.

В ходе истории произошла «консервация» состава кочевых обществ. За отдельными исключениями, они перестали пополняться за счет притока новых групп[5]. Поэтому сложилось так, что кочевые народы, будучи малочисленными, осваивали огромные по размерам территории степей и полупустынь.

Кочевание имеет существенные отличия от такого вида жизнедеятельности и экономики, как отгонное скотоводство, т.к. в рамках последнего передвигаются со стадами только непосредственно работоспособные мужчины-пастухи, а их семьи постоянно живут в селениях[6], т.е. являются оседлыми людьми[7].

К настоящему времени многие кочевые народы полностью или по большей части перешли на оседлость. Тенденция к добровольному оседанию или полуоседанию возникла еще в Новое время. Так, уже в XVII в. у забайкальских бурят существовали все типы жилого комплекса[8]. У казахов постепенно возрастало оседание в присырдарьинских городах и селениях[9]. В ХХ в. полукочевое скотоводческое население Судана без всякого принуждения стало делить год на фазы миграции и оседания (во влажные годы расширяется земледелие, а в засушливые – люди возвращаются к скотоводству)[10]. Однако главную роль в переходе значительной части кочевников мира на оседлость сыграли административные меры, принятые в ХХ в. во многих странах, включая СССР[11].

Тем не менее часть населения земного шара продолжает вести кочевой образ жизни. В настоящее время численность кочевников и полукочевников в мире составляет оценочно более 20 млн чел. Однако дело даже не в их количестве, а в том, что кочевые народы по-прежнему занимают и осваивают значительные по своему размеру территории – север и отдельные части центра Евразии, пустыню Сахара, Сахель, Аравийскую пустыню, центральную часть Австралийского континента.

Проблема, исследованию которой посвящена эта книга, – выявление особенностей кочевой цивилизации, взаимодействия «оседлого» государства[12] и кочевых народов на примере дореволюционной истории России – весьма актуальна. Во-первых, в современном мире кочевники все чаще сталкиваются с интересами оседлого населения и «оседлых» государств. Во-вторых, обострилась проблема миграции и соответственно реализации права человека на свободу передвижения (именно она всегда была одной из главных проблем во взаимоотношениях кочевников и «оседлого» государства). В-третьих, в некоторых странах остро встала проблема дефицита земельных ресурсов (земельный вопрос является одной из главных проблем в отношениях кочевников и оседлых).

Кроме того, особенности отношений между государством и человеком наиболее выпукло проявляются в процессе взаимодействия таких цивилизационно разных субъектов, как «оседлое» государство и кочевники.

В то же время многие вопросы, касающиеся особенностей кочевой цивилизации, взаимодействия «оседлых» государств и кочевников, вызывают среди ученых спорные и даже диаметрально противоположные оценки (об этом будет подробнее рассказано в первой главе книги), что говорит о необходимости продолжить изучение этих проблем.

Автор выражает глубокую благодарность Д.А. Аманжоловой, М.В. Монгуш и К.В. Орловой за ценные советы и замечания, сотрудникам Агинского филиала Государственного архива Забайкальского края, Государственного архива Забайкальского края, Научного архива Института этнографии и антропологии РАН, Государственного архива РФ, Российского государственного архива социально-политической истории, Российского государственного военного архива и Российского государственного исторического архива – за содействие в поиске документальных материалов, использованных для работы над книгой.

Глава I

Кочевники и их взаимодействие с «оседлым» государством

Терминология

Терминология, касающаяся жизни кочевых обществ, сложилась не сразу и до сих пор является дискуссионной. До революции русский этнограф и географ Д.А. Клеменц выделял три формы кочевания – таборную (круглый год, в основном в южных странах), циклическую (у части казахов, в Забайкалье и Монголии), горную («вертикальное» кочевание на Алтае и Тянь-Шане, отчасти в Забайкалье и Туве). При циклическом кочевании почти везде зимнее место кочевья было собственностью семьи (здесь мы видим сходство с оседлым образом жизни. – Ф.С.), а летнее – принадлежало всему роду или его части. Кроме того, выделялся еще четвертый тип кочевников: «бродячие люди», вообще не связанные с какой-либо территорией. К этой категории относили, например, цыган[13].

Тем не менее в дореволюционный период в России надлежащая терминология для описания кочевничества разработана не была. Сохранялась эта проблема и в первые годы советской власти. Экономист А.Н. Донич писал, что, согласно употреблявшимся тогда определениям, могли быть признаны «кочевниками» многие не имевшие к ним никакого отношения люди – бродяги, старатели, отходники, коммивояжеры и даже дачники. В связи с этим Академия наук СССР в 1920-е гг. разработала такие определения:

«Бродячий быт – постоянное перемещение хозяйств с их семьями и имуществом по обширной территории».

«Кочевой быт – скотоводческое (в основе) хозяйство, характеризующееся правильными периодическими передвижениями населения, вместе со своими передвижными жилищами, на пространстве определенной территории, в целях найти пастбища для своего скота».

«Полукочевой быт – переходная система хозяйства – создание запасов сена, исключающее необходимость зимних перекочевок, наличие постоянных, непереносного типа жилищ, обычно зимних, начатки земледелия».

«Оседло-кочевой быт – скотоводческое хозяйство с более или менее развитым земледелием, с сохранением и использованием переносного жилища и с сохранением традиций родового быта»[14].

Кроме того, использовалась также градация кочевничества в зависимости от дальности перемещений отдельно взятой семьи скотоводов[15].

Позднее, в 1970-е гг., В.В. Грайворонский дал трехчленное деление кочевых хозяйств: кочевые, полукочевые (находятся на одном зимнике 3—4 месяца), полуоседлые (меняют место стоянки не более 2—3 раз в год; на зимниках, как правило, имеются стационарные постройки)[16].

В следующем десятилетии С.А. Плетнева выделила три формы или стадии кочевого общества. Первая стадия – кочевание в течение всего года. Обычно это происходит, когда население вынуждено уходить с насиженных мест для завоевания новых территорий (т.е. идет нашествие кочевников). Социальный строй у таких кочевников – военная демократия. Типичный пример – государство Чингисхана.

Вторая стадия – полукочевая и полуоседлая. У кочевников возникает родовая и семейная собственность на землю, что ограничивает территорию кочевания. Происходит разделение на богатых и бедных. Бедняки оседают на землю и начинают заниматься земледелием. Постепенно появляется раннее классовое общество. Формируются объединения государственного типа, а их войны – уже не нашествия, а набеги. Идет формирование этнических общностей с единым языком.

Третья стадия – оседлая и земледельческая со значительно развитым отгонным скотоводством. Кочует только богатая аристократическая верхушка со свитой. Общество – классовое с развитой иерархией, образуются государства. Формируются устойчивые этнические общности, превращающиеся в народы. Развивается высокая культура. К государствам такой стадии С.А. Плетнева относила Киргизский, Кимакский, Уйгурский, Хазарский каганаты и Дунайскую Болгарию (до принятия ею христианства)[17].

Характерно, что само понимание кочевничества как явления отличалось в разных странах и регионах. Так, на Аравийском полуострове и в Казахстане, которые известны обширностью территорий, «истинными» кочевниками считали только тех, кто совершал перекочевки на тысячу и более километров в год. Тех, кто мигрировал на более короткие расстояния, называли полукочевниками. В других местах – например, в Туркмении, Турции и частично в Иране – кочевниками называли людей, перемещавшихся на гораздо меньшие расстояния – немногие сотни километров, а полукочевниками – на десятки или пару сотен километров[18].

Терминология, связанная с оседанием кочевников, в некоторой степени также остается дискуссионной, однако общий смысл термина «оседание» всегда один – переход кочевников на оседлый (стационарный) образ жизни. Обычно выделяют три вида оседания: спонтанное (стихийное), принудительное и поощрительное (стимулируемое[19] – прежде всего, государством). На наш взгляд, первое из них является «истинным» оседанием, другие же виды перехода на оседлость следует именовать не «оседание», а «обоседление» или «перевод на оседлость».

Изучение кочевых обществ

К исследованию жизни кочевников наука имеет как минимум два основных подхода, которые по-разному интерпретируют типичные черты кочевого общества[20]: первый связан с рассмотрением истории как однонаправленного, одномерного процесса развития (такой подход характерен для марксистско-ленинского учения). В рамках второго подхода за основу взята жизнь многочисленных крупных социальных систем («цивилизаций»)[21], т.е. постулируется «многомерность» исторического процесса.

Первый подход закономерно превалировал в СССР, где попытки определить уровень развития общественного строя кочевников предпринимались уже в начале 1920-х гг.[22] Однако для марксистской теории исторического прогресса неподвижный, подчас застойный, а также непредсказуемый номадизм стал крепким орешком[23]. Поэтому советские ученые разработали концепцию «кочевого феодализма», чтобы «втиснуть» кочевое общество в рамки марксистской теории общественно-экономических формаций и классовой борьбы.

Одним из главных авторов этой теории, разработанной в середине 1930-х гг., был известный востоковед Б.Я. Владимирцов. Теория базировалась на том, что у кочевников существовали феодальные отношения на основе права собственности на скот (а не на землю, как у оседлых), и при этом они длительное время сочетались с сильными патриархально-родовыми пережитками. Понятие «патриархально-феодальные отношения» стало, как правило, трактоваться как равнозначное «феодальным классовым отношениям» (которые были у «оседлых»). Объединенная научная сессия АН СССР и Академий наук республик Средней Азии и Казахстана, которая состоялась в Ташкенте в 1954 г., закрепила на последующие десятилетия практически полное господство в отечественной литературе этой концепции[24]. (Так, в 1971 г. Дж.С. Бактыгулов писал, что «советская власть застала киргизских кочевников и полукочевников на стадии феодального строя»[25].)

Тем не менее некоторые советские ученые выступали против этой теории. Г.Е. Марков считал, что «у кочевников отсутствовала феодальная собственность на средства производства и по большей части отсутствовали феодальные производственные отношения»[26]. По мнению С.Е. Толыбекова, полный переход кочевников к развитому феодализму не мог быть завершен без перехода к оседлости и земледелию». Он критиковал сторонников теории «кочевого феодализма» за то, что они «не видят разницы между кочевым скотоводством и многоотраслевым сельским хозяйством»[27]. Противники теории «кочевого феодализма» приводили в качестве аргумента то, что, например, у казахов и киргизов не было правящего феодального класса, а было только «родовое общество»[28]. Обсуждались также другие концепции – в частности, «предклассовая» и «раннеклассовая» (раннегосударственная)[29].

После прекращения диктата марксистско-ленинской идеологии теория «кочевого феодализма» утратила ведущие позиции. Ныне распространена богатая палитра мнений об общественном строе кочевников-скотоводов. Наиболее активными оказались попытки обосновать особый путь развития их обществ[30]. Так, Н.Н. Крадин сделал вывод, что «кочевники не укладываются полностью ни в одну из моделей доиндустриальных общественно-экономических формаций, традиционно выделяемых исследователями». Он отметил, что «о феодализме как особой формации… можно говорить лишь применительно к средневековой Европе»[31]. Таким образом, кочевая цивилизация действительно выпадает из марксистской схемы общественно-экономических формаций.

Мнение об «особом пути» кочевых обществ исходит из уже упомянутого цивилизационного подхода, который был разработан еще в XIX в. Его творцами и сторонниками были Дж. Вико, Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, А. Тойнби, П. Сорокин. Исторический процесс воспринимается в рамках такого подхода как мозаичная картина не связанных преемственностью самостоятельных цивилизаций – для каждой характерны свои индивидуальные черты и своя собственная жизнь[32]. Цивилизация здесь воспринимается как обозначение определенного типа культуры, но не уровня развития этой культуры[33]. Таким образом, этот подход позволяет избежать деления на «развитые» и «отсталые» народы, которое может привести к шовинизму и расизму.

Дифференциация между культурой и цивилизацией очень важна именно для изучения кочевых народов[34]. А.М. Буровский отмечал, что «использовать тезис Энгельса о цивилизации как определенном уровне развития общества сложно», т.к. «следует сначала определить, по каким признакам вообще можно судить о развитии общества», тем более если речь идет о «столь разных типах обществ, как земледельческие и скотоводческие»[35].

Тем не менее Н.Н. Крадин сделал вывод, что у цивилизационного подхода есть слабые стороны. Во-первых, хотя отдельные цивилизации были выделены и описаны, но объективные критерии, по которым это было сделано, не сформулированы. Во-вторых, неверно отождествление цивилизаций с живыми организмами, чем грешили некоторые сторонники этого подхода. В-третьих, причины генезиса и упадка разных цивилизаций различны. В-четвертых, цивилизационная уникальность не противоречит возможности распространения на любую цивилизацию универсальных общеисторических закономерностей («осевое время», «глобализация»)[36].

Однако, несмотря на то что до сих пор нет общепринятого определения понятия «цивилизация», оно повсеместно и широко используется, причем не только в специальной научной литературе, но и в школьных учебниках. Таким образом, научный консенсус насчет того, что существуют цивилизации – самые крупные общности, на которые только и может делиться мир, давно сложился и уже превратился в хрестоматийную данность[37].

В приложении к проблеме кочевничества интересна позиция известного американского ученого (российского происхождения) П. Сорокина. Если для других сторонников «цивилизационной теории» (Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби) кочевничество – это явление давно минувших эпох, то П. Сорокин фактически заново «обнаружил» монгольскую цивилизацию как самоценное явление и освободил цивилизационную картину современного мира от номадофобии[38]. В этом П. Сорокин смыкался с представителями «евразийства».

Как известно, «евразийское» движение зародилось в 1920-х гг. в среде русской эмиграции и в каком-то смысле являлось наследником дореволюционного славянофильства. «Евразийцы» с большим вниманием относились к кочевникам Евразии. Один из идеологов этого движения, П.Н. Савицкий, считал, что «в отношении к прочим культурным мирам Старого Света кочевой мир является миром срединным», а Великая евразийская степь – «это как бы Средиземное море континентальных пространств». Он писал о цивилизационной важности кочевников для России, так как не «западноевропейское ощущение моря», а «монгольское ощущение континента» ощущается «в русских “землепроходцах”, в размахе русских завоеваний и освоений»[39]. (Интересно, что примерно такие же выводы об антагонизме западноевропейской «морской» и евразийской «континентальной» цивилизаций делал один из основоположников «геополитики» К. Хаусхофер.)

Еще одним видным представителем евразийского течения был известный историк Л.Н. Гумилев, чья теория «пассионарных толчков» как двигателей истории широко известна. Стоит отметить также взгляды якутского ученого Г.В. Ксенофонтова, который выделял единую степную скотоводческую культуру центра Евразии в качестве «общечеловеческого складочного центра»[40]. Такие взгляды не устарели – так, в начале XXI в. А.С. Железняков высказал мнение, что вокруг Монголии сложился гигантский регион с общей историей, охватывающий многие территории современных России и Китая. В этом регионе переплетаются три цивилизации – русская, китайская и монгольская[41].

В то же время другие ученые фактически отрицают существование кочевой цивилизации. В.В. Грайворонский сделал вывод, что не бывает чисто кочевых обществ, а у них всегда есть элементы оседлости и земледелия[42]. Как отмечала С.А. Плетнева, кочевники мигрировали круглогодично только в периоды нашествий, а уже на второй стадии развития (самой распространенной в степях) начинали оседать на землю и заниматься земледелием. Таким образом, «кочевнический способ ведения хозяйства не мог существовать оторванно от земледельческого», и «без комплексного земледельческо-скотоводческого хозяйства не может быть государства»[43].

Проблема, что было сначала, – оседлость или кочевание, является не просто дискуссионной, но по сути напоминает парадоксальный вопрос – «курица или яйцо». Дж. Блэйни сделал вывод, что «до ранней фазы поднятия моря кочевники доминировали на земле»[44]. К.М. Тахтарев писал, что все народы мира изначально были кочевниками или полукочевниками (он приводил в пример полуоседлый образ жизни славян)[45]. Л.С. Гребнев отмечает, что кочевой образ жизни – «исторически первый, а оседлый – как производный от него, что видно даже по самому слову “оседлость”: седло – это прежде всего важный предмет кочевого быта»[46]. (С этим утверждением можно поспорить, т.к. очевидно, что оба эти слова – «оседлость» и «седло» – изначально происходят от глагола «сидеть».)

Г.Е. Марков считал, что переход людей от земледелия к кочеванию не мог иметь места, т.к. он «означал бы регресс в социальном, хозяйственном и культурном отношениях»[47]. С.А. Плетнева отмечала, что такое бывало, но происходило «только тогда, когда земледельцы сами были недавние кочевники»[48], т.е. еще помнили о своем кочевом прошлом.

Другое мнение высказывал П.Н. Савицкий – он считал, что кочевание произошло как «отрыв от оседлости, знакомой и раннему, и позднему каменному веку». Этот отрыв случился из-за притяжения, «которое должны были оказывать на оседлого (у воды) скотовода травянистые водоразделы». В конце концов, скотовод решил «“все свое” положить на повозки – с тем чтобы отныне, в поисках травы и воды, стать независимым от оседлости»[49]. А. Тойнби также полагал, что «часть евразийцев, оставив непригодные для жизни оазисы… отправилась в путь вместе со своими семьями и стадами… Они, оказавшись в открытой степи, охваченной засухой, полностью отказались от земледелия… и стали заниматься скотоводством»[50]. По мнению Д. Снита, скотоводческое кочевание зародилось в Евразии много позже появления там земледелия[51].

Как отмечает Р.С. Хакимов, тюрки в период своего формирования скорее всего сочетали земледелие с полукочевым образом жизни, и лишь потом отдельные их племена стали чисто кочевыми[52]. М.О. Абсеметов и В.П. Зиновьев сделали вывод, что казахи в прошлом сначала были земледельцами, а потом перешли к кочеванию, причем вынужденно, «в целях физического и экономического выживания», после чего «память о земледельческом, оседлом прошлом сохранялась в сознании народа»[53].

Некоторые ученые говорят о том, что «деление этносов на кочевые и оседлые в целом довольно условно»[54] и что «непроходимой пропасти между ними не было»[55]. С.Г. Кляшторный и Т.И. Султанов писали, что переход племен и народов от кочевой к земледельческо-городской цивилизации и обратно – это «явление нормальное в истории»[56]. Л.С. Гребнев сделал вывод, что даже у русских и других народов Центральной России по целому ряду причин (много невозделанной земли и много соседей-кочевников, не всегда мирных) переход к устоявшейся, оседлой жизни так и не завершился. Он привел в качестве доказательства этого тезиса столыпинские переселения целых деревень в начале ХХ в. и освоение целины в середине ХХ в.: «Вряд ли очень уж оседлых людей удалось бы убедить ехать за тысячи километров»[57].

Действительно, у восточных славян издревле отмечалась «неполная оседлость на основе земледелия». Такой образ жизни сохранялся и позднее. Для Российского государства он был даже полезен – в частности, для колонизации свободных земель. В некоторых местностях Сибири у русских сложилось хозяйство со значительной долей скотоводства и неполной оседлостью, близкой к полукочевничеству. На Кубани в конце XVIII в. переселенные туда запорожцы начинали с преимущественно скотоводческого кочевания. У донских казаков до середины XIX в. так же были заметны остатки этого культурного комплекса. Очевидцы отмечали, что «в летнюю пору казаки делаются совершенно кочевым народом»[58].

С другой стороны, С.А. Плетнева считала, что «полукочевничество» среди оседлых народов касалось только некоторых групп людей, «выброшенных» земледельцами из своей среды в степь (обычно это происходило на пограничье). На Руси такими были «бродники», в России – казаки, которые «проникались духом кочевой жизни, теми традициями “всадничества”, которые существовали и культивировались в степях»[59].

Особенности кочевой цивилизации

Кочевые общества имеют свои особенности, которые не оспаривают, пожалуй, большинство ученых. Во-первых, это экологическая приспособленность. Кочевники освоили огромные пространства, не подходящие для земледелия и в целом имеющие неблагоприятные природные условия[60]. Они смогли наиболее рационально и стабильно использовать сухие степи, полупустыни, пустыни и кормить на них гораздо более обширное население, чем это смогли бы сделать земледельцы[61].

Кочевники адаптировались к циклическим засухам и сопровождающему их голоду[62], выработав способность эксплуатировать скудные, «лоскутные» ресурсы. Может показаться абсурдным, но это факт: иногда, чем больше на определенной территории находится кочевых скотоводов, тем лучше они могут пережить климатические катастрофы – например, пыльные бури и засухи (как это было в Сахеле в начале 1970-х гг.)[63].

Кочевое общество лучше, чем многие другие, умеет жить в равновесии с природой[64], не нарушая экологический баланс. Мало того, умеренное вмешательство человека – выкашивание травы с целью заготовки сена, выпас скота – даже приводит к процветанию растительности (на ходу травоядные не успевают съесть всю траву сразу, а скусывают лишь верхушки растений)[65].

Однако есть и обратная сторона «слияния» кочевников с природой – их сильная зависимость от стихии. Падеж скота во время гололедицы (джут, зуд) и эпизоотии – постоянные спутники кочевого общества[66].

Во-вторых, кочевые общества отличаются отсутствием права частной собственности на землю (в «оседлом» понимании этого института). Постоянные миграции не давали возможности установить чьи-либо права на ту или иную территорию, хотя и не делали ее «свободной» и «никому не принадлежащей»[67]. Определенными пастбищами пользовались конкретные кочевые общества или отдельные хозяйства – в пределах своих племенных границ (хотя иногда и нарушали их)[68]. Так, казахи-кочевники «имели рыхлую, но все-таки заметную связь с территорией», мигрируя по определенным маршрутам[69].

Не было у кочевников и недвижимой собственности (в «оседлом» понимании), т.к. «никто не видел никакой выгоды в том, чтобы прочно утвердиться в каком-нибудь определенном месте степи»[70]. Ценность представляли только скот и движимые вещи (повозки, юрты и пр.)[71].

В то же время отсутствие частной собственности на землю вызывало проблемы. При кочевом скотоводстве для существования человека требуется значительно больше земли, чем в условиях земледельческого хозяйства. Поэтому в определенные периоды у кочевых народов за землю (т.е. за хорошие пастбища. – Ф.С.) шла самая острая борьба[72].

В-третьих, закономерно, что кочевникам присуще неприятие оседлости, восприятие ее как «тяжелой и бедной жизни» – в противоположность высокой престижности кочевания, отказ от которого равен потере свободы и представляется совершенно невозможным[73]. Так, в Персии временно осевшие под давлением властей кочевники иногда возобновляли миграцию (когда государство «отпускало вожжи») даже без запаса скота и соответственно возвращения к скотоводству[74] – только чтобы опять вести привычный мобильный образ жизни.

Оседлое существование казалось кочевникам унижением[75], они презирали оседлый образ жизни земледельцев и горожан[76], выражая «одинаково гордое презрение ко всем, кто не живет под шатрами: ремесленникам, торговцам, земледельцам»[77]. У крымских татар в XVII в. было проклятьем «пожелание жить по-христиански оседло и нюхать собственные нечистоты». Ненцы-кочевники до сих пор совершают ритуальное очищение «нибтара» после посещения поселка[78]. Шейхи трансиорданских бедуинов в XIX в. отвечали османским властям, что «умрут, если будут вынуждены оставаться на одном месте два месяца»[79].

В-четвертых, кочевникам присуща повышенная воинственность – это прекрасные воины, практически постоянно находящиеся в боевой готовности. Важную роль в мировой истории сыграла военная сила кочевников[80], которые превосходили оседлых по военной организации[81] (по крайней мере, пока не появилась артиллерия), хотя и были меньше их по численности. Один из основоположников евразийства, П.Н. Савицкий, писал, что «кочевой мир опоясан рядами укрепленных линий», которые «показывают, насколько окраинные страны должны были считаться с военной силой степняков»[82]. Хотя многие кочевники могли «жить совершенно спокойно и мирно… гнушаясь войной и насилием»[83], однако там, где среди скотоводов получило широкое распространение оружие, например в Сомали, Южном Судане и прилегающих районах Эфиопии и Кении, вооруженные конфликты продолжаются до настоящего времени[84].

В целом кочевники существенно повлияли на ход исторического процесса, особенно на начальных его этапах, заложив в той или иной степени основы многих государств и цивилизаций. Важную роль сыграло кочевничество в процессе этнокультурного взаимовлияния народов Евразии и Африки[85].

В-пятых, для кочевого общества характерен родовой строй, т.е. оно базируется на основе кровно-родственных связей[86], на мифе об общем прародителе и единодушном признании общей принадлежности к расширенной родственной группе. Известный культуролог Б. Малиновский усматривал функцию родовой (клановой) системы в том, что она умножает число человеческих связей, пронизывающих все племя-нацию в целом. Это делает обмен услугами, идеями и благами более широким, чем в сообществе, организованном просто по принципу расширенных семей и соседских групп[87].

У кочевников принадлежность к роду имела первостепенное значение. В дореволюционный период русские ученые утверждали, что «техническая база скотоводства такова, что адекватным ей общественным строем является именно родовой строй». Они считали, что т.к. при кочевом образе жизни невозможно возникновение государств и частной собственности на землю, то только родовой строй дает кочевникам возможность использовать общинное землевладение[88], т.е. совместную эксплуатацию пастбищ.

Фактически родовые связи для кочевников – это своебразный аналог низовых государственных структур. Эти связи обеспечивают властителям контроль над населением, иначе оно будет «неуловимым». В то же время, с точки зрения «оседлого» государства, его кочевое население практически не вовлечено в жизнь страны, особенно по сравнению с оседлыми жителями. Для кочевого общества власть «родовых авторитетов» сильнее власти «оседлого» государства. Последнее часто не было способно контролировать отношения внутри родов, а также между родами и между кочевыми этносами.

В советский период некоторые ученые считали, что родовая структура общества имеет много общего с социализмом. Даже бытовало мнение о «бесклассовости» малых народов Севера и поэтому готовности их к «самостоятельному переходу к современным социалистическим формам». Считалось, что «первобытные» производственные объединения кочевников («артели») – это «готовые, сложившиеся колхозы»[89]. Однако до революции некоторые ученые были другого мнения, полагая, что, наоборот, именно «ненормальная форма землевладения», основанная на родовом праве, породила у кочевников «неравномерность и неправильность в распределении земли между населением»[90].

Родовой строй у кочевников был достаточно устойчивым. Д.А. Клеменц писал, что «уничтожить… родовой быт – нельзя»[91]. Так, у казахов и при советской власти – в 1920-е гг. – в большинстве аулов происходила не классовая (как считали власти), а именно родовая борьба[92]. Родовые связи по сей день играют большую роль как у кочевых этносов, так и у многих других народов, ранее практиковавших кочевание.

Достижения кочевников

Если относительно перечисленных выше особенностей кочевой цивилизации у большинства исследователей сложился консенсус, то вопрос о ее достижениях вызывает дискуссии. Многие ученые высоко оценивают эти достижения, считая, что кочевников нельзя назвать ни примитивными, ни отсталыми[93] (иногда лишь говорят о том, что у кочевых обществ – «поздняя эволюция»[94]). По мнению Д. Снита, археологические исследования доказали, что кочевничество не является «тупиком». Он напоминал, что древнегреческая концепция «номада» не подразумевала, что последний ведет более примитивный образ жизни: так, Геродот описывал мобильное скотоводство с точки зрения открытий и инноваций[95].

Е.Н. Бадмаева сделала вывод, что кочевники сформировали эффективный социальный механизм адаптации, уникальную культуру и развитую систему ценностей[96]. А. Араим считал, что некоторые обычаи, традиции и культурные ценности кочевников превосходят оные в «наиболее продвинутых и прогрессивных обществах» (очевидно, имелись в виду страны европейской цивилизации. – Ф.С.). К таковым относятся в том числе «социальная солидарность, жертва ради общественного блага, уважение прав общества, священности человека, лидерства и полное сотрудничество между индивидуумами для защиты общества». А. Араим полагал, что эти ценности могли бы решить «проблемы западного общества, которые проистекают из доминирования материалистических ценностей»[97].

Некоторые ученые уверены, что кочевая цивилизация является достаточно устойчивой, автономной и функциональной[98] – по крайней мере, до того как в нее проникнут капиталистические отношения[99]. Так, система обычного права у казахов и киргизов сохранялась в малоизменном виде в течение многих веков, вплоть до 1930-х гг.[100]

Устойчивой была и кочевая экономика – накопление прибавочного продукта в скотоводческих обществах происходило гораздо интенсивнее, чем у оседлых земледельцев[101]. К.М. Тахтарев считал, что у кочевников не было потребности в рабах, «тем более что скотоводческий труд сравнительно легок и даже приятен. Труд земледельца, наоборот, часто очень тяжел»[102] (и поэтому в «оседлых» обществах процветало рабовладение). Д.А. Клеменц писал, что кочевой быт давал человеку много свободного времени[103], которого совершенно не было у земледельцев (особенно в весенне-летне-осенний период).

Э.Дж. Апсаматова сделала вывод о социальной устойчивости кочевого общества, в котором не было «лишних» людей, подобных «западным» люмпенам, не было разрыва между богатством и бедностью; оно было коллективистским и не знало эксплуатации оседло-земледельческого и тем более западнокапиталистического типа[104].

Даже А. Тойнби, считавший кочевничество «тупиковым» типом цивилизации, признавал, что кочевники, осваивая тяжелые, непригодные пространства, «развили в себе интуицию, самообладание, физическую и нравственную выносливость». Он сделал вывод, что одомашнивание животных (чем занимались кочевники) – это искусство более высокое, чем культивирование растений («пастух – больший виртуоз, чем земледелец»)[105]. Д.А. Клеменц не рассматривал земледелие как априори высшую форму культуры и отмечал, что иногда «и чистокровный земледелец остается на примитивной ступени развития». По его мнению, то, что «кочевой быт не вывелся даже в самых культурных странах», подтверждает его необходимость «для культурных обществ, как подспорье жизни»[106].

В то же время многие ученые дали кочевой цивилизации противоположную оценку. Во-первых, они отмечали отсталость и примитивность кочевого общества[107], его оторванность «от мировой цивилизации», «жалкое существование», «постепенное вымирание»[108]. Такие воззрения были свойственны, пожалуй, большинству советских исследователей, хотя были распространены и в дореволюционной России[109], и на Западе, и присутствуют сейчас. Так, Н.Я. Данилевский считал, что кочевники «задержались на ранней стадии и… остались на положении этнографического материала, используемого творческими народами для обогащения своих цивилизаций». Общность кочевников Внутренней Азии у Н.Я. Данилевского представлена давно сгинувшей в качестве «негативного творца истории»[110]. Р. Груссе писал, что кочевники – это «варварство», а оседлые государства – «цивилизация»[111]. Ученые также подчеркивают такие негативные стороны кочевого общества, как «трайбализм, межплеменная отчужденность»[112] и «сильная зависимость от природы»[113].

Во-вторых, отмечаются неперспективность, тупиковость[114], невозможность развития кочевого общества, несовместимость его с прогрессом, а также неспособность достигнуть «превращения раннего государства в последующие формы государственного устройства»[115]. Так, российская официальная историография ХIХ в. относила кочевые народы к разряду «неисторических»[116]. В дальнейшем многие сторонники обеих основных теорий развития человеческого общества (однолинейной и цивилизационной) фактически придерживались такого же мнения. Г.Е. Марков и С.А. Плетнева считали, что в любом случае итогом существования кочевого общества является его переход на оседлость и распад. Сторонники теории модернизации традиционного общества (А.Г. Вишневский, Б.Н. Миронов и др.) отмечали, что кочевое общество неумолимо переходит к современному (индустриальному). Согласно этой теории кочевая система хозяйства сначала уступила полукочевой, а затем и вовсе приобрела отгонный характер[117], т.е. кочевники перестали быть таковыми.

По мнению С.Е. Толыбекова, «при кочевом скотоводстве отсутствует промежуток свободного времени между периодом производства и рабочим периодом, дающий возможность заниматься ремеслом, как при земледелии» (здесь видно категорическое противоречие с мнением Д.А. Клеменца о том, что у кочевника было много свободного времени. – Ф.С.). С.Е. Толыбеков подчеркивал, что «при таком образе жизни почти все были неграмотными, серьезно заниматься наукой и искусством было невозможно, не могло произойти и отделения умственного труда от физического»[118]. Б.Н. Семевский полагал, что в условиях кочевой жизни «неизбежно было сохранение и национального неравенства»[119] (в первую очередь, с оседлыми народами).

В-третьих, ученые говорят о неэффективности, нестабильности и ограниченности кочевой экономики[120], низком уровне производительных сил кочевников[121], их неспособности «использовать высокое естественное плодородие… своих бескрайних степей как средство труда»[122]. Д.В. Кузнецов сделал вывод, что скотоводческо-кочевое хозяйство не может обеспечить стабильное благосостояние кочевника: скоропортящиеся продукты животноводства не поддаются накоплению, а без него невозможны расширенное производство и вообще хозяйственный прогресс[123]. А.П. Килин отмечает, что, например, у цыган кочевание не способствовало их значительному обогащению[124]. Т. Хаяши писал, что государство, которое базировалось только на кочевом производстве, существовать не могло. Поэтому кочевые империи стояли перед необходимостью расширять свою экономическую деятельность (набеги, торговля, сельское хозяйство, ремесла)[125].

Кроме того, учеными отмечена чрезмерная трудоемкость кочевого скотоводства, которое определено как «беспрерывный процесс затраты труда»[126]. Е.И. Кычанов сделал вывод, что кочевники достаточно широко использовали труд рабов[127], что также говорит о трудоемкости кочевой экономики (и противоречит упомянутому выше мнению К.М. Тахтарева).

С другой стороны, фигурирует мнение о «лени» и «праздности» кочевников – так, В. Остафьев писал о их «нелюбви и презрении ко всякому физическому труду, неспособности к нему»[128] (очевидно, труд скотовода им всерьез не воспринимался).

Особый интерес в этом аспекте представляют воззрения А. Тойнби. Он считал, что кочевники – это одна из «задержанных цивилизаций», которая «родилась в результате ответа на вызов природной среды» (сухой степи, полупустыни или пустыни), но затем «была остановлена в своем развитии». А. Тойнби не рассматривал кочевников как примитивных, однако считал, что «у них нет истории». Он находил сходство между «ордой кочевников» и рыболовецким или торговым флотом, а также морскими пиратами, которые бродили туда-сюда в поисках добычи.

А. Тойнби полагал, что «ужасные физические условия, которые им (кочевникам. – Ф.С.) удалось покорить, сделали их в результате не хозяевами, а рабами степи… Наладив контакт со степью, кочевники утратили связь с миром… Они встали на порочный путь, ведущий от гуманизма к анимализму, – путь, обратный тому, что проделало человечество»[129]. Кочевники Внутренней Азии в концепции А. Тойнби – это давно вымершая цивилизация. По его логике, нынешние обитатели этого региона представляют собой «осколки прошлого»[130].

Характерно, что в СССР концепция А. Тойнби подверглась критике. Вопреки его мнению советские ученые считали, что «кочевые народы являются народами историческими», лучшим доказательством чего они признавали «всю… историю Монголии и монголов» (т.е. тех самых жителей Внутренней Азии. – Ф.С.). Однако в то же время советская историография смыкалась с А. Тойнби во мнении о «тупиковости» кочевничества и в уверенности, что в мире все должно развиваться. Тем не менее советские ученые не хотели это сходство мнений признавать из-за «империалистической», по их мнению, основы теории А. Тойнби, которая служила колониализму[131].

Одним из спорных вопросов остается проблема наличия у кочевников государства. Е.И. Кычанов сделал вывод, что на пространстве Великой евразийской степи такие государства были. Они имели «кочевой центр», государственные органы управления и местную администрацию, фиксированные границы и территорию. Правитель государства осуществлял суверенную власть над подвластной ему территорией, распределял пастбища, регулировал их использование. Во всех кочевых государствах практиковалось налогообложение[132]. К.А. Пищулина на основе анализа роли городов в жизни Казахского ханства развенчала миф о примитивном, племенном характере государств, созданных кочевниками[133].

По мнению сторонников концепции кочевого государства, последнее имело свои особенности. Во-первых, это недолговечность, обусловленная высокой мобильностью, воинственностью кочевников, борьбой за власть и сепаратизмом[134]. Если земледельческие государства часто воссоздавались даже после гибели, то кочевые – нет (вместо этого у подвижных скотоводов в том или ином виде возрождалась общинно-кочевая организация)[135].

Во-вторых, кочевому государству принадлежало монопольное право собственности на землю (что закономерно в условиях отсутствия института частной собственности на землю). Государство осуществляло это право через регулирование процесса кочевания[136].

В-третьих, кочевые государства испытывали трудности с налогообложением своего высокомобильного населения, поэтому дань часто собиралась единовременно с вождя племени или предводителя рода (клана). Примерно то же самое можно сказать об организации армии: здесь не существовало регулярной или наемной армии в европейском смысле слова. Весь народ и был армией. Каждый клан самостоятельно вооружал и обучал воинов[137].

В то же время многие ученые отрицают существование кочевой государственности. В XVIII и XIX вв. европейские мыслители, среди которых были известные философы И. Кант и Г. Гегель, сделали вывод, что кочевые народы не имели не только собственной государственности, но даже и своей истории[138] (здесь видим сходство с концепцией А. Тойнби). Советский историк С.Е. Толыбеков писал, что Казахское ханство в XVII—XVIII вв. было «неустойчивым полугосударственным объединением», находившимся на «начальной стадии развития государственности, сохранявшей в себе еще признаки “военной демократии”»[139]. Некоторые современные ученые – например, киргизская исследовательница Э.Дж. Апсаматова – считают, что у кочевников преобладал начальный этап развития государственности (протогосударство и раннее государство), а кочевой способ производства в целом не способствовал формированию развитого государства[140].

К этой точке зрения примыкает мнение о решающей роли соседства и контакта с оседлыми народами в формировании государства у кочевников[141]. И. Кант усматривал истоки кочевой государственности в конфликте между кочевниками и земледельцами. А.О. Гомбоев сделал вывод, что «степень централизации кочевников была прямо пропорциональна величине земледельческой цивилизации», соседствовавшей с ними. Так, например, в Восточной Европе «государствоподобные структуры» кочевников находились на окраинах античных государств, Византии и Руси[142].

С другой стороны, Т. Барфилд, признавая решающую роль соседства с оседлыми, имел более высокое мнение о кочевых государствах. Он считал, что кочевники не «заимствовали» у оседлых государство, а скорее были вынуждены развивать свою, особую форму государственной организации, чтобы эффективно вести дела с более крупными и более высокоорганизованными оседло-земледельческими соседями[143]. П. Голден отмечал, что, с точки зрения самих кочевников, они достигали наибольшего успеха, когда управлялись минимально навязчивыми надплеменными государственными структурами, способными получать доступ к продукции политически фрагментированного и слабого в военном отношении оседлого мира[144].

С вопросом о существовании кочевого государства связан аналогичный вопрос о кочевых империях. Очевидно, это был чисто центральноазиатский феномен[145] (империи гуннов, Чингисхана и пр.). Согласно определению, которое дал Н.Н. Крадин, «кочевая империя» – это «кочевое общество, организованное по военно-иерархическому принципу, занимающее относительно большое пространство и получающее необходимые ресурсы, как правило, посредством внешней эксплуатации (грабежей, войн и контрибуций, вымогания “подарков”, неэквивалентной торговли, данничества и т.д.)». Одним из вариантов создания кочевых империй был и относительно мирный – образование их из сегментов уже существовавших более крупных «мировых» империй номадов – тюркской и монгольской[146]. (Россия в основном имела дело именно с этими кочевыми народами и их государствами.)

Выделяются три модели кочевых империй: типичные (кочевники и земледельцы сосуществуют на расстоянии), даннические (земледельцы зависят от кочевников), завоевательные (номады захватывают земледельческое общество и переселяются на его территорию)[147].

Как только кочевая империя утверждалась в евразийских степях, она тяготела к подчинению собственному контролю всей степной зоны, равно как и частей прилегающей лесостепной территории[148]. Кочевники в этом случае выступали как «класс-этнос» и «ксенократическая» политическая система. С точки зрения соседних земледельческих цивилизаций, такие кочевые общества воспринимались как самостоятельные субъекты международных политических отношений[149].

Как любое кочевое государство, империи, созданные кочевниками, отличались неустойчивостью. А. Тойнби писал, что «обычно история таких империй начинается с резкой демонстрации власти, которая затем быстро деградирует и распадается. Средняя продолжительность жизни таких империй… не более трех поколений, то есть 120 лет… С утратой стимула (т.е. нашествия, захвата. – Ф.С.) начинает исчезать и сила», происходит «деградация и упадок»[150]. А.М. Буровский отмечал, что обычно «периферия империи неизбежно развивается быстрее центра, и в конечном счете империя разваливается в вихре центробежных движений». Однако «кочевые империи, похоже, не доживали [даже] до этой стадии»[151]. Н.Н. Крадин выделил основные причины, которые приводили к кризису и распаду империй номадов: природные явления, внешнеполитические факторы, разного рода внутренние обстоятельства[152].

Еще одна характеристика кочевых империй, которую отмечал Г.Е. Марков, – то, что они являются по своей сути «эфемерными военно-политическими образованиями», которые едва ли можно считать государствами – в частности, из-за отсутствия собственного экономического базиса (т.к. существовали они за счет дани от вассальных «оседлых» обществ и государств)[153]. Н.Н. Крадин сделал вывод, что «кочевые империи… имели автократический и государствоподобный вид снаружи, но оставались коллективистскими и племенными внутри», и большинство кочевых империй не могут быть однозначно интерпретировано ни как вождество, ни как государство. Он ввел определение кочевой империи как «суперсложного вождества»[154].

Переход кочевников на оседлость

Массовый переход кочевников к оседлому образу жизни обычно происходит двумя путями. Первый – это насильственное вытеснение кочевников и полукочевников с освоенных ими пастбищных территорий. Второй – добровольное оседание[155]. Исследование второго пути оседания часто вызывает у ученых дискуссии.

Традиционной и очевидной причиной добровольного оседания кочевников считается разорение, обнищание, которое почти всегда приводило к прекращению кочевания, поскольку для него необходимы не только пастбища, но и, само собой, определенное количество скота[156]. Однако есть и другое мнение – что начинали оседать, наоборот, «наиболее зажиточные и могущественные» кочевники – «в наиболее удобных для этого местах, устраивая в них постоянные поселки и захватывая окружающие земли для ведения своего хозяйства»[157]. Так, в Средней Азии все богатые люди жили оседло в оазисах, а кочевали только «жители бедных районов»[158], а у цыган именно наиболее зажиточные еще до 1917 г. перешли на оседлый образ жизни, стали собственниками недвижимости, дали детям образование[159].

Второй причиной оседания ученые считают близость оседлого мира и связь с ним[160]. Кочевники, находясь в районах, смежных с земледельческой полосой, постепенно переходили на оседлость – например, так было у тюрок в Семиречье и Хорезме[161]. В тех случаях, когда кочевники после победы над оседлыми занимали их земли, происходило довольно быстрое (одно-два поколения) слияние тех и других, и основная масса кочевников стремительно переходила к земледелию (так было у болгар и венгров)[162]. Кроме того, оседанию кочевников способствовала миграция земледельческого населения на «кочевые» территории[163].

В качестве третьей причины оседания ученые указывают внутренние аспекты жизни кочевого общества. Во-первых, развитие земледелия (хотя и не сразу, т.к. первоначально земледелие тоже имело кочевой характер). Во-вторых, в местах, в которых особенно часто собирались соплеменники для решения своих общественных дел, нередко устраивались более постоянные поселения, служившие местопребыванием старейшин, жрецов и пр.[164] В-третьих, к оседлости вели деградация пастбищ и потеря кочевниками пастушеских навыков[165]. В-четвертых, влиял демографический фактор – давление естественного прироста населения на территорию[166]. Одной из спорных причин оседания является урбанизация. Так, по мнению К. Хамфри, в России и Китае, несмотря на общий рост как оседания кочевников, так и урбанизации, эти процессы разделены и имели разные причины и последствия[167].

Наличие у самих кочевников городских поселений остается спорным вопросом. Многие ученые разделяют мнение, что кочевники в городах не нуждались. Н.Н. Крадин сделал вывод, что в степи города возникали только с завоеванием кочевниками оседло-земледельческих обществ (управление завоеванными земледельцами требовало, чтобы кочевая администрация тоже перешла на оседлость)[168]. По мнению А.М. Буровского, Каракорум и Сарай-Бату[169] «не были нужны скотоводческому населению и запустели сразу, как только потеряли свое политическое значение»[170]. Таким образом, города в кочевых государствах строились фактически только для нужд, связанных с наличием в этих государствах оседлого населения.

Н.Н. Крадин также отмечает, что «кочевников, привыкших к обширным пространствам, стесняли тесные дома горожан, и они, как правило, не любили городов». Тюрки даже выработали своеобразную антиурбанистическую доктрину, утверждавшую, что их мобильный образ жизни был самым действенным стратегическим оружием против Китая[171]. Известно, что когда каган Восточно-Тюркского каганата Бильге-хан Богю (716—734) вознамерился построить город, огражденный стенами, как у китайцев, соправитель этого каганата Кюль-тегин стал протестовать против этого: «Хотя население каганата меньше, чем одной провинции Китая, каганат равен этой стране по военной мощи, потому что его люди – это кочевые воины, а если жители каганата будут полагаться на огражденный стенами город, они не смогут противостоять китайской армии»[172].

Однако есть у ученых и другое мнение. Как отмечает Е.И. Кычанов, все кочевники и полукочевники строили города, которые становились в степи «как бы островками оседлого мира»[173]. Р.С. Хакимов сделал вывод, что кочевая культура предполагала в качестве дополнения не только земледелие, но и города, в которых сосредоточивалась торговля и высокая культура[174]. Так, в пришедшем на смену Восточно-Тюркскому каганату Уйгурском каганате его правитель Моян-чур (747—759) приказал его оседлым жителям – согдийцам и китайцам – построить два окруженных стенами города – Орду-Балык и Бай-Балык[175].

Спорным вопросом, связанным с проблемой оседания, является наличие у кочевников земледелия. Многие ученые говорят об этом утвердительно[176]. Земледелие у кочевников было экстенсивным (как и животноводство). Член-корреспондент Вольного экономического общества В. Кузнецов до революции писал об особенностях казахского земледелия: «Поля… не удабривают, а сняв с поля несколько хлебов, предоставляют ему самому удабриваться в течение десятков лет. Обилие земли дает возможность вести так дело»[177]. Кроме того, историки находят и внешние причины, которые мешали кочевникам достойно развивать земледелие, – например, что на территории Казахстана эта тенденция, «с древности постоянно пробивающая себе дорогу, сдерживалась крупными событиями внешнего, военно-политического порядка» (например, нашествием Чингисхана)[178].

Однако есть и другое мнение – что кочевники предпочитали развивать земледельческий сектор экономики не сами, а путем включения в состав своего социума мигрантов из соседних оседло-земледельческих государств либо посредством угона в плен земледельческого населения[179]. Так, в Синьцзяне, где превалировало пастбищное кочевничество, всегда имелось и окраинное сельское хозяйство, однако эти поля культивировались в интересах кочевников их подданными, данниками или наемными людьми, взятыми из оседлых общин[180]. Киданьская империя Ляо (907—1125) специально захватила для таких целей несколько провинций на севере Китая. Аналогичные процессы шли в западной части Евразийской степи у протобулгар и хазар. В Уйгурском каганате правящий класс предпочитал выгодную торговлю, а не рискованные набеги, и поэтому, когда каган Идигянь (759—780) решил вторгнуться в Китай, он был свергнут и убит – однако отказ от набегов привел к прекращению «поставки» земледельцев в каганат[181], что, возможно, и стало одной из причин снижения мощи этого государства.

Дискуссионным остается вопрос о неотвратимости и прогрессивности оседания. Многие ученые разделяют мнение, что оседание имело именно такой характер[182] во все исторические периоды[183], и оно не только избавило «кочевников от постоянных неудобств жизни»[184], но без него «кочевые народы не могли перейти ни к рабовладельческому, ни к феодальному обществу»[185]. В.М. Викторин и Э.Ш. Идрисов сделали вывод, что «переход к полуоседлости – первый крупный шаг к модернизации прежнего жизненного уклада и обретению нового»[186]. Действительно, именно «век модернизации», с ростом национальных государств и ужесточением регулирования землевладения, заставил скотоводов задуматься о фиксировании своих прав на землю[187], что стало предпосылкой для оседания.

Тем не менее в советский период некоторые ученые полагали, что не всякое оседание кочевников «прогрессивно». В.В. Грайворонский приводил в пример «непроизводительное оседание» 100 тыс. лам в монастырях дореволюционной Монголии и безуспешные попытки насильственного обоседления кочевников в Иране в 1920—1930-е гг.[188] С.И. Ильясов писал, что «прогрессивным» является только «переход на оседлость, если он сопровождается изменением в способе производства, переходом к общественной собственности» (как это было сделано в СССР)[189].

С другой стороны, многие ученые считают, что оседание кочевников – это явление вынужденное[190] и/или не массовое. В. Остафьев писал, что у казахов «земледелец-пахарь – слово презрительное, означающее человека самого последнего, самого низкого», и «только самое безвыходное положение может заставить степного пастуха обратиться в пахаря»[191]. Н.Н. Крадин сделал вывод, что «осевшие скотоводы являлись самой попираемой стратой и при первой же возможности старались вновь обзавестить скотом и начать кочевать»[192]. Ю.И. Дробышев отмечает, что любой степной правитель, рискнувший принудить к земледелию своих подданных, «наверняка встретил бы сильный отпор»[193].

По мнению Н.Э. Масанова, советская кампания по обоседлению кочевников, реализованная в 1930-е гг., напрочь опровергает утверждения о дореволюционном массовом оседании казахов. Он считал, что если оно и имело место, то только на периферии кочевого мира[194]. А.П. Килин отмечает, что сопротивление оседлости со стороны цыган в советское время нельзя объяснить «исключительно целями наживы»: это действительно была «сила традиции; сложившийся на протяжении десятилетий, если не столетий, уклад жизни»[195]. Л. Бенсон и И. Сванберг выявили, что в Синьцзяне кочевникам всегда была доступна возможность перейти на оседлость, однако местные казахи не делали это массово, т.к. это повлекло бы отказ от многих элементов, фундаментальных для их идентичности[196].

Ученые сделали вывод о наличии существенных социально-экономических и политических препятствий для оседания кочевников. Г.Е. Марков выделял как минимум два таковых: во-первых, благоприятные для земледелия области были по большей части освоены, и там существовали государственные образования. Во-вторых, против оседания выступала верхушка кочевого общества, которая не хотела потерять свою вооруженную силу, состоявшую из племенного ополчения[197]. В-третьих, как отмечают Т.Н. Биче-оол и Л.К. Монгуш, переход на оседлость требует «изменений не только в бытовой культуре, но и… всей системы ценностей, основанной на традиционном мировоззрении»[198].

Относительно последствий оседания ученые имеют разные мнения. С.А. Давыдов сделал вывод, что в древности «переход от кочевого образа жизни к оседлости сопровождался бурным развитием в экономической, социальной и культурной сферах жизнедеятельности древнего общества»[199]. Г. Батнасан отмечал, что процесс оседания скотоводов оказывал в целом положительное влияние на общее развитие сельского хозяйства[200]. Однако Р. Бленч считает, что оседание не обязательно влечет за собой какое-либо увеличение производства и повышение продовольственной безопасности – напротив, оно может привести к распространению проблем безработицы и голода в другие регионы[201].

Оседлые и кочевники

В целом в отношениях между «оседлым» государством и его населением (земледельцами), с одной стороны, и кочевниками и их государствами, с другой, можно выделить четыре основных типа: враждебные, союзнические, даннические, вассальные[202].

Среди ученых наиболее распространено мнение о перманентной враждебности оседлой и кочевой цивилизации, их противостоянии, «полярной оппозиции»[203], «столкновении двух разных миров, двух эпох, двух миросозерцаний». Считается, что оседлому «ни в чем нельзя сойтись с кочевником»[204], он «чувствует в номадах естественного врага»: «с одной стороны – революционность, изменчивость, неустойчивость, с другой – консерватизм, стабильность, покой»[205]. Конфликт между кочевниками и оседлыми восходит к самым ранним письменным свидетельствам и мифически символизируется во многих культурах[206].

Это столкновение родилось не из желания кочевников завоевать и удержать землю, а из их нужды иметь относительно свободный доступ к продукции оседлого мира[207]. Однако затем номады, по тем или иным причинам потерявшие свои земли в степях, стали пытаться занять пограничные земли «оседлых» государств под пастбища[208]. Вызванные этим конфликты до сих пор отличаются наибольшей сложностью урегулирования, поскольку обе стороны (потомки скотоводческих и оседло-земледельческих этнических групп) убеждены в принадлежности спорных территорий прежде всего им – на основе справедливости, исторического права и здравого смысла[209].

С.А. Плетнева писала о том, что кочевники несли оседлым «разруху, бедствия, разорение, гибель»[210]. Р. Груссе видел причины агрессии со стороны кочевников в тяжелых условиях их жизни: «Сообщества земледельцев, которые возделывали хорошую желтую почву Северного Китая, сады Ирана или богатые черноземы Киева, были окружены поясом бедной пастушеской земли, где часто превалировали ужасные погодные условия и каждые десять лет иссякали источники воды, чахла трава, умирал скот и вместе с ним – сами кочевники. В этих условиях периодические нападения кочевников на земледельческие районы были законом природы»[211].

Характерно, что обе стороны пытались манипулировать друг другом. Так, Китай и Византия понимали, что более выгодно (и более важно с точки зрения перспектив торговли) подкупить кочевников, чем вести войну с такими сильными врагами. Китаю часто удавалось контролировать поведение кочевников путем открытия или закрытия приграничных рынков[212].

Многие ученые считают, что между земледельческой и кочевой цивилизациями есть существенная «социокультурная дистанция»[213]. Во-первых, ее обусловила география проживания[214]. П.Н. Савицкий писал о том, что контрасту культур кочевников Монголии и оседлых китайцев соответствует контраст географический: «Влажный муссонный умеренно-теплый Китай с мягкой и непродолжительной зимой и сухая… Монголия, с невыносимой жарой летом и сильнейшими, сопровождаемыми ветром морозами зимой»[215]. С этим же аспектом связано и разное отношение оседлых и кочевых людей к природе. Американский исследователь Д. Ворстер отмечал, что «культура современного западного человека покоится на вере, что он автономен в природе» и неподконтролен ей. Западные люди потеряли «чувство близкой зависимости от окружающей среды»[216], которое, в свою очередь, сохранялось у кочевников.

Во-вторых, оседлые и кочевники ведут разный образ жизни («привязанность» и «мобильность»). Кочевник должен мигрировать, тогда как земледелец старается как можно меньше отлучаться со своего поля[217]. Особенно ярко и даже трагически эта разница выразилась в крепостничестве, при котором крестьянин был законодательно «прикреплен» к земле[218].

В-третьих, у оседлых и кочевников – разные типы экономики[219]. Ф. Барт считал, что именно различия в экономике более всего важны для понимания отношений между кочевниками и оседлыми[220]. Кочевое скотоводство исключало оседлый образ жизни, развитие земледелия, появление населенных пунктов[221]. Земледелие и собирательство-охота (у аборигенов Австралии, например) – экономические системы, по выражению Дж. Блэйни, вообще «разные, как коммунизм и капитализм»[222]. Г.Н. Черданцев писал, что «скотовод-кочевник является… “естественным врагом” оседлого земледельца. Кочевое скотоводческое хозяйство требует простора, и там, где завелись посевы, нет места для выпаса и прогона скота, который их потравит»[223]. Здесь можно привести в пример рознь, возникшую в начале ХХ в. между кочевыми и оседлыми казахами, осознавшими, «вместо былой родовой солидарности, коренную противоположность своих стремлений и интересов: что одному полезно, то другому смерть»[224].

В-четвертых, отличаются традиционные системы социальной организации. Как выявил П.И. Кушнер, у земледельцев родовые группы создают довольно устойчивую систему, основанную на общем пользовании общественными угодьями. У скотоводов большие семейные группы входят между собою в самые разнообразные сочетания, носящие временный характер. Однако в итоге «земледелец вскоре забывает о своих родственных связях за пределами родовой общины, а… у скотоводов родовые связи сохраняются дольше, родовые обычаи выполняются тщательнее»[225].

Наиболее тесный контакт кочевников с оседлыми возникает, когда «кочевые» территории входят в состав «оседлого» государства. Многие ученые говорят об изначальной враждебности последнего к кочевникам[226]. Правители «оседлых» государств «видели в самом кочевом образе жизни альтернативу окаменелым формам государств, не терпящих альтернатив»[227]. Кочевники воспринимались как «неприятные соседи», с трудом предсказуемые, «стихийные и непостоянные», притом «ежеминутно меняющие» свое настроение и стиль действий[228]. Конечно, для такого отношения были основания: многие страны в течение веков постоянно находились под угрозой нашествий и набегов кочевников.

Можно выделить ряд конкретных факторов изначальной враждебности «оседлого» государства по отношению к кочевникам. Во-первых, психология, менталитет кочевого общества несовместимы с представлениями «оседлого» государства о реализации его власти над населением[229]. А. Араим писал, что «кочевники отвергают и ненавидят государственный контроль»[230]. В свою очередь, «оседлая» власть из-за постоянной мобильности кочевников и не могла их в достаточной мере контролировать, тем более что они могли уйти за границу (отличить простое передвижение кочевников в рамках кочевого образа жизни и окончательный уход из страны практически невозможны[231]). Для самих же кочевников способность легко перемещать свои семьи и стада всегда «имела существенное политическое значение. Когда номадам угрожало нападение со стороны оседлых армий, они исчезали, так что захватчик не находил ничего, кроме пустой равнины с облаком пыли на горизонте»[232]. Таким образом, и в рамках «оседлого» государства кочевники фактически были «неуловимыми» для властей.

Во-вторых, традиционно воинственные – можно сказать, постоянно отмобилизованные – кочевые общества оспаривали монополию государства на владение и использование вооруженных сил[233].

В-третьих, для «оседлого» государства неприемлемо отсутствие моральной и материальной привязанности кочевника к конкретной стране: «Кочевник непринужденно преодолевает границы… “все свое носит с собой”, в том числе жилище, стадо и имущество, поэтому он всегда и всюду дома, в какой бы стране в пределах своей кочевой ойкумены ни оказался»[234]. Перемещения кочевника жестко сокращают его приверженность государству[235], т.к. он всегда может найти себе «новый дом»[236]. А.Х. Сидику писал, что «у скотовода нет родины. Политические границы существуют для него только в той мере, в какой текущие условия по той или иной причине угрожают его свободе или безопасности»[237].

В-четвертых, с точки зрения «оседлого» государства, кочевники захватили непомерно обширные территории. Дореволюционный ученый В. Вощинин считал, что «в “кочевую” земля обратилась только потому, что не осталась “оседлой”», и поэтому, если оставить кочевникам только ту территорию, которая им действительно нужна, «то в разряд оседлых отошла бы добрая треть кочевых» земель[238]. Тогда же, до революции, депутат Государственной Думы от Оренбургской губернии Т.И. Седельников отмечал, что требование казахов-кочевников о «“вечной собственности” на все… земли не выдерживает никакой критики… Степь, при мало-мальски устойчивом и культурном хозяйстве, легко будет в состоянии прокормить гораздо больше людей, чем сейчас, при отсталых формах хозяйства, она прокармливает голов скота»[239]. Кроме того, посягательство кочевников на сельскохозяйственные земли не раз приводило к экономическим потерям для «оседлого» государства[240].

Считается, что для самих кочевников вхождение в состав «оседлого» государства обычно влекло тяжелые последствия. С.Г. Кляшторный и Т.И. Султанов писали о фактической невозможности равного сосуществования кочевников и оседлых в рамках одной государственности: «Один [мир] должен был подчинить себе другой»[241]. Кроме того, это ударяло и по доходам кочевников – они более не могли собирать дань[242], право на сбор которой монополизировало «оседлое» государство. Еще один осложняющий положение кочевников аспект состоит в том, что «оседлое» государство и его оседлое население цивилизационно едины, а кочевники чужды им.

Реакция кочевников на действия «оседлого» государства, которые их не устраивали, часто была резкой. Кочевники, с их военными традициями и высокой мобильностью, исторически не были лояльными подданными «оседлых» государств[243]. Они противодействовали государственным мероприятиям, нарушавшим вековые устои номадизма и систему кочевого хозяйства[244], а сильное давление на них могло привести к откочевке за пределы страны или применению ответного насилия[245]. Так, на Ближнем Востоке кочевые народы часто поддерживали протестные движения и легко вовлекались в противостояние правящим режимам[246].

Вопрос о том, чья вина превалирует в противостоянии «оседлого» государства и кочевой цивилизации, конечно, является дискуссионным. Часто в конфликте вина в той или иной степени лежит на обоих его участниках. Тем не менее можно сказать, что изначально кочевники чаще всего выступали в роли завоевателей[247] или беззастенчиво терроризировали своих оседлых соседей[248]. Однако в нападениях кочевников на оседлое население (межцивилизационных конфликтах) была интересная особенность, которая отличала их от конфликтов внутри цивилизаций. Кочевники Евразии вовсе не стремились к непосредственному завоеванию земледельческих территорий, а ставили своей целью «эксплуатировать соседей-земледельцев исключительно на расстоянии»[249]. Ведь захват «оседлых» территорий мог вызвать внутри самого кочевого общества чрезмерные политические, социальные и экономические изменения, которые привели бы к оседанию кочевников и привязыванию их правящего класса к определенной территории[250], что означало бы конец этого кочевого общества.

Однако в Новое время активную сторону в столкновении цивилизаций, в основном, заняли оседлые. Началось их наступление на земли кочевников. «Оседлые» государства стремились освоить «кочевые» земли, включая даже малопродуктивные или неудобно расположенные, однако все же пригодные для полеводства[251]. При этом для «оседлого» государства – например, Российской империи – новоприобретенные «кочевые» земли казались «пустыми пространствами, не принадлежащими никому». Эта территория должна была стать интегральной частью государства, быть заселена и обработана[252].

В то же время ученые говорят и о сотрудничестве кочевых и оседлых народов и государств, о наличии между ними постоянных и разносторонних связей[253], их «прочном взаимодействии»[254]. Формы сотрудничества оседлых и кочевников включали в том числе военные союзы и установление родственных связей между правящими домами[255]. По мнению Э.С. Кульпина-Губайдуллина, сосуществование двух цивилизаций вполне достижимо. Он отмечал, что, «во-первых, склонность к грабежу как историческая черта характера кочевника и способ его существования сильно преувеличены» и, «во-вторых, в истории имеются примеры и объединения интересов земледельцев и кочевников в одном государстве». В пример можно привести Болгарское государство хана Аспаруха, где сосуществовали и затем перемешались тюрки и славяне, и Цинскую империю, где правили маньчжуры (изначально они были кочевниками)[256]. Как пишет А.Н. Ямсков, сотрудничество оседлых и кочевников возможно при определенных условиях – если и те и другие занимают разные экологические ниши и поэтому не соперничают друг с другом из-за контроля над доступом к средствам существования[257].

У ученых нет единого мнения о том, кто (оседлые или кочевники) больше был заинтересован в сосуществовании. Согласно одной точке зрения, это были кочевники, которые «нуждались в оседлых обществах как своего рода гарантийном фонде, необходимом для их жизнеобеспечения»[258]. Им нужен был доступ к товарам, производимым оседлыми, – продуктам питания (зерно) и изделиям промышленности (шелковые и другие ткани, оружие). Хотя оседлое общество могло прожить без кочевников, кочевники жили бы очень бедно, если бы были лишены контакта с оседлыми. П. Голден сделал вывод, что «исторически кочевое общество постоянно старалось открыть дверь оседлому обществу… но не наоборот»[259].

Однако С.А. Плетнева придерживалась другого мнения – она считала, что кочевники менее заинтересованы в сотрудничестве, чем оседлые, которые всегда ратовали за мирное сосуществование. Китай, Византия и Русь стремились к союзническим отношениям с кочевниками для максимального использования военной силы последних. Кочевники же хотели мира только в ситуациях, когда они явно уступали в силе своим соседям[260]. П. Голден в некоторой мере соглашался с мнением о стремлении оседлых к миру, которое было обусловлено тем, что война с кочевниками даже для сильных государств была «рискованной и дорогой кампанией в степи против неуловимого врага»[261].

В качестве итога отношений между оседлой и кочевой цивилизациями многие ученые констатируют поражение и отмирание кочевничества – в первую очередь, по причине стратегической слабости кочевой цивилизации перед «оседлым» государством. Кочевые общества по сравнению с оседлыми имеют более «простую» социально-экономическую организацию и не способны конкурировать с ними[262]. «Оседлые» государства развивались, а кочевники оставались прежними[263] и постепенно теряли свое былое преимущество. «Реконкиста» оседлых цивилизаций[264], осуществленная в Новое время, не в последнюю очередь была связана с тем, что после появления артиллерии кочевники утратили свое военное превосходство[265]. В XIX в. Великая степь – когда-то стержень евразийской истории – стала объектом китайско-русского и англо-русского соперничества за господство в Центральной Азии и на подходах к Индии[266], и кочевники тоже превратились из исторического субъекта в объект. В ХХ в. появилась авиация, и тогда кочевые общества окончательно утратили свои военные преимущества[267].

В целом историческая перспектива практически всегда оставалась за земледельцами, которые «сжигали» кочевников в своем «ассимиляционном котле». П.П. Толочко считал, что «этническое преимущество оседлых народов объясняется их органическим единством со своей землей»[268]. Кроме того, когда кочевники попадали под власть «оседлого» государства, к последнему переходило и право верховного суверенитета на «кочевые» земли, вследствие чего стала возникать частная собственность на землю[269], которая является атрибутом оседлой, а не кочевой цивилизации. Это было первой ласточкой неминуемой ликвидации или как минимум кардинального сокращения кочевничества в рамках «оседлого» государства.

Отношения между Россией и кочевниками

Одним из спорных вопросов до сих пор является воздействие кочевников на развитие Древней Руси. Во-первых, есть мнение о противостоянии кочевых народов степей и Руси и отсутствии «симбиоза» между ними (особенно между Русью и Золотой Ордой). П.П. Толочко сделал вывод, что «если суммировать приобретения и потери от тысячелетнего взаимодействия славян и Руси со своими степными соседями, окажется, что потери были неизмеримо бóльшими»[270].

Во-вторых, существует «центристская» точка зрения о полезности накопленного восточными славянами опыта взаимодействия с кочевниками, который «позволил им пережить монгольское нашествие и ордынское иго»[271]. Ю.В. Любимов отмечал, что Россия всегда желала «видеть кочевников своими постоянными союзниками или, по крайней мере, предсказуемыми и верными соседями»[272].

В-третьих, историки говорят о близком сотрудничестве кочевников и Руси и даже преемственности России от Монгольской империи Чингисхана[273]. Они отмечают наличие «схожих черт кочевых империй и империи Древнерусской», у которых были «тесное соседство и взаимодействие, ментальная близость, схожесть социально-экономического развития». Эти аспекты позволили «Древней Руси достаточно быстро адаптироваться к политической системе Золотоордынского государства». В период зависимости от Орды у Северо-Восточной Руси усилились «черты, свойственные именно кочевым цивилизациям», что, как считает Т.В. Любчанская, и позволило исследователям говорить о Московии как о «неомонгольском» государстве[274].

Спорным вопросом остается оценка присоединения «кочевых» территорий к России. П.Н. Савицкий считал этот процесс положительным, поскольку, «пережив в начальные века развития влияние степных народов как влияние внешнее, ныне народ российский сам как бы охватывает степь»[275], т.е. фактически приобщился к кочевой цивилизации. По мнению Ш. Мухамединой, Россия сыграла «решающую роль… в переходе кочевого мира на новый уровень цивилизационного развития», а «кочевой мир стал органической частью многонационального российского общества»[276]. Н.Б. Нарбаев отмечал, что, присоединив к себе Степь, Россия осуществила «процесс формирования единого евразийского географического и административно-правового пространства страны»[277].

Историки, разделяющие такую точку зрения, отмечают, что, например, вхождение Казахстана в состав России привело к «установлению относительной (в сравнении с предшествовавшими эпохами) внешнеполитической стабилизации»[278], т.к. усилиями российского самодержавия была обеспечена государственная централизация казахского номадного социума[279]. Присоединение Казахстана к России спасло казахов «от массового порабощения отсталой Джунгарией… положило начало разложению в казахских степях родового быта и переходу казахов от кочевой жизни к оседлости, приобщило их к передовой европейской культуре и науке»[280]. Ряд казахских ученых и политиков отмечают, что если бы казахи полностью попали под власть не России, а Бухарского эмирата и Кокандского ханства, то они прекратили бы свое существование как этнос[281].

Многие ученые разделяют точку зрения, что присоединение «кочевых» территорий было неизбежной необходимостью для России. Ее развитие они рассматривали как историю страны, которая постоянно колонизируется (выражение В.О. Ключевского), и основным содержанием этой колонизации считали длительную борьбу русского народа с кочевыми народами[282]. Г.В. Вернадский сделал вывод, что «урок, который извлекли русские из монгольского ига, состоял в том, что безопасность от кочевого Востока может быть обретена лишь через контроль над всей Евразией»[283].

С этой точкой зрения связано мнение о цивилизаторской миссии России. А. Тойнби высоко оценивал «поход» России на Степь, который «позволил впервые за всю историю цивилизаций оседлому обществу не просто выстоять в борьбе против евразийских кочевников и даже не просто побить их… но и достичь действительной победы, завоевав номадические земли, изменив лицо ландшафта и преобразовав в конце концов кочевые пастбища в крестьянские поля, а стойбища – в оседлые деревни»[284]. В. Остафьев считал, что «колонизация степи нашими русскими переселенцами-крестьянами бесспорно имела громадное влияние на всю внутреннюю жизнь степи и на самого кочевника» как «одна из самых разумных мер культурного влияния на дикую природу и на не менее дикое население»[285]. В. Вощинин писал, что Туркестан будет «освоен» русскими, как ранее была освоена Сибирь[286]. По мнению М. Ларюэль, на основе таких воззрений среди русского населения Казахстана возник «миф о первопроходцах» (аналог с подобными мифами в США и французским мифом об освоении Алжира): «Своим пóтом и кровью поселенец превратил бывшую пустыню в цивилизованную страну. До его появления степные территории считались покинутыми и безлюдными»[287].

Многие ученые опровергают ленинское утверждение о том, что Россия была «тюрьмой народов». Н.В. Михайлова и В.А. Михайлов сделали вывод, что к XVII в. в России сложилась четкая система взаимоотношений с вошедшими в состав страны народами, которая основывалась на проявлении гибкости в отношении местного населения, предоставлении привилегий правящей верхушке, пресечении межнациональной и религиозной розни. В России никогда не ставилась задача истребления народов. Уникальным явлением, по сравнению со многими империями Запада, было инкорпорирование в правящую элиту страны элиты присоединенных или завоеванных народов. Ни одна из империй Европы не могла сравниться с Россией в толерантном отношении к другим народам, которым был открыт достаточно широкий по меркам того времени доступ в органы власти и управления. Россия не только не считала свои национальные окраины источниками дохода, а, напротив, тратила на их развитие деньги, заработанные в Великороссии[288].

В то же время, присутствуют и критические мнения о политике России в отношении кочевых народов. Еще до революции Д.А. Клеменц порицал российскую власть за изъятие лучших земель у кочевников в пользу переселенцев, указывая, что «подобный способ действий… чужд нашим понятиям и традициям равенства права на жизнь всех русских подданных»[289].

Советская оценка дореволюционного процесса колонизации «кочевых» регионов была, в основном, отрицательной (особенно в 1920-е – 1930-е гг.). Этот процесс называли «переселенческой вакханалией», а его методы и цели обрисовывали как «эксплуатацию… колонии», «оттеснение, выселение в пустыню», «ограбление», которые привели к тому, что, например, у казахов «скотоводческое хозяйство неизбежно падало, а земледельческое не могло развиваться»[290]. П. Погорельский утверждал, что в «кочевых» районах России шли процессы, очень напоминавшие те, что происходили в США, «где воинствующий капитализм фермеров также сгонял с земель и уничтожал аборигенов, расчищая себе почву». Правда, он признавал, что Россия не проводила политику уничтожения коренных народов, однако пытался объяснить это «приграничностью районов, слабостью царского правительства» и тем, что «оно не закончило еще завоевательного наступления дальше на Восток»[291].

Советские ученые также, в основном, отрицательно оценивали процесс оседания кочевых народов в Российской империи. Они считали, что тогда шло искусственное сдерживание, торможение оседания[292] (оно в СССР считалось благом и проявлением прогресса). С другой стороны, ученые признавали, что «царизм своей колониальной политикой отчасти способствовал стихийному оседанию кочевников»[293] из-за их «земельного утеснения»[294].

Интересно, что в советский период борьба мнений о политике России в «кочевых» регионах вылилась в дискуссию об «абсолютном» или «относительном (меньшем) зле». В 1920-е гг. «главный историк СССР» М.Н. Покровский придерживался позиции, что присоединение национальных регионов к России было «абсолютным злом». Такое же мнение в 1930-е и в начале 1940-х гг. разделяла группа историков, объединившаяся вокруг А.М. Панкратовой. Этот подход нашел отчетливое выражение в труде «История Казахской ССР», изданном в 1943 г.

Однако представители другой группы ученых во главе с Е.В. Тарле говорили о необходимости пересмотра концепции «абсолютного зла». Власть поддержала их и подвергла жесткому осуждению позицию А.М. Панкратовой. В докладной записке Комиссии партконтроля от 30 января 1944 г. говорилось, что книга «История Казахской ССР» «пользы не принесет», а также «может стать оружием в руках казахских националистов», т.к. «взаимоотношения казахского и русского народа выглядят только как враждебные». В мае 1944 г. секретарь ЦК КП(б) Узбекистана У.Ю. Юсупов подверг авторов «Истории Казахской ССР» критике за то, что они «рассматривают колонизацию Казахстана как абсолютное зло», «приукрашивают и идеализируют экономическое и культурное развитие казахского народа до завоевания Казахстана царской Россией»[295].

В постсоветский период ряд ученых продолжают критиковать дореволюционную политику. С.Г. Кляшторный и Т.И. Султанов, притом что они отмечали положительные стороны присоединения Казахстана к России, говорили и об отрицательных последствиях этого процесса, в том числе о «трагическом разрушении устоявшегося общественного строя и порядков… резком ухудшении благосостояния казахского народа… заметном уменьшении численности коренного населения Казахстана»[296]. Е.Н. Черных отмечал, что Казахстан и Средняя Азия сказали «нет» Советскому Союзу и отпали от него, т.к. «поверженный всегда испытывает отвратное чувство униженности, и оно поселяется в нем надолго»[297]. (Это мнение является весьма спорным, т.к. инициаторами роспуска СССР, как известно, были не эти республики, а власти России, Украины и Белоруссии.)

В зарубежной историографии мнение о жесткой политике России по отношению к кочевникам наиболее заметно. М. Пейн писал о «зловещем царском режиме и его презрении к кочевникам»[298]. М. Гаммер отмечал «бóльшую беспощадность России по сравнению с другими европейскими державами (а также некоторыми, хотя и не всеми… азиатскими)». Он считал, что «основная причина этой беспощадности заключается в том, что… российское отношение (в отличие от политики) к кочевникам – московское, имперское и советское – было почти одинаково негативным»[299].

В настоящее время некоторые казахские историки отчасти разделяют точку зрения об «абсолютном зле». Они считают, что казахские ханы «желали только оборонительного союза с русскими, их действия не имели поддержки со стороны народа и основной массы казахской знати». Потеря суверенитета казахами трактуется как вынужденное решение, принятое аристократией, а не народом, и мотивированное исключительно наличием еще большей внешней угрозы со стороны Джунгарского ханства[300].

Постановка проблемы

История России, которая с древности взаимодействовала с кочевой цивилизацией, предоставляет большие возможности для исследования ряда дискуссионных вопросов, которые были обозначены нами выше. В рамках этой книги мы, во-первых, определим особенности кочевой цивилизации, проявившиеся в рамках ее взаимоотношений с Российским государством (во всех его формах с IX в. по начало XX в.).

Во-вторых, на примере контактов между Россией и кочевниками выясним, насколько возможным является сосуществование («симбиоз») «оседлого» государства и кочевых народов.

В-третьих, оценим переход кочевников на оседлость как аспект взаимоотношений между ними и «оседлым» государством (Россией).

В-четвертых, проанализируем отдельные спорные вопросы в истории взаимоотношений дореволюционной России и кочевых народов.

Глава II

Взаимодействие с кочевниками в IX—XVIII вв.

Древняя Русь, Московское государство и кочевники (IX – первая половина XV в.)

Этническая территория славян издревле граничила с Великой евразийской степью, которая простирается от Румынии до Китая. По степи, которая в течение нескольких тысячелетий была колыбелью кочевничества[301], кочевники с востока волна за волной приходили в Европу. Характерно, что взаимодействие славян с первыми известными кочевниками – гуннами, аварами и булгарами – характеризовалось скорее не враждой, а сосуществованием, «симбиозом», которое в том числе проявлялось в соседском, чересполосном расселении[302]. На Балканах этот «симбиоз» выразился еще сильнее, приведя к формированию славянского болгарского этноса – из местных славян и пришедших с востока тюрок-булгар.

В южной части Руси, непосредственно граничащей с Великой степью, появление славян точно можно датировать VIII в.[303] В IX в. их земли подверглись набегам венгров, которые перекочевывали с Урала в Центральную Европу. В этот же период Хазарский каганат – могущественное государство, созданное кочевниками-тюрками, пришедшими из Центральной Азии[304], – подчинил себе ряд восточнославянских племен (полян, северян, радимичей, вятичей), живших в юго-восточной полосе земель от Киева до Мурома. В этих пограничных регионах появились поселения, в которых жили как славяне, так и представители кочевых народов[305].

После захвата Киева варягами в конце IX в. юго-восточная полоса славянских земель была освобождена от хазарской зависимости. Однако угроза со стороны Хазарии оставалась сильной, до тех пор пока в 965—969 гг. князь Святослав Игоревич не разгромил это государство[306]. Хотя нельзя полностью согласиться с мнением Г.В. Вернадского, что после этого «Русь распространила свой контроль на Крым, Азов, Дон и Нижнюю Волгу»[307], некоторая часть этих территорий действительно попала под русское владычество. Хазарская крепость Саркел, расположенная на Дону, в 400 км от южной границы Руси, была включена в состав Русского государства как удаленный эксклав под названием Белая Вежа. На обеих берегах Керченского пролива – месте, где сходятся Крым, Кавказ и Великая степь, – было создано русское Тмутараканское княжество. Это был первый опыт столь далекого выхода Руси в Степь.

Однако, как часто бывает, это событие имело противоречивые последствия. Разгром Хазарии, сдерживавшей кочевые орды, идущие из глубин Азии, отдал прилегавшую к Руси часть степи в руки кочевников[308]. Сначала там появились тюрки-огузы – печенеги (с ними Русь впервые столкнулась еще в 915 г.), торки и берендеи. Затем, в середине XI в., огузов теснит новая тюркская волна – кипчаки (половцы)[309]. Идут постоянные набеги кочевников на Русь, вооруженные конфликты с ними. Русь постепенно утрачивает контроль над Степью – так, в конце XI в. была оставлена Тмутаракань.

Соседство с кочевниками, конечно, были отягчающим обстоятельством в жизни Руси. Постоянные набеги со стороны юго-востока подтачивали ее силы. Однако для международных отношений это препятствие не было непреодолимым, и Русь через земли кочевников поддерживала отношения с христианскими государствами Закавказья и Сирией[310].

На Европейском Севере положение для Руси было намного более благоприятным, и она смогла присоединить ряд «кочевых» территорий. С XIII в. были номинально подчинены Новгороду часть земель саамов и Югра, где кочевали ненцы[311]. Кочевники, охотники и собиратели «северных окраин» редко угрожали оседлому миру Руси и, по выражению Ю. Слезкина, в российской истории по большей части «оставались невидимыми»[312].

В целом киевский период истории Руси характеризовался разобщенностью среди кочевников и их относительной слабостью. Страдая от половцев, русские, тем не менее, в этот период не подвергались реальной опасности быть побежденными ими. В начале XII в. князья Святополк Изяславич и Владимир Мономах разгромили половцев и вытеснили их за Дон и Волгу. Постепенно, к рубежу XII и XIII вв., происходит некоторое сближение Руси и половцев. Заключаются династические браки, некоторые половцы принимают православие, возникает определенный русско-половецкий «симбиоз». Тем не менее в итоге Русь все равно была вынуждена отступить обратно в лесостепную и лесную зоны[313]. Последний русский оплот внутри Великой степи – крепость Белая Вежа – был покинут в 1117 г. после набега половцев.

В то же время часть печенегов, торков и берендеев, гонимая половцами, в конце XI в. приняла вассалитет Руси и переселилась на ее территорию, где стала переходить к оседлости. Они получили название «черные клобуки» (В.И. Марков назвал их «тюркские конфедераты Руси»)[314]. В следующие десятилетия переход на Русь из степей становится массовым (интересно, что подобный процесс оседания печенегов, торков и берендеев происходил также в Венгрии[315] и Византии[316]). С.А. Плетнева видела причины их оседания на Руси во влиянии древнерусского населения пограничья[317]. С другой стороны, очевидно, что из-за давления половцев печенегам, торкам и берендеям просто стало негде кочевать.

Характерно, что и сами половцы, которые долгое время в захваченной ими степи кочевали круглогодично, тоже стали переходить к оседлости. В конце XI в. у них происходит «стабилизация», появляются становища, Степь делится на участки[318]. В Придонье и на Нижней Волге половцы частично перешли на оседлый земледельческий труд[319], появились их поселения[320]. А.Ю. Якубовский сделал вывод, что к смене образа жизни половцев подвигло непосредственное соприкосновение с земледельческими регионами Нижнего Поволжья, Придонья, Крыма, Приднепровья и Волжской Булгарии[321]. С.А. Плетнева выявила, что причиной оседания половцев было появление среди их земель ремесленных поселков с этнически иным населением. В этих поселениях оставались на лето обедневшие, не имевшие возможности кочевать половцы, и с каждым годом их становилось все больше. Однако процесс оседания был сильно замедлен из-за грабежа Руси, который не давал основной массе половцев беднеть и соответственно переходить на оседлость[322]. В целом соседство кочевников и Руси стало основополагающим для формирования у первых государства, а также привело не только к их оседанию, но и к возникновению совместных поселений и началу ассимиляции славянами[323].

Однако у кочевников, которые вошли в контакт с Русью и стали оседать в ее пределах, кочевой образ жизни не терял свою силу. И торкам, и печенегам еще долго ничего не стоило подняться в один час и перекочевать со всеми своими семьями и стадами куда угодно. Осознавали они и свое родство с половцами, оставшимися в Степи, за пределами Руси, вследствие чего между «русскими» и «степными» тюрками завязались кровные связи[324].

Отсутствие контроля над Степью в числе прочих причин обусловило неготовность Руси к приходу наиболее сильных кочевых завоевателей – монголов. Как справедливо отмечает Г.В. Вернадский, если бы русским удалось контролировать все течение Волги и южные степи, они оказались бы гораздо лучше подготовлены к встрече с монголами[325].

В XIII в. Русь пережила самое тяжелое нашествие в своей истории, которое впервые – и фактически единственный раз – привело к ее политической и экономической зависимости от другого государства[326] (точнее сказать – от властителя, ведь в Средние века подчинение, в основном, ассоциировалось не с государством или этносом, а с конкретным сюзереном). С востока на Русь надвинулось монгольское государство Чингисхана – последняя кочевая империя в истории человечества[327], в экспансии которой воплотилась кульминация, последняя великая волна миграции евразийских кочевников[328]. Площадь Монгольской империи составляла до 30 млн кв. км[329], что было сравнимо с размерами самой крупной известной империи – Британской (31,8 млн кв. км). Однако территория последней не была цельной, а располагалась кусками по всему миру. Монгольская же империя с географической точки зрения представляла собой монолит.

Именно с этой империей, которую А. Тойнби назвал «неожиданным», «сокрушительным напором со стороны кочевников Великой степи»[330], в самом финале продвижения ее по Евразии, столкнулась Русь, заслонив собой европейские народы от опустошительных вторжений кочевников[331].

В отличие от печенегов и половцев, у монголов было крепкое государство, построенное на идеологии божественного происхождения имперской власти. Несомненным в этой идеологической конструкции было влияние китайской имперской идеи[332] (известно, что монголы очень много восприняли у Китая – в знаниях, технике, ремеслах и т.д.). За счет своей идеологии Монгольская кочевая империя, в сравнении с другими подобными государствами, оказалась более устойчивой.

Однако наибольшую роль в устойчивости Монгольской империи и ее наследниц сыграла способность создать «симбиоз» кочевой и оседлой цивилизаций. Включение в состав империи стран с земледельческо-городской экономикой требовало принципиально иных способов управления завоеванными народами. Для этого нужно было создать государственный аппарат по подобию завоеванных земледельческих цивилизаций и хотя бы частично перевести этот аппарат на оседлость. Афористично эту проблему выразил китаец Елюй Чуцай – знаменитый советник первых двух монгольских ханов – в словах, обращенных к сыну Чингисхана Угэдэю: «Хотя [вы] получили Поднебесную, сидя на коне, но нельзя управлять [ею], сидя на коне»[333].

Чингисхан поделил свою империю на большие регионы – улусы, которые уже в середине XIII в. стали независимыми государствами из-за амбиций потомков великого хана, возглавлявших эти регионы. Русь оказалась в соседстве с самым западным наследником Монгольской империи – улусом Джучи[334], известном как Золотая Орда.

Хотя у золотоордынцев сохранился круглогодичный способ кочевания[335], тем не менее, вольно или невольно руководствуясь заветами Елюй Чуцая, Орда стала совмещать в себе кочевничество и оседлость. М.Г. Крамаровский сделал вывод о наличии особой золотоордынской цивилизационной модели, основанной на взаимодействии кочевнической и оседлой (городской) культур[336]. (Однако отметим, что сосуществование кочевничества и оседлости до того уже было отмечено и в Хазарии, где в VI—VII вв., в период становления каганата, шло интенсивное оседание кочевников в степях Приазовья[337]. Хазары предпочитали торговлю войне, а также построили себе столицу – город Итиль в дельте Волги[338].)

В Золотой Орде строительство стационарных поселений и городов на всем пространстве от Нижнего Поволжья до Днестро-Прутского междуречья стало целенаправленной политикой[339]. При хане Берке (1312—1341) в степных городах осела значительная часть ордынской элиты. Хотя глубинное содержание городской культуры Орды определялось степной цивилизацией[340], появление городов свидетельствовало о влиянии оседлых соседей на изначально кочевых ордынцев[341].

Первой формой «симбиоза» кочевой и оседлой цивилизации в Орде была политико-административная. Сочетание кочевой и оседлой культур породило своеобразную административную структуру Золотой Орды. Каждый ее улус имел «две формы бытия» – территорию (т.е. «оседлую» характеристику) и народ[342] (который мог быть и кочевым, и оседлым).

Во-вторых, кочевническо-оседлый «симбиоз» проявился и в экономике Золотой Орды, для которой было характерно сочетание скотоводства и земледелия. В Орде, в том числе в Поволжье, было много возделанных земель[343]. При этом земледелие не было случайностью или приложением к основному типу хозяйства: основной статьей экспорта в Золотой Орде была пшеница, торговля которой в том числе была фактором расцвета этого государства[344].

Третьей формой «симбиоза» была этническая. Так, кочевыми этносами, проживавшими в Золотой Орде, были, например, монголы и кипчаки (половцы), а оседлыми – волжские булгары, хорезмийцы, народы Северного Кавказа, русские.

Ордынско-русский «симбиоз» имел несколько вариантов. Во-первых, русское население проживало непосредственно в Золотой Орде, составляя значительный процент в городах этой страны[345]. Во-вторых, этот «симбиоз» существовал в пограничных, буферных зонах со стороны Орды, которые появились со второй половины XIII в. и имели русское население, но управлялись монгольской администрацией. Эти зоны находились в районах Южного Буга, Днестра, Поднепровья южнее Киева, на Верхнем Дону, в Прихоперье, нижнего течения р. Воронеж, на р. Битюг. (Интересно, что там же кочевали и половцы, мирно уживаясь с русскими[346].) Здесь русское и кочевое население Орды имели тесное соседство и активные контакты. Наличие русских поселений в этой приграничной зоне опровергает бытовавшие ранее представления о том, что между Золотой Ордой и южнорусскими территориями была «пустынная территория»[347]. В-третьих, «симбиоз» существовал и в буферных зонах со стороны Руси. Там с ордынскими кочевниками произошло то же, что ранее с черными клобуками: часть их осела в южнорусском пограничье и постепенно стала ассимилироваться[348].

Золотая Орда оказала важное воздействие на государственное строительство на Руси. Г.В. Вернадский говорил о принятии Великим княжеством Московским монгольской модели власти, которая в дальнейшем сохранилась в России[349]. Ф.И. Леонтович сделал вывод о значительном влиянии монгольской правовой системы на русскую[350]. Х. Дьюи отмечал, что монголы повлияли в том числе на сохранение у русских системы коллективной ответственности (поруки), тогда как в Западной Европе она постепенно угасла[351]. Эта система очевидно исходила из особенностей родовой структуры кочевого общества.

Во второй половине XIV в. Русь начинает процесс освобождения от ордынской зависимости. Важнейшим событием русско-ордынских отношений стала победа русского войска в Куликовской битве 1380 г., которая показала Орде возможность Великого княжества Московского вести самостоятельную, непокорную политику. После ослабления и распада Орды в середине XV в. пришло окончательное освобождение Руси от ордынского сюзеренитета.

Таким образом, соседство с кочевой цивилизацией поменяло весь ход истории Руси, когда в XIII в. на нее из степей надвинулась Монгольская империя – созданное кочевниками самое большое государство мира. Но и Русь оказала на кочевую цивилизацию сильное воздействие: на ее рубежах в итоге закончилось многотысячекилометровое распространение империи Чингисхана на запад. Сопротивление Руси завоевателям в значительной степени обескровило крупнейшую в истории завоевательную миграцию кочевников.

Самый западный улус Монгольской империи – Золотая Орда – стал примером «симбиоза» кочевой и оседлой цивилизаций, хотя история Орды и была сравнительно недолгой: фактически она просуществовала менее 200 лет. Хотя Русь катастрофически пострадала от монгольского нашествия и от последующих набегов и карательных походов ордынцев, Орда и Русь приобрели и опыт сосуществования, взаимного проникновения культур, межэтнических контактов. Они дают пример своеобразной политической интеграции кочевой и оседлой цивилизаций, когда «оседлое» государство долгое время находилось в феодальном подчинении у «полукочевого-полуоседлого».

Соседство с иноэтничной, инорасовой и «иноверной» Ордой (в 1320-е гг. государственной религией в Орде стал ислам) стало для Руси колоссальным опытом формирования «нормальности» общения с представителями других рас и народов. Этот опыт впоследствии, когда Россия подчинила себе всю Северную Евразию, только укрепился. Характерно, что во время Великой Отечественной войны германские оккупанты с удивлением отмечали, что «русские по природе не шовинисты», «ненависть на национальной почве среди русских не популярна». Причиной этого, как внезапно «обнаружили» нацисты, было то, что российское «гигантское государство состоит из множества народов и рас, и общение с людьми других обычаев и культуры для них (русских. – Ф.С.) привычно»[352].

Присоединение «кочевых» регионов к России (вторая половина XV – конец XVIII в.)

Правление Великого князя Ивана III (1462—1505) стало переломным в отношениях России и Великой степи. Стояние русских и ордынских войск на реке Угре 1480 г. считается окончательным освобождением Великого княжества Московского от ордынской зависимости. К этому времени сама Орда распадается на множество независимых государств, в том числе Большую Орду (затем от нее отпало Астраханское ханство), Ногайскую Орду, Казанское, Сибирское, Крымское, Казахское, Узбекское ханства.

После этого Россия начинает движение в Великую степь. По мнению Г.В. Вернадского, экспансия на восток происходила с середины XVI в., и «первым шагом России было обеспечение контроля над всем течением реки Волги»[353]. Но можно сказать, что этот процесс начался раньше – в начале XVI в., когда Иван III отвоевал у Литвы Курск, Рыльск и прилегавшие к ним южные земли. Хотя это не был «восток» в географическом смысле, но это был выход на «Восток» в смысле цивилизационном – путь в Великую степь, на бывшую территорию Орды, на земли, где с самого начала своей истории Русь взаимодействовала с кочевниками.

В период правления Ивана IV (1533—1584) начинается присоединение к России земель, которые раньше не просто принадлежали Золотой Орде, но составляли ее «сердцевину», основу.

В 1552 г. к России было присоединено Казанское ханство. На восток от него располагались земли, населенные башкирами, которые занимались в основном кочевым скотоводством и охотой. Завоевание Иваном IV Казанского ханства произвело огромное впечатление на западных башкир, которые отрядили своих представителей к царскому воеводе в Казань. Приблизительно в 1554—1555 гг. западные башкиры официально были приняты в число российских подданных. Они остались под управлением своих властителей (биев), а подчинение царю в то время ограничивалось выплатой небольшого ясака. Узнав о столь необременительных условиях пребывания в составе Московского царства, примеру соплеменников последовали и некоторые племена Южной Башкирии. Режим их вступления «под высокую руку белого царя» оказался еще более выгодным. Царь закрепил за башкирами, по их прошению, брошенные ногаями кочевья, которые первые уже фактически к тому времени заняли. Таким образом, к 1558 г. бóльшая часть Башкирии перешла под власть России[354].

В 1556 г. к России была присоединена Астрахань. Формально Астраханское «царство», как и Казанское, не прекратило своего существования. Их правителем теперь считался московский царь, а вместо татарских династий ими стали управлять царские воеводы (эти «царства» были заменены губерниями в ходе административных реформ Петра I в начале XVIII в.). После бегства татарского населения требовалось заселить бывшую столицу Астраханского ханства и ее окрестности, чтобы русский гарнизон мог получать содержание и пропитание от местных жителей, не полагаясь во всем на поставки из «верховых» городов. Астраханские воеводы И. Черемисинов и И. Выродков разными способами – и насильственным захватом «в полон», и переманиванием (например, обещанием «кормить», когда в степи царил голод) – привлекли в город и его окрестности кочевников-ногаев, которые сформировали тюркский компонент новой, российской Астрахани. Во второй половине XVI в. и в XVII в. Астраханское воеводство оставалось в сущности российским анклавом в Степи. Русские переселенцы здесь селились по берегам Волги, обживая ее берега, острова, протоки и рукава, а окрестные степи, неудобные для земледелия, оставались за кочевниками[355]. Складывались – а точнее, продолжались – контакты русских с кочевниками. Разумеется, владея положением, русские теперь были в более выгодной ситуации, чем в домонгольский и тем более ордынский период.

В 1582—1598 гг. к России было присоединено Сибирское ханство, основную часть населения которого составляли полукочевники – сибирские татары, башкиры, ханты, манси. На рубеже XVI и XVII вв. на бывших землях Сибирского ханства были основаны русские крепости Березов, Обдорск и Мангазея. Приобские угорские народы отличались невысоким уровнем этнической консолидации. Их «княжества» были обособленными, а сами угры совершали походы друг на друга с целью наживы[356]. Такая разобщенность способствовала установлению российской власти над ними.

В XVII и первой половине XVIII вв. русские достаточно быстро «проходят» и присоединяют к России огромную Сибирь и значительную часть Дальнего Востока. Так в составе страны появляются земли алтайцев, хакасов, бурят, якутов и других народов, которые вели кочевой или полукочевой образ жизни. Характерно, что территория обитания коренных народов признавалась государственной (или царской) собственностью[357].

В XVII в. из Джунгарии к границам России прикочевали примерно 60 тыс. семей калмыков[358]. Основная масса их обосновалась на Нижней Волге и образовала там новое ханство, вассальное по отношению к России. В 1664 г. царь удостоил калмыцкого хана Мончака булавой и знаменем – символами государственной власти. Калмыцкое ханство располагалось по обеим сторонам Волги от Астрахани до Самары и Царицына, охватывая донские и уральские степи вплоть до Яика. Оно делилось на улусы трех главных племен: Торгоутовский, Дербетовский и Хошеутовский. Улусы, возглавлявшиеся князьями-тайшами (с начала XVIII в. – нойонами), делились в свою очередь на округа-аймаки под руководством зайсангов[359].

Важнейшим результатом русской колонизации Северной Евразии в XVII и XVIII вв. стало то, что «над Степным поясом нависла с севера нарастающая мощь грядущей Российской империи»[360]. Великая степь стала одним из важнейших объектов внешней политики России.

В результате присоединения Поволжья, Урала и Сибири Россия начала граничить с землями казахов. В XVIII в. линии русских казачьих поселений-пикетов и крепостей начали заходить в казахские степи. В 1716 г. был основан Омск, в 1718 г. – Семипалатинск, в 1720 г. – Усть-Каменогорск[361].

У казахов в то время не было единого государства. Они делились на Старший, Средний и Младший жузы (племенные союзы). Каждый из них кочевал в определенной зоне степей и пустынь, хотя четко установленных границ между ними не было. Точно так же перемещались каждое родо-племенное подразделение внутри жуза и каждый аул[362].

В этот период казахи не только претерпевали внутренние неурядицы, но и вели тяжелую борьбу с Джунгарией (ойрат-монгольским государством, граничившим с землями казахов с востока). Выход казахи нашли в поиске поддержки от России. Осенью 1730 г. бии Младшего жуза собрались на сход. Хан Абулхаир[363], основываясь на настроениях части биев, направил в Санкт-Петербург грамоту с предложением о принятии в подданство России. В следующем году императрица Анна Иоанновна прислала Абулхаиру грамоту с положительным ответом. Однако российский посланник А.И. Тевкелев, прибыв к казахам, был вынужден вновь вести переговоры по этому вопросу не только с ханом, но и с султанами, биями и народом. Он сумел получить клятвенные обещания о вхождении в русское подданство от Абулхаира и еще нескольких десятков властителей Младшего жуза и направил их в Санкт-Петербург в январе 1732 г.[364]

В 1734 г. Анна Иоанновна подписала грамоту о принятии в российское подданство также и Старшего жуза. Однако территориальная отдаленность его от России и сложные отношения со среднеазиатскими государствами и Джунгарией затормозили этот процесс[365]. Таким образом, в подданство России, – фактически став вассалом, но не полностью интегрированной территорией, – в XVIII в. вошел только Младший жуз, территориально наиболее западный из всех казахских земель.

Политика Российского государства по отношению к казахским землям на практике первоначально выразилась в «военно-казачьей» колонизации края. Создавались «пограничные» линии, все больше и больше продвигавшиеся в глубь Степи, военные крепости, редуты, пикеты, посты. Эта политика «медленного» вторжения в Степь преобладала в ходе XVIII и первой половины XIX вв.[366] В 1750 г. была создана Пресногорьковская линия (от крепости Звериноголовской через Петропавловск до Омска), которая совпадала с границами казахских земель. В 1763 г. был издан указ о заселении земель по Бухтарме и Иртышу[367], который фактически и положил начало колонизации казахской степи.

Суть «азиатской доктрины» России применительно к казахским землям заключалась в том, чтобы не только утвердить власть над Степью, но расширить пределы русских владений на юго-востоке до ближайших «культурных» земледельческих государств, т.е. среднеазиатских ханств, и установить с ними добрососедские отношения[368]. После захвата китайцами Джунгарского ханства в 1759 г. точка противоречий между Россией и Китаем также переместилась в Среднюю Азию[369]. Задача проникновения в этот регион была окончательно решена Россией позднее, в XIX в.

В конце XVIII в. по результатам Русско-турецких войн в состав России вошло Крымское ханство, на территории которого проживали кочевники – ногайцы.

В целом большинство кочевых народов воспринимали вхождение в состав России как свободный выбор, взаимовыгодный договор. Башкиры подданство царю рассматривали как результат взаимного согласия с Москвой[370]. Калмыки после принятия русского подданства продолжали жить в рамках своего самостоятельного ханства. От казахских владетелей русское правительство кроме присяги на верность, небольших даров и присылки аманатов (заложников) не требовало других знаков верности. Русско-казахские отношения в рамках протектората (с 1731 г. по начало XIX в.) можно обозначить как номинальное подданство. Казахские степи оставались вне пределов Российской империи, хотя и были полукольцом охвачены линиями русских военных укреплений. Русское правительство не вмешивалось во внутреннее управление казахов, а старалось влиять на Степь через казахских же ханов, сделав их орудием своей восточной политики[371].

При всех сложностях во внутриполитических и межэтнических отношениях Россия в глазах ее подданных порой выглядела носительницей свободного и справедливого правления. Так, башкиры первоначально расценили монархию Ивана IV как менее жесткую политическую систему по сравнению с прежним ногайским наместничеством на своих землях. В таком же ключе сравнивали власть цинского богдыхана и русскую власть монголы, переселившиеся из Китая в российскую Сибирь. В середине и второй половине XVII в. наблюдалось бегство зависимых калмыков в соседние русские селения и города. Там они оказывались вне досягаемости своих ханов, нойонов и тайшей[372]. Казахи, опасаясь одновременных военных действий против них России и Китая, стояли перед выбором – подчиниться одной из сторон, найдя таким образом защиту от второй. Бóльшая часть казахов предпочли российское подданство[373]. Таким образом, при вхождении кочевых народов в состав России в основном не проявлялся какой-либо антагонизм между ними. Кочевников не особенно пугало то, что Россия – это «оседлое» государство.

Важным вопросом в присоединении «кочевых» территорий и их освоении является оценка роли русского казачества. Британский историк А. Тойнби оставлял ему заслугу в покорении Великой степи и «победе над кочевниками»: «Казаки дали достойный ответ на вызов кочевников Великой степи на юго-восточных границах православного христианства». Они, «одержав эту беспрецедентную победу, были пограничниками русского православия, противостоящими евразийским кочевникам… В неравном союзе с Московией, которая усиливала свою экспансию, но не лишила казаков свободы, казацкие владения распространились до сибирских рек, впадающих в Ледовитый океан»[374]. Можно согласиться с такими выводами, однако необходимо уточнить, что сибирские владения были не казацкими, а российскими. Казаки не были самостоятельным субъектом международных отношений. Все их земли к моменту начала освоения Сибири были включены в состав России. Освоение и заселение окраин государства казаками чаще всего происходило с санкции российских властей.

Но есть у А. Тойнби и весьма спорные выводы – например: «Подобно тому как современные западные “строители империи” подавили своих примитивных противников превосходящей индустриальной мощью, казаки подавили кочевников, опираясь на развитую культуру земледелия»[375]. Известно, что казаки в земледелии как раз не были сильны. Изначально они вообще им не занимались, т.к. получали пропитание и доходы, в основном, за счет войны и набегов. Слабость казачьего земледелия в степях отмечалась вплоть до конца XIX в., о чем будет сказано далее в книге.

Еще одно спорное утверждение А. Тойнби: казаки использовали против кочевников реки как оборонительные рубежи, потому что «реки были серьезной преградой для кочевников-скотоводов, не имевших навыков использовать их в качестве транспортных артерий»[376]. Действительно, казачьи укрепленные линии в Степи часто располагались вдоль рек – например, Яика и Иртыша. Это было сделано потому, что реки удобны для обороны. Однако, если кочевники не умели пересекать реки, как тогда монголы и другие кочевники-завоеватели смогли дойти из глубин Азии до Европы? Известно, что монголы предпочитали передвигаться зимой именно по замерзшим рекам и другим водоемам. Также известно, что в первой трети XVIII в. казаки на Яике претерпевали мощный натиск со стороны казахов[377]. Таким образом, казаки сдерживали кочевников вдоль рек не потому, что последние не умели пользоваться реками, а потому, что казаки исполняли приказ российских властей не позволять кочевникам эти реки переходить.

У казаков сложная история. Хотя Россия сама в середине XVI в. помогла основать твердыню казачества на Днепре – Запорожскую Сечь, та оставалась свободным квазигосударством. Запорожцы, хотя и были опорой православия на границе с мусульманским миром (Крымским ханством), пытались сохранить свою свободу, не переходили в подданство России и даже воевали с ней. Казаки заняли территории, где прежде жили печенеги и половцы, и их земли стали своеобразным наследником кочевой «буферной» зоны, существовавшей во времена Древнерусского государства[378]. Впоследствии, в ходе массового расселения казаков по всем южным границам России и создания казачьих войск, они стали одной из главных и надежных опор государства.

Вопрос о роли казаков в покорении Степи интересен еще и тем, что изначально казаки сами были «свободными людьми», по духу и образу жизни близкими кочевникам. Само слово «казак», как известно, имеет тюркское происхождение: от слова «каз» («кас») – «блуждать, скитаться, кочевать». Это слово являлось социальным термином, а не этнонимом, и обозначало «человека, отделившегося от своего государства, племени или рода и принужденного вести жизнь искателя приключений»[379]. Именно такими изначально и были казаки, которые сложились из бежавших в низовья Днепра и на Дон жителей России, принадлежавшей полякам Украины, а также других стран и регионов.

Интересно, что в некоторых тюркских языках слово «казак» означает «русский»[380]. Особенно это характерно для Сибири, где казаки действительно были «лицом» России.

В этногенезе казаков, кроме основного восточнославянского, был и тюркский компонент. Неспроста заметно созвучие слов «казак» и «казах». Слово «казах» (қазақ) как этноним для этого тюркского народа употреблялось с XIX в.[381], хотя в основном русские власти и ученые применяли применяли термин «киргиз-кайсаки» или просто «киргизы». При советской власти для обозначения казахов стали употреблять термин «казак» (но не «казах»). Конечно, он созвучен самоназванию казахов, однако, на наш взгляд, он отражает и тот факт, что со времен Гражданской войны русские казаки, массово поддержавшие Белое движение, для советской власти фактически стали врагами. Возможно, передачей этнонима «казаки» казахскому народу власти СССР хотели затушевать само существование русских казаков. Подчеркнем, что это только версия, которая требует дополнительного исследования, однако в ее пользу говорит характерный факт: в 1936 г. в СССР казахов официально перестали именовать казаками и присвоили им этноним «казахи» – и это произошло одновременно с официальной реабилитацией русского казачества, которое было признано «советским не только по государственной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности советской власти». 20 апреля 1936 г. ЦИК СССР принял постановление «О снятии с казачества ограничений по службе в РККА».

Казахский историк К. Нуров высказал интересное мнение по поводу родства казаков и кочевников-тюрок: «В основе… казачьих вольниц России лежал древний тюрко-монгольский институт казачества. Множество кочевников из разных мест Великой степи, порывая с родными общинами и родоплеменной знатью, уходили в интернациональные казачьи коши ради военной добычи… Во время усиления репрессий против казачества со стороны московского правительства многие русские казаки бежали к казахским ханам в родную им степь, где царила столь ценимая ими казачья воля».

К. Нуров отмечал, что в исторических документах XVI—XVII вв., где «речь идет о казахах и казаках, иногда путаются даже профессиональные историки, поскольку и те и другие фигурируют под названием казаков». И лишь с XVIII в. «из-за сознательного приписывания к казачьим войскам большого количества русских крестьян существенно снизилась… тюркская составляющая казачества “ордынского” происхождения». Тем не менее между казаками и казахами и далее не было жесткого антагонизма и сохранялись контакты, в том числе браки[382]. В 1875 г. войсковой наказный атаман Н.Г. Казнаков в своем отчете генерал-губернатору Западной Сибири писал, что местные казаки «научились поголовно киргизскому[383] наречию и переняли некоторые, впрочем, безвредные, привычки кочевого народа»[384].

Действительно, переимчивость казаков широко известна (так, кубанские и терские казаки переняли свой стиль одежды у народов Кавказа). Можно сказать, что неспроста казаки в степи даже в XIX в. не очень хотели заниматься земледелием (как и кочевники), а власти пытались ограждать их от контактов с соседними кочевыми этносами.

Таким образом, в XVI—XVIII вв. Россия покорила значительную часть «кочевых» территорий, ранее принадлежавших Орде, вышла в Сибирь и на Дальний Восток, к границам Китая и среднеазиатских государств. «Кочевые» регионы стали окраинными территориями страны и с севера, и с юга – двумя длинными и широкими (в некоторых местах) полосами.

В основном кочевые народы перешли под власть России мирным путем (особенно это касалось народов, у которых не было государственности). Однако часть их была покорена силой – в том числе это относится к завоеванию Астраханского и Сибирского ханств. С одной стороны, в ходе этого процесса многие народы лишились независимости, попали под «чужую» власть, были вынуждены платить этой власти налоги, их земли стали заселять выходцы из центральной части России. Однако, с другой стороны, политика России в основном ограничивалась подчинением вошедших в ее состав народов (иногда – достаточно условным) и сбором налогов (ясака и пр.). Россия не вела политики геноцида в отношении какого-либо народа, включая кочевые этносы. Для ряда народов присоединение к России действительно было лучшим выбором среди всех имевшихся.

Для многих кочевых народов, тем не менее, после вхождения в состав России ситуация существенно изменилась. Государства, к которым они ранее принадлежали, были в основном кочевыми. Так, Золотая Орда (хотя часть ее населения и перешла к оседанию) была основана кочевниками, которые и позднее составляли значительную часть ее населения. Россия же – государство «оседлое». Таким образом, кочевым народам, которые вошли в ее состав, теперь пришлось иметь дело с совершенно другим типом государства, что породило сложности и для той, и для другой стороны.

Политика «мягкой силы» по отношению к кочевникам (XVI—XVIII вв.)

Термин «мягкая сила» получил широкое распространение в течение последних трех десятителий. Американский политолог Джозеф С. Най определил ее как оппозицию «жесткой силе», которая проявляется, когда один субъект международных отношений приказывает другим субъектам, что и как делать. Носитель же «мягкой силы» не приказывает, а делает так, что другие субъекты сами начинают «хотеть» того же, что и он. Эта сила осуществляется путем применения «мягких ресурсов» – в современном мире ими являются культура, идеология и деятельность международных организаций[385]. В рамках отношений, построенных на «мягкой силе», выгоду получают обе стороны[386] (система «Win – win»[387]). Подходят ли взаимоотношения Российской империи и кочевых народов в XVI—XVIII вв. под этот формат? Очевидно, да.

Одним из главных аспектов российской «мягкой силы» было сотрудничество с местной знатью «кочевых» регионов. В Башкирии осталась в неприкосновенности вся местная верхушка, и российская политика в этом регионе осуществлялась через волостных биев («старшин»)[388]. На Севере правительство сделало ставку на родоплеменную знать хантов и манси, что весьма облегчило управление этими народами[389].

В Калмыцкой степи выплата жалованья местным владельцам была одним из средств удержания их в повиновении. Сначала жалованье рассматривалось просто как оплата услуг по охране юго-восточных рубежей страны и за предоставление калмыцкого войска для войн, которые вела Россия. Затем оно стало использоваться как рычаг воздействия с целью приобщения калмыцких владельцев к общеимперским ценностям. В Казахстане процесс вовлечения местной элиты в общеимперское пространство начался сразу же после принятия российского протектората (т.е. с начала 1730-х гг.)[390].

Россия практиковала «косвенное управление» кочевниками, оставив у них «свое начальство», имевшее посреднические функции[391]. По отношению к местным элитам российские власти не применяли насилие, а старались организовать с ними эффективное взаимодействие[392]. Очевидно, что оно было взаимовыгодным. Это и есть одна из характеристик «мягкой силы».

Такая взаимная выгода проявилась в сохранении у кочевников и автономии, и родового деления. Ханты и манси вплоть до XVIII в. сохраняли определенную долю самостоятельности[393]. В Башкирии каждая волость (единица административного деления, введенного русскими властями) соответствовала, как правило, одному племени. Кроме того, башкиры имели значительную автономию. Например, для решения важных вопросов не всегда привлекали уфимского воеводу, а собирали волостной сход-йыйын (известны и общебашкирские сходы)[394]. Казахи сохраняли родо-племенные традиции управления, хозяйства и судопроизводства[395]. У них было введено военно-народное управление с кочевой спецификой, не нарушавшее цельность родо-племенной структуры. Исконно казахский титул «султан» не только сохранился, но получил новое звучание: султаны были причислены к российским чинам[396].

Интересным примером политики «встраивания» кочевых народов в структуру Российской империи являются реформы генерал-губернатора Симбирского и Уфимского наместничеств О.А. Игельстрома, которые были реализованы в отношении казахского населения. Целью реформ было в том числе включение традиционной родовой знати в российскую административную структуру. Для этого нужно было устранить от власти местную верхушку (хана и султанов), подчинив казахских родовых властителей русским военным начальникам. В конце ноября 1785 г. Екатерина II одобрила идею об упразднении ханской власти. Хан был вывезен в Уфу с запретом возвращаться в Степь.

О.А. Игельстром начал создавать новую систему управления, основным звеном которой должны были стать т.н. «расправы», в которых работали чиновники из числа и русских, и казахов (первые назначались, вторые – избирались народом). Расправы были созданы по родовому принципу, хотя предполагалось и их территориальное деление. Притом что целью реформ О.А. Игельстрома было усиление интеграции казахских земель в российскую административную структуру, его политика была направлена на «мирное завоевание Степи»[397]. Таким образом, после принятия казахами российского подданства традиционная родовая структура у них даже укрепилась, т.к. после ликвидации ханского владычества «точка власти» была перенесена на уровень рода[398].

У всех кочевых народов происходила постепенная интеграция кровно-родственных отношений в новую систему организации общества[399]. Традиционная жизнь кочевников сохранялась, только без ханов и других высших руководителей, чье место заняла российская власть. Таким образом, «простые» кочевники ничего не теряли и даже приобретали от усиления именно «низовой» власти.

Однако своя специфика была у русско-калмыцких отношений. Относительная самостоятельность привела калмыков к началу формирования полноценного государства в рамках Калмыцкого ханства[400]. Этому способствовало то, что воеводы ближайших русских городов практически не вмешивались во внутренние дела калмыков[401]. Однако после неудачи с достижением независимости и откочевки большей части калмыцкого народа из пределов России в 1771 г. (о чем будет сказано ниже) российские власти ликвидировали самостоятельность Калмыцкого ханства – в том числе из-за опасения рецидива эмиграции. Россия не хотела терять своих подданных.

В то же время в обмен на лишение самостоятельности Калмыцкого ханства Россия даровала местным властителям существенное усиление их прав. 6 декабря 1771 г. в Астрахани калмыцким нойонам был объявлен именной рескрипт Екатерины II. Им были даны неслыханные ранее привилегии и права по отношению к «простолюдинам». Нойоны стали полновластными хозяевами в своих улусах, а российская администрация из осторожности предпочитала не втягиваться и не вмешиваться в местные дела. В итоге в Калмыкии фактически было введено крепостное право, не свойственное кочевому обществу. Со стороны нойонов частым стал произвол по отношению к их подвластным[402].

Таким образом в Калмыкии ставка на местных властителей даже приняла гипертрофированные формы и привела к угнетению «простого народа». Отметим, что этот процесс соответствовал не только общему направлению русской политики в «кочевых» регионах, но и программе Екатерины II по предоставлению дворянскому сословию максимальных «вольностей» в ущерб правам основного населения империи (крестьян). Тем не менее настолько серьезное ухудшение положения «простого народа» в калмыцких улусах, очевидно, было скорее исключением, чем правилом для ситуации в «кочевых» регионах.

В целом политика России в отношении кочевников – в частности казахов и калмыков – была достаточно гибкой и характеризовалась разнообразием стратегий управления этими народами[403]. На юге России сложилась особая управленческая сфера международных связей – «дипломатия в общении с кочевыми народами». Одним из видных ее деятелей был В.Н. Татищев, астраханский губернатор в 1741—1745 гг. Позитивным моментом в управлении астраханских властей кочевниками было то, что первые всегда старались предотвращать конфликтные ситуации[404].

Интеграция кочевых народов в Российское государство на практике осуществлялась в нескольких направлениях, охватывая практически все сферы жизни.

Во-первых, это унификация законодательства и системы управления. В 1741 г. русское правительство обязало калмыцкого хана Дондук-Даши (1741—1761) разработать свод законов, который позволил бы упорядочить русско-калмыцкие отношения. В этом своде была отражена зависимость калмыков от русской экономики, закона и администрации[405]. В 1775 г. в России были приняты «Учреждения для управления губерний», которые определили в том числе административное деление и порядок управления «кочевых» регионов страны.

Во-вторых, введение российских налогов. В Сибири все мероприятия российской власти по отношению к местным народам сводились к обеспечению бесперебойного и максимального поступления ясака. Ясак платили также башкиры[406].

В-третьих, привлечение кочевых народов к государственной службе[407]. Башкирская знать получала от царей грамоты с подтверждением прав на вотчинное (наследственное) владение своими исконными землями в обмен на военную службу и уплату ясака[408]. Военную силу калмыков русское правительство использовало для охраны южных границ страны[409]. Были созданы башкирские, калмыцкие и другие казачьи подразделения. Власти пытались использовать военные и иные возможности калмыков для освоения новых территорий, для чего их переселяли в другие регионы – на Дон, Терек, Урал, в Оренбуржье, местности около Чугуева и Ставрополя-на-Волге[410].

Екатерина II планировала, что и казахи будут служить России[411]. О.А. Игельстром предлагал значительную часть казахов перевести в разряд служилого казачества и привлечь к охране как внешних границ, так и к наблюдению за спокойствием в регионах России[412]. Такая политика была закономерной, т.к. кочевники – хорошие воины, привычные к мобильности и хорошо знающие условия степного пограничья.

В-четвертых, правительство стремилось вовлечь представителей кочевых народов в российскую систему образования. Так, для казахов начальные школы были открыты даже раньше, чем для русских – в 1782 г. Интересно, что в этих школах внимание обращали не столько на обучение русской грамоте, сколько на то, чтобы дать казахам «определенное идейное направление». Первые школы были открыты при мечетях, а учителями были наняты тобольские татары, которые по плану российского правительства должны были нейтрализовать влияние на казахов со стороны среднеазиатских мулл. Кроме того, казахам был открыт полный доступ в русские училища[413]. В 1789 г. в Омске открылась «азиатская школа», где детей казахской знати обучали русскому языку и письменности. В школе были открыты топографический и землемерный классы[414].

Вопрос о взаимоотношениях России и кочевых народов в религиозной сфере является сложным, т.к. бóльшая часть кочевых народов не исповедовали православие, а принадлежали к другим конфессиям. Екатерина II считала, что ислам должен был быть поставлен на службу империи. Поэтому и производился набор татарских мулл для работы в казахских степях, с целью усилить лояльность казахов России и обеспечить их мирные намерения[415].

О.А. Игельстром добился создания в Уфе муфтията, к ведению которого были отнесены и казахи. Целью его деятельности в том числе было предотвращение возможности интеграции казахов на почве ислама со среднеазиатскими государствами и Османской империей. Однако это одновременно способствовало усилению влияния татарских мулл и купцов, ставших посредниками в русско-казахской торговле[416]. Тем не менее религиозность среди казахов было не очень сильна, и они как минимум до середины XIX в. оставались в своей массе равнодушными к религии[417]. Очевидно, одной из причин этого был и кочевой образ жизни.

В целом русские власти проводили политику невмешательства во внутренние духовные дела мусульман[418] (хотя, например, издавали указы о назначении мулл для казахского населения[419]). С другой стороны, религия – а именно православие – часто являлась важным инструментом воздействия на «нерусские» народы. Факт крещения был своего рода доказательством верности и надежности[420]. Насильственного обращения в православие не было, но такой переход приветствовался.

Переход в православие имел отношение и к проблеме решения «кочевой проблемы». Так, крещеные казахи должны были стать социальной базой для создания земледельческого слоя среди своих соплеменников. В 1760-х гг. Сенат разрешил расселять новообращенных в России, выдавая паспорта, либо поселять их для занятия земледелием в Оренбургской степи[421]. Таким образом, «новые» православные получали преференции и становились опорой империи в «кочевых» регионах.

Буряты и калмыки, которые исповедовали буддизм, не столкнулись с каким-либо активным вмешательством русского правительства в религиозном плане. Мало того, императрица Елизавета Петровна, которая, как известно, отличалась религиозностью и определенной нетерпимостью к «неправославным» конфессиям, тем не менее, разрешила буддийским священнослужителям проповедовать в России.

Интересный момент, связанный с религиозной политикой, касался калмыков. Некоторые из них, бежавшие в середине и второй половине XVII в. от своих ханов и других владельцев в соседние русские города, принимали православие. Тем самым они избавлялись от зависимости от своих бывших владельцев, т.к. русские власти категорически отказывались их выдавать обратно. В XVIII в. правительство стало отводить специальные участки для поселения новообращенных в разных регионах страны (на Дону, Волге, Яике, Тереке и др.). При этом власти понимали, что в перемене религии калмыками мировоззренческие мотивы играли второстепенную роль по сравнению с желанием достичь облегчения условий жизни[422]. Тем не менее крещеные калмыки – пусть даже только внешне принявшие православие – были нужны государству в качестве опоры. Очевидно, власти питали надежду на то, что постепенно калмыки станут православными искренне.

Проще с религиозным вопросом обстояло дело у народов Севера, а также западных бурят, которые в основном были шаманистами. Часто они принимали православие, при этом сохраняя двоеверие (распространено оно и до сих пор).

В политике России по отношению к кочевым народам отмечались колебания. Так, практически все реформы О.А. Игельстрома после его увольнения в 1791 г. были отменены, в том числе у казахов была восстановлена ханская власть. Однако в 1796 г. правительство вновь отказалось от такого курса, а О.А. Игельстром был назначен военным губернатором воссозданной Оренбургской губернии. Он смирился с восстановлением ханской власти, но сумел добиться назначения ханами слабых и безвольных Ишима (Есима), затем – Жан-Торе. В целом в этот период отмечалась определенная неустойчивость отношений российских властей и казахов[423]. Это было вызвано неопределенностью положения казахских земель: хотя они были протекторатом России, российские власти стремились подчинить их полностью.

Колебания политики сопровождались тем, что в XVIII в. в России превалировало мнение о «примитивности» кочевых народов[424]. Кроме того, начиная с периода правления Екатерины II, определение социального статуса человека зависело более от его образа жизни (кочевник, земледелец), чем от конфессиональной принадлежности[425]. (Очевидно, это было связано и с известной веротерпимостью императрицы.) Таким образом, кочевники были выделены как особая социальная группа, отдельная от оседлого населения. В условиях «оседлого» государства это означало отдаление кочевников, признание их «чужими». Власти не понимали до конца, что и как с ними делать.

На практике русские власти имели с оседлыми «инородцами» более близкие контакты, чем с кочевыми. Так, с земледельцами Среднего Поволжья (в частности татарами) была налажена более тесная связь, чем со степными кочевниками Южного Урала и Нижней Волги или таежными охотниками на Севере[426].

Политика правительства, в целом основанная на «мягкой силе» по отношению к кочевникам, тем не менее, была направлена на «изолирование» от них. Так, Екатерина II приказала, чтобы яицкие казаки меньше знакомились с казахами. Инструкция, изданная в 1765 г. командующим Сибирскими линиями генерал-поручиком И.И. Шпрингером, предписывала комендантам крепостей «держать» казахов на расстоянии минимум 5—10 верст от них, причем предусматривалось взятие аманатов (чаще всего это были молодые казахи из знатных, обычно султанских семей)[427]. Главной причиной издания такого указания, конечно, были ранее отмеченные набеги казахов на пограничные населенные пункты.

Цивилизационная отчужденность России от кочевых народов проявилась в недоверии им и стремлении ослабить их политический потенциал, в том числе путем игры на противоречиях между разными этносами. В 1628 г. ногайские мурзы обратились к русскому правительству за защитой от калмыков. Однако Москва была заинтересована в ослаблении ногаев и поэтому отказала им[428].

Русское правительство также рассчитывало использовать военный потенциал новых подданных для подавления восстаний других азиатских вассалов, в частности башкир и волжских калмыков. Видный политический деятель И.И. Неплюев, назначенный в 1742 г. начальником Оренбургской комиссии, проводил политику умиротворения одной народности при содействии другой[429]. В XVIII в. или в начале XIX в. была издана секретная инструкция: «Надзирать за башкирами и киргиз-кайсаками… Если же те или другие будут волноваться, то употреблять один народ против другого, сберегая русское войско»[430].

В идеале правительство желало, чтобы кочевники перешли на оседлость. Это позволило бы интегрировать их в государство. Екатерина II планировала, что казахская степь будет преобразована путем строительства новых городов, мечетей, школ и торговых центров[431]. В 1760-е гг. появились долгосрочные проекты обоседления казахов. Делались попытки обучить их земледелию. Сформировать положительное среди казахов мнение об оседлости должна была помочь начатая в степи постройка жилищ для султанов. А.А. Вяземский, И.А. Остерман, А.А. Безбородко и П.В. Бакунин в докладе Екатерине II предложили в течение одного года принудительными методами перевести на оседлость 250 тыс. кочевников. Екатерина II благосклонно восприняла этот план и постановила приступить в 1786 г. к переводу на оседлость ногайцев, калмыков и казахов в междуречье Большого и Малого Иргиза. Однако план оказался невостребованным из-за начавшегося в 1783 г. казахского восстания под предводительством С. Датова, а также реформ О.А. Игельстрома, которые тогда были признаны наиболее целесообразными. В конце XVIII в. был выдвинут проект Г.А. Потемкина-Таврического о мерах по переводу на оседлость казахов Среднего жуза[432], однако он тоже не был реализован.

Для башкир один из первых проектов перевода на оседлость в XVIII в. составил известный специалист по Уралу П.И. Рычков[433]. В Астраханской губернии в период правления Екатерины II на оседлость перешли ногайцы-карагаши. По приказу императрицы в 1788 г. для них были построены деревянные дома. Карагаши настолько хорошо освоились с оседанием, что после 1801 г. уже сами строили стационарные дома для верхушки казахов Букеевской Орды. У них начинает появляться понятие о четкой и «обозначенной» собственности на землю[434]. В XVII—XVIII вв. у западносибирских татар возникает земледельческая неполная оседлость, в чем проявилось воздействие знакомства с русским земледелием[435]. Проникало земледелие и во все другие «кочевые» регионы.

В XVIII в. правительство предпринимало попытки к переводу на оседлость калмыков, однако они не имели успеха из-за отсутствия склонности последних к оседлой жизни. К тому же сами власти признавали, что при «допущении к поселению всего калмыцкого народа степи могут остаться по большей части пустыми и неминуемо сделаются сборищем воров и грабителей»[436]. В итоге планы по массовому переводу кочевников на оседлость в рассматриваемый период не были реализованы ни в одном регионе страны.

В целом необходимо говорить о положительном восприятии кочевыми народами русской политики. У правительства были удачи в умиротворении кочевников. Например, несколько групп ногаев в середине XVII в. попросили Москву о защите, и им было позволено поселиться и пасти свои стада около Астрахани. Они жили в укреплениях около города и стали известны как юртовые (юртовские) татары. Многие из них приняли православие, сочетались браками с русскими, вступали в русское войско[437].

Некоторые представители нобилитета кочевых народов вливались в российский государственный аппарат. Так, казахский султан Ширгазы Каипов был в конце XVIII в. адъютантом Платона Зубова, фаворита Екатерины II. Он пользовался авторитетом среди казахов, которые приглашали его для урегулирования и споров с русской администрацией, и внутренних разногласий. Воспитанный в русской дворянской среде султан Джангир[438], став в 1823 г. ханом Внутренней (Букеевской) Орды, принялся «перестраивать» ее по российскому образцу. Однако отмечались и случаи, когда казах, окончив курс в русском образовательном учреждении, отправлялся в Орду, «и в несколько недель вся полировка… сглаживалась»[439]. Так проявлялась сохранность и значимость этнической идентичности.

Казахи в своей массе положительно восприняли деятельность О.А. Игельстрома, в том числе по ликвидации ханской власти. Помогло этому то, что у казахов политическая власть ханов всегда была минимальной, а во многие периоды своей истории отдельные казахские общины и вовсе обходились без ханской власти[440].

Конечно, между Россией и кочевыми народами были существенные противоречия. Их не могло не быть, принимая во внимание то, что Российское государство – «оседлое», и то, что русская власть и кочевники были разного этноконфессионального происхождения.

Политические противоречия проявились, в первую очередь, в разном понимании самой сущности власти и подданства. Калмыки, придя из Центральной Азии на новую территорию (Нижняя Волга), фактически планировали создать государство в государстве. Если заключение договоров с Россией (шертей) трактовалось русскими как подчинение калмыков, принятие ими подданства, то калмыками – как равенство обеих сторон или временный союз, который можно расторгнуть в любой момент[441].

Характерным примером является история принятия российского протектората казахским Младшим жузом в 1731 г. Несмотря на наличие прошения хана Абулхаира о переходе в русское подданство, неожиданно оказалось, что большинство казахов и слышать не хотели об этом – не только потому, что хан имел власть не над всеми казахами, но и потому, что сама его власть была не такой, как представляли в России. Хан был не самодержавным правителем, а делил власть с султанами и биями. Он фактически не имел единоличного права заключать договор от имени своего народа. Кроме того, присяга хана не налагала никаких обязательств на его преемников. Поэтому в XVIII в. ханы одного и того же жуза предлагали свое подданство России несколько раз.

Во-вторых, понимание добровольного подданства в Азии было иным, чем в Европе. Большинство казахов воспринимали его как военный и политический союз с Россией, своеобразное покровительство и помощь, которые должны были обеспечить степнякам мир и благополучие. Казахи считали, что русские не будут стеснять их свободу и что подданство может быть прервано в одностороннем порядке в любой угодный казахам момент. Для Абулхаира подданство не означало присоединения казахских земель к России и утверждения в степях русской юрисдикции. Даже напротив, он намеревался использовать Россию в собственных интересах, чтобы упрочить свою власть в степях, распространить ее на все три жуза, сделать ханскую власть наследственной по своей линии. Кроме того, он был готов состоять в подданстве одновременно и России, и Джунгарии: политическое сознание степного хана XVIII в. вполне допускало наличие двойного подданства[442]. Поэтому можно сказать, что «верность» казахов России, объявленная в 1731 г., в «европейском» понимании была чистой фикцией[443]. Решение вопроса о реальном переходе казахского народа в русское подданство потребовало времени.

То же можно сказать и о подданстве калмыков, которые не были столь «верноподданными», как этого хотелось русскому правительству. Они тоже пытались лавировать между Россией и другими странами с целью сделать Калмыцкое ханство полноправным субъектом международного права (хотя и безуспешно). России пришлось заключать с калмыками шерть неоднократно. Русские власти хотели видеть в шерти своего рода присягу, означавшую принятие подданства, однако и после подписания ее все равно не доверяли другой стороне и требовали от нее дополнительных гарантий, в частности взятия аманатов[444]. Недоверие это было вызвано и тем, что астраханским властям не раз и не два приходилось (по их собственным досадливым замечаниям) иметь дело со «склочным» характером кочевников, их «необузданным» поведением, а также с непостоянством их действий[445]. Так на практике проявлялись различия «оседлого» и «кочевого» менталитета.

Существенными были правовые противоречия. В первую очередь они проявились в понимании собственности на землю. В середине XVII в. были отмечены первые русско-калмыцкие споры по этому вопросу. Возражая на требования России освободить прикаспийскую степь, калмыцкий тайша Дайчин настаивал, что «земля и вода принадлежат Богу» и что калмыки законно заняли пастбища у побежденных ногаев. Через столетие российское правительство услышало такие же доводы от казахов. Правительство требовало, чтобы казахи получали разрешение на проход к пастбищам от пограничных властей и платили за это пошлину. Казахи отвечали: «Трава и вода принадлежат Небесам, поэтому должны ли мы платить какие-либо пошлины?»[446] Так отсутствие у кочевников института права собственности на землю (в «европейском» понимании) вызывало недоразумения с российскими властями.

Противоречия в административной сфере проявились в том, что против введения новой системы власти у казахов по реформам О.А. Игельстрома резко выступили Чингисиды, терявшие свои привилегии. Кроме того, казахская знать вообще оказалась не способной осуществлять властные полномочия в рамках российских административных стандартов[447].

У кочевых народов была своя судебная система. Характерно, что кое-где она сохранялась вплоть до начала ХХ в. Так, казахские адаевские роды Уральской и Закаспийской областей никогда не обращались к услугам русского суда для разбирательства своих «семейных» дел, а при столкновениях с другими родами старались «замять дело» по местным обычаям[448]. Понятно, что для любого государства судебная система является очень важным инструментом. Поэтому наличие каких-либо судов, помимо санкционированных государством, для России было недопустимо.

Разным было понимание преступления и наказания. Например, в калмыцком обществе наиболее распространенным видом преступлений являлись мелкие кражи и кражи скота. Однако при этом кража и угон скота в правосознании калмыка имели разное значение: «кража скота» – это уголовное наказуемое деяние, а «угон скота» – нет (это скорее даже удаль, геройство)[449]. Действительно, угон скота (барымта) был у кочевников традиционным явлением. Таким же традиционным было наказание за преступление путем конфискации скота и другого имущества.

Российские власти, стремясь обеспечить мир между разными кочевыми народами, часто были не способны отличить барымту и другие виды набегов. Правительство начало брать на себя ответственность за решение правовых споров не только между русскими и нерусскими жителями, но и между самими кочевниками. Русские чиновники всегда рассматривали кражу лошадей и другого скота как преступление, виновные в котором должны быть пойманы и наказаны. Так, в 1746 г. казахи совершили набег на калмыков в наказание за их набеги. Хан Абулхаир приказал найти виновных, порвать им ноздри и уши и отрубить правую руку. Но российские власти приказали, чтобы виновные были наказаны за грабеж согласно нормам Соборного уложения 1649 г. После решительных возражений со стороны казахов правительство согласилось на ограничение наказания ударами кнутом. Таким образом обычаи кочевников и российские законы продолжали сталкиваться длительное время[450].

Несогласие кочевников с политикой России проявлялось в экономической сфере. Например, на севере у самодийцев натиск со стороны угров и освоение земель русскими вызвали ответную реакцию в виде развития крупнотабунного оленеводства. Это дало самодийцам транспортную независимость, мобильность и хозяйственную самодостаточность. Кроме того, у них выработались воинственность, агрессивность, склонность к экспансии[451].

Одной из наиболее сильных реакций на деятельность государства со стороны кочевников была миграция. Конечно, внутренние перекочевки происходили постоянно, что является характерной особенностью кочевой цивилизации. Однако появились и миграции, направленные на сопротивление каким-либо мерам русской власти. Так, в 1788 г. калмыки Дербетовского улуса откочевали на Дон (ушла 4881 кибитка из 5568) в знак протеста против передачи их в казенное ведомство после смерти владельца Ценден-Доржи. На Дону калмыки обратились к местным властям с жалобой на астраханских чиновников и просьбой о зачислении в донское казачество[452].

Из эмиграционных откочевок наиболее известен уход в 1771 г. более 70% калмыцкого населения России (до 170 тыс. чел.) во главе с наместником Калмыцкого ханства Убаши в Западный Китай (бывшее Джунгарское ханство). Причинами ухода были сужение пространства для скотоводства в результате русской колонизации Поволжья[453], вмешательство русских властей во внутреннюю жизнь ханства, внутрикалмыцкие противоречия и др.

Эмиграция калмыков застала Российское правительство врасплох, и поэтому приказ «остановить их» не достиг результата. Последствия ухода калмыков были исключительно тяжелы для этого народа: в пути погибли 88 % откочевавших людей, а также были потеряны почти все имущество и скот. Российские власти приняли меры, чтобы пресечь новую попытку ухода[454]. Калмыцкие владетели – нойоны – были вызваны в Санкт-Петербург, где они узнали о тяжелой судьбе ушедших в Китай соплеменников[455]. Новых откочевок больше не было, тем более что против них выступали оставшиеся представители калмыцкой элиты. Хотя помешать уходу большей части народа в Джунгарию они не смогли, однако сохранили своих подданных из-за осознанного саботирования действий Убаши[456]. Вывод Е.В. Дорджиевой, что «Россия не испытала особых проблем в связи с уходом из ее пределов части калмыков»[457], представляется не совсем верным, ведь иначе русское правительство не стало бы принимать мер по возвращению откочевавших и удержанию оставшихся калмыков. Потеря населения, и так недостаточно многочисленного в России, и особенно уход его в чужое подданство, были недопустимыми для страны.

На проблему эмиграционных, трансграничных откочевок влиял фактор иностранных государств – прежде всего Китая (империи Цин), который граничил с большей частью «кочевых» регионов России (от казахских степей до Дальнего Востока). Для российских властей переход кочевников в китайское подданство был опасен – тем более что китайские власти сами пытались установить вассалитет над казахами Среднего жуза. В 1758 г. Коллегия иностранных дел предупреждала оренбургские и сибирские власти о недопустимости развития контактов казахского султана Абылая и других владетелей с Китаем. Одним из средств предотвращения перехода Абылая в китайское подданство было возведение его в ханское достоинство[458] (он был избран ханом в 1771 г.). Китайскую политику по отношению к кочевникам иллюстрирует тот факт, что, когда отдельные группы ушедших туда калмыков пытались вернуться в Россию, власти Китая препятствовали этому[459]. Так проявилась борьба разных государств за удержание кочевого населения в своих пределах.

Существенным был и турецкий фактор, принимая во внимание этноконфессиональное родство кочевников-тюрок с этой страной. Выдвигавшееся в период правления Екатерины II обоснование обоседления казахов включало в том числе снижение потенциальной угрозы создания военно-политического союза между подвластными России кочевниками и Турцией[460].

Важнейшим во взаимоотношениях Российской империи как «оседлого» государства и кочевников был земельный вопрос. Башкирам в пользование был определен надел в 15 десятин на человека, за что они были обязаны отбывать воинскую повинность[461]. В Башкирии земельная проблема в XVIII в. была, пожалуй, более значимой, чем во всех других «кочевых» регионах, в связи с начавшейся колонизацией. Кроме того, отдача русской администрацией башкирских земель по р. Илек прикочевавшим казахам привела к восстанию башкир (1735—1740 гг.), которое окончилось их «страшным избиением»[462].

Бурятам земля была предоставлена неоднократными правительственными распоряжениями – при Петре I, Анне Иоанновне, Елизавете Петровне, Екатерине II, Александре I[463].

Казахи после принятия российского протектората сохранили свои родовые земли. Кроме того, у них не было введено крепостничество[464]. Однако казачья колонизация (в частности по рекам Яик и Иртыш) отняла у казахов более 10 млн дес. самых лучших земель[465].

В Астраханской губернии в 1804 и 1806 гг. были изданы специальные положения об урегулировании земельного вопроса[466]. За допущение калмыков на зиму в свои займищные дачи, во время разлива Волги, крестьяне имели право пользоваться калмыцкой степью на расстоянии 10—15 верст от берега. Как правило, крестьяне злоупотребляли этим правом: заходили далеко в степь, распахивали ее, пасли скот и строили хутора. Калмыки в ответ на это крали крестьянский скот и отбирали хутора. Все это порождало столкновения, жалобы и судебные разбирательства[467]. Сами кочевники, в свою очередь, нарушали не только отмежеванные границы кочевий, но и региональное административно-территориальное деление, входили в конфликты с соседними оседлыми народами[468].

Характерно, что после присоединения к России среди кочевников стал отмечаться и самостоятельный переход на оседлость. Некоторые калмыки пытались перейти к оседлому образу жизни из-за хозяйственного давления русских на поволжские земли, что создавало тяжелейшие условия для кочевого быта[469]. В Бурятии процесс оседания начался в XVIII в. также под влиянием русских[470]. У кочевников появляются ранее не свойственные им «идеи границ» и требование размежеваний, а также начатки не только земледелия, но и землевладения[471]. Таким образом, переходя на оседлость, кочевники как бы становились на одинаковые с «оседлым» государством позиции, которые давали им основу для выдвижения земельных и иных требований на языке, понятном русской власти.

У осевших кочевников стал меняться менталитет. Между ними и теми соплеменниками, которые продолжали кочевать, постепенно складывались заметные отличия. Например, юртовские ногайцы, которые раньше всех осели на землю, стали приверженцами городской культуры. В их среде укрепился ислам, они довольно быстро переняли одежду городского покроя. Традиционная ногайская культура ушла на второй план[472]. Это в какой-то степени способствовало интеграции в общегосударственную структуру.

С течением времени политика России в отношении кочевников становилась более давящей, хотя и оставалась в целом в рамках курса «мягкой силы». Башкиры во второй половине XVII в. стали все более сталкиваться с изъятием у них земель под переселенческие деревни, с произвольным изменением норм налогообложения, злоупотреблениями воевод. Это вызвало массовое возмущение и череду восстаний в 1660-е гг. Хотя их удалось подавить, но недовольство тлело и в следующем столетии вновь вылилось в мятежи[473], в том числе в 1704—1711, 1735—1740, 1745 и 1755 гг.[474] В 1773—1775 гг. башкиры приняли активное участие в восстании под руководством Е. Пугачева.

Екатерина II выражала интерес к «умиротворению диких народов» империи[475]. Так, Российское государство все более активно стало вмешиваться во внутренние дела калмыков. Окончательно это удалось сделать при Убаши, который, получив титул хана в 1761 г., одновременно стал наместником с подчинением Астраханскому генерал-губернатору[476]. В том же году правительство впервые затронуло внутренние распорядки у калмыков: предложено было преобразовать ханский совет (зарго), состоявший из зайсангов, назначаемых ханом, в орган с избранными народом и утвержденными русским правительством зайсангами[477].

Из-за русской и немецкой колонизации калмыки постепенно утрачивали свои пастбища. В 1718 г. Царицынская линия связала Волгу и Дон и «закрыла» калмыков в регионе Нижней Волги. Линия перерезала летние миграционные пути на север, которые одновременно были одним из возможных путей отхода калмыков в случае нападения их традиционных врагов, кубанских ногаев[478]. Все эти изменения воспринимались болезненно, у значительной части народа крепло убеждение в бесперспективности дальнейшего пребывания в пределах России[479], что и вылилось в откочевку большей части калмыцкого народа с Убаши в 1771 г.

Политические последствия откочевки калмыков заключались, в первую очередь, в ликвидации Калмыцкого ханства. После этого здесь стала формироваться новая система управления[480]. При астраханской губернской канцелярии была создана Экспедиция калмыцких дел. В улусы были направлены приставы под названием «переводчиков» с калмыцкого языка и «учеников». Часть улусов была переведена в казенное ведомство[481]. Однако калмыки сохранили самоуправление и традиционное деление на улусы, аймаки и хотоны[482]. Был осуществлен также фактический переход на российскую систему права. Несмотря на то что калмыцкий суд зарго имел право решать судебные дела по местным обычаям (большинство которых, правда, было утрачено), по преимуществу он пользовался нормами российского законодательства, уже более знакомого населению, чем правила калмыцкого Судебника (Цааджин-Бичиг), изданного в 1640 г.[483]

Во второй половине XVIII в. с усилением давления со стороны России столкнулись казахи. Во-первых, они оказались в той же ситуации, что и ранее калмыки, в плане ограничения миграции. Оренбургская и Сибирская линии обозначили северную границу возможного кочевья. Для предотвращения стычек казахов с калмыками правительство запретило первым мигрировать на запад и дало указание яицким казакам контролировать соблюдение этого запрета, предотвращая пересечение казахами Яика. Во-вторых, в 1780—1790-х гг. в казахской степи правительство вводило новый инструмент контроля – систему туземных и пограничных судов (в свою очередь, казахские властители считали их слишком навязчивыми и подрывающими традиционную основу власти)[484].

Однако в русской политике все еще оставалась гибкость, что говорит о сохранении курса «мягкой силы». Администрация Павла I на рубеже XVIII и XIX вв. восстановила Калмыцкое наместничество. Также был воссоздан суд зарго, состоявших из представителей от зайсангов и духовенства. Приказано было предоставить калмыкам во владение те земли, на которых они кочевали ранее. С этого времени калмыки вошли в непосредственное подчинение правительства. По всем вопросам, кроме земельных, они действовали через своего пристава, который назначался Коллегией иностранных дел[485]. У казахов институт ханства был сохранен и в Младшем жузе, и в Букеевской Орде[486].

Таким образом, в период до начала XIX в. Россия осуществляла по отношению к кочевым народам политику «мягкой силы». В обмен на то, что верховная власть была передана России, местные властители получили большие права. «Кочевые» регионы включились в процесс интеграции в общее политическое и экономическое поле страны. Конечно, этот процесс был очень медленным. Можно согласиться с мнением Ш. Мухамединой, что «проделанная по устройству кочевников разносторонняя многослойная управленческая работа была пока еще недостаточна для полного интегрирования кочевых аулов в российское общество»[487]. Однако, с другой стороны, очень трудно даже за несколько десятилетий переделать, «переформатировать» то, что складывалось веками.

На рубеже XVIII и XIX вв. Россия усиливает политическое давление на «кочевые» регионы. Следует сделать вывод, что общей тенденцией российской политики было усиление такого давления примерно через 100 лет после присоединения той или иной территории. Очевидно, именно за такой срок этот регион более-менее интегрировался в общее пространство страны, там начиналась колонизация выходцами из Центральной России, происходило ограничение земель кочевания земледельческими территориями и пограничными линиями. Таким образом, в XVIII в. с давлением столкнулись башкиры и калмыки, вошедшие в состав России столетие назад (в XVII в.), что вызвало в том числе усиление их недовольства, вылившееся в восстания или массовую откочевку за пределы страны.

Глава III

Россия и кочевники в XIX в.

Усиление централизации Российской империи и кочевники

В XIX в. Россия продолжала присоединение «кочевых» территорий. Прежде всего были приняты меры для включения всех казахских степей в состав страны. Важную роль здесь сыграло стремление противодействовать экспансии Великобритании в Среднюю Азию. Кроме того, Россия намеревалась вовлечь в орбиту своего политического и экономического влияния страны этого региона – Бухарский эмират, Кокандское и Хивинское ханства[488].

В 1824 г. 14 султанов казахского Старшего жуза и их подчиненные были приняты в подданство России (кроме тех казахов, которые находились под властью Коканда)[489]. К 1865 г. Россия завоевала Кокандское ханство, которое в 1876 г. было ликвидировано. Таким образом, в состав России вошли земли казахского Среднего жуза и территории, населенные киргизами. В 1868—1873 гг. были подчинены Бухарский эмират и Хивинское ханство, на территории которых в том числе кочевали казахи, каракалпаки и туркмены. Бухара и Хива были объявлены протекторатами России, при этом значительная часть их земель была включена непосредственно в состав империи.

Однако земли туркмен, которые номинально подчинялись Хиве, России пришлось покорять отдельно. Хивинские ханы не вмешивались во внутреннюю жизнь подчиненных им туркменских племен и довольствовались тем, что те несли военную службу и платили налоги[490]. Таким образом, туркмены сумели сохранить полунезависимость от Хивы[491]. Их земли были завоеваны Россией к 1885 г., включены непосредственно в состав империи, так что ее границы сошлись с границами Персии[492] и Афганистана.

Покорение Россией Средней Азии завершилось в 1895 г., когда был закреплен раздел сфер влияния России и Великобритании на Памире, где в том числе кочевали киргизы.

Кроме того, в период с 1813 по 1828 гг. Россией у Персии был завоеван Северный Азербайджан, где часть населения вела кочевой образ жизни. Так, в к концу 1850-х гг. в Шемахинской губернии проживали более 100 тыс. кочевников, что составляло 21,3 % населения этого региона[493].

К концу XIX в. была в целом покорена последняя оставшаяся не подвластной России территория на севере – Чукотка. Чукчи – кочевники, миграции которых составляли до 150—200 км. Из всех народов Севера они в наименьшей степени подвергались русскому влиянию. Оленные (т.е. кочевавшие в глуби материка) чукчи состояли в сношениях с русскими, сознавали свою принадлежность к России, платили ясак. Однако носовые (береговые) чукчи оставались фактически независимыми[494], хотя вся территория Чукотки формально входила в состав Российской империи.

Таким образом, во второй половине XIX в. Россия покорила значительную часть Великой степи и «кочевых» территорий севера Евразии. Как писал Г.В. Вернадский, «русские преуспели в объединении под своей властью большинства территорий, где раньше правили монголы»[495]. Характерно, что этот процесс занял у России 400 лет, тогда как монголы завоевали территории Великой степи в течение нескольких десятилетий. Таким образом, процесс покорения степных территорий был для «оседлого» государства более трудным, чем для кочевого, что закономерно. С другой стороны, Россия и не форсировала завоевание Великой степи, т.к. в XVI—XVIII вв. у нее были более важные внешнеполитические задачи в Европе.

Восприятие кочевой цивилизации в России в XIX в. существенно изменилось. Русские политики и ученые лучше узнали кочевников. Постепенно складывалось понимание, что кочевой образ жизни связан не с каким-то «низким» уровнем развития общества, а является формой адаптации к природным условиям. Стало фигурировать позитивное отношение к кочевникам и прагматическое представление о возможности получения выгод от них для экономики страны[496]. Так, в феврале 1844 г. оренбургский военный губернатор В.А. Обручев выступил за «предоставление некоторых выгод» казахам при кочевании их около Оренбургской линии с целью предоставить им возможности для развития скотоводства[497].

В целом в начале XIX в. в России сохранялся императив о ненасильственности и неспешности в политике по отношениям к кочевникам. Один из видных деятелей Российской империи, глава департамента государственной экономии в Государственном совете Н.С. Мордвинов высказывался за необходимость ненасильственной интеграции казахов в имперские структуры. Он отмечал, что при всей «своей степени дикости» они вреда России не наносят, поэтому «нельзя их отвращать от империи» военными средствами. Тем более что в казахской степи России «завоевывать нечего». М.М. Сперанский – один из ближайших сподвижников Александра I – полагал, что подготовка к реализации его проектов, связанных с управлением иноэтничным населением России, должна проходить достаточно продолжительное время[498].

М.М. Сперанский при участии Г.С. Батенькова разработал «Устав об управлении инородцев», который был принят в России в 1822 г. Этот документ стал значимой вехой в истории кочевых народов России. Важным было официальное обоснование деления всех обитавших в Сибири «инородных племен» на три разряда: оседлые, кочевые («занимающие определенные места, по временам года переменяемые») и бродячие, или ловцы, «переходящие с одного места на другое по рекам и урочищам». Деление это было произведено на основании выявленных отличий кочующих и бродячих «инородцев» от оседлых: «непостоянство их жительства», «степень гражданского образования», «простота нравов», «особые обычаи», «образ пропитания», «трудность взаимных сообщений», «недостаток монеты в обращении» и пр. Многие из этих характеристик, с точки зрения государства, должны были затруднять управление кочевыми народами.

Тем не менее терминология, данная в «Уставе…», была недостаточно четкой. В начале ХХ в. Н.Л. Петерсон писал, что, согласно «Уставу», «кочевыми» могли быть признаны «инородцы», имевшие постоянную оседлость и даже занимавшиеся земледелием[499]. Возможная причина такой нечеткости заключалась в том, что авторы «Устава…» хотели сделать категории «инородцев» гибкими и открытыми, ожидая прогресса в их развитии: «Со временем бродячие станут кочевыми, а кочевые рано или поздно осядут»[500].

«Устав об управлении инородцев» предоставлял кочевникам гарантию их прав. Они были признаны особым сословием, равным по положению крестьянам, хотя и «отличным от оного в образе управления». При этом кочевникам обещали, что «они… не будут против воли их обращаемы в звание крестьян» или включены в какое-либо другое сословие. «Бродячие инородцы» в правах приравнивались к кочевникам.

На основании «Устава» у кочевых народов Сибири были созданы органы самоуправления, которые управлялись «по степным законам и обычаям, каждому племени свойственным». Однако власть оставила себе право редактировать эти законы и обычаи, поскольку они «могут быть и сбивчивы, и неопределенны». Пробелы должны были восполняться общероссийским законодательством.

Каждое стойбище или улус численностью не менее 15 семейств имели право на собственное родовое управление. У кочевых народов Сибири – бурят, хакасов, эвенков, якутов – были созданы степные думы, которые объединяли несколько родов или несколько родовых управ. Степные думы занимались решением местных вопросов и защитой интересов населения. Родовое управление «бродячих инородцев» состояло из одного старосты.

Законодательное регулирование, введение российских институтов власти и постепенная интеграция традиционных институтов коснулись и остальных кочевых народов России. В 1822 г. был принят «Устав об управлении сибирскими киргизами» (т.е. казахами Среднего жуза), а в 1824 г. – аналогичный документ, касавшийся положения казахов Младшего жуза, – «Устав об оренбургских киргизах», составленный М.М. Сперанским и оренбургским военным губернатором П.К. Эссеном. Согласно этим документам в Среднем и Младшем жузах была отменена ханская власть[501]. (Так, хан Младшего жуза был отправлен на жительство в Оренбург и получил почетный, но ничего не значащий пост Первого члена Пограничного комиссии[502].) Произошло подчинение казахской родовой верхушки российской администрации[503].

Таким образом, на территории Казахстана были сформированы различные системы управления: в восточной половине – Сибирское ведомство с центром в Омске (казахи Среднего жуза), в западной – Оренбургское ведомство (казахи Малого жуза). В Оренбургском ведомстве «части» были подразделены на «дистанции», а те в свою очередь – на «административные аулы». Сибирское ведомство делилось на волости, а те – на аулы[504].

Кроме того, третья часть казахов, которая переселилась в Астраханскую губернию на земли между реками Волга и Урал, опустевшие после откочевки калмыков в 1771 г., получила название Букеевская Орда[505]. В 1801 г. туда из Малого жуза прибыли 5001 кибитка (22 775 чел.) и 2 млн голов скота. К 1841 г. в Букеевской Орде было уже 14 тыс. кибиток с 70 тыс. чел. населения[506].

Такой важный шаг, как ликвидация ханской власти у казахов, разумеется, имел и положительные, и отрицательные стороны. С.Г. Кляшторный и Т.И. Султанов отмечали, что эту реформу можно рассматривать как ликвидацию собственно казахской государственности[507]. Н.Б. Нарбаев отмечал, что «разрушение традиционных единодержавных начал [у казахов] … косвенно явно не способствовало укреплению статуса российской монархии в регионе»[508].

Тем не менее казахи получили бóльшую, по сравнению с другими азиатскими народами России, автономию во внутреннем управлении. Несмотря на внедрение российской административно-судебной системы[509], управление в степи осталось в руках казахских султанов[510]. Как утверждал В. Остафьев, русская администрация во внутреннюю жизнь казахов «совершенно не вмешивалась»[511].

Таким образом, цель государства заключалась в основном в законодательном обеспечении подданства казахов России, а не другим государствам (Китаю, среднеазиатским ханствам). Так, в 1845 г. В.А. Обручев приказал пресекать распространение антироссийских слухов, которые могли настроить казахов на откочевку из страны[512]. Возможность такой откочевки была высокой: проживавшие в приграничье казахи, в большинстве своем хотя и имевшие российское подданство, фактически были двоеданцами. В целом трансграничное кочевание значительно осложняло демаркацию границы России с Китаем и обостряло территориальные споры[513].

Калмыцкий народ с начала XIX в. был подведомствен Коллегии иностранных дел и непосредственно находился под управлением властей Астраханской губернии[514]. Интересно, что затем власти регулярно стали перебрасывать управление калмыками из одного ведомства в другое. В 1825 г. оно было передано в МВД, а на местах оно было разделено на три уровня – областной, окружной и улусный. С 1834 г. управление калмыками стало составлять самостоятельную систему, не входившую в губернскую, а в 1838 г. было передано Министерству государственных имуществ. На месте управление осуществляли астраханский военный губернатор, главный попечитель калмыцкого народа, суд зарго и Ламайское духовное правление[515].

В середине XIX в. власти взяли курс на усиление интеграции калмыков. В 1847 г. были упразднены суд зарго и Ламайское духовное правление. Единоличный правитель улуса был заменен коллегиальным органом. Это ознаменовало окончательное ограничение власти калмыцкой знати. В 1848 г. управление калмыками было передано в Ордынское отделение Астраханской палаты государственных имуществ, а в 1867 г. вместо него было создано Управление калмыцким народом[516].

Несмотря на то что к середине XIX в. Калмыцкая степь полностью утрачивает элементы административной автономии, калмыки, находясь наравне с прочими подданными под покровительством законов Российской империи, пользовались сверх этого особыми правами и управлялись на особом основании. К тому же огромные пространства степей (81 057 кв. верст, при плотности населения 1,49 чел. на кв. версту) позволяли им достаточно долго сохранять свой кочевой и патриархальный родовой быт[517]. Бóльшая часть калмыцких земель была не пригодна для земледелия и поэтому мало интересовала российские власти в плане колонизации.

В середине XIX в. изменения коснулись и казахских земель. П.Д. Горчаков (западносибирский генерал-губернатор в 1836—1851 гг.) предлагал ввести прямое управление казахским населением русскими чиновниками, ликвидировав внутреннюю автономию. Однако правительство отклонило эти предложения[518]. Тем не менее в Букеевской Орде после смерти хана генерал-майора Джангира Букеева в 1845 г. ханская власть была упразднена. В Орде был создан Временный совет, подведомственный Министерству государственных имуществ. В 1859 г. управление западносибирскими казахами было передано из военного ведомства в ведение МВД.

В 1865 г. была создана т.н. Степная комиссия под председательством сенатора Ф.К. Гирса. Целью ее деятельности было обследование условий административного, территориального и поземельного обустройства казахов и составление конкретных рекомендаций по введению новой реформы[519], которая имела своей целью окончательную интеграцию казахской степи в российскую систему управления. Характерно, что все это происходило в период завоевания Россией Средней Азии, где на отвоеванных у местных ханств землях в 1867 г. было создано Туркестанское генерал-губернаторство.

Практическим выражением реформы стало принятие в 1868 г. «Временного положения об управлении Тургайской, Уральской, Акмолинской и Семипалатинской областями». Таким образом, казахская степь получила новое административное деление. Кроме того, территория казахских степей была объявлена государственной собственностью[520]. Таким образом, была введена основа не только для скорейшей интеграции казахов в общероссийскую социально-экономическую систему, но и для введения степных просторов в общероссийский хозяйственный оборот путем колонизации[521]. Признание казахской степи государственной собственностью было главным шагом для начала ее «оседлого» освоения.

В 1882 г. на основе Акмолинской, Семипалатинской и Семиреченской[522] областей было образовано Степное генерал-губернаторство. В 1886 г. и 1891 гг. были приняты Положения об управлении Туркестанским краем и Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской областями. Система управления Степью практически по всем основным моментам сблизилась с общей по стране. Отличия в основном были связаны с присутствием в степном регионе казачьих подразделений, кочевого населения и близостью ряда областей к внешним границам империи[523].

Интеграция кочевников в Российское государство включала и решение вопроса об управлении ими на низовом уровне. М.М. Сперанский, замышляя свои реформы в начале XIX в., полагал, что у казахов низовые административные единицы (округа) можно и необходимо создавать в границах «родовых кочевьев» казахов (хотя на практике это делалось далеко не всегда)[524]. Однако в итоге родовое деление было признано «неудобным и вредным». Казахскую степь разделили на волости, не связанные с родовым делением, с населением от 1 до 2 тыс. кибиток, и далее – на аулы от 100 до 200 кибиток[525]. Административное деление страны на основе примерно равной численности населения в каждой административной единице было свойственно российской системе (в частности, именно такой принцип был заложен при делении России на губернии и уезды, введенном при Екатерине II).

По-прежнему одним из способов интеграции было вовлечение знати кочевых народов в российскую властную элиту. Власти поддерживали привилегированное положение местных должностных лиц, освобождали их от налогообложения, премировали и наделяли за хорошую службу разного рода льготами, в том числе земельными владениями. Так, высшее звено казахской государственно-административной иерархии в Сибирском ведомстве – «старшие султаны» наделялись участками в размере 5—7 кв. верст, заседатели – в размере 2 кв. верст[526]. Лица, трижды избиравшиеся на должность старшего окружного султана, получали звание полковника, наследственное дворянство, и земельный участок передавался им в полную частную собственность[527].

Интеграция затронула и судебную систему. Согласно «Уставу об управлении инородцев» 1822 г., по уголовным преступлениям кочевники подлежали суду в государственном суде по общим законам. По гражданским делам они могли решать дела сами. У казахов в судебном управлении оставалась определенная специфика, и полное введение всех норм российского судопроизводства произошло в 1898—1899 гг.[528]

Кочевники были равноправными подданными России. Они получали паспорта и обладали свободой перемещения по стране и за рубеж[529]. Как уже говорилось, трансграничная миграция кочевников была обычным делом – в основном «с чисто хозяйственной целью»[530], т.е. связанной с выпасом скота. Так, буряты свободно перемещались через российско-китайскую и российско-монгольскую границы, уходя на сопредельную территорию во время смены летних и зимних стойбищ[531].

Представители кочевых народов имели право отдавать детей для обучения в государственные учебные заведения или могли создавать собственные школы (с разрешения гражданских губернаторов или областных начальников). Так, в 1810-е гг. были открыты школы-интернаты для казахских детей во всех уездных городах Акмолинской и Семипалатинской областей. С 1892 г. открывались передвижные аульные школы[532].

Представители всех кочевых народов по-прежнему были освобождены от несения военной службы, однако могли по-прежнему служить на добровольных началах, в том числе в казачьих подразделениях.

Многие кочевые народы платили ясак, подушевой налог, сбор «за кочевание»[533]. Кроме того, они участвовали в «общих повинностях», установленных местными властями. Характерно, что представители кочевников пытались «торговаться» по поводу налогообложения. Так, в апреле 1809 г. султан Т. Урусов писал российским властям о согласии платить ясак по 1 руб. с души мужского пола – «но с тем только, чтобы не было брато с нас рекрутов, гоньбы, подвод» (много аналогичных прошений было подано и от других султанов)[534].

Конкретный формат налогообложения зависел от региона. Так, в 1830-х гг. казахи Сибирского ведомства были обложены ясачной податью (со ста голов скота взималась в казну одна голова), а кочевое население Оренбургского ведомства – кибиточной податью (с каждой кибитки, под которой понимались любое жилище и хозяйственная постройка, взималось 1,5 рубля серебром). В 1854 г. в Семипалатинской обл. налоговые квоты были повышены и составили одну голову скота с шестидесяти. Во Внутренней Орде первоначально кочевники-казахи были обложены налогами – зякетом и согумом в пользу казны, а с 1860 г. – окладной податью[535] (подушным налогом). Ясак с головы скота был тяжелым бременем для кочевников, и процесс его сбора вел к злоупотреблениям[536]. В Туркестанском генерал-губернаторстве кибиточная подать с 1868 г. составляла 2 руб. 75 коп.[537]

В 1867—1868 гг. вместо ясака все казахское население было обложено единой кибиточной податью, размер которой возрос до 3 руб., а после реформ 1886 и 1891 гг. – до 4,5 руб. Одновременно казахи платили другие налоги и пошлины, а также исполняли почтовую и подводную повинности[538].

Если прежде разного рода сборы и подати в условиях традиционного кочевого общества (зякет, согум, шибага и др.) в пользу казахских ханов и властителей были незначительны, нерегулярны и носили скорее добровольный характер, то отныне была установлена жесткая фискальная система. Всего в счет ясака к середине 1860-х гг. в Оренбургском и Сибирском ведомствах было собрано более 3 млн руб. серебром, а в счет кибиточной подати – более 4 млн руб.[539]

Хотя земли кочевников стали государственной собственностью, у кочевников осталось право пользования ими[540] в обмен на уплату налогов[541]. Факт налогообложения казахского населения трактовался колониальной администрацией как свидетельство государственной собственности на «кочевые» территории[542].

Согласно «Уставу об управлении инородцев» 1822 г. кочевники ограждались «от взаимных стеснений, какие могут производиться от перехода одних племен на земли, другим племенам принадлежащие… без обоюдного на то согласия». Русским и другим переселенцам строго запрещалось самовольно селиться на землях кочевников, хотя они могли их брать в аренду. Тем не менее земельный вопрос в «кочевых» регионах приобретал все бóльшую остроту.

Земельная политика России привела к появлению у кочевников понятия собственности на землю. Однако окончательному принятию ими этого правового института в его «европейском» смысле мешало то, что система поземельных отношений среди номадов определялась отношениями частной собственности не на землю, а на скот (земля без скота для них не имела ценности)[543]. Это затормозило понимание кочевниками необходимости юридического закрепления за собой территорий, проведения землеустройства, получения документов о праве на землю, что и привело к потере ими земель в конце XIX – начале ХХ вв., о чем будет рассказано далее в книге.

Передача «кочевых» территорий в государственную собственность, с одной стороны, упорядочила их статус, еще раз обозначила их присоединение к России. Кроме того, это обеспечило защиту оседлым землевладельцам, жившим по соседству с кочевниками. Однако, с другой стороны, введение администрирования этих территорий растянулось на достаточно продолжительный срок, что внесло неопределенность в маршруты кочевий и привело к долгосрочным спорам по этому вопросу (у казахов один из них длился с 1828 по 1865 гг.)[544].

Кроме того, постепенно началось отчуждение у кочевников их земель. У бурят была изъята часть территории в пользу крестьян и казаков на основании того, что «буряты не землевладельцы, и земли у них много»[545]. В 1854 г. были закреплены права казаков Сибирского войска на землю десятиверстной полосы вдоль Иртыша[546], что оттеснило от этой реки казахов. В Восточном Закавказье земли кочевников часто безвозмездно отчуждались местной администрацией в пользу оседло-земледельческих групп населения (армян, русских) и тех кочевников-тюрок (азербайджанцев), которые переходили к оседлости и земледелию[547]. Так постепенно усиливались противоречия между кочевниками и оседлыми, включая и тех, кто принадлежал к одному этносу.

Закономерно, что одним из способов решения земельного вопроса и одновременно интеграции кочевников в государство был перевод их на оседлость. Согласно «Уставу об управлении инородцев» 1822 г. кочевникам позволялось в случае оседания вступать в сословие государственных крестьян или горожан, причем с освобождением от несения военной службы.

Принуждения к переходу на оседлость не было. Хотя Н.С. Мордвинов считал этот процесс необходимым в перспективе, пока что было решено развивать у казахов экстенсивное и интенсивное коневодство, т.к. лошади для Российского государства были стратегическим военным ресурсом[548].

Тем не менее власти явно были на стороне тех кочевников, которые стремились перейти на оседлость. Когда из-за спорных территорий у казахов периодически возникали разногласия, они были вынуждены обращаться за их решением к российской администрации. Однако последняя в качестве третейского судьи не всегда занимала сторону сильного. Одним из факторов ее симпатий было стремление кочевников к оседанию и земледелию. Поэтому для абсолютной уверенности в закреплении за собой спорных территорий ряд кочевых обществ приступал к обработке почвы и посевам, а также начинал строить постоянные жилые дома[549]. Небольшая часть калмыков, соприкасавшаяся с русскими крестьянами, перешла на оседлый образ жизни со смешанным земледельчески-скотоводческим хозяйством и постепенно восприняла русскую культуру[550]. Так началось стихийное оседание части кочевников.

В XIX в. российские власти усилили внимание к переводу кочевников на оседлость. Хотя у кочевых башкир стихийное оседание отмечалось еще с XVII в., в первой половине XIX в. местные власти фактически начали принуждать их к этому. Как писал Х.Ф. Усманов, такое принуждение вызвало у башкир «озлобление и отвращение к земледелию»[551].

Алтайцев, с целью перевода их на оседлость, причислили к «оседлым инородцам». Они сопротивлялись этому. В итоге в 1841 г. российское правительство приняло решение отложить процесс обоседления до тех времен, когда те алтайцы, «которые обитают ближе к русским или инородческим поселениям», будут «более к тому расположены, более готовы»[552].

В 1846 г. правительство издало инструкцию о заселении дорог, проходивших через калмыцкие земли. Согласно ей тем из калмыков, которые желали оседло водвориться в степи, отводилась земля: нойонам и зайсангам – от 200 до 1500 десятин, «простолюдинам» – по 30 десятин на душу[553]. К этому времени земледелием занимались уже более 100 калмыцких семей. Помимо того, калмыки-казаки стали заниматься сенокошением и вовлекаться в рыночные отношения[554]. В 1870-х гг. на 28 участках в Астраханской губернии было предложено поселить по 50 семейств русских крестьян из внутренних малоземельных губерний и столько же семейств калмыков, в целях их «приучения к оседлой жизни»[555].

В Азербайджане, согласно указу 1830 г., предоставлялась шестилетняя льгота в платеже податей тем кочевым обществам, которые желали перейти на оседлость[556].

Буряты, переходившие на оседлость, получали земельные наделы в свое пользование или в общих «дачах» с кочевыми бурятами одного с ними рода или на других участках, состоявших в единоличном владении их селений[557].

По поводу перевода на оседлость казахов были две точки зрения, которые ярко проявились в 1830-х гг. Оренбургские власти стали противиться этому начинанию, а сибирские – способствовать. Последние санкционировали введение у казахов земледелия, а также стремились к изменению бытовых элементов их жизни, внедряя европейский костюм, предметы обихода и роскоши. Сибирские власти также возлагали надежды на изменение рациона питания кочевников (очевидно, введение в него хлеба. – Ф.С.). Они аргументировали свою позицию тем, что оседание казахов приведет к их всесторонней интеграции в Российское государство. Для казахов при переходе к оседлому образу жизни предусматривалось наделение льготами: освобождение от рекрутской повинности и пятилетнее освобождение от налогообложения. Простым казахам предоставляли земельный надел до 15 дес. (как надел служилого казака), служилым и знати – до 5—7 кв. верст[558].

Оренбургский политический курс разработали и проводили губернаторы П.П. Сухтелен (1830—1833) и В.А. Перовский (1833—1842, 1851—1857). Они земледелие считали льготой для кочевников, «которой они не достойны». В.А. Перовский предлагал всячески препятствовать развитию земледелия среди казахов ввиду политико-экономических выгод России: «С производством собственного хлеба не будут они нуждаться в русском, вместе с чем уменьшится количество скота, промениваемого в России, и за скот этот надо будет платить не хлебом или произведением наших фабрик, а чистыми деньгами, которые пойдут в Хиву и Бухару за английские товары»[559].

Под влиянием П.П. Сухтелена и В.А. Перовского в Оренбургском ведомстве вплоть до середины XIX в. проводилась запретительная политика на развитие земледелия среди казахов[560]. Однако со временем российское правительство, твердо заняв позицию, что «земледелие – самый верный способ к оседлости и гражданской жизни», решило внедрить этот принцип и в Оренбургском крае. В июле 1861 г. было издано высочайшее повеление о разрешении казахам «прочно селиться и заниматься хлебопашеством»[561]. Таким образом, позиция по переводу на оседлость была четко занята по отношению ко всем основным группам кочевого населения.

С одной стороны, некоторая часть казахского населения сама обращалась к российской администрации с просьбой выделить земли для оседлого поселения[562]. С другой стороны, конечно, далеко не все кочевники хотели оседать (очевидно, только малая их часть были готовы к этому). В Сибирском крае казахи отказывались от отведенных им территорий или проявляли слабую активность в обращениях об отводе земли из-за опасения, что если в течение пяти лет на отведенных землях не будет заведено хлебопашество, то землю отдадут другим, а с данного сообщества будут взысканы налоги за пять льготных лет[563]. Кроме того, до отмены крепостного права (1861 г.) оседание для кочевника могло гипотетически повлечь за собой перспективу оказаться в крепостном состоянии[564].

В самом российском правительстве отношение к переводу кочевников на оседлость и земледелие было неоднозначным. Мнение, что лучше оставить у кочевников существующий образ жизни, разделяли не только оренбургские власти. Когда в 1854 г. было закреплено право Сибирского казачьего войска на землю десятиверстной полосы вдоль Иртыша, часть казаков захотели полученные земли отдать в аренду казахам под кочевание. Таким образом, казахи-кочевники стали выгодными налогоплательщиками именно в качестве скотоводов. После реформ 1867—1868 гг. точка зрения, что поддержание скотоводства в казахской степи является выгодным для российской экономики, сохранялась. Кроме этого, было распространено мнение, что переход кочевников к земледелию затруднен объективными климатическими условиями степей[565] (следует отметить, что такое мнение имело под собой основания).

Важным является вопрос об интеграции кочевых народов как части процесса формирования в России политической нации[566]. С одной стороны, во второй половине XIX в. в стране проявился курс на вливание всех народов в единую политическую нацию, в том числе путем языково-культурной интеграции (русификации)[567]. Принцип государственного единства России подразумевал приобщение «инородцев» к русской государственности и цивилизации, а в перспективе – слияние с русским народом[568]. Это касалось и кочевых народов. Так, в 1873 г. комиссия под председательством А.А. Ливена сделала вывод, что основная цель политики в калмыцкой степи должна заключаться в постепенном «слиянии калмыцкого народа с коренным населением империи»[569].

С другой стороны, власти сами снижали эффективность усилий по интеграции, когда подчеркивали отличия между русскими (государствообразующим народом) и другими этносами. Создается впечатление о двойственности и противоречивости политики: пытаясь сплотить все народы в единую политическую нацию, одновременно власти педалировали некоторые атрибуты «национального государства»[570]. Так, принятие «Устава об управлении инородцев» и введение новой терминологии («инородцы», а не «иноверцы») отразило формирование нового – этнического, а не конфессионального подхода к народам России[571], который потенциально мог еще больше разобщить население страны.

Кроме того, к концу XIX в. все кочевые народы России, согласно «Своду законов о состояниях», получили более дробное деление: среди них выделялись «сибирские инородцы», «самоеды Архангельской губ.», «кочевые инородцы Ставропольской губ.», «калмыки, кочующие в Астраханской и Ставропольской губ.», «казахи Внутренней Орды», «инородцы Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской обл.», «инородцы Туркестанского края», «инородческое население Закаспийской обл.». Такое деление тоже явно не могло способствовать слиянию всех народов страны в единую политическую нацию.

Ситуацию затруднял и религиозный вопрос. В целом кочевники, как и другие «инородцы», пользовались свободой вероисповедания. Им было разрешено иметь свои религиозные структуры, строить молитвенные дома (с разрешения местных властей). Переход в православие не препятствовал им оставаться на прежних правах. Однако во второй половине XIX в. в стране была введена доктрина ограниченной веротерпимости – так, например, ислам допускался, но власти препятствовали его распространению и укреплению[572].

Решительным противником любого расширения пределов веротерпимости был К.П. Победоносцев, в течение длительного времени (1880—1905) занимавший пост обер-прокурора Святейшего Синода. Подчеркивая исключительность положения православия, он призывал к «особливой бдительности» в отношении «неправославных» исповеданий, полагая, что их неподконтрольное распространение и развитие в Русском государстве, полагавшемся им в обязательном порядке православным, неизбежно ведет к смуте и анархии[573]. Такая позиция тоже была амбивалентной. Она находилась в русле поддержания Россией статуса «национального государства», и она же была направлена на интеграцию народов империи путем ослабления «неправославных» конфессий и постепенного перевода всего населения России в православие.

Своеобразным итогом такой противоречивой политики стало выступление в августе 1916 г. генерал-губернатора Туркестана А.Н. Куропаткина перед депутацией от европейского населения Ташкента: «Что касается русского населения, как ранее, так и теперь, я буду заботиться, чтобы среди всех народностей Туркестанского края вы чувствовали себя старшими братьями»[574]. А.Н. Куропаткин, как и принято было тогда, назвал «русскими» не только этнически русских, но и представителей всех остальных народов, которые считали себя частью России. Это проявление концепции политической нации. Однако он подчеркнул, что «русское население» является «старшими братьями» для местных народов, что в какой-то мере похоже на концепцию «национального государства»[575]. В то же время понятно, что народы этого региона за 40—50 лет, прошедших с момента присоединения к России, не успели интегрироваться в ее политическое и культурное пространство и не могли поэтому с полной уверенностью называться русскими, т.е. принадлежащими к политической нации Российской империи.

В целом результаты политики России по отношению к кочевым народам в XIX в. были разноплановыми. Невозможно отрицать ее воздействие на кочевую цивилизацию. Так, в Астраханской губернии в процессе совместного проживания калмыцкое население начало постепенно адаптироваться к культурным моделям оседлого населения. Калмыки по примеру русских стали устраивать землянки, поддерживать и строить колодцы. Так же стали действовать местные туркмены и казахи Букеевской Орды[576]. Аналогичные процессы происходили у бурят и других кочевых народов Сибири.

В казахской степи, во-первых, посредством российского самодержавия были преодолены центробежные тенденции и обеспечена государственная централизация номадного социума. Во-вторых, с вхождением Казахстана в состав России резко возросли возможности для жизнедеятельности кочевого общества. Ежегодно до 20 тыс. казахов устремлялись в города, казачьи станицы, крестьянские селения, военные укрепления для найма на работу. Как правило, бóльшая их часть там навсегда и оставалась, пополняя ряды уральского, оренбургского, сибирского казачества, крестьянского элемента, городского населения[577].

В то же время мнения властей об успешности интеграции казахов были противоречивыми. Правительство полагало, что казахи Младшего жуза более подвластны империи, чем представители Среднего жуза, и более способны к подчинению властям, даже оставаясь в кочевом состоянии[578]. Такое мнение было обосновано и тем, что Младший жуз вошел в подданство России намного раньше, чем Средний.

Относительно казахов Среднего жуза в 1875 г. власти Западной Сибири отмечали, что «успехи, сделанные ими к гражданственности, ничтожны… Доколе киргизы[579] будут одиноко совершать в пустынных пространствах степей огромные орбиты своих кочевок, вдали от русского населения, они останутся верноподданными лишь по названию и будут числиться русскими только по переписям»[580].

Часть казахского общества была недовольна продвижением России в Степь и развернутыми реформами. В 1837—1847 гг. произошло восстание под руководством султана Кенесары Касымова (в 1841 г. представители трех казахских жузов избрали его ханом). Оно охватило практически всю казахскую территорию, включая не принадлежавшую России. Цель восставших заключалась в прекращении колонизации и сохранении самостоятельности не вошедших в состав России казахских территорий. В восстании приняли участие около 20 тыс. чел. Фактически оно имело черты гражданской войны, т.к. на стороне России оставалась верная ей часть казахских султанов с их подданными. Восставшие вторглись в Кокандское ханство и на земли киргизов, которые в ответ поднялись против казахов. В 1847 г. восстание потерпело поражение, а хан Кенесары был убит киргизскими войсками.

В 1868—1870 гг. произошли массовые вооруженные выступления казахов-кочевников, которые были вызваны двукратным увеличением их налогообложения. Кроме того, у этих волнений были другие причины: плохая организация введения в действие Положения 1868 г., упразднение института султаната, введение всесословных выборов, запрет кочевому духовенству находиться в ведении муфтиев и т.д. К январю 1869 г. крупные волнения охватили Уральскую, затем – Тургайскую область. К июлю того же года восстание было подавлено, но отдельные его очаги сохранялись до лета 1870 г.[581] «Простые» кочевники в этих волнениях следовали за недовольными ханскими потомками – султанами, отстраненными от власти[582]. В 1870 и 1873 гг. произошло также восстание казахов-адаевцев на полуострове Мангышлак.

На севере реформы, проведенные правительством, не везде были восприняты положительно. Так, обдорские ханты очень взволновались, обнаружив, что, как «кочевники», они должны платить земские сборы, в то время как их «бродячие» соседи-самоеды и прочие оленеводы освобождены от этой обязанности. Еще одним отрицательным аспектом освоения территорий Севера было то, что влияние русских чиновников, купцов и старателей начало «разъедать» местное сообщество. У северян появились «пьянство, плутовство, лень, апатия и какая-то хилость»[583]. Очевидно, такие последствия были вызваны алкоголизацией населения Севера (эта проблема актуальна по сей день).

Таким образом, в течение XIX в. происходит усиление интеграции «кочевых» регионов в общероссийское политическое и правовое пространство. Постепенно вводится российская система власти и ликвидируются те традиционные институты, которые по тем или иным причинам не вписывались в формат управления.

В этом процессе прослеживается выявленная нами тенденция «ужесточения курса политики через 100 лет». Усиление интеграции казахской степи началось примерно столетие спустя после принятия в российское подданство Младшего жуза. В целом с XIX в. обширные казахские земли, где проживало подавляющее большинство кочевого населения России, становятся главным фактором в отношениях между Российским государством и кочевыми народами (продолжаться так будет и в советский период).

Интересно, что ранее, в период реализации политики «мягкой силы», в России превалировало восприятие кочевников как отсталых. Теперь, когда политика стала жестче, отношение к кочевым народам изменилось на более «понимающее». Причиной такой перемены было то, что, во-первых, русские лучше узнали, изучили кочевников. Во-вторых, кочевников и вообще «инородцев» стало больше в составе населения империи, и власти были вынуждены начать в той или иной мере считаться с их интересами (что подтверждает принятие «Устава об управлении инородцев»).

Наибольшие сложности в отношениях между Российским государством и кочевыми обществами вызывали налогообложение и земельный вопрос. Проблема заключалась в том, что кочевникам было трудно доказать свое право на земли, т.к. они там физически находились не постоянно, а только «наездами» (с точки зрения оседлого человека). Не было у них и никаких документов о праве собственности на землю ввиду фактического отсутствия самого этого института (опять-таки в «оседлом» понимании).

Важным вопросом является связь интеграции «кочевых» регионов и процесса строительства политической нации в Российской империи. Этот процесс начался в середине XIX в. и стал более актуальным к концу столетия в связи с вхождением в состав России многочисленных и обширных «национальных окраин». Однако российские власти не смогли разработать четкий курс относительно строительства политической нации. Они пытались решить дилемму: формирование такой нации из представителей многих этносов и конфессий и одновременно – продолжение существования России как православного государства, которое как минимум формально позиционировалось как «русское». Возможность совмещения этих двух направлений политики была проблематичной.

Спорным моментом остается вопрос, можно ли считать «национальные окраины» России ее «колониями». Н.Е. Бекмаханова писала, что «со второй половины XIX в. можно говорить о формировании колониальных взаимоотношений»[584] между метрополией и иноэтничной периферией. Однако означает ли «колонизация», т.е. освоение этих территорий, то, что они действительно были «колониями» в политическом смысле этого термина? США тоже колонизовали свои новые территории (например, на Диком Западе), но при этом они не считаются «колониями» этой страны. На наш взгляд, унификация властных институтов в «кочевых» регионах России говорит о том, что ее «национальные окраины» были не колониями, а интегральной частью страны.

Политика России в «кочевых» регионах в конце XIX в.

К концу XIX в. Великая степь была окончательно поделена между Россией и Китаем[585]. Интеграция новых российских регионов, где было кочевое население, в первую очередь касалась туркменских земель, которые были окончательно присоединены к России только к концу XIX в. (они были включены в состав Закаспийской обл.). В 1882 г. было утверждено «Временное положение об управлении Закаспийской области». Во главе региона стоял русский военный начальник, подчиненный главнокомандующему войсками на Кавказе. Туркменское население в составе Российского государства получило особый правовой статус. На низших уровнях туркменские властители (под надзором русского начальства) продолжали управлять своими соплеменниками. Однако представители местной знати уравнивались перед законом с прочим населением. В Закаспийской области были проведены многочисленные организационно-хозяйственные мероприятия, имевшие целью поднять материальное благосостояние жителей и подготовить постепенное слияние этой окраины с империей. С 1898 г. Закаспийская область была включена в состав Туркестанского генерал-губернаторства[586].

Планы по продолжению интеграции Туркестана были предложены в том числе по результатам ревизии края, проведенной в 1908 г. сенатором К.К. Паленом, а также в рамках деятельности созданного в 1911 г. специального «совещания». Однако дальнейших шагов по реформированию так и не было сделано. Туркестан по-прежнему оставался в ведении Военного министерства. Новый импульс интеграции начался с назначением А.Н. Куропаткина в августе 1916 г. туркестанским генерал-губернатором. В регионе были сформированы комиссии, в которых участвовали коренные жители, как избранные населением, так и назначенные администрацией. Проводился опрос местных жителей. К весне 1917 г. значительная часть проекта «Положения об управлении Туркестанского края» была готова. Однако революционные события того же года не дали завершить этот процесс[587].

Остальные «кочевые» регионы России уже были интегрированы в административную систему страны на губернском (областном) уровне. На рубеже XIX и ХХ вв. этот процесс был спущен «ниже». В результате волостной реформы у сибирских кочевников были ликвидированы степные думы. Кроме того, в 1890-х гг. в «нерусских» регионах России была проведена судебная реформа, в результате которой земельный и ряд других вопросов изымаются из компетенции туземного суда[588]. Таким образом происходит усиление централизации управления «кочевыми» регионами, ликвидируются элементы их внутренней автономии.

Учет кочевого населения всегда был проблемой. Ее в некоторой степени могла решить введенная в конце XIX в. паспортная система. Согласно принятому в 1894 г. «Положению о видах на жительство» при отлучке из места постоянного проживания каждый человек был обязан иметь при себе паспорт. У оседлых «местом постоянного проживания» считались общество или волость, к которой они приписаны, у кочевников – район перекочевок. Срок действия паспорта ограничивался одним годом, его продление оговаривалось согласием общества или инородческого начальника, ответственного за сбор налогов[589]. Конечно, полностью это не могло обеспечить учет, т.к. внутри районов перекочевок паспорт можно было не иметь, но при более дальних миграциях он был нужен, тем более при откочевке за границу.

Власти пытались регламентировать процесс кочевания. В законодательных актах подчеркивалось, что «каждый округ имеет определенные… земли», и кочевники не могут переходить на земли другого округа «без точного позволения местного начальства». Однако это положение не всегда могло быть осуществлено в реальности, поскольку процесс кочевания и выпаса скота определяется экологическими и другими факторами, но никак не территориально-административными границами. Значительная часть кочевников не вписывались в эту систему и кочевали за пределами отведенных им территориальных единиц[590]. На практике передвижение кочевников из одного региона в другой фактически не ограничивалось[591].

В конце XIX в. власти взяли курс на ликвидацию сословной обособленности «инородцев» и приравнивание их к русским крестьянам[592]. Пожалуй, главное значимое отличие «инородцев» от основной части населения империи к этому времени оставалось в сфере военной службы. Согласно «Уставу о воинской повинности» от нее были освобождены многие народы России, в том числе казахи, киргизы, каракалпаки, азербайджанцы, буряты, якуты, калмыки, алтайцы, туркмены и др.[593]

Конечно, у властей был опыт привлечения представителей кочевых народов к военной службе, о чем уже говорилось в книге. Так, калмыки служили в Донском казачьем войске, буряты и эвенки – в Забайкальском казачьем войске, в том числе принимали участие в войнах, которые вела Россия. В 1885 г. был сформирован отряд туркменской конной милиции, который участвовал в разведке афганской границы. В 1892 г. он был преобразован в Туркменский конно-иррегулярный дивизион, а в 1911 г. – в Туркменский конный дивизион[594]. Однако такое участие представителей кочевых народов в военной службе было исключением, а не правилом.

На рубеже XIX и ХХ вв. этот вопрос приобрел бóльшую актуальность, особенно в Степном крае и Туркестане. Так, идея привлечь казахов к отбыванию воинской повинности нашла поддержку у казахской интеллигенции прорусской ориентации. Однако Военное министерство, которое усмотрело связь между созданием национальных вооруженных формирований и потенциальным сепаратизмом[595], возражало против такого шага.

Для кочевников присутствовали некоторые льготы в сфере налогообложения. Население Туркестана не платило военный налог[596]. Казахи были освобождены от содержания почтового тракта между городами Уральск и Гурьев[597].

Власти занимались проблемой продольственного обеспечения населения «кочевых» регионов. В 1883 г. уральский губернатор поддержал идею создания продовольственного капитала для казахов на случай голода[598]. В 1899 г. «Правила об обеспечении народного продовольствия» были введены в Семиреченской области. В 1902 г. совет Туркестанского генерал-губернаторства решил, что создание областных продовольственных запасов «не соответствует условиям жизни той значительной части населения края, которая ведет кочевой образ жизни». Взамен было предложено ввести особый сбор на создание продовольственного капитала в размере 1 руб. на каждого кибитковладельца, а также разрешить сельским и аульным обществам, если они признают необходимым, создавать местные запасы зерна.

Такой же вопрос был поднят и в отношении Закаспийской области. Ее начальники А.А. Боголюбов и Д.И. Суботич выступали за то, чтобы за норму взять не 1 руб. с кибитки, а 3 руб. – с взысканием этой суммы в течение трех лет. Начальник Главного штаба А.Н. Куропаткин поддержал идею распространить действие этих правил на все население Закаспийской области, включая поселившихся в ней русских переселенцев[599].

В мае 1903 г. руководство МВД выразило в целом согласие с мнением А.Н. Куропаткина. Однако взимание сбора с оседлого населения Закаспийской области представлялось «едва ли необходимым». Министерство предлагало установить порядок обеспечения оседлых продовольствием «на основаниях, общих с оседлым населением прочих областей», а не с кочевниками. Обложение оседлых сбором «с кибитки» справедливо казалось МВД абсурдным. В итоге в августе 1903 г. Николай II утвердил правила для Туркестанского края, согласно которым был установлен сбор в размере 1 руб. на 1 домохозяйство[600].

В «кочевых» регионах продолжалось развитие систем образования и здравоохранения. Так, для туркменского населения Ставропольской и Астраханской губерний к 1910 г. работали 19 училищ и больница[601].

Интересным фактом была деятельность экспедиции по борьбе с сифилисом в Букеевской Орде. В октябре 1874 г. оренбургский генерал-губернатор сообщил в МВД, что в ней «находится большое количество киргизов[602] – или больных сифилисом, или носящих следы этой разрушительной болезни. Сифилис встречается большей частью в застарелых формах». В январе 1875 г. Медицинский департамент МВД постановил командировать в Орду сроком на три года трех врачей и трех повивальных бабок для лечения кочевников от сифилиса. Расходы на экспедицию были возложены на государственное казначейство, а устройство «особых сифилитических больниц, если таковые окажутся нужными», – на бюджет самой Орды (расходы на каждую больницу могли составить примерно 1 тыс. руб.). В мае 1875 г. Государственный совет утвердил эту инициативу[603].

Правительство пыталось урегулировать земельный вопрос, который уже давно был камнем преткновения в отношениях с кочевым населением. Так, поземельные споры часто возникали во взаимоотношениях кочевников и казаков относительно стойбищ, водоемов, скотопрогонных дорог. При этом власти закономерным образом чаще становились на сторону казаков[604]. В Забайкалье было принято решение о межевании земель, что должно было решить споры насчет «кочевых» территорий[605]. Наконец в 1886 г. был принят закон о передаче земель в бессрочное пользование кочевниками. Но и он не смог решить проблему. В России было распространено мнение, что кочевники получили слишком много земель, которые были им на самом деле не нужны, и их права на эти земли являлись «отвлеченнейшей фикцией»[606].

Понимание кочевой цивилизации в России на рубеже XIX и ХХ вв. несколько улучшилось. Н. Дингельштедт критиковал взгляды, которые были распространены «в разных канцеляриях», что кочевание является «только особым видом безделья и результатом лености и апатии кочующих народов»[607]. В. Бенкевич, который занимался изучением казахской степи, подчеркивал, что причины кочевания «кроются не в каких-либо влечениях и симпатиях киргиз»[608] или «в их сильно раздутой лености», а «это… прямое приспособление к свойствам климата, почвы, растительности и орошения степей», причем сделанное «с успехом». В. Бенкевич сделал вывод, что в степи «развитие земледелия никогда не мыслимо», иначе бы казахи, как «народ понятливый и практичный, давно бы переменили форму своей жизни и хозяйства». Он выявил, что казахи «не прочь заниматься земледелием, и занимаются, но выбирают для этого места, могущие гарантировать труд земледельца». В. Бенкевич сделал совершенно обоснованный вывод, что нельзя «увлекаться стремлением сделать всю степь оседлой и земледельческой»[609].

Военный губернатор Уральской области К.К. Максимович (1893—1899) отмечал, что в этом регионе казахи не пользовались льготами по переходу на оседлость и земледелие ввиду того, что это «не соответствует местным потребностям». Военный губернатор Семипалатинской области А.Ф. Карпов (1891—1901) подчеркивал, что кочевников принудить перейти в оседлое состояние «невозможно никакими искусственными мерами, пока к этому их не побудит непреодолимая сила экономических условий». А такие условия, как он считал, скорее всего и не возникнут, т.к. значительная часть степных территорий пригодна исключительно для скотоводства[610].

Кроме того, для понимания сущности кочевания как особого хозяйственного уклада необходимо было четко отделить его от бродяжничества, борьба с которым как с тяжелым «общественным недугом»[611] была развернута в России. Очевидно, что малосведущие в жизни кочевников чиновники и обыватели могли путать кочевание и бродяжничество. В. Бенкевич подчеркивал, что «кочевать – это не значит вести бродяжнический образ жизни, кочевки – это вещь регламентированная и явление, правильно совершающееся. Каждый аул и каждая волость кочуют из года в год по определенному направлению на известные места, на которые имеют право»[612].

Скептическое отношение к земледельческому освоению «кочевых» земель у специалистов, понимавших сущность жизни кочевников, было вызвано осознанием возможных экологических последствий массовой распашки степных территорий. Об этом, в частности, предупреждал член Тургайского областного правления А.И. Добромыслов. Он отмечал, что тонкий плодородный слой почвы легко выдуваем и быстро истощим, следовательно, развитие земледелия здесь будет происходить экстенсивным путем. Рентабельность его будет низкой, а эрозия почвы пагубно скажется не только на земледелии, но и на скотоводстве, наиболее ценные угодья которого будут изъяты в пользу земледельческой колонизации. Появятся бросовые земли, которые станут еще одним препятствием для скотоводства. Брошенные участки восстановят достаточный растительный покров только через 10—20 лет. Поэтому альтернативой земледелию в степи могло стать, помимо кочевого, интенсивное скотоводство, как в Австралии и Аргентине[613]. Можно только поразиться прозорливости дореволюционных специалистов, которые предвидели последствия освоения миллионов гектаров целины, начатого в 1950-е гг.

Власти говорили и об экономической пользе кочевания. К.К. Максимович, исходя из природно-климатических и почвенных условий, отводил развитию кочевого скотоводства ведущую роль в экономике Уральской области[614]. В изданной канцелярией степного генерал-губернатора в 1890-х гг. «Записке по вопросу о содействии кочевникам к переходу в оседлое состояние» говорилось, что «несомненно… что очень большое число киргизов[615] останется кочевниками, и как таковые они будут полезны для государства в качестве скотоводов и исправных плательщиков государственных податей за право пользования, главным образом, неудобными для сельского хозяйства землями»[616] (под сельским хозяйством понималось земледелие). Здесь дореволюционные специалисты опять смотрели вперед: массовый перевод кочевников на оседлость, осуществленный в СССР в начале 1930-х гг., привел в том числе к катастрофическому сокращению поголовья скота.

Тем не менее пониманию ситуации в «кочевых» регионах по-прежнему мешало отсутствие полных и достоверных знаний о кочевой цивилизации. Так, российские власти, включая Николая II, серьезно недооценивали экономическую ситуацию в Степном крае и Туркестане[617]. У них не было полного представления о состоянии земельного фонда коренного населения[618]. Например, огромные по площади казахские степи были «плохо изучены во всех отношениях», и «не существовало даже хороших карт»[619].

Реакция кочевой цивилизации на изменения в российской политике на рубеже XIX и ХХ вв. была противоречивой. В целом «кочевые» регионы постепенно интегрировались, вливались в политическое, правовое, экономическое и культурное пространство Российской империи. Это касалось не только «старых» кочевых территорий (Бурятия, Калмыкия, Якутия и другие районы Севера), но и «новых». Завоевание Туркестана и последующее имперское управление несколько снизили уровень конфликтности в регионе[620]. Хотя присоединенные в конце XIX в. туркменские земли сильно отличались от России в цивилизационном плане, благодаря проводимой органами военного управления политике преемственности власти и делегирования полномочий, русским властям удалось в короткий срок не только «умиротворить» местное население, но и привлечь на свою сторону его широкие слои[621].

Но до полной интеграции «новых» территорий было еще далеко. Т.В. Котюкова писала, что представители коренного населения Туркестана не считали себя подданными Российской империи со всеми вытекающими отсюда последствиями[622]. Наиболее обширные «кочевые» регионы – казахские и киргизские степи, а также удаленные кочевья туркмен – все еще оставалсись вне поля деятельности государства. Сохранялась отчужденность местных властей и кочевого населения. Чиновники часто не знали местных языков, общались с населением через переводчиков. Этим пользовались «наиболее ловкие» переводчики, которые «захватывали в свои руки всю неограниченную власть уездного или крестьянского начальника и становились настоящими диктаторами своего уезда или участка». Чиновники, включая следователей и судей, «нередко становились игрушкой в руках своих переводчиков»[623]. Известно, что там, где существует отчужденность между властью и населением, появляются разного рода посредники, в том числе недобросовестные.

Такие посредники из числа «родовых авторитетов» помогали собирать с кочевников налоги. В.П. Булдаков прямо назвал их, а также туземных стражников и местные власти, «опричниками», работавшими против своего народа[624]. Их деятельность вела к расколу кочевого общества.

Кроме того, во второй половине XIX в. в казахских степях появляется такой институт, как аткаминерство (аткаминер[625] – администратор, отвечавший за сношения рода с «внешним миром», в первую очередь с властями). Советские историки, в частности С.Е. Толыбеков, рассматривали его как, «пожалуй, одно из самых отрицательных социальных явлений в жизни казахского общества». Аткаминеры были заклеймены как «особый тип феодальных элементов, вызванный к жизни деятельностью колонизаторского аппарата царизма и партиархально-феодальной верхушки казахского общества»[626]. Но действительно ли все они играли отрицательную роль? Очевидно, нет. Конечно, среди них были и недобросовестные, которые использовали свои посреднические возможности в личных целях, а не во благо кочевого общества. Но в целом институт аткаминерства был необходим кочевникам в условиях проникновения России в Степь.

На рубеже XIX и ХХ вв. происходят очень серьезные изменения внутри самой кочевой цивилизации: во-первых, усиливается социальная дифференциация. В результате нее часть обедневших кочевников стали покидать родные места и искать заработка на стороне, в том числе устраиваясь на сезонную работу в земледельческих районах, на шахты и нефтяные промыслы[627].

Во-вторых, у кочевников развивается понятие собственности на землю. Казахи начали делить между собой все пространство степи, удобное для зимовок, на отдельные участки. Свободное передвижение и общинное владение землей видоизменилось на пользование отдельных родов. Так, вся северная часть степи в Петропавловском, Омском и Кокчетавском уездах была поделена между родами на массу мелких клочков. Естественно, более сильные и богатые роды завладели лучшими и бóльшими участками. Хотя летовки еще оставались в общинном землевладении, но в малоземельных волостях было заметно желание эту ситуацию изменить. Вся южная часть указанных уездов хотя и находилась в общинном землевладении, но только для казахов конкретной волости, а не всего уезда[628].

Кроме того, кочевники начали взимать друг с друга плату за пастьбу скота, которая раньше была бесплатной. Из-за этого разгорелись конфликты, например, между казахами Тургайского и Перовского уездов. Особенно серьезные стеснения и затруднения для «южных» казахов возникли из-за развития у «северных» земледелия и сенокошения. Потравы их угодий скотом «южан» приводили к конфликтам[629].

Власти принимали меры для урегулирования ситуации. В 1871—1872 гг. по распоряжению оренбургского генерал-губернатора Н.А. Крыжановского были проведены съезды депутатов от казахов Тургайской и Уральской областей, которые приняли решение о распределении летних кочевых стойбищ. В течение следующих 15—16 лет утвержденный на съездах порядок кочевания никем не нарушался.

Однако в сентябре 1887 г. возникла проблема. Одни казахи в нарушение правил приняли в свою волость 60 чужих кибиток и дали им в пользование зимовья. Это произошло в местности, где был только один водный оазис. Таким образом, другие кочевники были лишены «всякой возможности к скотоводству». Это решение было утверждено военным губернатором. В ответ в январе 1891 г. местные казахи подали жалобу в Тургайское областное правление, но им было отказано. В марте 1891 г. они стали жаловаться уже в МВД, основываясь на том, что «нарушаются права киргизов[630] не одной Тургайской области, а… Уральской и даже Сыр-Дарьинской области». Они предупреждали, что в случае отказа они вынуждены будут вести кочевание в местах, занимаемых казахами «других областей, уездов и даже племен, что неминуемо поведет к печальному столкновению, как это показали опыты прежних, до 1871 года, лет»[631]. Так постепенно усиливались противоречия внутри кочевой цивилизации.

В-третьих, кочевая цивилизация столкнулась с приходом капиталистических отношений. В «кочевых» регионах, в частности в Бурятии и Калмыкии, стало рушиться натуральное хозяйство[632] и развиваться товарное[633]. У некоторых кочевников появились достаточно крупные суммы денег[634]. Происходил рост наемного труда. В Сибири этот процесс охватил значительную часть коренного населения, для которого работа по найму стала основным источником существования[635].

Однако кочевая экономика была фактически не приспособлена к капитализму и, следовательно, не готова к переходу в этот формат экономических отношений. Казахский общественный деятель А. Букейханов[636] отмечал, что «казахское хозяйство остается натуральным и превосходит по примитивности остальные типы хозяйств России»[637]. Экономист П.А. Хворостанский отмечал убыточность кочевого хозяйства, например, из-за низких цен на скот, «и необходимость поэтому для кочевника ликвидировать большее количество скота» (фактически это то, что в 1920-е гг. начали называть «ножницы цен». – Ф.С.).

Кроме того, кочевники уделяли мало внимания поддержанию «главного своего достояния – скота»[638], фактически пустив его размножение и улучшение на самотек. В. Бенкевич отмечал, что скот у казахов мельчал и вырождался. Он считал, что можно исправить эту ситуацию, т.к. казахи «легко перенимают разные нововведения», если они «практичны и удобоприменимы». После принятия нужных мер казахские степи смогли бы поставлять сельскохозяйственную и продукцию «на очень многие рынки России, и дешевле всех»[639].

В целом кочевая цивилизация вступила в кризисный период. У кочевников снизилось осознание их родового и земельного единства[640]. Так, в 1896 г. в Забайкальской области из-за хаотичного (не по родам) проживания кочевников было выявлено «невыполнение требований… о составлении родовых управлений и инородных управ»[641]. Сохранение самого кочевого быта оказалось под вопросом. В степи строились города, промышленные предприятия, туда прибывали русские и другие «европейские» переселенцы[642]. Районы кочевок с каждым годом сокращались[643].

Противоречия в понимании судьбы «кочевых» регионов, особенно в Центральной Азии, хорошо видны на примере позиции Конституционно-демократической партии (Партии кадетов), основанной в 1905 г. Она занимала достаточно сильные позиции в Государственной думе (от 11,8 % до 35 % мест в разных созывах). Программа партии включала широкую государственную помощь переселению на окраины России. Однако казахская группа кадетов в региональное издание программы партии, опубликованное в Уральске, вставила самостоятельно выработанные положения: «Киргизские[644] земли принадлежат на праве вечной собственности киргизскому народу без всяких других совладельцев. Законы о признании киргизских земель государственной собственностью и о переселении на них русских мужиков должны быть отменены, уничтожены. Без позволения самих киргизов русские не должны отбирать землю, ни на временное пользование, ни на вечность».

Известный экономист, исследователь казахской степи А.А. Кауфман, который также был деятелем Партии кадетов, выступил в печати по поводу этой «подделки программы», указав на «несообразность» притязаний казахов на исключительное право на занимаемые ими земли. Он сделал вывод, что это «требование… ни на чем не основано. Юридических прав на свои земли они никогда не имели, и от образования переселенческих участков киргизская народная масса страдает меньше, чем от своих собственных степных аристократов, богачей, которые сами же продали землю русским». От имени Партии кадетов А.А. Кауфман заявил, что она выступает против закрытия наиболее надежного и последнего колонизационного района[645], т.е. казахских степей.

Вопрос о создании в Российской империи единой политической нации с конца XIX в. приобрел новое звучание. Некоторые русские политики считали, что, например, казахи, которые «были до сих пор инородцами… должны быть культурными и полноправными гражданами Русского государства», в том числе кочевники должны отказаться «от своей отсталой, пережиточной формы хозяйства» и начать «жить, как оседлые, как русские, как все»[646]. Кроме того, возник замысел ликвидации сословия «инородцев» как такового, что позволило бы улучшить «интеграцию аборигенов в общероссийские национальные процессы»[647]. Однако это так и не было сделано вплоть до 1917 г. Процесс формирования политической нации в России оставался слабым и противоречивым.

Продолжали влиять на положение в «кочевых» регионах России внешнеполитические проблемы, связанные с окончанием передела мира. Границы России сомкнулись с рубежами других крупных государств – Китая, Персии, Османской империи, между ними не осталось «ничейной территории».

Обострение ситуации на границе с Китаем произошло в 1860-е гг., когда в китайском Синьцзяне началось уйгуро-дунганское[648] восстание против китайской власти и от Китая откололась часть территории, где был создан Илийский султанат. В 1871 г. Россия ввела в Синьцзян войска. В 1881 г., после восстановления китайской власти, 80 % занятой Россией территории Илийского края было возвращено Китаю. Оставшиеся 20 % были переданы России для расселения беженцев из китайской части Илийского края, не согласных с возвращением китайской власти. Из Синьцзяна в Россию в 1881—1884 гг. переселились от 70 до 107 тыс. чел.[649] (в основном уйгуры и дунгане).

Усилились и другие внешнеполитические факторы. Великобритания в XIX в. завершила завоевание Индии, начала проникновение в Афганистан и Персию. Интересы России затрагивало трансграничное кочевание туркмен и других народов через границу с этими государствами.

Таким образом, в конце XIX в. интеграция «кочевых» регионов России в общее политическое и экономическое пространство страны продолжалась. Спорным вопросом является то, перешла ли эта интеграция в русификацию. А. Букейханов писал именно об обрусительной политике России в казахских степях[650]. А.Ю. Быков отмечал, что «вопрос о необходимости русификации местного населения» был «определяющим», а «стремление к культурному самосохранению… рассматривалось правительством в качестве сепаратизма»[651].

Тем не менее нельзя говорить о русификационной политике в основной части «кочевых» регионов страны. Во-первых, у правительства России не было ни сил, ни возможностей русифицировать, например, такой огромный регион, как Казахстан. Тем более что само кочевое население было фактически «неуловимым» для властей, и это сводило возможности культурного воздействия на него к минимуму, если не к нулю. Во-вторых, усиление интеграции российские власти проводили при участии местных жителей, с учетом их мнения и пожеланий – так, например, было в Туркестане. Сохранялась мягкая политика во вновь присоединенных регионах – в частности в Туркмении.

Одновременно с процессом интеграции «кочевых» регионов кочевая цивилизация вошла в состояние кризиса. У кочевников начался распад родовых связей, возникло понимание права собственности на землю, в их экономику стали проникать капиталистические отношения.

Переселение на «кочевые» земли

Земельный вопрос во второй половине XIX в. стал более острым практически на всей территории России. После происшедшей в 1861 г. отмены крепостного права миллионы крестьян обрели волю, но не получили достаточно земли. Поэтому безземельная часть сельского населения России обратила свой взор на азиатскую часть страны. Так, в 1866 г. в Акмолинской области появились первые крестьянские поселения на землях, арендованных у казахов[652].

Власти тоже озаботились этим вопросом, тем более что предыдущее освоение степи казаками с точки зрения государства было неудачным. В 1875 г. западносибирский генерал-губернатор Н.Г. Казнаков сделал вывод, что «казачий элемент в деле колонизации не имеет никакого культурного влияния», и казаки вообще производят «впечатление… крайней бездеятельности, праздности, апатии и лени». Он считал, что «все усилия администрации сделать казака военным и земледельцем не увенчались успехом», т.к. земледелием казаки почти не занимались. По мнению генерал-губернатора, заселение степи «приняло характер искусственно-принудительный». При этом «большие земледельческие колонии, вполне удовлетворявшие военным целям, не могли развиваться в экономическом отношении», что привело к «постепенному упадку наших степных колоний»[653]. У забайкальских казаков основным занятием тоже было не земледелие, а скотоводство.

В итоге развитие колонизации степи переселенцами-крестьянами было признано необходимым[654]. Цели ее включали, во-первых, освоение целинных земель. Власти считали убыточным «использование под кочевое скотоводство земель, самой природой предназначенных под зерновое хозяйство»[655]. Производство хлеба было приоритетом.

Во-вторых, целью колонизации было усиление интеграции кочевого населения. Н.Г. Казнаков считал, что «частое общение русского населения с киргизами[656] и наглядный пример более удобной жизни (т.е. оседлой жизни. – Ф.С.) представляют единственное средство, могущее смягчить нравы и поднять уровень благосостояния полудикого народа»[657]. Томский губернатор А.П. Супруненко (1871—1879) считал, что «закон о неприкосновенности земель “кочевых инородцев” способствует сохранению их в диком состоянии». Предоставление же земли переселенцам в Сибири, Казахстане и других местах, не считаясь с «вредными традициями кочевого населения», соответствовало цели создания однородного политического и культурного пространства на территории страны[658].

В-третьих, колонизация преследовала военно-стратегические цели. Ввиду недостаточного уровня интегрированности жителей Казахстана и Средней Азии в Российское государство считалось, что «только широкая колонизация окончательно обеспечит прочность наших владений… и… даст возможность не обременять государственного бюджета содержанием в крае излишних войск»[659]. Поэтому власть поставила целью создание в регионе как можно большего числа русских поселков (слобод по типу казачьих станиц). Они должны были «сдерживать» местное население в случае возникновения беспорядков. В 1891 г. в Туркестане началось вооружение русского и другого «европейского» населения (хотя в 1909—1910 гг. его начали разоружать, летом 1912 г. по распоряжению военного министра процесс разоружения был приостановлен)[660].

С 1870-х гг. процесс переселения крестьян из центральной части России усилился, а государство пыталось его регулировать. Так, заселение крестьян в 1870-е —1880-е гг. в Кокчетавский и Атбасарский уезды Семипалатинской области проходило при определенном содействии властей[661]. После 1881 г. в Семиреченской области, кроме русской, была организована колонизация земель дунганами и уйгурами, которые прибыли в Россию после передачи Китаю восточной части Илийского края[662]. (Уйгуры и дунгане были «недругами» Китая и могли помочь России в защите ее границ.) У казахов для расселения дунган и уйгур было изъято более 100 тыс. десятин плодородной земли[663]. В 1883 г. по вызову властей началось переселенческое движение в Тургайские степи, был основан город Кустанай. Однако в итоге заселение «кочевых» территорий часто было беспорядочным[664].

Во второй половине 1880-х гг. переселенцы продолжали прибывать. В начале 1890-х гг. их наплыв усилился из-за неурожая в центральной части России[665]. Современники отмечали, что переселенцы «буквально наводнили все казачьи и крестьянские поселения, но так как везде было переполнено, то они массами блуждали из поселка в поселок, тщетно ища пристанища». Однако они все равно не уходили обратно, а «перекочевывали… из уезда в уезд». Степной генерал-губернатор М.А. Таубе (1889—1900) принял решение взять процесс заселения в свои руки. Было намечено создание 11 поселков в Кокчетавском и Петропавловском уездах (из расчета на вселение 8,5 тыс. чел. мужского пола). Переселенцы продолжали прибывать и в конце 1890-х гг.[666]

Размах переселения показывают цифры: в 1868 г. в Акмолинской области было 101 910 чел. оседлого населения в 5 городах и 88 казачьих селениях (крестьянских не было ни одного). Фактическое заселение региона переселенцами началось с 1878 г., и к 1894 г. численность оседлого населения выросла на 75 тыс. чел. (на 73 %), из которых 50 % составляли крестьяне[667].

После постройки Транссиба в середине 1890-х гг. (он прошел через север казахских степей в районе Петропавловска) колонизация степи приняла менее беспорядочный характер[668]. В сентябре 1902 г. в степных областях был введен институт крестьянских начальников[669], который был предназначен в том числе для урегулирования заселения и дальнейшей жизни переселенцев (в Сибири это было сделано в 1898 г.).

Тем не менее до начала ХХ в. политика властей в сфере колонизации была двоякой. Понимая важность колонизации степей, они одновременно старались не провоцировать недовольство кочевников. Н.Г. Казнаков призывал к «осторожному, без стеснения кочевого населения водворению внутри степей оседлого населения»[670]. Военный губернатор Уральской области К.К. Максимович считал необходимым использовать для колонизации только «излишние» территории, которые остались бы после землеустройства кочевников[671]. А.А. Кауфман сделал вывод, что до 1905—1906 гг. отношение к кочевникам было «в общем достаточно бережным, иногда даже, может быть, и слишком бережным». По его мнению, «местная администрация… слишком уж усердно отстаивала интересы вверенного ее попечению населения»[672].

Власти принимали меры для ограничения переселения и даже прямо противодействовали ему – например, в Семипалатинской и Акмолинской областях они многократно пытались закрыть степь для переселения. В 1886 г., после принятия закона о передаче земель «кочевых» районов в пользование кочевникам, эти территории были «закрыты для переселения окончательно и бесповоротно». В 1891 г. переселение в Степной край по ходатайству генерал-губернатора было временно приостановлено «для устройства самовольно пришедших и приведения в известность свободных земель» (в 1893—1894 гг. оно было снова допущено). В 1897 г. для переселения было закрыто Туркестанское генерал-губернаторство[673]. Однако эти меры плохо работали, и переселенцы все равно продолжали прибывать.

Местные власти пытались сдерживать мощный натиск переселенческой стихии. При этом они предупреждали крестьян, что «ни самовольное поселение среди киргизских[674] степей, ни устройство на арендованных у киргизов землях не могут служить основанием к замежеванию этих земель впоследствии под переселенческие участки»[675].

На ограничение колонизации оказывало воздействие не только стремление властей остановить стихийный поток переселенцев, но и влияние со стороны принципиальных противников освоения степи. Они считали, что создание поселений «в стороне от населенных пунктов, от трактов, вне возможности наблюдения администрации представляет множество затруднений и полную бесполезность для страны, не говоря уже о том вреде, который может быть нанесен кочевому населению». Степной генерал-губернатор Г.А. Колпаковский (1882—1889) встал на сторону противников переселения и утверждал, что Акмолинская область не может быть заселена русскими, т.к. там «совершенно нет годных для культуры земель, и что… только киргизы[676] имеют здесь право на землю и могут приспособляться к местным условиям»[677].

Кроме того, противники колонизации упирали на то, что и казаки, и переселившиеся в Степное генерал-губернаторство крестьяне не стали успешными земледельцами. Казаки всегда неохотно занимались земледелием, а крестьяне нуждались для этого в государственной помощи. В связи с этим выражалось «сомнение в пользе дальнейшего водворения… крестьянской колонизации»[678].

В некоторых районах отношение властей к переселенцам было крайне негативным и превратилось в настоящую «неравную борьбу». Так, в Кокчетавском уезде «самовольных» поселенцев, арендовавших землю у казахов в 1870—1871 гг., власти выдворяли три раза. В 1882 г. крестьяне опять поселились в уезде, «подкупив киргиз[679] новым взносом», но в 1883 г. были снова выдворены властями. В русское поселение на Кундоункульском озере местная администрация командировала полицейского чиновника с казаками, которые разломали крестьянские постройки, разобрали печи в избах и перевезли имущество самовольных поселенцев в ближайший казачий поселок. В Атбасарском уезде переселенцы были помещены в тюрьму по приказу уезного начальника. Он арестовал их имущество и отправил на родину по этапу, как заключенных, и только после жалобы на имя генерал-губернатора они были освобождены.

В 1883 г. Китай уступил России в Усть-Каменогорском уезде урочища в долине Маркаколь и р. Кара-Кады. В 1887 г. туда была командирована комиссия, чтобы выбрать место для русских поселений. Кроме того, в этот район стали прибывать самовольные переселенцы. Однако местные казахи «тотчас стали жаловаться начальству на стеснения, и администрация, не имея руководящих правил о колонизации, отнеслась благоприятно к жалобе… и приняла меры к выдворению переселенцев». Сделать это оказалось непросто: попытки выселить крестьян длились почти два года (правда, неизвестно, как много рвения власти при этом проявляли. – Ф.С.). В итоге в июле 1889 г. крестьянам было разрешено остаться «с образованием правильного поселения». В 1890 г. власти Кокчетавского, Атбасарского и Петропавловского уездов также пытались выдворить нахлынувших переселенцев.

Переселенцы 10 лет настойчиво добивались «признания своих прав на водворение в степных областях», при этом «и угрозы, и административные репрессивные меры были бессильны против стихийного желания поселиться и занять удобные земли»[680]. Кроме того, в результате антипереселенческой политики русское население стало с враждебностью смотреть на местную администрацию степных регионов[681].

Новый этап в процессе переселения начался 6 марта 1906 г., когда был издан указ о разрешении выхода из крестьянской общины и свободного переселения в Азиатскую Россию[682] (Столыпинская аграрная реформа). С этого времени заселение степей крестьянами усилилось[683].

Переселенцы, естественно, ориентировались на земледелие. Известный экономист Н.П. Огановский отмечал, что в Горном Алтае переселенцы уходили с роскошных лугов, располагавшихся на высоте 1200 м над уровнем моря, только потому, что там невозможно было выращивать зерновые. Он возмущался этим, ведь «каждое переселенческое хозяйство могло… завести по несколько десятков голов молочного скота и, выручая за продукты скотоводства во много раз больше, чем за земледельческие, не затруднилось был купить нужный им хлеб в соседних долинных земледельческих селах»[684].

Еще одна проблема заключалась в том, что «переселенец-землероб… садясь на землю, не справляется ни о близости рынка, ни о ценах на хлеб, ибо вся цель его хозяйства – собственное продовольствие, а не рынок»[685]. Таким образом, переселенцы ориентировались на натуральное хозяйство, а не встраивание в товарно-денежные отношения, что препятствовало их вкладу в обеспечение страны продуктами питания.

Кроме того, землепользование у многих переселенцев было экстенсивным[686]. Фактически это было «кочевое»[687] или «полукочевое» земледелие. А.А. Кауфман выявил, что в Тургайской области каждые 3—4 года крестьяне перемещались с распаханного участка опять на целину. Они выпахивали ее до последней возможности, не оставляя покосов и выгонов, т.к. не желали оставлять плодородную землю другим. После подобных крестьянских «перекочевок» оставались огромные пустыри, заросшие бурьяном. Движимые целью найти плодородную целину и как можно быстрее снять с нее все самое ценное, затратив минимум усилий, переселенцы быстро покидали выделенные им участки и начинали арендовать целинную землю у казахов, уходя все дальше в глубь степей[688]. У переселенцев была не только несовершенная система земледелия, но и примитивная техника обработки полей. В итоге целинные земли постепенно иссякали[689].

Одной из причин такого подхода к земледелию была неуверенность переселенцев в завтрашнем дне. Очевидно, она же была и одной из виновниц их обратного ухода. Из прибывших с 1896 по 1915 гг. в Акмолинскую, Семипалатинскую, Тургайскую и Уральскую области переселенцев и ходоков вернулись на родину 133 тыс. чел. (Кроме того, причиной ухода, особенно из Тургайской области, были неурожай и голод 1911 г.)[690] Тем не менее вернувшиеся составляли лишь небольшую часть переселенцев (11,9 %).

Власти, в свою очередь, с самого начала колонизации испытывали постоянные затруднения с поиском земельных участков для переселенцев. Во второй половине 1880-х гг. администрация начала покупать у казахов земли для создания таких участков[691].

В июне 1893 г. были приняты «Временные правила для образования переселенческих и запасных участков в районе Сибирской железной дороги». Были созданы комиссии, которые изымали земли для размещения переселенцев и решали проблемы, возникавшие с местным населением. Эти «Правила…» действовали как закон сначала в Акмолинской, затем, с 1898 г. – в Семипалатинской и Тургайской, с 1904 г. – в Уральской областях, и, наконец, были распространены на Туркестан[692].

До конца 1890-х гг. отвод земли производился местной администрацией, уездными начальниками и землемерами просто на глаз, исходя из того, что «у киргиз[693] земли много», а какое-то конкретное место среди их кочевий подходит для образования переселенческого участка[694].

В 1897 г. в Степном генерал-губернаторстве было принято решение препятствовать самовольным захватам земель и выделять участки переселенцам лишь после детального обследования территории и землеустройства местного населения[695]. Обследование должно было решить проблему недостатка знаний о «кочевых» регионах, в том числе выяснить размер земли, необходимой для кочевания.

В 1896—1902 гг. в Степном крае работала специальная экспедиция под руководством Ф.А. Щербины, которая обследовала 171 200 казахских и 8475 русских хозяйств в 16 уездах Акмолинской, Семипалатинской и Тургайской областей. Был сделан вывод, что количество скота, достаточное для устойчивого существования и развития казахского хозяйства, составляло 24 единицы в переводе на лошадей старше 2 лет[696]. Кроме того, стало ясно, что казахи знали о границах своего землепользования (это разбивало миф о «хаотичности кочевания». – Ф.С.). Эксперты предложили ввести для них земельные нормы, которые должны были сохранить «существующие формы кочевого хозяйства… и обеспечить самый широкий простор» для кочевников. Для 106 тыс. казахских хозяйств было отведено 17 млн дес. земли. Переселенцам были выделены 18 млн дес., признанных для кочевников «излишними»[697]. В Туркестане, по данным властей, из 104 млн дес. земли, 1 млн дес. был занят земледелием, 1 млн дес. – кочевьями, а остальные 102 млн дес. были, что называется, свободны[698].

Решение об признании значительной части «кочевых» земель «свободными» и изъятии их для переселенцев, разумеется, вызвало жалобы со стороны казахского населения[699].

Проблема определения «необходимых» и «излишних» земель обострялась тем, что на основном массиве «кочевых» территорий, находившихся в составе России, фактически никогда не проводились землеустроительные работы[700]. Так, в Забайкалье, которое осваивалось русскими с XVII в., попытки межевания начались только в конце XIX в.[701] С развитием переселенческого движения в Сибирь землеустроительные работы для бурятского населения возобновились и достигли значительных размеров только к периоду Первой мировой войны[702].

В Бурятии до начала ХХ в. «кочевые инородцы» получали по 30 десятин земли (как и казаки), тогда как оседлые – по 21 десятине, а переселенцы – по 15 десятин земли на одну «душу мужского пола». По правилам 1898 г. наделы переселенцев, старожилов и старообрядцев должны были сравняться и составлять 21 десятину земли разных угодий на одну «душу мужского пола». Хотя земельные отношения так и не были до конца урегулированы, тем не менее, согласно указу императора от 10 июня 1900 г., хоринским и агинским бурятам было предоставлено право собственности на отведенные им земли. Власти считали, что после этого буряты «совершенно успокоились относительно… слухов об отобрании у них земель»[703]. Таким образом, права кочевников в Бурятии на землю были равны правам самого «привилегированного» в земельном отношении сословия – казаков. Однако власти не учитывали, что для кочевания нужно гораздо больше земли, чем для земледелия.

В самом большом «кочевом» регионе – Казахстане – до революции землеустройство было осуществлено только на 14 % земель сельскохозяйственного назначения, в том числе всего лишь на 1,4 % территорий, занятых кочевниками[704]. «Кочевые» земли оставались в ведении государства – в марте 1905 г. Сенат определил, что такие территории, «излишними для кочевников не признанные, впредь до поземельного устройства… инородцев должны находиться в ведении Министерства земледелия и государственных имуществ»[705].

В казахских степях власти стремились урезать или как минимум не расширять норму земли, выделяемой кочевникам. В марте 1901 г. был издан циркуляр, предписывавший оставлять им не 2/3 «излишних» земель сверх нормы, как делали раньше, а только 1/4[706].

Н.Н. Сорока сделал вывод, что Российское государство уже с конца 1860-х гг. занимало жесткую позицию по отношению к землям кочевников[707]. По нашему мнению, это не совсем так, иначе бы власти не стали противодействовать переселению крестьян на «кочевые» территории. Жесткой политика стала только после 1906 г., когда была начата Столыпинская реформа и усилилось массовое переселение крестьян. Тогда отношение власти к кочевникам действительно резко изменилось. Как писал А.А. Кауфман, «в эту эпоху с киргизами[708], можно сказать, не стеснялись». Зимовки смещались с мест, у кочевников отнимали пахотные земли и сенокосные угодья. «Оседлые наделы» отводились «по добровольному согласию» кочевников, причем «согласие это, в очень многих случаях, было вынужденным», т.к. «отказ киргиз получить надел по оседлой норме понимался как упорное нежелание переходить к оседлости». Проявлявших такое нежелание кочевников было признано «возможным оттеснять в местности, для земледелия не пригодные или малопригодные, а занятые ими земли отводить под переселение»[709].

Несмотря на жалобы кочевников и их отказ получать земли по введенным государством нормам, эти нормы были признаны даже завышенными. На состоявшемся в 1907 г. по инициативе П.А. Столыпина совещании под председательством и.о. товарища министра внутренних дел А.И. Лыкошина решалась задача по изысканию дополнительной земли для переселенцев. Совещание постановило, что нормы земельного обеспечения казахов, установленные экспедицией Ф.А. Щербины, были построены на неточных данных. В феврале 1907 г. было решено отправить новую экспедицию под руководством статистика В.К. Кузнецова в Акмолинскую и Семипалатинскую области. В результате земельные нормы для кочевников были уменьшены – до площади, необходимой для содержания 16 единиц скота в переводе на лошадей[710]. Основанием для уменьшения нормы власти считали выявленный ими сдвиг казахского хозяйства в сторону земледелия и оседлости[711]. Такой вывод был весьма поспешным, о чем будет сказано далее в книге.

Переселенческое управление немедленно принялось вводить новые нормы в действие[712] с целью изъятия у кочевников «излишков» земель[713]. Тем не менее правительство России не позволяло существенно занизить нормы земли, оставляемой кочевникам. В феврале 1909 г. состоялось совещание под председательством сенатора Б.Е. Иваницкого, на котором был рассмотрен вопрос об оптимальном соблюдении интересов кочевого населения Туркестана и Степного края. Было решено, что, в случае обнаружения явной недостаточности земельного обеспечения, в пользовании кочевников могли оставаться земли сверх нормы. Это решение значительно ограничило деятельность переселенческих органов в Степном крае[714].

Тем не менее изъятие земельных площадей (пусть даже небольших) у кочевого населения неизбежно приводило к утеснению его землепользования, нарушало традиционный образ жизни, наносило ущерб ведению скотоводческого хозяйства[715], т.к. сужало традиционные места кочевок[716]. Кроме того, для переселенцев изымались плодородные участки земли, в том числе те, на которых кочевники практиковали вспомогательное земледельческое хозяйство[717].

Н.Э. Масанов считал, что правительство проводило политику предпочтительного наделения землей мигрантов по сравнению с местным аборигенным населением. Так, в частности, казахи-кочевники, желающие заниматься земледелием, должны были заручиться поддержкой своей общины и самим изыскать соответствующие земельные резервы, тогда как переселенцы (в частности русские и уйгуры) сразу же получали землю от властей[718]. Однако, на наш взгляд, речь о преимущественном выделении земли шла по характеристике не «мигрант», а «земледелец», какой бы национальности он ни был. Кочевник же должен был заручиться поддержкой своей общины для того, чтобы показать серьезность намерений перейти к земледелию, и тогда он тоже мог получить землю, предназначенную именно для земледелия.

О том, что мигранты не имели преференций, говорит тот факт, что в Забайкалье бурятам и забайкальским казакам (которые также занимались в основном скотоводством) земли было отведено значительно больше, чем крестьянам. Например, в Селенгинском регионе на каждого бурята-казака к началу ХХ в. приходилось по 62,65 дес. земли, а на каждого ясачного бурята – по 28,24 дес. У большинства же русских крестьян (включая старожилов), земельные наделы составляли менее 10 дес. «удобной» земли. В среднем на одно хозяйство в Забайкалье приходилось по 8,7 дес. земли[719].

Проблемой была выплата компенсации кочевникам за изъятие земель. На практике она состояла в уплате за сносимые «постройки» или выплате пособий на устройство в других местах. При этом администрация выдавала деньги не всем подряд, а лишь тем, кому выселение с привычных мест грозило полным разорением[720]. Кроме того, чтобы вообще «не платить киргизам[721] денег, чины переселенческого управления тщательно обходили усадьбы киргиз на расстоянии нескольких саженей, ставя межевые столбы на углу их землянок, на колодцах, из которых киргизы берут воду, и т.д.». Такие «хитрости» были «вернейшим способом заставить киргиз уйти, не получив платы даже за постройки»[722].

Почти каждое такое изъятие возбуждало протест со стороны кочевников. Д.В. Кузнецов считал, что их недовольство, как правило, было вызвано не столько действительными нуждами, сколько бессистемностью и беспорядочным характером кочевого землепользования. Очевидно, руководствуясь именно такими соображениями, в апреле 1910 г. П.А. Столыпин требовал безотлагательно наделять казахов землей по переселенческим нормам, даже не считаясь с их согласием[723]. Конечно, с точки зрения оседлого человека пользование землей кочевниками могло показаться «бессистемным», однако это было не так.

Впрочем, в некоторых местностях у кочевников были реальные излишки земли. Об этом говорит факт сдачи ими своих земель в аренду прибывавшим переселенцам. Вопрос о том, «вправе ли киргизы-кочевники Туркестанского края сдавать в аренду третьим лицам состоящие в их пользовании земли», даже рассматривался в Сенате в апреле 1907 г.[724] Правда, возможно, что излишки земли были только у некоторых, самых богатых представителей кочевого общества. Ввиду того, что земля выделялась кочевникам по количеству скота, баи могли представить в качестве «своего» весь скот родовой общины и за это получить много земли. Было известно, что оседлые казахи, имевшие до 300—400 дес. пашни и торговый оборот в несколько сот тысяч рублей, выдавали себя за «кочевников», чтобы прибрать к рукам земли настоящих кочевников-скотоводов[725].

Таким образом, власти вольно или невольно позволили богатым казахам сконцентировать в своих руках огромные земельные площади. Они делали это путем рассеивания мелких обрабатываемых земельных участков на обширной территории и затем фактически захватывали ее всю[726]. При этом было проигнорировано тяжелое положение тех представителей коренного населения, у кого земли было недостаточно или не было совсем[727]. Кроме того, как писал А. Букейханов, «по горькой иронии судьбы право собственности на землю в степи имели только несколько лиц из среды киргиз[728], предкам которых была пожалована земля за сомнительные для киргизского народа заслуги»[729]. (Очевидно, под такими собственниками земли он имел в виду тех, кто служил царской администрации.)

Критика изъятия земель у кочевников и установления норм для кочевания была распространена в России уже в те годы. Одним из главных вопросов, который задавали критики, был «экзистенциальным»: можно ли вообще считать степь «пустой», чтобы «изымать» из нее какие-либо земли для переселенцев? А. Букейханов писал, что «киргизы[730] считают всю степь своею, в ней нет и пяди земли, на которой не пасся бы, в то или иное время года, киргизский скот, разумеется, за исключением негодных для пастбища мест»[731]. Российский этнограф и сотрудник Министерства земледелия и государственных имуществ Н.А. Дингельштедт отмечал, что, даже если «кочевые» земли никому конкретно «не принадлежат… они находятся в вечном пользовании или, вернее, принадлежат всему кочевому населению». Он подчеркивал, что «свободной земли в действительности нет, и ее можно найти, только отняв у кочевников». Так, когда после 1884 г. в Туркестане было найдено 30 участков для переселенцев, «оказалось, что везде эта земля находится в чьем-либо пользовании, и потому ее приходилось получать не иначе как с боя»[732].

Некоторые эксперты – например В. Остафьев – считали, что норму земли, необходимой для кочевания, просто невозможно вычислить из-за разницы в топографических, природных и климатических условиях, а также «при незнакомстве с условиями кочевого хозяйства»[733]. Д.А. Клеменц писал, что «при кочевом быте надел подушевой или пообщинный, велик он или мал… расстроит хозяйство», т.к. «при подвижном инвентаре и право пользования землей должно быть подвижное»[734].

Другие эксперты уверяли, что нормы все-таки можно вычислить, но власти их занижали либо другим образом рассчитывали неправильно. Депутат Государственной думы Т.И. Седельников писал, что Ф.А. Щербина «не был сам сколько-нибудь компетентным в межевом деле и не имел в числе своих сотрудников ни одного специалиста-землемера», не выезжал на полевые исследования, а брал «словесные показания киргизов[735] о границах их землепользования». Поэтому «там, где по данным Щербины, числилось 25 000 дес., в натуре оказывалось иной раз всего только 6000 дес., и обратно». Т.И. Седельников считал, что Ф.А. Щербина и А.А. Кауфман занимались организацией «совершенно незаконного отобрания киргизских земель под переселенческие участки», хотя вместо этого им следовало «заняться сложным и трудным делом поземельного устройства самих киргизов»[736]. Интересно, что впоследствии, в 1917 г., сам А.А. Кауфман тоже стал критиковать программу «изъятия» земель у кочевников, выражая негодование тем, что «предполагаемые “излишние” земли отбирались под переселение без предварительного отвода… наделов» местному населению[737].

Высказывалось также мнение о необходимости ограничить или вовсе прекратить переселение крестьян на «кочевые» земли – например, В. Бенкевич выступал за такой шаг «в интересах скотоводства»[738].

Эксперты выдвигали предложения о другом способе колонизации степных и полупустынных территорий – на не занятых кочевниками землях. Н.А. Дингельштедт писал, что «следует приступить к устройству поселений или на новых ирригационных каналах… или… на каналах, уже существующих, но после необходимого их расширения и удлинения»[739]. В.П. Вощинин считал, что этот «новый, второй, Туркестан, требующий для своего созидания огромных затрат русских денег, должен быть заселен только русскими»[740]. В таких высказываниях видно стремление отграничить русские поселения от «местных», т.е. осуществить колонизацию в чистом виде.

Такие идеи нашли свое воплощение. Например, в Семиречье, кроме изъятия «излишков» земли у местного населения, с 1912 г. практиковалась колонизация на орошенных за счет государства землях[741]. В Голодной степи (на территории Ходжентского уезда Самаркандской области) на средства великого князя Николая Константиновича к 1913 г. из Сырдарьи был прорыт Романовский канал, вокруг которого были основаны русские поселки[742].

Кроме переселенческой колонизации, власти реализовывали другие направления освоения «кочевых» территорий. Во-первых, строительство железных дорог, что подразумевало изъятие земель и колонизацию прилегающих территорий. Кроме Транссиба, были построены Закаспийская железная дорога (к 1888 г.) и магистраль Оренбург – Ташкент (к 1906 г.). Торговый оборот Закаспийской дороги только в 1899 г. составил 65 млн руб. Дорога Оренбург – Ташкент в 1910-е гг. приносила доход в 7—8 млн руб. П.А. Столыпин высказывался за строительство железной дороги через весь Степной край от Уральска до Семипалатинска, соединение ее с европейскими и Южносибирской дорогами и дальнейший выход в Китай. Цель этого проекта заключалась в том, чтобы «теснее связать нашу сибирскую окраину с мировым рынком, дать южным киргизским[743] степям, богатым хлебом, скотом, золотом, медью и каменным углем, возможность сбыта этих богатств»[744].

Во-вторых, власти развивали хлопковое хозяйство. Осенью 1910 г. был опубликован план сельскохозяйственного освоения Туркестана, который включал увеличение производства хлопка (с целью сократить его импорт). В марте 1911 г. этот план был одобрен Советом министров. (Именно на производство хлопка было направлено орошение Голодной степи с помощью Романовского канала.[745]) Специалисты считали, что в Туркестане в одних только хлопковых районах можно было оросить не менее 3 млн дес. земли[746].

Результаты дореволюционной колонизации «кочевых» территорий были противоречивыми, как и весь ее процесс. Всего в России переселелились на новые земли более 5 млн чел. Значительная часть их оказалась в «кочевых» районах. Так, только в Акмолинскую, Семипалатинскую, Тургайскую и Уральскую области в период с 1896 по 1915 гг. прибыли 1,117 млн переселенцев и ходоков[747].

Относительно изъятия земель во многих исследованиях фигурирует такая цифра: всего до 1917 г. у казахов и киргизов было изъято более 40,6 млн дес. земли, в том числе «удобных» угодий – более 29 млн дес.[748] Однако В.Ф. Шахматов выявил, что реально было изъято гораздо меньше – 14 млн дес., а те самые 40 млн дес. включали также землю, только намеченную к изъятию, но остававшуюся в пользовании кочевников[749]. (Общая площадь земли, занятой кочевьями в этом регионе, составляла 168 млн дес.[750])

С одной стороны, были отмечены положительные моменты колонизации: Казахстан постепенно стал поставщиком хлебной продукции для всей страны[751]. С другой стороны, многие исследователи подчеркивают негативные последствия этого процесса для кочевой цивилизации. Сокращение земельных наделов стало причиной перехода кочевников к другим видам хозяйства[752], изменило традиционный уклад жизни и «вызвало окончательное крушение кочевого землепользования»[753]. В землях западных бурят размер землепользования коренного населения сократился на 55 %[754]. В Восточной Сибири крестьянская колонизация (а также ликвидация степных дум и реорганизация института землевладения) ухудшили экономические условия бурят и эвенков. Восточные буряты были вынуждены арендовать земли у казаков[755].

Колонизация привела к маргинализации части кочевников. В Казахстане некоторые роды лишились своих участков, и поэтому они «волей-неволей должны были арендовать земли у казаков или совершенно откочевывали, если [кочевое] общество… не соглашалось выделить им новый участок». Кроме того, около городов и казачьих селений стали появляться казахи из других регионов, которые приходили с целью торговли или в поисках заработка. Они не имели прав на землевладение и стали устраиваться на жительство около городов и селений. Так образовалось два аула безземельных казахов, которые жили около Петропавловска на арендованных у казаков землях. В числе жителей этих аулов были в том числе 50 семей, прибывших из Бухарского эмирата[756].

Колонизация имела этнополитические последствия. В казахских степях кроме коренного сформировалось «переселенческое» население. В течение XIX в. в регионе произошло почти шестикратное увеличение доли последнего (с 3,2 % в 1850 г. до 18,2 % в 1897 г.)[757]. К северу от линии Уральск – Илецк – Орск – Атбасар – Павлодар переселенческое население стало преобладать над казахским[758].

Таким образом, колонизация «кочевых» территорий в Российской империи приобрела широкий размах с 1860-х гг., когда развернулся процесс стихийного переселения крестьян в Сибирь и Казахстан. Сначала власти пытались в той или иной мере сдерживать этот процесс, чтобы не будоражить население «кочевых» регионов. Однако затем государство увидело в переселении перспективы для решения земельного вопроса в стране, вследствие чего санкционировало и поддержало колонизацию. У кочевников стали изымать земли для расселения крестьян, прибывших из центральных регионов России.

Ситуация относительно изъятия «излишков» земли была настолько сложной, что здесь не было единого решения. В зависимости от условий местности и размаха работ местной администрации случались и изъятие действительно необходимых кочевникам территорий, и протесты со стороны кочевников только потому, что их не устраивал сам процесс колонизации (вряд ли кому-либо может понравиться изъятие земли, которую он и его предки считали своей).

Вопрос о справедливости и законности изъятия «излишков» земель все еще открыт. Само это изъятие стало возможным именно из-за кардинальных различий в понимании собственности на землю у Российской империи («оседлого» государства) и ее кочевого населения. По понятным причинам кочевники не проводили землеустройство и межевание своих земель, не имели документов о праве собственности на них. Тем не менее на этих землях, в основном, «свободных площадей» не было, пусть даже они и выглядели таковыми с точки зрения оседлого человека.

Российское правительство сделало первый шаг к изъятию части «кочевых» земель, когда они были объявлены государственной собственностью. Конечно, власти хотели – со своей «оседлой» точки зрения – оставить кочевникам «справедливую» норму земли. Тем не менее полное и устраивающее обе стороны землеустройство в степи так и не было проведено.

Скорее всего, землеустройство «кочевых» земель и не могло быть осуществлено, т.к. «оседлая» система собственности на землю не подходит для кочевой цивилизации. Земли, предназначеные для кочевания, фактически не могут быть «нормированы». Уже в начале ХХ в. многие российские эксперты подвергали такое «нормирование» критике. Оно ведет кочевую цивилизацию к разрушению.

Кроме того, можно поспорить с мнением Е.Н. Черных о том, что «в процессах колонизации Казахстана и Средней Азии вполне очевидно возобладала военная составляющая»[759]. По нашему мнению, колонизация была бинарным процессом, решая сразу два вопроса: наделяла землей крестьян-переселенцев и обеспечивала безопасность удаленных границ России.

Глава IV

Положение в «кочевых» регионах в конце XIX – начале ХХ в.

Оседание кочевников

Закономерно, что в России как «оседлом» государстве продолжало превалировать положительное восприятие перехода кочевников на оседлость. Оседание могло решить проблемы контроля за мобильным кочевым населением, усилить процессы его интеграции, улучшить налогообложение (известно, что вопрос перевода на оседлость всегда ставился в прямой зависимости от налоговой политики[760]), сделать экономику «кочевых» регионов интенсивной.

Оренбургская губернская администрация оптимистично рассматривала возможность перевода казахов на оседлость[761]. Томский губернатор А.П. Супруненко считал, что «следовало бы желать перехода… от кочевой жизни к оседлой»[762]. Военный губернатор Семипалатинской области А.Ф. Карпов полагал, что развитие земледелия и оседлости имело важную политическую цель – предотвращение угрозы социальных потрясений в Степи в случае чрезмерной «пролетаризации» автохтонного населения (интересно, что при этом А.Ф. Карпов считал, что значительная часть степи для земледелия не пригодна)[763].

В ноябре 1896 г. подготовительная комиссия при Комитете Сибирской железной дороги объявила, что «каждая попытка кочевого населения к переходу к оседлому состоянию должна заслуживать поощрения», т.к. такой переход желателен «с точки зрения государственных интересов», а именно колонизации Степного края и повышения производительности этого региона. Для освоения местных земель комиссия видела все условия, в том числе «роскошные сенокосы и прекрасные пашни»[764].

Власти считали, что кочевники в принципе готовы к оседанию. В «Степном положении» 1891 г. было отмечено, что переход к оседлости является закономерным и неотъемлемым фактором развития общества[765]. Эксперты сделали вывод о наличии у кочевников стремления к земледелию, которое лишь «тормозилось существующими законами»: эти законы требовали от каждого оседлого подданного империи уплаты налогов и отбывания воинской повинности, что и «устрашало» кочевников[766] (действительно, например, алтайцы уклонялись или отказывались от приписки их к разряду оседлых именно из-за налогов[767]). Однако, конечно, причины отказа от оседания и земледелия были намного шире и диктовались, в первую очередь, устойчивостью кочевого образа жизни.

Вопросом оседания кочевников занимались на самом высоком уровне. В 1897 г. Николай II поручил МВД дать «предложения о мерах, способствующих переходу кочевников-киргизов[768] в оседлое состояние». Было признано целесообразным развитие у них скотоводства, как и в интенсивной, так и в кочевой форме, и одновременно рекомендовалось поощрять оседание разорявшихся кочевников[769]. В 1903 г. император, отвечая на прошение делегации агинских бурят о сохранении степных дум, отметил, что отмена этих органов закономерна, т.к. закрепляет оседлый образ жизни взамен кочевого, ставшего несовместимым с экономическими интересами прочего населения Сибири[770]. Николай II и правительство считали проблему оседания кочевников в принципе решенной, полагая, что продолжение колонизации «кочевых» регионов и вызванный ею земельный голод усилят этот процесс[771].

Действительно, многие ученые видели неизбежность оседания кочевников после изъятия государством бывших «кочевых» земель для размещения переселенцев[772]. В переводе на оседлость они также усматривали «надежный способ усмирения воинственного духа кочевий». Так, против сохранения кочевого скотоводческого хозяйства выступал историк-востоковед В.В. Григорьев[773].

Идеи о переходе на оседлость поддерживала и национальная интеллигенция. Ч. Валиханов, И. Алтынсарин и А. Кунанбаев призывали казахов к оседанию[774]. Казахский журнал «Айкап» (издавался в Троицке) и татарская газета «Вакыт» (выходила в Оренбурге) пропагандировали переход казахов и башкир на оседлость и, где возможно, земледелие[775]. Оседание также рассматривалось как фактор этнической консолидации и развития экономики[776].

Предложения о реализации оседания кочевников на практике включали в том числе проект К.К. Максимовича по созданию для оседавших казахов и русских крестьян-переселенцев раздельных районов расселения. А.Ю. Быков считал, что в этом нашла свое отражение позиция консервативного крыла российской политической элиты, стремившегося проводить политику на национальных окраинах с позиции силы и не верившего в возможность просвещения «инородцев» и изменения их хозяйственной культуры за счет взаимодействия с русскими поселенцами[777]. С другой стороны, в таком подходе, возможно, был свой резон: так, в Бурятии в результате крестьянской колонизации возникла этническая чересполосица, что вызвало определенные проблемы в 1920-х гг. при создании бурятской автономии. (Хотя, конечно, до революции никаких этнических автономий не предполагалось, и поэтому такое последствие расселения было предвидеть невозможно.)

В качестве социальной базы оседания степной генерал-губернатор М.А. Таубе (1889—1900) рассматривал две категории казахского населения: лиц, принявших православие, и бедняцкие слои кочевого социума (байгуши, джатаки)[778]. Действительно, обедневшие кочевники не только поддерживали переход на оседлость[779], но и первыми в основном и оседали, т.к. не могли кочевать без скота.

Власти выделяли оседающим кочевникам землю на общих основаниях с русским земледельческим населением[780]. Так, в Забайкалье до начала ХХ в. оседлые буряты получали по 21 десятине, наравне с русскими старожилами и старообрядцами.

Оседающих кочевников было необходимо обучить земледелию. Однако, как писал А.А. Кауфман, «русские переселенцы… благодаря в высшей степени хищническому характеру своего хозяйства могли служить киргизам[781] лишь очень плохими примерами и образцами». Поэтому он предлагал создать специальные опытные фермы, где кочевников знакомили бы с рациональным земледелием[782].

При переходе к оседлости и земледелию нужно было учитывать природные факторы. Военный губернатор Уральской области К.К. Максимович считал, что, исходя из географических условий, оседание было целесообразным только в северных уездах этого региона[783]. В изданной канцелярией степного генерал-губернатора в 1890-х гг. «Записке по вопросу о содействии кочевникам к переходу в оседлое состояние» было указано, что «более высокую земледельческую культуру» нужно развивать только там, где она может быть выгодной экономически. Таким образом, была осознана возможность негативных последствий принудительного или форсированного обоседления кочевников[784].

Воодушевлял властей усилившийся самостоятельный, стихийный переход кочевников на оседлость. С одной стороны, в новых условиях оседлость давала бывшему кочевнику возможность занять более высокую социальную позицию по сравнению с теми, кто продолжал вести кочевой образ жизни[785]. С другой стороны, оседание часто было вынужденным. Потеряв землю из-за занятия ее переселенцами, кочевники уже не могли вернуться к скотоводству и вынуждены были радикально менять хозяйственный уклад[786], переходя на оседлость.

В то же время в России сохранялось и скептическое отношение к стихийному оседанию. М.А. Таубе отмечал, что случаи обращения за льготами, предоставляемыми оседающим кочевникам, единичны, и также у бывших кочевников наблюдался обратный переход из оседлого состояния в кочевое. Он констатировал практически нулевой результат побуждения казахов к оседлости[787]. По самым скромным подсчетам, сделанным А. Букейхановым в 1914 г., темпы самостоятельного оседания были таковы, что на полное оседание казахского населения понадобилось бы 250 лет[788].

Попутно возникали суждения, что добровольно перевести кочевников на оседлость не получится. В упомянутой «Записке по вопросу о содействии кочевникам» говорилось, что никакие меры не смогут заставить их добровольно сменить образ жизни. В связи с этим авторы «Записки…» не видели другого средства решения проблемы оседания, кроме как принуждение[789]. Однако такие мнения не стали превалирующими, и на практике принуждение в этой сфере российские власти не применяли.

Кроме того, часть специалистов высказывались против перевода кочевников на оседлость. Еще в 1840 г. известный русский ученый и государственный деятель А.И. Левшин отмечал, что природные условия мест обитания казахов не позволяют создавать постоянные селения[790]. Некоторые эксперты считали, что кочевое скотоводство не является помехой для Российского государства. В 1852 г. командующий отдельным Сибирским корпусом генерал-лейтенант Г.Х. Гасфорт в донесении на имя военного министра В.А. Долгорукова писал, что кочевники «могут быть нам полезными и невредными. Быт этот искони веков им нравится, они считают его лучшими в мире, полагают в нем свое счастье и не желают лучшего… Лишать их этого счастья привитием новых идей и нужд было бы столь же несправедливо, сколь и невыгодно для нас»[791].

Против оседлости выступали и некоторые национальные деятели. Казахская газета «Казах» публиковала материалы с призывами сохранить кочевничество и скотоводство[792]. А. Букейханов – один из идеологов этой газеты – научно обосновывал, что степь более приспособлена для скотоводческого хозяйства, нежели для земледелия. Он выступал за эволюционный путь развития казахского общества[793]. Тем не менее разногласия между сторонниками и противниками оседания до революции не переросли в конфликт и не оказали существенного влияния на ситуацию с оседанием кочевников, которая продолжала развиваться в «мягком» варианте.

Оседание во всех «кочевых» регионах развивалось по-разному, но была общая тенденция – его усиление. В Астраханской губернии почти все ногайцы-карагаши, утар-алабугатцы, туркмены перешли к полуоседлости и оседлости. У них началось строительство жилищ, кочевание сократилось до периода с марта по ноябрь. Редким и уникальным был возврат в кочевничество или полукочевание[794]. У туркмен, живших в Ставропольской губернии, к началу ХХ в. появились постоянные аулы[795].

В Азербайджане, где кочевое хозяйство и так никогда не являлось единственной или хотя бы преобладающей формой экономической жизни, к концу XIX в. из-за развития сельского хозяйства произошло сокращение пастбищных земель. Занятие скотоводством стало менее выгодным, чем земледелие. В 1850—1870-е гг. в регионе шел процесс массового оседания кочевников, в результате чего осела бóльшая их часть. С 1870-х гг., когда начался процесс переселения русских в Азербайджан, оседание кочевников стало тормозиться властями, т.к. свободная земля была нужна для размещения переселенцев[796]. Тем не менее, оседание продолжалось. Так, в 1905 г. кочевники Аларского общества Ленкоранского уезда «обнаружили стремление к переходу к оседлой жизни». Особое совещание при Бакинском губернском правлении приняло решение предоставить им такую возможность[797].

Очевидно, дольше всех в Закавказье сохраняли приверженность традиционному образу жизни кочевники в Нагорном Карабахе. Оседание их на сезонных пастбищах этого региона было затруднено или почти невозможно вследствие не только высокой престижности занятия скотоводством и кочевого образа жизни, но и целого ряда экологических причин, а также традиционного и официального запрета перевода пастбищ в пашню[798].

В Горном Алтае причинами постепенного перехода кочевников к оседлости было усиление русской колонизации после 1861 г. и деятельность русской духовной миссии. К концу XIX в. оседлые составляли 43,8 % алтайского населения. Характерно, что свидетельством перехода на оседлость было повышение уровня знания русского языка среди алтайцев[799].

Во второй половине XIX в. изменился хозяйственный уклад башкир: появились земледелие, лесные, отхожие и другие промыслы. Все это усилило их переход к оседлости. При этом насильственные меры обоседления не поощрялись[800]. В итоге бóльшая часть кочевников-башкир перешли на оседлость.

Буряты, проживавшие на территории Прибайкалья (Иркутская губерния), практически полностью перешли на оседлость. В этом регионе были более сильными русская колонизация, распространение русской культуры, включая земледелие, а также перевод в христианство. Департамент духовных дел иностранных вероисповеданий МВД в 1885 г. сделал вывод, что «крестившиеся буряты считают себя вполне русскими, переходят из кочевого быта в оседлый и от скотоводства к земледелию». Власти считали целесообразным «отделение крещеных инородцев по общественному управлению от соплеменников их – язычников»[801].

Сведения относительно оседлости населения Забайкалья противоречивы. По одним данным, в этом регионе к концу XIX в. буряты и эвенки в целом оставались кочевниками «с небольшим уклоном в зародыше к переходу к новой хозяйственной системе – земледельческой»[802]. (В 1896 г. в составе населения Забайкальской области было 25 597 «крещеных инородцев» и 150 422 буддиста и шаманиста[803].) Однако Н.Л. Петерсон выявил, что 55 % забайкальских «кочевых инородцев» имели пахотные земли. На каждые 100 хозяйств у них приходилось 76 десятин пашни и 73 дома «с настоящими печами». Поэтому он сделал вывод, что «постоянность жилых построек у большинства инородцев и распространенность, хотя и в малых размерах, запашек» – это «признаки известной оседлости»[804]. Такие противоречия в оценках были вызваны и тем, что среди бурят и эвенков было мало строго «кочевых», и тем, что у властей и ученых все еще было недостаточно знаний об «инородцах».

Тем не менее, действительно, с последней четверти XIX в. воздействие русской экономики на забайкальских бурят усиливается. Идет рост оседлости, разведения коров, внедряются рыночные механизмы, происходит распространение грамотности, снижение уровня заболеваемости и смертности. В Агинском регионе оседлыми в 1850 г. было около 80 «инородцев», в 1911 г. – более 650. Одним из показателей культурного воздействия русских и перехода к оседлости была интенсификация заготовки сена. К концу XIX в. ею занимались 70 % хозяйств агинских бурят[805].

На рубеже XIX и ХХ вв. у бурят сокращается поголовье скота – на 13 % с 1897 по 1916 гг. Однако по всей Забайкальской области количество скота увеличилось на 9,6 %[806]. Возможно, что одной из причин сокращения скота у бурят было усиление оседания и переход на земледелие. Общее же увеличение поголовья скота в Забайкалье произошло за счет роста населения региона в результате прибытия «европейских» переселенцев.

Происходило усиление оседания казахского населения. А.А. Кауфман считал, что кочевое скотоводство кустанайских и актюбинских казахов «уже мало чем отличается от скотоводства крестьян богатых пастбищами районов Сибири». Он писал, что ему «неоднократно приходилось слышать отзывы самих киргиз[807]… что они остались кочевниками только по одному названию»[808]. Возможно, что, будучи одним из работников программы переселения, он несколько преувеличивал. Однако даже противник оседания А. Букейханов писал, что «былое, чисто пастушеское хозяйство… постепенно уступает место смешанному земледельчески-пастушескому типу» (там, где есть для этого условия). Он делал вывод, что казахи «осели на землю. Привычное, старое представление о них, как о вечно кочующем народе… является… анахронизмом»[809].

Действительно, в некоторых районах казахской степи оседлость получила существенное развитие. Так, в 1911 г. в четырех уездах Семиреченской области. 25,2 % всех казахских хозяйств были оседлыми и вели земледелие[810]. Тем не менее в целом в Казахстане оставалось 200 тыс. чисто кочевых хозяйств (от 800 тыс. до 1 млн чел.)[811]. В разных областях от 40 до 72 % казахов были в той или иной степени кочевыми (хотя и преобладали полукочевые хозяйства)[812].

Причин оседания казахского населения было несколько. Во-первых, традиционная причина – обеднение[813] (больше всего оседлых давали хозяйства, где было не больше трех единиц скота[814]).

Во-вторых, на процесс оседания большое влияние оказало изъятие земли в пользу казаков и переселенцев, повлекшее резкое сокращение площади пастбищ[815]. Кочевое и полукочевое население часто просило о наделении их землей хотя бы в пределах переселенческой (т.е. земледельческой) нормы. Они понимали, что лучше сохранить в своих руках хотя бы небольшой клочок земли, чем формально пользоваться большой площадью, но не иметь гарантии сохранения ее за собой. Казахи осознали, что в сложившейся ситуации дальнейшее кочевание стало значительной проблемой для них[816]. Интересно, что в советское время А. Турсунбаев писал, что, наоборот, колонизация и перевод всех «кочевых» земель в государственную собственностью были препятствием для оседания[817]. Очевидно, что с этим мнением согласиться нельзя.

В-третьих, оседанию способствовал рост численности населения. Вхождение Казахстана в состав Российской империи способствовало быстрому росту численности коренного населения, что привело к концу ХIХ – началу XX вв. к перенаселенности. Дальнейший естественный прирост в рамках кочевого хозяйства стал невозможным, что объективно привело к переходу значительного числа казахов к поиску более интенсивных форм хозяйственной деятельности[818], т.е. оседлости и земледелия.

В-четвертых, наблюдалось влияние русских и украинских крестьян-переселенцев[819], которые внедряли в степи оседлый образ жизни и земледельческую культуру.

В-пятых, сказалось развитие капиталистических отношений в экономике. Некоторые разбогатевшие в новых условиях баи были сторонниками перехода на оседлость. Однако большинство их все же сопротивлялись оседлости, т.к. она лишала их степного простора, необходимого для экстенсивного скотоводства, и даровой рабочей силы[820] (в виде кочевников-сородичей).

Проблема заключалась в том, что казахи хотели селиться на севере региона, где территория более благоприятствует оседлому хозяйству, а не «у себя в южных пустынях». Однако на севере бóльшая часть земель была уже занята – «все, что было наиболее ценного… а именно долины рек и речек, сплошь захвачено оседлыми»[821]. Кроме того, отмечалась неустойчивость оседания: обедневшие кочевники, перейдя на земледелие, «по мере поправления дел опять брались за скотоводство»[822].

У калмыков зачатки оседлости наблюдались во всех улусах, но преимущественно в тех, которые прилегали к русским поселениям. В центральных районах в этом отношении успехи были очень слабыми[823]. В 1909 г. 19 811 калмыцких хозяйств (или 88,2 % от их общего числа – 22 458) оставались кочевыми и полукочевыми[824]. Единственными полностью осевшими были донские калмыки-казаки, а также калмыки оренбургские и из Ставрополья-на-Волге.

Неудача в достижении массового оседания калмыков, по мнению экспертов того времени, имела несколько причин. Калмыки «приглашались» к оседлости посредством улусных попечителей, не имевших доверия в народной среде. Пособие от казны в 15 руб. выдавалось только бедным калмыкам, которые не могли вести хозяйства. Не было надлежащего инструктирования по вопросам земледелия «со стороны русских крестьян», и поэтому калмыки, испугавшись первых неудачных опытов, потеряли к земледелию интерес. Смешение калмыков с русскими крестьянами в одном поселке приводило к отрицательным результатам, т.к. они «не могли ужиться». Кроме того, против обоседления выступали калмыцкие владетели и буддийское духовенство[825].

Интересное отличие Калмыкии и Бурятии в сфере оседания заключалось в том, что в этих регионах начали оседать не бедняки, а мощные хозяйства, вовлеченные в рыночные отношения. Они стали строить дома европейского типа, обрабатывать землю и создавать небольшие кустарно-промышленные предприятия. Маломощные же хозяйства, зависимые от родовых владетелей, оставались в полуоседлом положении[826].

Киргизы, земли которых входили в Кокандское ханство, с XVIII в. имели контакты с местными оседлыми народами – узбеками и таджиками. Среди них началось распространение земледелия. В первой половине XIX в. появились очаги оседлости в отдельных пунктах предгорной зоны, прилегающей к Ферганской долине. Однако во многих случаях оседание было вызвано, как обычно, обеднением части кочевников. После вхождения киргизов в состав России у них усилились предпосылки к оседанию. Этому, как и в Казахстане, стало способствовать переселение русских и украинских крестьян (в регионе возникло более 150 переселенческих сел). В конце XIX – начале XX вв. возникают первые киргизские оседлые населенные пункты – Таш-Тобе и Чилаказакское в Пишпекском уезде и Бош-Учук в Пржевальском уезде. К 1914 г. 22,4 % киргизского населения вело оседлый образ жизни[827]. Среди оставшихся кочевников преобладали полукочевые хозяйства[828].

Киргизы, кочевавшие на Памире, регулярно страдали от джута, который повторялся периодически каждые 5—10 лет. Так, сильный джут случился вскоре после присоединения Памира к России – в 1897—1898 гг. Зажиточных кочевников в этом регионе было мало. Большинство хозяйств были бедными или среднего достатка. Бедные кочевники не соблюдали четырехразовый цикл перекочевок из-за малочисленности скота и оставались на тех местах, где зимовали, или перекочевывали на недалекие весенние пастбища. Многие из них вообще прекратили кочевание[829]. Таким образом, началось постепенное оседание, но на Памире оно шло «естественным путем», т.к. здесь не было переселенцев и не проводилось изъятие земель у кочевников.

У туркмен также происходило оседание. Часть текинцев перешли на земледелие, хотя для этого были трудности. В Хивинском оазисе[830] туркменам пришлось селиться на участках, мало пригодных для земледелия, т.к. все земли были заняты оседлыми узбеками, которые пришли сюда раньше[831]. Хотя власти Закаспийской области отмечали, что в регионе «вполне оседлых туземцев нет: есть лишь полуоседлые и полукочевые», тем не менее, они «при первой возможности возвращались к кочевому образу жизни»[832].

На севере часть якутов стали переходить к хлебопашеству уже в первые десятилетия после появления русских в Ленском крае. В середине XIX в. переход якутов и части эвенков к земледелию усилился[833]. Однако на Ямале в начале XX в. для коренного обитателя только кочевание было достойным и желанным образом жизни. Оседлость у ненцев рассматривалась как маргинальное и временное состояние: такая семья стремилась, накопив оленей, вернуться в тундру. Потерявшие оленей имели возможность сохранить привычный кочевой образ жизни и перспективу возрождения своего стада благодаря традиционной системе «страховки» и «кредитования»[834], т.е. поддержки со стороны своего рода. Таким образом, на севере переход к оседлости происходил не во всех регионах. Здесь не было больших возможностей для земледелия, а оленеводство и охота были мало совместимы с оседлым образом жизни.

Цыгане начали оседать в Молдавии со второй половины XIX в. Хотя принудительный перевод их на оседлость не удался, они начали делать это самостоятельно. Причиной было изменение экономической жизни, рост ярмарок. Таборы периодически стягивались вокруг крупных сел, ярмарок для сбыта изделий, мены лошадей и в поисках случайного заработка. Постепенно осело более половины цыганского населения. Оседание цыган началость также в Белоруссии, на Украине и Смоленщине[835]. Оседлые цыгане Украины и Молдавии имели и возделывали земельные участки[836].

Распространение в «кочевых» регионах земледелия наиболее характерно рассмотреть на примере самого большого из них – Казахстана. Еще в 1875 г. власти Западной Сибири отмечали, что у казахов «попытки перехода к земледелию остались почти только те, которые были введены китайским правительством»[837], т.е. развитие в этом направлении не шло.

Однако к началу ХХ в. казахи в северной части региона стали практиковать земледелие[838]. Распространение его шло от оседлых поселков и торговых пунктов к отдаленным степям. С 1906 по 1916 гг. рост земледелия в Северном Казахстане составил 55 %[839]. По данным А. Букейханова, в Актюбинском уезде 94,4 % казахов были «заправскими земледельцами», и на каждого человека здесь приходилось 6,6 дес. обрабатываемой земли[840].

Земледелие затронуло и некоторые районы в центральной части Казахстана. В начале 1890-х гг. в Перовском уезде им занималось более 2/3 казахского населения (15 тыс. из 21 тыс. кибиток), в Казалинском уезде – не менее 2/5 хозяйств (причем земледелие здесь было поливным)[841]. В земледелие так или иначе были вовлечены 63 % казахских хозяйств[842]. Постепенно масштабы посевов зерновых культур в казахских хозяйствах возрастали[843]. Земледелием занимались все группы казахов – от баев до бедняков (последние по большей части работали на баев)[844].

Интересная закономерность: с одной стороны, земледелие способствовало оседлости (где был больше посев, там было больше и оседлых). С другой стороны, земледелие совсем не мешало скотоводству. Наоборот, чем больше было скота в хозяйстве, тем больше был его посев[845]. Занятие земледелием не влекло за собой сокращения скота, число же бедных малоскотных дворов значительно уменьшалось[846].

Еще одна особенность – переход к земледелию не означал автоматического оседания. Кочевники засеивали часть территории и, получив урожай, продолжали дальше кочевать. А.И. Левшин писал о сборе урожая зерна кочевниками: «Сжав его и обмолотив, они берут с собой нужную часть оного, а остальную зарывают в землю до будущего посева и уходят в другие места». Закономерно, что земледелие у кочевников было экстенсивным. Член-корреспондент Вольного экономического общества В. Кузнецов выявил, что «поля киргизы[847] не удабривают, а, сняв с поля несколько хлебов, предоставляют ему самому удабриваться в течение десятков лет. Обилие земли дает возможность вести так дело»[848]. У кочевников господствовала залежная система, приводившая к истощению земли, падению урожайности и относительному мелоземелью[849].

Количественные данные о земледелии у казахов, тем не менее, являются противоречивыми. И.Ф. Макаров сделал вывод, что казахи специально завышали сведения об обрабатываемой земле, чтобы ее не отобрали в пользу переселенцев, а за супрягу выдавалась аренда земли русскими[850]. Н.Э. Масанов также считал, что нельзя говорить о значительном развитии земледелия у казахов. По выявленным им данным, средний размер посевных участков у казахского населения Тургайской и Уральской областей не превышал 1—2 десятин, Семипалатинской и Акмолинской областей – 0,1—0,2 дес. Хотя «Материалы по киргизскому землепользованию» дают больший размер запашки (по разным уездам – от 0,4 до 2,0 дес.), все равно он был недостаточен для существенной роли земледелия. Известно, что минимальный размер посева, обеспечивающий необходимый продукт трудящимся индивидам, составлял порядка 5 дес. запашки. Учитывая условия Казахстана, этот минимум следует исчислять 6—7 дес. Поэтому земледельческое хозяйство казахов оставалось второстепенной и вспомогательной отраслью[851]. Особенно это касалось центральной части Казахстана, малопригодной для земледелия. Так, в Каркаралинском уезде занимались земледелием только 11,7 % казахских хозяйств, а запашка составляла всего по 0,8 дес. земли на человека[852].

Определенным образом на задержку развития земледелия оказывала влияние политика государства. Если до периода массового переселения русское земледелие играло положительную роль в развитии казахского, то затем эта роль стала отрицательной. Казахов стали оттеснять с лучших земель, что вело к сокращению и даже прекращению у них земледелия[853].

В Калмыкии и Забайкалье власти пытались искусственно распространять земледелие, что вызвало у кочевников отторжение и стало одной из причин неудачи перевода их на оседлость[854]. Так, в Бурятии власти издали приказ о выращивании картофеля, для чего раздавали семена, выдавали сохи и обязывали засеять определенное количество десятин. В результате кочевники стали нанимать крестьян за высокую плату сажать картофель, причем сами его не потребляли. После шестилетних попыток эта затея была оставлена как «совершенно непрактичная»[855].

Таким образом, причинами перехода кочевников на оседлость к началу XX в. в основном были обеднение, рост численности кочевого населения и колонизация «кочевых» территорий переселенцами из центральных регионов России. В свою очередь власти, хотя в основном поддерживали оседание, не форсировали этот процесс и кочевников к оседанию не принуждали.

Во всех «кочевых» регионах наблюдались примерно одни и те же тенденции. Тем не менее где-то оседание шло быстрее и даже завершилось к началу ХХ в., где-то только начиналось.

Земледелие у кочевого населения также развивалось, но далеко не везде активно. Скорее всего имеющиеся сведения о масштабах такого земледелия являются завышенными.

Обострение ситуации

В российских регионах Центральной Азии усиление интеграции в общее политическое пространство империи, колонизация и изъятие земель вызвали рост недовольства среди населения[856]. Характерно, что в те годы у некоторых экспертов бытовало мнение, что колонизация не должна вызвать проблем. Так, А.А. Кауфман утверждал, что казахи «вполне подготовлены к тому, что правительство отберет из их пользования излишние… земли»[857]. Однако, конечно, это оказалось не так. Заселение Тургайских степей уже в 1880-е гг. вызвало столкновения с казахским населением[858]. Открытые выступления против переселенческой политики были отмечены в 1909 г. в Семиреченской области. В 1910 г. произошло нападение на производителя землеотводных работ Мартынова[859]. А. Букейханов писал, что в своих поговорках казахи стали отождествлять с волками не только чиновников, но и вообще всех русских (волк – главный враг кочевников, губитель скота)[860].

Образ жизни ряда кочевых народов Средней Азии, которые вошли в состав России позднее всех, в конце XIX в., – в частности туркмены-иомуды[861], – имел существенные противоречия с введенными Россией порядками. Они считали, что грабеж (аламан) – такое же нормальное и даже благородное для мужчины занятие, как скотоводство и земледелие. Аламан являлся одной из повинностей, которые вождь кочевого общества накладывал на подвластное ему население. Однако присоединение к России лишило туркмен возможности совершать аламан[862], что вызвало недовольство. Аналогичная ситуация сложилась с шахсевенами – тюркским кочевым народом, проживавшим в Иранском Азербайджане. Россия предоставила им право перекочевывать зимой в российские пределы. Однако шахсевены стали совершать набеги и грабить российских подданных. В итоге в 1908 г. Россия была вынуждена отправить на территорию Персии карательную экспедицию для «замирения» шахсевенов.

Представители кочевых народов России не доверяли властям, что проявилось в сокрытии данных о себе. В. Бенкевич отмечал, что казахи «больше чем не любят давать данных о своем хозяйстве и всегда на эту тему отчаянно врут», а «проверить показания, при кочевой форме жизни и блистательном умении хоронить концы в воду, не представляется никакой возможности». Многолетние увещевания со стороны администрации и ветеринарных врачей давать полные данные о скоте ради собственных интересов (лечение скота, предотвращение эпизоотий) и уверения, что налогов с головы скота больше не будет, не дали никаких результатов. Еще хуже ситуация стала, когда в конце 1899 г. казахи узнали, что проект нового Степного положения возвращал ненавистную им подать с головы скота, причем назначал ее очень высокой. Казахи сократили число показываемого скота и решительно перестали верить чиновникам[863]. Это еще раз свидетельствует о том, что в отношениях государства с народом доверие и предсказуемость играют очень большую роль.

Недоверие было взаимным. Еще в конце XIX в. степной генерал-губернатор Г.А. Колпаковский среди «наиболее диких» черт казахов называл «вероятность легкой смены русского подданства в китайское»[864]. В докладе Военного министерства от 1914 г. казахи были признаны «неблагонадежными в политическом отношении». Было отмечено, что интеграция казахских степей в Россию сопровождалась сопротивлением в течение почти ста лет и что мирным этот непокорный народ стал лишь после завоевания Россией в 1860-е и 1870-е гг. среднеазиатских ханств, «когда… стало уже некуда уходить от русской власти». Военные эксперты считали, что «православная вера и русское отечество киргизу[865] чужды, если не враждебны». Такие же выводы были сделаны о каракалпаках, а также об оседлых народах Средней Азии – узбеках и таджиках. Военные отмечали, что из Туркестана идет обширное ежегодное паломничество в Мекку, в чем они видели влияние Турции[866].

В ноябре 1915 г. на совещании в Совете министров товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий отметил, что коренному населению Туркестана «чуждо понятие о России как об отечестве, которое долг их защищать»[867]. Генерал-губернатор Туркестана А.Н. Куропаткин в 1916 г. сделал вывод, что туркмены-иомуды – «наиболее беспокойные и наименее подвержены русскому влиянию»[868]. (Это было закономерным, т.к. туркмены позднее всех вошли в состав России.)

Обострение отношений в «кочевых» регионах произошло у кочевников не только с властями и переселенцами, но и с оседлыми соплеменниками. Так, в казахской степи началась борьба за землю. Чтобы удержать за собой право ежегодно приходить со своими стадами на северные летовки, окруженные со всех сторон землями оседлых, кочевники, забыв прежние родовые распри, начали отстаивать принцип, что «земля – Божья». На это оседлые отвечали так: «Теперь царской земли нет, и есть только людская земля» (т.е. у каждого клочка земли есть свой хозяин).

Началом этой распри послужило стремление оседлых присвоить себе прежнюю общую землю. Ввиду многочисленных жалоб кочевников местная администрация в конце 1870-х и начале 1880-х гг. провела чрезвычайные съезды представителей «кочевых» и «оседлых» волостей. Было сделано разграничение земель между ними, и обе стороны дали торжественное обещание хранить неприкосновенность установленных границ. Однако наиболее дальновидные и предусмотрительные кочевники предвидели, что «никакого толку не получится». Действительно, оседлые продолжили захваты лучших земель. Борьба в степи разгорелась с новой силой и с бóльшим ожесточением. В конце 1890-х гг. и в начале 1900-х гг. кочевники, «не встречая ниоткуда поддержки, должны были шаг за шагом отступать под дружным натиском оседлых»[869].

Вина за такие конфликты в некоторой степени лежала на чиновниках. В сентябре 1887 г. в районе Актюбинска местным казахам взамен земли, уступленной ими переселенцам, были переданы земли зимовых стойбищ, а также другая пахотная земля и сенокосы. Однако губернатор Тургайской области А.П. Проценко приказал вместо земли выдать выселяющимся казахам деньги (2835 руб.). Они были вынуждены переселиться на земли, которые ранее были заняты кочевниками других волостей под летние пастбища, причем последним теперь запретили там появляться. Все это привело к полному хаосу в земельных отношениях у кочевников[870].

Противостояние оседлых и кочевников привело к разрушению внутриэтнической солидарности. Так, оседлые казахи Казбецкой волости Темирского уезда осенью 1904 г. сдали в аренду русским территорию около р. Джикенды, где кочевники веками останавливались летом во время Уильской ярмарки. Казбецкие аксакалы на вопрос, зачем они сдали эту землю русским, отвечали: «Из-за выгоды: получили 500 рублей на общественные надобности. А от кочевников какая польза? От них один вред: хлеб и сенокосы травят, скот воруют». Таким образом, оседлые казахи «желали бы совсем и навсегда отделаться от летних непрошеных и беспокойных гостей – кочевников» (тоже казахов). Их отношения перешли в «столкновения, ссоры, драки, даже убийства», царило «обоюдное непонимание и озлобление». На сторону оседлых предсказуемо встали областные и уездные власти[871], что явно не улучшало отношений между государством и кочевниками.

С другой стороны, часть вины за обострение лежала и на самих кочевниках, которые ежегодно вторгались летом на земли полукочевых и оседлых соплеменников. Следует отметить, что «полные» кочевники, которые круглогодично мигрировали на большие расстояния, в начале ХХ в. составляли 25—30 % казахского населения, но при этом использовали под свое кочевье более 60 % территории Казахских степей[872].

Конфликты между кочевниками и оседлыми происходили не только в новых «оседающих» районах, но и в «старых». Так, в начале 1916 г. в Хиве обострились отношения между туркменами и узбеками. В результате столкновений пострадало русское население региона. К апрелю 1916 г. экспедиция российских войск подавила беспорядки в Хиве, а восставшие были принуждены выплатить контрибуцию[873].

На практике отрицательная реакция кочевой цивилизации на изменение ситуации принимала разные формы. Во-первых, кочевники уходили за границу. После восстания 1868—1870 гг. часть казахов откочевали в Хиву, Бухару, Афганистан и Китай. Для ушедших эта акция имела «самые тяжелые последствия». Откочевники не нашли пристанища в новых местах, т.к. все земли там были заняты местными оседлыми и кочевниками. Поэтому откочевники проскитались там одно лето и затем вернулись. Однако за это время оставшиеся на родине оседлые соплеменники успели захватить их земли[874].

В ХХ в. началось переселение бурят в Монголию (интересно, что туда же подались и забайкальские казаки). Всего ушли не менее 5600 чел., и еще 4 тыс. чел. периодически кочевали туда и обратно. Причиной ухода было введение в Монголии свободного пользования землей без регистрации и уплаты пошлин. В годы Первой мировой войны некоторые буряты так же уходили в Монголию, уклоняясь от мобилизации на тыловые работы. С целью пресечения откочевок собранная в феврале 1917 г. в с. Акша комиссия предложила установить полосу вдоль русско-монгольской границы, где запрещалось кочевать. Эта полоса отдавалась для проживания казакам-крестьянам, проживающим у границы и не выгоняющим скот в Монголию. В то же время комиссия не согласилась с предложением вернуть откочевавших из Монголии, т.к. в Забайкалье не было для них удобных пастбищ. В марте 1917 г. было решено обеспечивать бурят документами на право кочевок по Монголии[875]. Многие ушедшие буряты остались за границей безвозвратно[876].

Реакция российских властей на откочевки закономерно была отрицательной. Стремление вернуть откочевников было одним из формальных предлогов для оккупации российскими войсками китайского Илийского края в 1871—1881 гг.[877] В 1914 г. МИД, разбирая вопрос о переходе кочевников Уральской области в подданство Хивинского ханства и Бухарского эмирата, разъяснил, что Хива и Бухара – это иностранные государства, несмотря на их статус протекторатов России. МИД сделал вывод о необходимости «не разрешать вообще переходы русских поданных в подданство Хивы и Бухары», т.к. это переход «в состояние низшее, каким несомненно является подданство полунезависимому государству»[878].

Во-вторых, реакция кочевников на изменение ситуации проявилась в общем неспокойствии в «кочевых» регионах. Так, в период Первой русской революции, в июне 1905 г., в российский Комитет министров была подана петиция от 14 500 казахов, в которой говорилось, что они присоединились к России добровольно и не ожидали вмешательства в свои внутренние дела[879]. В том же году представители кочевых народов вместе со всей Россией получили избирательные права. Однако в июне 1907 г. народы Средней Азии, в том числе кочевники, были вновь этих прав лишены.

В начале ХХ в. в отношениях Российской империи с кочевниками проявился внешнеполитический фактор. Россия в этот период начала претендовать на отдельные регионы китайской части Великой степи (Китай в этот период был ослаблен и не мог противостоять действиям России на своих окраинах). Тува, ранее входившая в состав Китая, в 1914 г. перешла под русский протекторат (под названием Урянхайский край). В том же году началось строительство первого города в Туве, который получил название Белоцарск[880]. В сферу влияния России попала также ранее принадлежавшая Китаю Монголия. Усилилось русское переселение в Туву, где, по замыслу российских властей, переселенцы, «культивируя край и черпая из него свое благосостояние, должны [были] всемерно поддерживать все шаги местной администрации… направленные к защите русского влияния»[881]. Межэтнические отношения между местным населением и переселенцами в этом регионе существенно обострились. Тем не менее переселение получило поддержку правительства России. Были созданы органы переселенческого управления[882].

Проявился также новый фактор – японский. Так, казахи во время Русско-японской войны 1904—1905 гг. решили, что японцы – тоже мусульмане, и прониклись к ним симпатией[883]. У алтайцев тогда же возникла новая религия – бурханизм. По одной из версий, в рамках этой религии существовал мифологический образ «Бурхан-Ойрот-Япон-хана»[884], в котором воплотилось восприятие императора Японии как противника России. Бурханизм рассматривался правительством Российской империи как антигосударственная и «прояпонская» религия[885].

Значение турецкого фактора возросло в связи с вхождением в состав России населенных тюрками территорий Центральной Азии. Османская империя вела среди тюркского и мусульманского населения России протурецкую пропаганду. После младотурецкой революции 1908 г. среди российских мусульман получила сильное распространение протурецкая ориентация[886]. Поражение Османской империи в Первой Балканской войне (1913 г.) вызвало у российских мусульман, в том числе в Центральной Азии, сильные переживания[887].

Российские власти в Центральной Азии в целом сознавали сложность положения в регионе. Туркестанский генерал-губернатор А.В. Самсонов[888] (1909—1914) в мае 1913 г. сообщил начальнику Главного штаба Н.П. Михневичу, что из-за столкновения интересов империи и местного населения «возможны… кровавые эксцессы (вроде Андижанского восстания 1898 г.[889])». Однако в то же время российские власти Туркестана не видели угрозы единству империи, считая, что «обобщать на основании сего подобные факты в выводы о крайне приподнятом, явно враждебном нам настроении среди всех туземцев… нет никаких веских оснований»[890].

В Степном крае местная администрация осознавала, что «частые вспышки недружелюбных взамоотношений между новоселами и туземцами стали хроническими». Однако представители власти надеялись, что «с течением времени шероховатости эти сгладятся», тем более что кочевники постепенно переходили к полуземледельческому хозяйству[891]. Возможно, власти в какой-то степени питали иллюзии и недооценивали ситуацию. Тем не менее, действительно, до 1915 г. Центральная Азия была сравнительно спокойным регионом[892]. Недовольство местного населения в основном оставалось латентным.

Однако после начала Первой мировой войны ситуация изменилась. Призыв русского и другого «европейского» населения в армию, отток армейских частей из Туркестана на фронт, военные неудачи России ухудшили ситуацию.

В 1914 г. Военное министерство подняло вопрос о пересмотре законодательства о воинской повинности. Эксперты сделали вывод, что, например, буряты «в военном отношении… представляют собой прекрасный материал. Казарменная обстановка и условия жизни солдата не окажут на бурят, привыкших ко всякого рода невзгодам, сколько-нибудь существенного влияния. В минувшую войну с Японией казаки из бурят заявили себя с хорошей стороны. Как полукочевники, они хорошо ориентируются на местности, обладают острым зрением и отлично ездят верхом».

Эксперты отмечали, что якуты также «в смысле обучения военному делу… не дадут больших хлопот, так как в общем они довольно смышлены и обладают подражательными способностями». Военное министерство признало, что привлечение бурят и якутов к воинской повинности вполне назрело (правда, было отмечено, что не следует разрешать массовую службу бурят в Забайкальском казачьем войске, т.к. они постепенно станут преобладать в составе этого войска, и оно потеряет свой характер русского форпоста на китайской границе).

Однако относительно казахов Военное министерство считало, что для них служба в регулярных войсках «невозможна, так как обучение затрудняется незнанием русского языка» и «современные требования военной подготовки солдата слишком велики для [их] нынешнего развития». Кроме того, «казарменный режим будет губительно воздействовать» на них, а лишение привычной пищи «даст армии не полезного воина, а обитателя госпиталей, лазаретов». Тем не менее «киргизы» Туркестанского края (под ними понимались, очевидно, все тюрки-кочевники этого региона), особенно туркмены, считались «хорошим военным материалом».

В разгар войны, в 1915 г., Военное министерство сделало уже другие выводы: «Чем дольше будут киргизы пользоваться освобождением от воинской повинности, тем труднее будет ввести у них эту повинность впоследствии… У киргиз может создаться убеждение, что… отчужденность от России послужила им только на пользу, а потому они и впредь будут упорно отстаивать свою обособленность». Теперь военные эксперты считали необходимым привлечь казахов, каракалпаков и других кочевников Средней Азии к службе на общих основаниях в южных военных округах. Однако было решено отложить это нововведение, в том числе потому, что не имелось должного учета потенциальных призывников[893]. В итоге воинская обязанность для представителей кочевых народов России так и не была введена.

Еще до Первой мировой войны в регионе циркулировали идеи о призыве местных народов на военную службу. После начала войны они стали еще более актуальными. Однако на упомянутом совещании в Совмине в ноябре 1915 г. С.П. Белецкий заявил, что «один слух о распространении на эти народы натуральной воинской повинности может вызвать… волнения и беспорядки, подавление которых, за недостаточностью на местах полицейской силы и за отсутствием там воинских частей (ибо квартировавшие там ранее были отправлены на фронт), будет сопряжено со значительными трудностями»[894].

Тем не менее, хотя призыв на военную службу введен не был, в июне 1916 г. военный министр Д.С. Шуваев предложил направить представителей народов Центральной Азии на тыловые работы в прифронтовой полосе[895]. В том же месяце был издан указ Николая II о привлечении мужского «инородческого» населения к работам для государственной обороны – за вознаграждение и на полном обеспечении от государства[896].

В целом сама по себе эта акция не была чем-то «вопиющим». Еще до объявления мобилизации население Туркестана добровольно вербовалось на работы. Однако, как это иногда бывает, практическая реализация указа о мобилизации была проведена с нарушениями и ошибками. Она была возложена на низовую администрацию из числа коренного населения. Во-первых, процветали злоупотребления, которые были связаны с тем, что сыновья богатых людей от мобилизации откупались. Во-вторых, именно представители местной власти стали распространять слухи, что мобилизация на тыловые работы – это скрытый призыв на фронт, который имеет целью уничтожение коренного населения, чтобы заселить Среднюю Азию русскими[897]. В-третьих, тотальное отсутствие метрических книг (кроме казахской Внутренней Орды) породило хаос вокруг составления списков людей призывных возрастов[898].

Кроме того, предыдущая деятельность казахской интеллигенции по лоббированию привлечения народов Центральной Азии к военной службе способствовала тому, что казахи и киргизы, услышав об указе о мобилизации, сразу решили, что их берут не на работу, а в солдаты[899], на фронт, в окопы под обстрел[900]. Таким образом, направленная на благо России инициатива казахской интеллигенции невольно здесь сыграла отрицательную роль.

Мобилизуемые стали пытаться уйти в Китай, в прибалхашские пески и в горы[901]. А самое главное, что мобилизация на тыловые работы стала триггером Туркестанского восстания[902].

Глубинной причиной восстания была недостаточная интеграция этого региона: Туркестан так и не стал полноценной частью России. На это указывал А.Н. Куропаткин, в разгар восстания – 22 июля 1916 г. – назначенный генерал-губернатором Туркестана. Он видел причины восстания в несовершенстве законодательства, приемов управления и мероприятий по устройству быта местного населения, вследствие чего «туземное население поставлено в обособленное положение от коренного населения Империи»[903]. Говорят об этом же и современные историки. Т. Уяма отмечает взаимное недоверие между русскими и местными администраторами и между русской администрацией и населением[904]. С.М. Исхаков более широко обобщил главную причину восстания: оно было «реакцией центральноазиатского общества на вторгавшуюся из Европы и России современность, это было недовольство народных масс, привыкших жить по свои традициям и устоям»[905].

Во-вторых, причиной восстания в «кочевых» регионах было недовольство колонизацией[906]. Однако интересно, что наиболее организованным и сильным восстание было в тех «кочевых» регионах, где колонизация началась сравнительно поздно (в частности в Тургае и Семиречье). В советское время П. Погорельский и В. Батраков считали причиной этого явления то, что в регионах, мало затронутых восстанием (север и запад Казахстана), «процесс буржуазного развития зашел особенно глубоко», и местному населению «уже трудно было сплотиться на национально-религиозных лозунгах»[907]. По нашему мнению, причиной была бóльшая интегрированность севера и запада Казахстана в Российское государство (возможно, в каком-то смысле это и имели в виду П. Погорельский и В. Батраков).

Другие причины восстания включали усилившийся налоговый гнет (так, казахи иногда лишались половины своего имущества при сборе налогов)[908] и тяготы военного времени[909]. После начала войны в Центральной Азии стали заготавливать сырье, продовольствие, фураж, топливо для промышленности и армии, шли реквизиции рабочего и вьючного скота, повозок, юрт и пр. В 1914 г. только из Сыр-Дарьинской и Семиреченской областей был вывезен 1 млн овец[910].

Сыграла свою роль тревожная и неспокойная атмосфера военного времени. Прибытие в Среднюю Азию беженцев и военнопленных привело к ухудшению ситуации с продовольствием. В феврале и марте 1916 г. в Ташкенте и других городах прошли «бабьи бунты», когда русские и другие «европейские» женщины нападали на мусульманских торговцев, обвиняя их в сокрытии товаров. Солдаты и рабочие в Туркестане тоже бунтовали и бастовали[911].

Еще одной причиной восстания были неудачи Русской армии на фронтах Первой мировой войны. Сведения о сложном положении России в войне и уменьшение количества войск в Центральной Азии из-за отправки их на фронт создали у некоторых местных жителей впечатление о том, что русская власть ослабла, а «враги России очень сильны». Повеление о мобилизации на тыловые работы было воспринято как доказательство того, что «у русских дела совсем плохи». После отступления русских войск из персидского Керманшаха в июле 1916 г. среди туркмен прокатились слухи, что «русских войск больше нет, коль их бьют турки»[912].

То, что указ о мобилизации представителей народов Центральной Азии был ошибкой, в России было признано практически сразу. Осенью 1916 г. лидер партии октябристов А.И. Гучков иронически назвал последовавшие после указа события «восстанием по Высочайшему повелению». Туркестанский политик, эсер В.А. Чайкин летом 1919 г. писал, что восстание стало результатом провокационной политики кабинета премьер-министра Б.В. Штюрмера[913] (его деятельность в целом лидер партии кадетов П.Н. Милюков в ноябре 1916 г. назвал «Глупость или измена?»). Действительно, вольно или невольно указ о привлечении населения Центральной Азии на тыловые работы оказался на руку Берлину[914].

Вопрос о наличии внешнеполитического воздействия на восстание имеет большую важность. Во-первых, в Германии еще до начала Первой мировой войны разрабатывалась стратегия ориентации мусульман против России – в том числе планировалось создание государства Киргизстан, не зависимого от России и Китая. После начала войны германские агенты вели среди российских мусульман антироссийскую пропаганду, подстрекали их действовать в духе джихада, помогали организовать борьбу. Восставшие в Семиречье киргизы имели даже пулеметы и пушки, были хорошо организованы по-военному. С.М. Исхаков выявил, что германским агентом был один из организаторов восстания А. Джангильдин[915].

Во-вторых, мог сыграть свою роль и турецкий фактор. В ноябре 1914 г. османский султан Мехмед V призвал всех мусульман к джихаду «в защиту халифата». При этом был подчеркнут особый характер этого джихада, направленного не против всех иноверцев, а только против группы стран, враждебных Турции и ее союзникам, – Великобритании, Франции, России и др.[916] Османская империя вела среди российских мусульман пропаганду, в том числе панисламистскую[917]. Неспроста в период восстания российские власти обвиняли повстанцев в сочувствии именно к Турции[918].

В организации бунта велика была роль зарубежных соплеменников жителей российской Средней Азии. Из-за границы шла «планомерная, правильно рассчитанная агитация за восстание». Выходцы из китайских регионов – Кульджи и Кашгара – имели сношения с российскими соплеменниками на Каркаринской ярмарке, в Пржевальске и торговом местечке Токмак. Именно там восстание имело наиболее организованный характер[919].

Однако есть и другое мнение о внешнеполитическом воздействии на восстание. Т. Уяма сделал вывод, что «сведений, достоверно доказывающих наличие решающей роли иностранцев в восстании, мало, но важно, что, независимо от присутствия или отсутствия иностранных агитаторов, некоторые повстанцы надеялись на помощь извне»[920]. В.П. Булдаков отмечает, что пантюркизм не пользовался среди казахов популярностью[921]. Очевидно, этот вопрос еще требует дополнительного исследования.

Сам ход восстания изучен достаточно хорошо. Известно, что переговоры о начале восстания велись втайне, поэтому ускользнули от внимания не только широкой массы местного населения, но и самых опытных агентов полиции[922]. Восстание было не «цельным» событием, а представляло собой серию масштабных, но разрозненных бунтов. Оно началось в Ходженте 4 июля 1916 г., а 10 июля перекинулось на Семиреченскую область[923]. Восстание в «оседлых» регионах было слабее, чем у кочевых казахов и киргизов Туркестана и Степного края[924]. У восставших кочевников сначала не было вождей, и они выдвинулись потом, уже в ходе восстания. Такими вождями стали видные «родовые авторитеты», провозглашенные ханами[925].

До кровопролития доходило далеко не везде, т.к. кочевники при виде регулярных войск обычно разбегались[926]. В Семиреченской области восставшие пытались взять Пржевальск и Токмак, но им это не удалось, и они ушли в горы, а затем – в Китай[927], попутно разграбив русские селения[928].

Противодействие восстанию вначале шло с трудом, т.к. «европейское» население Туркестана фактически охранять было некому. Позднее были созданы отряды самообороны, в которые вошли пожилые и нестроевые казаки. С августа 1916 г. началось подавление восстания под руководством нового генерал-губернатора А.Н. Куропаткина, которое историки оценивают как жесткое, но не жестокое[929]. Восстание в Семиречье и Степном крае, в основном, было разгромлено к октябрю 1916 г.

Восстание туркмен-иомудов в Закаспийской области приняло трансграничный характер и продолжалось до конца января 1917 г.[930] После вооруженного столкновения с полицейскими силами в Красноводском уезде в августе 1916 г. многочисленные иомуды перешли в Персию. Там они атаковали русские села, которые возникли к тому времени в Горганской степи, и столкнулись с русскими отрядами, которые тоже перешли границу[931].

Интересным фактом является участие в Среднеазиатском восстании одного из вождей туркмен-иомудов Джунаид-хана, который впоследствии, в 1920-е – 1930-е гг., был одним из лидеров басмачей. Джунаид мечтал о самостоятельном туркменском ханстве, во главе которого видел себя. Он примкнул к восстанию, однако со своим отрядом в основном занимался грабежами и убийствами мирного населения городов и сел Хивинского ханства, чем вызвал ненависть и презрение местных жителей. После неудачи с захватом власти в Хивинском ханстве в феврале 1917 г. он скрылся в Каракумах, а затем ушел в Персию и Афганистан. Джунаид всерьез опасался других повстанцев, угрожавших ему расправой за предательское поведение во время восстания[932].

Тяжелыми последствиями восстания прежде всего была гибель людей. Были убиты 2325 чел., пропали без вести 1384 чел. из числа «европейского» населения (в основном, женщины). Западные исследователи считают, что погибли до 100 тыс. казахов и киргизов[933]. За активное участие в восстании были приговорены к смертной казни 347 чел.[934].

Восстание вызвало волну беженцев. К середине октября 1916 г. из киргизских земель в Китай ушли до 25 волостей, в каждой до 3 тыс. мужчин[935]. Всего в Китай эмигрировали от 266 до 300 тыс. казахов и киргизов (по мнению Н.Н. Аблажей, казахов из них было не менее 100 тыс. чел.)[936]. Рано наступили холода, и скот беженцев из-за отсутствия подножного корма почти весь погиб, и они пришли в Китай нищими[937]. Там беженцы, чтобы выжить, распродали оставшийся скот и даже детей. Многие из них вернулись на родину в 1917 г., однако после возвращения их судьба была незавидной[938].

Восстание сильно ударило по экономике «кочевых» регионов и прилегающих к ним оседлых районов. У русских переселенцев погиб почти весь скот и урожай[939]. Были разорены почти 10 тыс. хозяйств, из них 2315 сожжены[940].

Русское и другое «европейское» население было озлоблено на повстанцев[941]. Хотя до того российские власти далеко не всегда поддерживали переселенцев, после восстания администрация стала на путь содействия русскому населению. Были выдвинуты предложения о конфискации земель участников восстания площадью до 2,5 млн дес. на побережье Иссык-Куля и в долинах рек Чу и Текес. Было предложено создать там русские поселения, а участвовавшие в восстании волости расселить в другие местности, в том числе в пески Прибалхашья и горный Нарынский регион[942].

Что касается итогов отправки на тыловые работы, которая стала триггером восстания, то после восстания из Туркестана были мобилизованы около 123 тыс. чел.[943]. Мобилизованные, зачисленные в рабочие дружины, попали в непривычные для них климатические условия запада России, находились в тяжелых условиях. Это привело к их высокой заболеваемости и смертности[944]. В начале 1917 г. мобилизованные стали возвращаться[945].

Следует отметить, что подобная мобилизация была проведена и в других частях Российской империи с «инородческим» населением. Однако там она не вызвала таких массовых волнений[946]. Так, в Сибири к июлю 1916 г. было собрано 10 тыс. чел., однако в прифронтовую зону они отправлены не были. Правительство признало невозможным перевезти такую массу людей в район действующей армии. Мобилизация была перенесена на более поздний срок, а сами мобилизованные распущены по домам. В Якутской области по ходатайству товарищества «Лензолото» мобилизация якутов была вовсе отменена. В дальнейшем сибиряков – в основном бурят – все-таки направили на работу в Архангельск – с августа 1916 г. по март 1917 г. туда был доставлен 6131 чел.[947]. Конечно, отдельные проявления недовольства и сопротивления отмечались среди бурят, эвенков (не только из-за мобилизации, но и из-за введения дополнительных налогов)[948] и алтайцев[949].

На традиционно непокорном Кавказе горцы повеление о привлечении на тыловые работы встретили протестами и вооруженными выступлениями, которые были отмечены в Кабарде, Балкарии, Чечне, Дагестане. Однако здесь не было, в отличие от Туркестана и Степного края, осознанных антирусских погромов. Во-первых, на горный Кавказ не шло такого массового переселения, как в Среднюю Азию. Во-вторых, горцы давно занимались отходничеством в центральную часть России. Поэтому с психологической точки зрения они были знакомы с особенностями быта, климата и прочими факторами жизни в других частях страны и не испытывали сильного «культурного шока»[950] от перспективы мобилизации.

Таким образом, в начале ХХ в. в «кочевых» регионах России произошло обострение ситуации, которое выразилось в расшатывании кочевой цивилизации, усилении отчуждения между кочевниками и государством, а также ухудшении отношений между кочевым и оседлым населением. Конфликты у кочевников начались не только с русскими и другими «европейскими» переселенцами, но и с оседлым населением из числа своих же соплеменников.

Реакция кочевников на ухудшение ситуации выразилась в откочевках, в том числе за границу, и восстаниях. Туркестанское восстание 1916 г. было наиболее острым проявлением недовольства политикой России по интеграции и модернизации Средней Азии. В «кочевых» регионах это восстание можно считать прямым столкновением кочевой цивилизации с «оседлым» государством.

«Кочевые» регионы в период Великой российской революции и Гражданской войны

В период революции и Гражданской войны, ввиду военных действий и общего хаоса в государстве, многочисленные властные структуры, возникшие на территории бывшей Российской империи, какой-либо особой стратегической политики по отношению к кочевникам не проводили. Тем не менее в «кочевых» регионах происходили отдельные значимые события, на которых мы и остановимся.

В апреле 1917 г. в Чите состоялся первый общебурятский съезд. Его работой руководили видные представители местной интеллигенции М. Богданов, Э-Д. Ринчино, Б. Барадин, В. Егоров. На съезде была сделана попытка начать конструирование бурятской политико-административной автономии во главе со вновь созданным ЦИК Бурят-монголов Восточной Сибири (Бурнацком). Однако эта инициатива не нашла поддержки со стороны Временного правительства, местные представители которого признали за бурятами право лишь на культурно-национальную автономию[951]. В июне 1917 г. Временное правительство издало закон о введении в Сибири земского управления, который не предполагал наличие каких-либо автономных правительств.

Во время Гражданской войны Бурнацком занял позицию «нейтралитета». В ноябре 1918 г. этот орган был переименован в Бурят-монгольскую народную думу (БНД). В январе 1919 г. в Забайкалье была установлена диктатура «Правительства Забайкальской области» атамана Г.М. Семенова, который хотел заручиться поддержкой бурят и поэтому признал БНД в качестве автономного правительства. Однако попытки БНД и правительства Г.М. Семенова организовать призыв бурят на военную службу вызвали недовольство населения. Тем не менее часть бурят все-таки приняли участие в Гражданской войне, причем львиная доля участвовавших сражалась на стороне белых. Так, в Агинском регионе значительная часть населения, включая буддийское духовенство, участвовала в борьбе против Красной армии и советских партизан[952].

Уникальным событием стало возникновение в Бурятии т.н. балагатского движения. В мае 1919 г. в Хоринских степях собрание делегатов местного населения провозгласило создание буддийского теократического «государства» (наподобие Тибета). Его руководителем был объявлен авторитетный лама Л.-С. Цыденов. Манифест об образовании «государства» был вручен Г.М. Семенову и БНД. Территория «государства» была поделена не на хошуны (уезды), как было прежде принято в бурятских землях, а на «балагаты»[953] (поэтому это движение и называют балагатским).

Характерной особенностью «балагатского государства» было полное отсутствие каких-либо полицейских и военных сил (в соответствии с буддийским учением). Лидеры БНД надеялись ликвидировать это «государство» мирным путем, для чего дважды посылали к теократам своих представителей. Однако они наотрез отказались идти на переговоры, заявив, что не подчинятся никакой власти, кроме хана-ламы Л.-С. Цыденова[954]. Балагатское движение повлияло на развитие противостояния в бурятском обществе, расколов местных жителей, включая лам, на уверовавших в учение Л.-С. Цыденова и противников его[955].

Белые жестко выступили против балагатского движения. Г.М. Семенов направил отряд казаков в ставку теократов. Л.-С. Цыденов, его министры и другие должностные лица были арестованы и помещены в верхнеудинскую тюрьму. После месячного заключения они были выпущены на свободу, и так повторялось несколько раз. Тем самым белые пытались продемонстрировать утопичность и нежизнеспособность балагатского государственно-теократического проекта[956]. Причиной отрицательного отношения белых к деятельности Л.-С. Цыденова было то, что он на территории своего «государства» претендовал на всю полноту полномочий, а не только на духовную власть.

После установления власти красных их реакция на балагатское движение также была негативной. Член правительства Дальневосточной республики (ДВР) Д.С. Шилов, командированный в Бурятию, в августе 1921 г. заявил, что лама Л.-С. Цыденов – «фанатик-буддист», и на его стороне выступили другие «фанатики», которые «уверовали в него как в царя», а «дальнейшие преследования его различными властями только усилили его авторитет как мученика». В то же время Д.С. Шилов сделал вывод, что «теократическое движение… начинает совершенно утрачивать свою боевую остроту и переходит [к] мирным “конституционным” формам безобидного буддийского сектантства». Рассмотрев выводы Д.С. Шилова, правительство ДВР приняло решение «бурят, арестованных в связи с балагатским движением… освободить» и принять меры «по возвращению имуществ, отобранных одной частью бурятского населения от другой» в период существования балагатского государства[957]. Тем не менее в январе 1922 г. Л.-С. Цыденов был вновь арестован представителями советской власти и в мае того же года умер в тюрьме в Новониколаевске[958].

Еще один аспект жизни Бурятии в годы Гражданской войны – усиление панмонгольских идей. В феврале 1919 г. на читинском съезде панмонголистов было провозглашено создание независимого государства на территории Бурятии, Внешней и Внутренней Монголии[959]. Было создано «правительство» во главе с одним из высших лам Внутренней Монголии Нэйсэ-гэгэном Мэндэбаяром. Бурятские и монгольские панмонголисты пользовались поддержкой Японии и атамана Г.М. Семенова. Однако барон Р.Ф. Унгерн, хотя и выполнил приказ атамана Г.М. Семенова о расквартировании «панмонгольского правительства» на станции Даурия, реальной помощи панмонголистам не оказал: будучи монархистом, он не поддерживал их республиканские устремления[960]. Панмонгольское государство в реальности создано не было. После победы красных в начале 1920 г. они пресекли деятельность панмонголистов – и в Советском государстве, и в Монголии.

В 1918—1919 гг. бóльшая часть астраханских и ставропольских калмыков не принимала участия в боевых действиях. Тем не менее часть калмыков сражались в рядах белогвардейских сил[961]. Глава калмыцких буддистов (Шаджин-лама) Ч. Балданов, прозорливо усмотрев в Октябрьской революции разрушительную для буддизма силу, поддержал Белое движение, назвав генералов М.В. Алексеева и А.И. Деникина «спасителями калмыцкого народа». Белогвардейцев поддержал и Багша-лама донских калмыков М. Борманжинов. В 1919 г. А.И. Деникин назначил багша-ламу Манычского улуса Б. Кармакова назначен Верховным ламой калмыцкого народа[962].

Однако это заигрывание не помогло белым ввиду их национальной политики, которая велась под лозунгом «за единую неделимую Россию». Советским властям, несмотря на неблагоприятные условия, в годы Гражданской войны удалось мобилизовать на службу в Красную армию гораздо больше калмыков[963], чем их служило у белых. После водворения советской власти глава калмыцких буддистов Б. Кармаков, хотя он и занимался только духовной деятельностью, за свою связь с белыми был арестован и в апреле 1920 г. расстрелян[964].

В июле 1917 г. в Оренбурге была образована казахская партия «Алаш». Хотя стройной и проработанной автономистской программы у ее лидеров не было, стержнем их деятельности была идея модерного национального, хотя и не моноэтнического государства[965]. В программе партии «Алаш» важное место занимал аграрный вопрос, который был более чем актуальным для Казахстана. Представители казахской элиты хорошо понимали, что всерьез говорить о национальной государственности в условиях кочевого образа жизни основной части казахов было невозможно. Поэтому они намечали целый ряд мер для скорейшего перехода кочевников к оседлости, прежде всего в земледельческой зоне – на севере и западе Казахстана. Для этого, в частности, предлагалось срочно прекратить приток новых переселенцев из Центральной России и перераспределить земельный фонд в пользу казахского населения[966].

Однако меры по выселению русских и других переселенцев приняты не были. Т.И. Тугай отмечает, что лидер партии «Алаш» А. Букейханов, исполняя обязанности тургайского областного комиссара Временного правительства, весной 1917 г. отправил в исполкомы аулов несколько телеграмм, в которых требовал «не ссориться с русскими, жить в ладу» и предупреждал, что «в противном случае казахи будут наказаны». Другой лидер партии «Алаш», А. Байтурсунов, на съезде в Оренбурге в апреле 1917 г. убедил казахских делегатов не добиваться у властей выселения русских переселенцев, т.к. их опыт мог принести существенную пользу казахскому хозяйству[967]. Партия «Алаш» пребывала у власти в Казахстане до марта 1920 г., когда контроль над регионом перешел в руки красных.

На территории бывшего Туркестанского края после революции была образована Туркестанская АССР под властью красных. В ходе Гражданской войны она оказалась отрезана от основной территории России, контролируемой большевиками. В 1918—1919 гг. в Туркестане формировались красные «мусульманские части» – в основном стихийно. Однако предпринятая в 1919 г. на Закаспийском фронте попытка организации «мусульманской армии» была неудачной. Причинами этого были плохая организация приема вербуемых в армию, отсутствие надлежащего командного состава и снабжения. Была также сделана попытка создания Туркменской кавалерийской бригады из перешедших на сторону советской власти басмачей, но и она не дала значительных результатов. В 1920 г. в Туркестане был объявлен первый принудительный набор в армию коренного населения региона. Было намечено призвать в РККА 30 тыс. чел. Этот набор также закончился неудачей. Во второй половине 1919 г. Красная армия, пришедшая из Центральной России, прорвала блокаду Туркестанской АССР[968].

В Горном Алтае в феврале 1918 г. был созван «учредительный съезд», на котором была избрана Каракорум-Алтайская окружная управа. Впоследствии она выступила в поддержку правительства А.В. Колчака. Интересно, что алтайцев желал переманить к себе на службу и Р.Ф. Унгерн[969]. Тем не менее к концу 1919 г. в регионе была установлена советская власть. В апреле 1920 г. было издано обращение Горно-Алтайского районного ревкома о необходимости установления интернациональной солидарности между русскими и алтайцами.

В районах Севера в ходе Гражданской войны произошло катастрофическое ухудшение положения малых народов. Для ситуации в этом регионе были характерны сильное падение всех отраслей хозяйства коренных народов, истребление и угон оленей, изъятие пушнины, оружия и боеприпасов, уничтожение хлебозапасных магазинов, расхищение промысловых ресурсов. Пресеклись товарные связи Севера с южными снабжающими районами Сибири. На Север шел усиленный наплыв самовольных переселенцев, которые захватывали и опромышляли угодья коренного населения. Так, потеряли свою неприкосновенность родовые угодья ямальских ненцев, которые были захвачены богатыми оленеводами. Поголовье оленей на полуострове Канин Нос сократилось с 53 тыс. до 20 тыс. голов, на Охотском побережье – с 60 до 20 тыс. голов, в Якутии уцелело лишь 35 % довоенного поголовья. Эвенки и селькупы пережили голод и эпидемии[970].

В августе 1917 г. Временное правительство подтвердило протекторат России над Урянхайским краем (Тувой). В марте 1918 г. съезд русского населения региона провозгласил установление советской власти. В июне того же года на еще одном русском съезде было провозглашено право тувинцев на свободу от российского протектората. В июле 1918 г. в регионе была ликвидирована советская власть и объявлено о поддержке Временного сибирского правительства П.В. Вологодского. Осенью того же года в край вторглись китайские войска под командованием Ян Шичао, а затем вошли монголы под командой Х.-Б. Максаржава[971]. Тем не менее белые продолжали контролировать основную часть территории региона.

Политическое положение Тувы было сложным. Кроме России, на нее претендовали Китай и Монголия (последняя сама находилась в «подвешенном» состоянии полунезависимости от Китая). Население этого региона разделилось на четыре течения – тяготевших к монголам, китайцам, красным и белым соответственно. Последнее течение фактически возглавило руководство буддийской конфессии Тувы[972].

Белые, в свою очередь, пытались заигрывать с местным населением. В декабре 1918 г. комиссар Временного сибирского правительства в Урянхайском крае А.А. Турчанинов направил рапорт министру внутренних дел того же правительства А.Н. Гаттенбергеру, в котором предлагал назначение на должности в тувинской администрации сопровождать щедрой раздачей наград и чинов в той форме, которая ценилась местным сообществом на протяжении нескольких поколений, – серебряными деньгами или царскими купюрами[973].

В 1919 г. была издана инструкция, которая предписывала комиссару Урянхайского края «оказывать туземному населению содействие в организации учреждений на основании его обычного и иного местного права». МИД колчаковского правительства в том же году высказывал мнение, что «так как самым острым вопросом для урянхов[974] является вопрос земельный и их главное недовольство укреплением русской власти в крае основывалось на опасении за целость своих земельных угодий, то в вопросе о водворении новых переселенцев следует соблюдать особую осторожность»[975].

В Туве для колчаковского правительства пришлась кстати инициативность местной буддийской конфессии. Ламы стремились заручиться помощью России в лице А.В. Колчака. Лидер тувинских буддистов, настоятель Верхнечаданского хуре Лопсан Чамзы Ондар в марте 1919 г. при участии А.А. Турчанинова составил заявление на имя русских властей, в котором подчеркнул, что тувинцы «единодушно пришли по обсуждению создавшегося положения к тому, что единственное спасение… в тесном сближении с Россией и ее покровительстве». В июне 1919 г. Лопсан Чамзы был избран и затем утвержден указом А.В. Колчака на должность главы тувинских буддистов – Бандидо-Камбы-ламы[976]. Он поставил своей целью учредить в Урянхайском крае правительство, подчиненное высшему представителю русской власти в регионе[977].

Для решения этого вопроса Лопсан Чамзы отправился к А.В. Колчаку в Омск. В архивных документах сохранилось интересное описание этой поездки от лица одного ламы, принимавшего участие в этой поездке. В июле 1919 г. Камбы-лама и сопровождающие за три дня добрались из Чадана в Хем-Белдир[978], где их встретил А.А. Турчанинов и поселил в своем доме. Там они пробыли трое суток. А.А. Турчанинов дал Камбы-ламе двух переводчиков – русских, которые знали монгольский язык. Затем они отправились по Енисею на плоту и через трое суток прибыли в Минусинск, где сели на пароход «Сибиряк» и оправились в Красноярск. В этом городе их встретили представители властей, разместили на одни сутки и затем посадили на поезд.

В Омске ламам предоставили отдельный дом, выдали денег на продукты. В колчаковской столице они пробыли три недели, в течение которых Лопсан Чамзы несколько раз встречался с А.В. Колчаком и другими представителями правительства, и при этом «были решены все вопросы». После этого ламы отправились обратно на родину. Однако пока они ехали, начались военные действия, которые отрезали путь в Туву. Ламы направились в Бурятию, затем – в Монголию. Им помогало то, что у них было сопроводительное письмо от А.В. Колчака, поэтому белые их не тронули[979]. (Вернулись на родину они только в начале 1920-х гг.[980].)

Во время пребывания Камбы-ламы в Омске в июле 1919 г. в предоставленной ему квартире было организовано Междуведомственное совещание по делам Урянхайского края, которое утвердило в том числе «Временную инструкцию по управлению духовными делами буддо-ламаитов Урянхайского края». Согласно ей тувинским ламам были предоставлены определенные льготы[981]. Колчаковские власти поддержали план автономии тувинских буддистов от Монголии, однако не приняли предложения Лопсан Чамзы закрепить за Камбы-ламой статус светского правителя Тувы[982]. Власть в регионе осталась за Россией в лице омского правительства.

Тогда же, в 1919 г. в Туве произошло обострение межнациональных отношений. Кроме того, деморализация и слабость белых войск привели к падению авторитета России. Весной 1919 г. в регионе вспыхнуло восстание[983]. Характерно, что повстанческие настроения проявились еще в октябре 1918 г. Местные жители «начали устраивать какие-то съезды, совещания», и пошла молва, что скоро «русских будут грабить и резать». Тем не менее восстание стало для большинства русского населения неожиданным. Были разграблены и разорены 35 заимок, убиты 45 чел.[984]. Л.А. Молчанов указывал, что восстание носило антирусский характер[985]. Однако, по современной терминологии, нужно его назвать скорее антироссийским. Судя по списку пострадавших поселенцев – владельцев заимок, большинство их, очевидно, составляли татары по национальности (29 человек из 35), в том числе мулла по фамилии Альдербишев[986].

Летом 1919 г. белые потеряли контроль над Тувой. В регион пришли отряды красных партизан под командованием П.Е. Щетинкина и А.Д. Кравченко. К ним присоединилось русское население, спасавшееся от восставших тувинцев, монголов и китайцев. Затем красные ушли из региона, чтобы участвовать в борьбе с армией А.В. Колчака. Монголы и китайцы установили контроль над Тувой, грабили и терроризировали местное население. В конце 1920 – начале 1921 гг. красные разбили китайцев и изгнали их. Летом 1921 г. из региона ушли и монгольские войска[987].

Революция и Гражданская война оказали воздействие и на положение цыган. В этот период часть их таборов покинула страну[988].

После победы красных в «кочевых» регионах были созданы советские автономии. Земли бурят изначально были разделены на две автономные области: на западе и юге от Байкала – в составе РСФСР, на востоке от Байкала – в составе ДВР. После ликвидации ДВР, в мае 1923 г. обе области были объединены в Бурят-Монгольскую АССР.

Получил автономию Казахстан (причем его северные границы во многом совпадали с границами территории, которую контролировала Алашская автономия) – в августе 1920 г. была создана Киргизская АССР. В июне 1925 г. она была переименована в Казакскую АССР.

В 1920 г. была создана Калмыцкая автономная область (интересно, что калмыки из других регионов, куда они были переселены в дореволюционное время, после 1920 г. были возвращены обратно в Калмыкию[989]).

В 1922 г. была образована Якутская АССР, в 1923 г. – Хакасский уезд (с 1930 г. – автономная область). В 1924 г. была создана автономия киргизов – Кара-Киргизская АО (в мае 1925 г. она получила статус автономной республики, в 1926 г. была переименована в Киргизскую АССР). В 1924 г. была образована Туркменская ССР.

В середине 1921 г. при поддержке РСФСР была провозглашена независимая Народная Республика Танну-Тува.

Таким образом, для «кочевых» регионов России в период революции и Гражданской войны был характерен политический раскол населения, как и на всей территории страны. В них произошло усиление автономистских движений, многие из которых возглавили местные политические силы, сформировавшиеся еще до революции (так, казахскую партию «Алаш» возглавляли выходцы из партии кадетов). В Бурятии, Калмыкии и Туве ярко проявился буддийский фактор.

Относительно положения в «кочевых» регионах в период Гражданской войны у историков есть спорные мнения. М. Олкотт писала, что Гражданская война «противопоставила русских и казахов»[990]. Однако она игнорировала тот факт, что на стороне Красной армии сражалось значительное число казахов, которые в том числе воевали против войск Алашской автономии. К ним относились, в частности, А. Джангильдин и А. Иманов.

Г.Е. Марков считал, что в годы Гражданской войны «определенная часть скотоводов поверила в лозунги новой власти и выступила на стороне Красной армии», но «к [19] 20-м годам этот союз был в значительной степени нарушен»[991]. Однако очевидно, что это было не так, ведь к началу 1920-х гг. во многих «кочевых» регионах только лишь произошло установление советской власти, и первое время ее отношения с кочевниками были ровными. Противостояние Советского государства и кочевой цивилизации началось значительно позднее[992].

Заключение

Россия с самого начала своего существования в качестве государства (IX в.) постоянно жила во взаимодействии с кочевой цивилизацией. Фактически это уникальный случай, т.к. «оседлых» стран, находившихся в аналогичном положении, во всем мире очень мало (пожалуй, можно сказать только про Китай). Европейских же государств, которые в течение всей своей истории постоянно контактировали с кочевой цивилизацией и «кочевыми» государствами, кроме России, не было вообще[993].

Исторический опыт России показывает, что оседлость и кочевание – это цивилизационные маркеры, пожалуй, не менее важные, чем принадлежность к одному этносу: известно, что кочевая и оседлая части одного и того же этноса могут враждовать между собой (например, это ярко проявилось у казахов в конце XIX – начале ХХ вв.).

Этот опыт также позволяет подтвердить некоторые особенности кочевой цивилизации. Среди них – во-первых, приверженность кочевников традиционному образу жизни, которая была отмечена вплоть до ХХ в. Во-вторых, высокая приспособляемость, гибкость кочевой цивилизации, которая в условиях России проявлялась не только в экологическом и экономическом, но и в социально-политическом плане – например, в XIX в. у казахов появились аткаминеры, ответственные за контакты с российскими чиновниками.

В-третьих, родовой строй сохранялся у кочевых народов России вплоть до ХХ в. Следует отметить утопичность представлений о «справедливом» характере этого строя: среди кочевников, проживавших в России, были и бедные, и богатые, существовала эксплуатация «низших» членов кочевого общества со стороны баев и других «родовых авторитетов».

В-четвертых, в России для кочевой экономики был характерен натуральный характер. Кочевники были слабо вовлечены в общегосударственный товарооборот страны. Тем не менее следует сказать о том, что объем прибавочного продукта у кочевников мог быть значительным, однако он существовал в виде не животноводческой или иной продукции, а «излишков» живого скота.

В-пятых, большинство государственных образований кочевников, с которыми имела дело Россия, следует именовать не «кочевыми государствами», а «государствами, созданными кочевниками». Они имели постоянную территорию, т.е. не «кочевали» в прямом смысле этого слова, а также часто обладали «элементами оседлости», включая города, оседлое население и земледелие (все это присутствовало в Хазарии, Золотой Орде и государствах, на которые она распалась).

Россия в своей истории имела дело с двумя типами кочевых империй – типичными и данническими. Ее опыт потверждает тезис о недолговечности кочевых империй: в частности, такая судьба постигла улус Джучи (Золотую Орду), если его можно считать кочевой империей. Характерно, что история Золотой Орды подтверждает утверждение А. Тойнби о 120-летней продолжительности жизни кочевых империй: как целостное государство, Орда действительно просуществовала чуть более 120 лет (1266—1390-е гг.), хотя ее окончательный распад и затянулся после этого еще на 30—40 лет.

Исторический опыт России показывает, что «неотвратимости» перехода кочевников на оседлость не было. Они самостоятельно склонялись к оседанию обычно в трех случаях – при обеднении, под давлением других кочевников и при тесном контакте с оседлой цивилизацией. В первом случае главными, разумеется, были экономические причины (кочевание без скота невозможно и просто не имеет смысла), и такой переход на оседлость часто был временным – до тех пор пока благосостояние кочевой семьи не восстанавливалось.

Оседание под давлением других кочевников наиболее известно, когда в конце XI в. после прихода половцев в пограничных районах Руси осела часть торков, берендеев и печенегов. Однако в те времена на оседлость перешла лишь малая часть кочевников.

В третьем случае оседание имело не только социально-экономический, но и политический аспект. В древности и Средневековье переход властей государства, созданного кочевниками, на оседлость был необходимым условием для формирования у этого государства структуры, способной управлять его оседлым населением и взаимодействовать с окружающими оседлыми государствами. Так, в частности, было в Золотой Орде.

В Новое время оседание кочевников в России существенно усилилось в условиях более тесного контакта с оседлой цивилизацией. Это оседание было и добровольным, и вынужденным (вследствие утеснения оседлыми переселенцами). Кроме того, оно давало возможность физического закрепления за кочевниками определенной территории до того, как ее займут оседлые. Тем не менее переход на оседлость в дореволюционный период затронул меньшую часть кочевников.

«Прогрессивным» оседание было только с точки зрения «оседлого» государства, т.к. для последнего переход или перевод кочевников на оседлость имеет огромное значение. В общем, в этом и состоит «идеальная» цель такого государства при взаимодействии с его кочевыми жителями.

С политической точки зрения переход на оседлость фактически означает подчинение кочевников «оседлому» государству, привязывание их к нему. Тотальная оседлость населения для такого государства – это фактор успешности интеграции всех граждан (подданых) в единое политико-экономическое пространство, создания единой этнической или политической нации. Оседание кочевников – это фактически индикатор их «смирения» с «оседлым» государством, покорности ему. Оно знаменует собой «смену цивилизации» кочевниками и является осязаемым подтверждением «победы» оседлой цивилизации над кочевой.

Экономическое значение оседания кочевников для «оседлого» государства состоит в интеграции экономики «кочевых» регионов в общее экономическое пространство, вовлечение кочевников в товарно-денежный оборот. В России этот процесс включал повышение товарности животноводства и внедрение земледелия.

Исторический опыт России показывает возможность сосуществования «оседлого» государства и кочевников. Процесс взаимодействия между Русью как «оседлым» государством и кочевой цивилизацией характеризовался неким балансом, а временами – даже «симбиозом» на определенных условиях, устраивающих и тех и других. Хотя с XV—XVI вв. происходило установление господства России над кочевниками, началась интеграция последних в «оседлое» государство, тем не менее, вплоть до начала ХХ в. сохранялся и относительный «симбиоз». В частности, государство позволяло кочевание, в том числе трансграничное, при условии внешней лояльности кочевников (в первую очередь – принятия подданства и уплаты налогов).

Главным фактором во взаимодействии дореволюционной России и кочевников была экономика – освоение части «кочевых» земель под земледелие и вовлечение кочевников в хозяйственную жизнь страны. Неразрешимых политических противоречий между Российской империей и ее кочевым населением не было.

Историю отношений между дореволюционной Россией и кочевниками можно разделить на пять периодов:

I. Начальный (IX—XIII вв.). Древняя Русь постоянно имела дело с кочевыми народами: на юге, в основном, эти были тюрки (хазары, печенеги, половцы и др.), на севере – этносы финно-угорского и самодийского происхождения. Хотя соседство это – особенно на юге – было беспокойным и часто просто опасным, в целом ситуация оставалась устойчивой.

II. Острое столкновение (XIII—XV вв.). В этот период соседство с кочевой цивилизацией поменяло весь ход истории Руси. Она пережила крупнейшее нашествие кочевников Монгольской империи и попала в политико-экономическую зависимость от западного улуса этой империи – Золотой Орды[994]. Этот период был одним из пиков могущества кочевников, когда они остро противопоставили себя оседлой цивилизации, к которой относилось подавляющее большинство населения Земли. Тем не менее Русь, хотя и попала в политико-экономическую зависимость от Орды, избежала оккупации и освоения своей территории кочевниками, т.к. основная часть русских земель не интересовала последних как место для расселения.

III. Выход России в Великую степь (XV—XVIII вв.), покорение «сердцевины» бывшей Золотой Орды. В этот же период – в XVII в. – в Поволжье прикочевали калмыки (это был последний массовый приход кочевого народа в Россию). В целом в XVI—XVIII вв. Россия осуществляла политику «мягкой силы» в отношении кочевников. В то же время был запущен медленный процесс интеграции этих регионов в общее политическое и экономическое поле страны. В XVIII в. начинается включение в состав Российской империи казахских земель – самого большого «кочевого» региона. Это также ознаменовало начало выхода России в Среднюю Азию.

IV. Во второй половине XIX в. Россия завершила подчинение Великой степи, разделив ее с Китаем. Государства, созданные кочевниками, прекратили свое существование. Все «кочевые» территории Евразии были подчинены «оседлым» странам. В рамках усиления централизации Российской империи осуществляется интеграция «кочевых» регионов в общероссийское политическое и правовое пространство. Наибольшие сложности в отношениях между государством и кочевниками вызывали налогообложение и земельный вопрос.

V. В начале ХХ вв. усиливается интеграция «кочевых» регионов и их колонизация переселенцами из Центральной России. Переселение развивается после отмены крепостного права (1861 г.) стихийно, но затем государство поддерживает этот процесс. Фактором обоснования колонизации «кочевых» регионов была низкая плотность населения и наличие «излишков земли». Колонизация была бинарным процессом, т.к. должна была решить сразу две задачи – наделения землей крестьян и обеспечения безопасности удаленных границ России. В итоге оседлые люди с санкции государства заняли часть земель кочевников и потеснили их (причем оседлые – это не обязательно пришлые колонисты, но и местные жители, представители того же этноса, что и кочевники). Хотя бóльшую часть своих земель кочевники сохранили и кочевая цивилизация в России продолжила свое существование, тем не менее, в «кочевых» регионах произошло обострение ситуации, которое выразилось в расшатывании кочевой цивилизации, усилении отчуждения между кочевниками и государством, а также ухудшении отношений между кочевым и оседлым населением. Реакция кочевников на эти изменения выразилась в откочевках, в том числе за границу, и восстаниях. Острота ситуации сохранялась в период революции и Гражданской войны, когда в «кочевых» регионах произошел политический раскол населения, как и на всей территории страны.

В процессе взаимодействия дореволюционной России и кочевой цивилизации проявились следующие тенденции:

Во-первых, усиление давления на кочевников с течением времени. В XIX в. власти Российской империи перешли от «мягкой силы» сначала к интеграции, а затем – и к колонизации «кочевых» регионов.

Во-вторых, усиление интеграции определенного «кочевого» региона начиналось примерно через 100 лет после его присоединения к России (в частности, так было в Башкирии, Калмыкии и Казахстане). Именно за такой срок регион включался в общее пространство страны, там начиналась колонизация выходцами из Центральной России, происходил «зажим» кочевий земледельческими территориями или пограничными линиями. Все это наталкивало властей на мысль о возможности усиления политики интеграции.

В-третьих, наиболее острое взаимодействие оседлой и кочевой цивилизаций было отмечено в Казахстане. Это самый большой «кочевой» регион, где проживало наибольшее количество кочевников (до 80 % всего кочевого населения России).

Относительно отдельных дискуссионных вопросов взаимоотношений России и кочевников следует сделать вывод, что, во-первых, хотя кочевники оказали сильное воздействие на развитие Руси, нельзя считать Россию «наследницей» Золотой Орды (равно как какого-либо другого государства, созданного кочевниками). У них не было преемственности власти. В Великом княжестве Московском и далее в России продолжала править собственная династия Рюриковичей, которая в середине XIII в. была вынуждена принять вассалитет в отношении навязавшего себя силой сюзерена (Орды). Сам этот сюзерен был «внешним», т.е. представлял собой отдельное государство, территориально находившееся вне Русских земель[995]. Во второй половине XV в. Россия сбросила вассальную зависимость от Орды (разумеется, против воли последней). Кроме того, у Великого княжества Московского (России) и Золотой Орды были разные государствообразующие этносы и государственные религии. И, наконец, в XVI в. Россия основную территорию Орды (Казань, Астрахань, Сибирь) покорила силой, упразднив на ней прежние органы власти. Следует согласиться с мнением, что Россия завоевала Великую степь не благодаря Орде, а вопреки ей.

Во-вторых, относительно оценки присоединения «кочевых» территорий к России как «абсолютного» или «относительного (меньшего) зла» следует сделать вывод, что вхождение «кочевых» регионов в состав России само по себе не влекло каких-либо тяжелых последствий для кочевников. Для ряда народов присоединение к России было лучшим выбором среди всех имевшихся. Властители кочевых обществ сохраняли большие права и были приглашены в состав российского нобилитета, простые кочевники получили права подданных российского государя и продолжали вести традиционный образ жизни. «Национальные окраины» России были не колонией, а интегральной частью страны.

В-третьих, на основании анализа российской политики в «кочевых» регионах, следует категорически отвергнуть известный тезис о том, что Россия якобы была «тюрьмой народов». Политика дореволюционной России в отношении «нерусских» народов в основном ограничивалась их политической интеграцией (которая часто в начале взаимоотношений была достаточно условной) и сбором налогов. Россия не вела политики геноцида в отношении какого-либо народа, включая кочевые. Многовековое соседство с другими этносами стало для русских колоссальным по важности опытом формирования «нормальности» общения и сотрудничества с представителями других национальностей и рас.

В-четвертых, воздействие политики России на оседание кочевников и соответственно на расшатывание кочевой цивилизации, в основном, было косвенным. К концу ХIХ в. жизнь кочевников претерпела внутренние изменения. У них появились стандартные пути миграции, которые к тому же стали сокращаться, а также более стационарные зимовки и летовки. Территория кочевий фактически была поделена между родами, в связи с чем стало появляться право собственности на землю. Кочевники все сильнее втягивались в политическую структуру и экономику России. Таким образом, кочевые общества встали на путь определенного «переформатирования», который в итоге мог привести к полному прекращению кочевания и соответственно разрушению кочевой цивилизации. Однако российские власти не форсировали этот процесс, не принуждали кочевников к оседлости (хотя в целом поддерживали их оседание). В итоге переход (а точнее, перевод) основной массы кочевников на оседлость произошел уже при советской власти (в 1930-е гг.).

Приложение

Судьба кочевой цивилизации в XX – начале XXI в.[996]

«Кочевые» регионы СССР

В начале 1920-х гг. основная часть населения «кочевых» территорий СССР сохраняла традиционный образ жизни. Так, в Казахстане, где проживало не менее 70 % кочевников страны, к 1926 г. большинство представителей «титульной нации» (по разным оценкам, от 55—60 до 90 %) вели кочевой или полукочевой образ жизни. 85—90 % населения республики были заняты в животноводстве, и такой же процент всей земли региона использовался скотоводческими хозяйствами.

«Кочевые» регионы СССР в этот период были слабо интегрированы в политическое и правовое поле страны. Власти констатировали, что для кочевников «никакие советские законы не писаны». Кочевники продолжали жить нормами обычного права, «прадедовскими обычаями», у них сохранялась своя идентичность, тесно связанная с кочевым пастбищным хозяйством и родовым строем под главенством родовых властителей – баев, манапов, аксакалов, нойонов, тайшей, зайсангов и др. В Казахстане связь кочевников с сородичами поддерживалась даже на расстоянии 300 верст.

В 1920-е гг. начался процесс советизации «кочевых» регионов, который в целом был достаточно мягким. Хотя главную роль во взаимодействии Советского государства и кочевников играла политика (а не экономика, как до революции), в этот период сохранялись относительно спокойные отношения между ними. Государство пыталось интегрировать кочевников в советское общество, не разрушая их цивилизационную идентичность, т.е. не переводя на оседлость. Многие ученые в СССР предлагали вдумчивый подход к кочевой цивилизации, ратуя за ее сохранение (максимум – некоторое «переформатирование»).

Однако результаты советизации были фрагментарными и противоречивыми. Значительная часть кочевой цивилизации осталась вне «силового поля» государства и сохранила свою традиционную структуру под властью «родовых авторитетов». Кочевники показали гибкость в социально-политическом плане – они пытались адаптироваться к Советскому государству, оставаясь в рамках традиционного родового уклада жизни. Для властей же это было неприемлемым, ведь «родовые авторитеты» рассматривались ими как «классовый враг». (До революции ситуация была проще: российская администрация спокойно могла действовать через родовых властителей или в связке с ними, и поэтому родовой строй у кочевников ей не мешал).

Само по себе уклонение кочевников от участия в жизни государства не являлось главной проблемой для властей СССР – кочевое население составляло примерно 3 млн чел., т.е. всего лишь 2 % от численности населения страны. Однако кочевники занимали огромные, стратегически важные территории, что и было главной проблемой для власти. Контроль «оседлого» государства за кочевыми народами вообще затруднителен, а после событий революции и Гражданской войны стал еще менее осуществимым. Если во многих частях страны советская власть была установлена с трудом, то на «кочевых» территориях она фактически не была установлена вовсе, что позволяет говорить о совершенно особой ситуации, сложившейся в этих регионах.

Бóльшую важность после революции приобрела проблема трансграничного кочевания. В СССР, где постулатом стало существование страны в условиях «враждебного окружения», бесконтрольное пересечение границы было категорически неприемлемым для властей. Советское государство стремилось к обеспечению полного контроля за эмиграцией и иммиграцией, минимизации или полной ликвидации трансграничного кочевания. Кроме того, если до революции миграции кочевников происходили в основном в традиционном режиме с экономическими целями[997], то при советской власти откочевки стали приобретать политический контекст как форма бегства от государства. При этом властям было сложно понять причину каждой конкретной миграции – была она совершена в рамках традиционного скотоводческого кочевания или с политическими целями.

Эмиграционные настроения среди кочевого населения были опасны для властей СССР ввиду того, что массовая эмиграция – особенно «трудового элемента» – наносила удар по имиджу страны. Крайне нежелательным это было и потому, что приграничные «кочевые» регионы играли для СССР важную внешнеполитическую роль: Бурятия была элементом отношений с Монголией и Тибетом, Казахстан и Киргизия – с мусульманским населением Синьцзяна, Туркмения – с Афганистаном и Персией, все «мусульманские» регионы – с Турцией и другими странами исламского мира. Поэтому власти СССР не могли допустить каких-либо миграционных «эксцессов» в этих регионах. Точно так же действовали сопредельные государства. В подходе СССР, Китая, Персии и Афганистана к трансграничной миграции проявились и борьба за население (важнейший ресурс любого государства), и стремление сохранить контроль над ним.

Однако в 1920-е гг. ни у центральных, ни у местных властей СССР не было четкого видения решения вопросов, связанных с наличием в стране кочевой цивилизации. Они понимали, что «кочевые» регионы необходимо советизировать, но о том, как точно это сделать, представление было расплывчатым.

Центральная власть также не ставила задачу форсирования модернизации «кочевых» регионов, в первое десятилетие после революции политика в отношении кочевников проводилась в относительно спокойном режиме. Меры властей в основном заключались в попытках их советизации без перевода на оседлость. Полное и окончательное обоседление кочевников «имелось в виду» как далекая, «идеальная» цель.

Результаты процесса советизации кочевий были фрагментарными и противоречивыми. Кое-что (например, развитие образовательной и медицинской инфраструктуры в Бурятии и Калмыкии) удавалось, однако многие цели оказались недостижимыми, особенно на малодоступных для «проникновения» пространствах Казахстана, Туркмении и Киргизии. Усилия по землеустройству в «кочевых» регионах, которые были нацелены на решение межэтнических проблем, не привели к ожидаемым результатам. Передел земли, который устроил бы всех, так и не был осуществлен. Значительная часть кочевой цивилизации по-прежнему оставалась вне «силового поля» советской власти.

В итоге к концу 1920-х гг. власти решили, что кочевники не вписываются ни в структуру Советского государства, ни в рамки советской программы модернизации. В этот период в политике СССР начинают проявляться тревожные для кочевой цивилизации тенденции. Во-первых, это муссирование идей об «осталости» и неприемлемости кочевой цивилизации для советских реалий. Во-вторых, задуманная государством программа массового переселения в «кочевые» регионы, для чего нужно было «освободить» земли, занятые кочевниками, – юридически и физически. В-третьих, усиление советизации кочевий через разрушение родового строя, ликвидацию власти «родовых авторитетов». По сути дела это означало наступление на саму кочевую цивилизацию, которая была основана на родовых отношениях. В-четвертых, ужесточение порядка въезда в СССР и выезда из него и пограничного режима. Эти тенденции существенно усилились к концу 1920-х годов. Американский историк Т. Мартин сделал справедливый вывод о том, что, во-первых, «ни одно государство не зашло так далеко, как Советский Союз, в идеологическом и административном определении отдельных пограничных районов», и, во-вторых, о «твердой вере большевиков в политическое значение трансграничных этнических связей»[998]. Однако следует отметить, что, возможно, и повода отгораживаться от остального мира раньше не было ни у одной страны. Советский Союз был первым государством, которое идеологически противопоставило себя фактически всему миру. Что касается тезиса об этнических связях, к ним нужно добавить еще и связи родственные, помня об известном пункте в советских анкетах: «Имеете ли родственников за границей?»

Тем не менее следует согласиться с выводом А.П. Козлова, что меры, принятые властями в отношении кочевой цивилизации в 1920-е гг., не принесли больших результатов[999]. Она продолжала свое существование. Это настроило государство на усиление, форсирование борьбы с традиционным укладом жизни кочевников. После всех попыток советизации кочевий глобальной целью властей оставался перевод кочевников на оседлость, т.е. разрушение кочевой цивилизации, т.к. ее традиции и родовой строй не позволяли осуществить советизацию «кочевых» регионов.

В итоге взаимоотношения Советского государства и кочевых обществ стали более острыми, чем отношения обычного «оседлого государства» и кочевников. Как уже говорилось, власти Российской империи часто находили общий язык с родовыми властителями кочевых обществ. Однако для СССР такие властители априори были «классовым врагом», причем особо опасным из-за того влияния, которое они имели на массу кочевого населения. В таких условиях, усугубленных уверенностью советского руководства в наличии постоянной «внешней опасности» для страны, «кочевая цивилизация» была обречена на жесткий конфликт с государством.

В 1929 г. в СССР был взят курс на форсированную модернизацию «кочевых» регионов, которая состояла в переводе кочевников на оседлость с их попутной коллективизацией. О «переформатировании» «кочевых» регионов речи больше идти не могло. Модернизация по советскому образцу имела своей целью ликвидацию кочевой цивилизации.

Для такой политики были, во-первых, политические причины, а именно несовместимость этой цивилизации с советской властью. Поэтому был выбран путь разрушения несоветского, традиционного кочевого общества. Обоседление должно было разрушить власть «родовых авторитетов» и поставить бывших кочевников под контроль государства. Кроме того, перевод кочевников на оседлость для властей означал улучшение обороноспособности страны: население «привязывалось» к земле, прекращались откочевки внутри страны и за границу, легче стало бы осуществлять мобилизацию в Красную армию (необходимо учесть, что страна жила в условиях ожидания новой войны, и в 1938 г. в СССР была введена всеобщая воинская обязанность).

Во-вторых, экономические причины. В Казахстане и многих других «кочевых» регионах производству зерна был дан приоритет перед животноводством (хотя власти хотели достичь сразу две цели – сделать из кочевников земледельцев при одновременном сохранении скотоводства). В Средней Азии получил приоритет хлопок, за счет которого вытеснялись зерновые и другие культуры. Они «уходили» в северные «кочевые» районы, вытесняя там животноводство.

С.Г. Кляшторный и Т.И. Султанов назвали проблему взаимодействия кочевого и оседлого миров так: «Пашня и степь»[1000]. Для реалий СССР на рубеже 1920-х и 1930-х гг. можно сказать и так: «Зерно и мясо». Почему власти сделали ставку на хлеб, а не на продукты животноводства? Как известно, хранение и перевозка мяса требует расходов и специальных условий (охлаждение или заморозка). У сырого мяса короткий срок хранения (как и у молочных продуктов). Хотя для увеличения этого срока еще в XIX в. было изобретено консервирование (в том числе производство тушенки) и в 1870 г. в России был построен первый консервный завод, переработка мяса трудна и дорогостояща. Зерно можно перевозить и хранить без особой переработки. Срок его использования может составлять до шести лет. Поэтому власти решили, что зерно для обеспечения продовольственной безопасности и обороноспособности страны важнее. Кроме того, экономические цели модернизации «кочевых» регионов включали «освобождение» территории для развития промышленного производства и добычи полезных ископаемых, а также вовлечение местных кадров в эти сферы деятельности.

Еще одним экономическим аспектом перевода кочевников на оседлость было то, что ликвидация власти «родовых авторитетов», которые одновременно являлись наиболее зажиточным слоем кочевников, фактически означала ликвидацию кочевничества, т.к. кочуют только имущие: без наличия достаточного количества скота кочевать не имеет смысла.

В-третьих, политико-демографические причины. Государственная программа переселения оседлого населения в «кочевые» регионы была связана с проблемой военной опасности. Более плотное заселение этих территорий «надежными» и «советизированными» выходцами из центральных регионов страны, с точки зрения властей, могло помочь в улучшении обороноспособности страны. Колонизация решала также и экономические задачи освоения этих земель[1001]. С повышением обороноспособности был связан и внешнеполитический аспект политики государства в «кочевых» регионах, который заключался в обрубании связи кочевников с «заграницей» путем полной ликвидации трансграничного кочевания.

План модернизации «кочевых» территорий в СССР был основан на потребительском отношении к природе. В частности, власти игнорировали предупреждения о недопустимости распашки степи. Конечно, здесь присутствовал скорее не злой умысел, а иллюзии и нежелание понимать реалии (хотя это нисколько не извиняет те ошибки, которые были допущены по отношению к природе).

В целом курс властей на ликвидацию кочевой цивилизации не имел этнических причин. Хотя особенностью всех «кочевых» регионов СССР было то, что их титульное население было «нерусским», «неевропейским», считать ликвидацию кочевой цивилизации борьбой с национальными традициями нельзя. Образ жизни народа не тождествен его национальной идентичности (тем более что у большинства традиционно кочевых народов Советского Союза кочевание вели уже далеко не все). Оттого, что буряты, казахи и калмыки перешли на оседлость, они не перестали быть бурятами, казахами и калмыками. Просто их идентичность приобрела другие особенности. Власти боролись против не кочевых народов как таковых, а, с их точки зрения, «устаревшего», «непригодного» кочевого образа жизни и родового строя. Модернизация «кочевых» регионов соответствовала общему курсу «наступления» Советского государства на сельское население – точно так же власти по всей стране сгоняли крестьян в колхозы, боролись с русскими, украинскими, белорусскими, татарскими и др. кулаками.

Этнический аспект в обоседлении кочевников можно найти только в косвенном плане – «освобождение» ранее занятых кочевниками земель дало возможность государству переселять на эти территории рабочих и колхозников из других регионов СССР (соответственно они в своей массе были представителями других этносов). Кроме того, программа модернизации «кочевых» регионов косвенно затрагивала национальный вопрос еще в двух аспектах. Во-первых, перевод кочевников на оседлость способствовал созданию в стране единой политической нации (этот процесс в усеченном и противоречивом варианте был начат еще до революции и продолжен в Советском Союзе с середины 1930-х гг. также в противоречивом варианте – создание советской политической нации происходило в условиях политико-административного деления страны по национально-территориальному признаку). Во-вторых, оседание кочевников и их вливание в ряды оседлых собратьев способствовало консолидации соответствующих этносов.

Советская модернизация «кочевых» регионов прошла те же стадии, что и коллективизация сельского хозяйства в других частях СССР: сначала этот процесс шел в умеренном режиме, затем произошло резкое форсирование, и после – снижение его накала (осознание «головокружения от успехов»). Однако процесс модернизации отличался от аналогичного в «оседлых» областях, во-первых, тем, что у кочевников менялся не просто порядок владения имуществом (частный или родовой – на колхозный/совхозный), но и весь сложившийся веками образ жизни: они должны были перестать быть кочевниками.

Во-вторых, методика коллективизации (изъятие у кочевников скота для передачи в колхозы) одновременно решала и вопрос перевода кочевников на оседлость, т.к. именно разорение обычно приводило их к оседанию. Здесь также были связаны политический и экономический аспекты – ликвидация власти и конфискация имущества «родовых авторитетов», которые одновременно являлись наиболее зажиточным слоем кочевников, фактически провоцировали прекращение кочевания всего рода.

Кроме того, следует отметить, что процесс коллективизации в «кочевых» регионах можно было реализовать проще, чем в «оседлых», т.к. родовые аулы или артели (на Севере) фактически уже являлись своеобразными «колхозами». Однако власти основной части «кочевых» регионов в период форсирования не стали применять такой подход (хотя позже в ряде регионов к нему и пришли).

Форсированная модернизация «кочевых» регионов СССР была осуществлена в 1930—1932 гг. в рамках программы советской модернизации сельского хозяйства (массовая коллективизация, раскулачивание и пр.). В условиях коллективизации, которая должна была в перспективе покрыть 100 % сельского населения СССР, и притом что коллективизация кочевников проводилась только при условии перехода на оседлость, кочевая цивилизация была обречена. Утверждение М. Шаумян, что «процесс оседания совпал с процессом коллективизации»[1002], является неверным, т.к. «оседание» кочевников в данном случае являлось не стихийным явлением, а было принудительно организовано властями для облегчения коллективизации.

Оседание кочевников в СССР (как минимум, значительной их части) было неизбежным (в ХХ в. оно происходило во всех странах мира, где было кочевое население). Предпосылками этого процесса были рост населения, стремление властей установить полный контроль над кочевниками (в том числе с помощью усиления пограничного режима), «зажимание» «кочевых» земель оседлыми поселениями и пахотными землями, развитие промышленности в «кочевых» регионах и пр. Политика СССР в отношении кочевой цивилизации была обусловлена тем, что было невозможно сохранить огромные по площади и стратегически значимые «кочевые» регионы в прежнем виде в условиях создания индустриального, модерного общества (тем более – живущего в условиях огосударствленной экономики и авторитарного политического режима).

С одной стороны, модернизация «кочевых» регионов СССР имела много положительных последствий – в том числе улучшился доступ населения «кочевых» регионов к системам здравоохранения, образования, социальной защиты.

Однако, с другой стороны, анализ этого процесса в плане решения судьбы кочевой цивилизации – это фактически перечисление ошибок, допущенных властями, т.к. практически все было сделано неправильно. (Многочисленные ошибки были допущены и во всей программе модернизации сельского хозяйства в СССР.) Не совсем понятно, какой был смысл в выжимании из крестьян и кочевников всех соков в рамках хлебо– и мясозаготовок, даже если принять во внимание острую необходимость обеспечения продовольствием городов. Фактически власть разрушала хозяйства, которые должны были производить продовольствие и в будущем. Очевидно, такое «выжимание» зачастую было инициативой местных чиновников, «эксцессом исполнителя», стремлением выслужиться перед «центром» любой ценой.

В процессе перевода кочевников на оседлость власти забыли о своей главной «классовой» идее – переделе имущества богатых в пользу бедных. Вместо этого начали конфисковывать скот у всех кочевников, и в итоге не только имущество богатых не попало к бедным, но и сами бедные лишились того, что у них было.

Процесс перевода кочевников на оседлость имел некоторое сходство с борьбой с религией в СССР. Власти сначала думали, что религия сама «отомрет», но, когда этого не случилось, форсировали борьбу с ней – и произошло это тоже на рубеже 1920-х и 1930-х гг. Борьба с религией – это борьба с потребностью человека в духовной защите перед лицом не контролируемых им событий. Борьба с кочевой цивилизацией и попытка «переделать» ее в оседло-земледельческую – фактически борьба с самой природой. Начав такую борьбу, власти проявили преступную самонадеянность.

Ошибки в процессе модернизации «кочевых» регионов СССР привели к тяжелым, трагическим последствиям. Основная вина за них лежит на местных властях, ошибочные действия которых, вкупе с неблагоприятными природными условиями, сложившимися в начале 1930-х гг. (неурожай, джут и пр.), привели к трагедии. Причиной ошибок, во-первых, было отсутствие разумного планирования, усугублявшееся недостатком знаний о кочевниках. Программа модернизации «кочевых» регионов изначально была утопичной – о ее нереалистичности говорит то, что всех кочевников планировалось перевести на оседлость за 1—2 года (разумеется, без людских и материальных потерь), – и это после тысячелетий кочевания! Р. Киндлер считает, что большевики специально довели процесс модернизации «кочевых» регионов до кризиса[1003]. По нашему мнению, кризис возник не из-за «злого умысла», а из-за спешки, самоуверенности, невнимания к доводам оппонентов. Именно это чаще всего бывает причиной неудач многих реформ и проектов в разных странах мира (такое явление описывает известный принцип, именуемый «Бритва Хэнлона»[1004]). Кроме того, модернизация «кочевых» территорий была основана на потребительском отношении к природе (в частности, власти игнорировали предупреждения о недопустимости распашки степи). В СССР превалировала слепая вера в силу человека и созданной им техники, в «победу над природой».

Во-вторых, если центральные власти пытались ускорить процесс модернизации, то местные еще и слишком усердствовали в реализации этой программы. Известно, что форсирование, «штурмовщина» – это типичный советский метод работы, и местные руководители почти всегда стремились «перевыполнить план». Власти торопились осуществить обоседление и коллективизацию любой ценой и как можно быстрее, при этом отбрасывая вдумчивый, научный подход. Они не хотели проводить апробацию своих идей, тратя на это годы или даже десятилетия.

Наиболее сильными форсирование и соответственно его трагические последствия были в Казахстане – фактически в этом регионе проводилось даже не обоседление кочевников, а их «сгон» с традиционно занимаемых территорий. Причинами «лидерства» Казахстана в этом процессе было, во-первых, то, что это самый большой по площади и населению «кочевой» регион, который имел важное стратегическое положение и обладал значительными территориями для освоения под земледелие. При этом кочевое население здесь было практически «недостижимо» для властей и «не советизировано». Во-вторых, на решение «кочевой проблемы» во второй половине 1920-х – начале 1930-х гг. наложились личные амбиции руководителей этого региона.

Не умаляя трагических последствий обоседления и коллективизации кочевников, в то же время следует отметить, что голод и смерть людей не были запланированы ни центральными, ни местными властями СССР. После поступления информации о голоде кочевникам была оказана существенная продовольственная и иная помощь.

Реализация в СССР программы форсированного обоседления и коллективизации кочевников встретила сильное сопротивление (такая же ситуация наблюдалась и в оседлых регионах, где широко развернулось сопротивление коллективизации, реквизициям и раскулачиванию). Косвенное сопротивление состояло в распространении антисоветских слухов и настроений, а также в сохранении традиционных «несоветских» родовых структур после перехода на оседлость и коллективизации.

Активное сопротивление включало уклонение от сдачи скота и зерна государству и возвращение реквизированного скота. Наиболее сильными его формами стали восстания и участие кочевников в басмаческом движении, которое получило «второе дыхание» после начала коллективизации (это движение имело одновременно и политическую, и уголовную направленность). Фактически в начале 1930-х гг. во многих «кочевых» регионах продолжилась Гражданская война. Активное сопротивление проявилось также в массовых откочевках и эмиграции. Кочевники уходили с мест из-за голода, в поисках средств к существованию, чтобы избежать реквизиций скота и другого имущества.

Реакция местных властей на откочевки и эмиграцию была слабой. Они не ожидали такого поворота событий и оказались к нему не готовы. Прибытие беженцев в другие регионы вызвало обострение социальных и межэтнических отношений. Сами откочевники находились в очень уязвимой ситуации, что всегда характерно для вынужденных мигрантов.

Во второй трети 1930-х гг. власти прекратили форсирование модернизации «кочевых» регионов и перешли к умеренному режиму политики («переформатированию»). Они прекратили повышение темпов, «штурмовщину» и в целом отказались от прежних нереальных планов. Было принято решение о сохранении отгонного скотоводства и даже кочевания в некоторых районах. Причиной этого шага был не пересмотр стратегического плана ликвидации кочевой цивилизации в СССР, но осознание трагических последствий предыдущей деятельности в этой сфере, которая привела к голоду, гибели людей, падежу скота, откочевкам и восстаниям.

Свои ошибки власти признали уже в то время, хотя и пытались «свалить» трагические последствия своих действий на «происки врагов» (в духе того времени). Тем не менее фактически никто из власть имущих не озаботился вопросом: возможно, весь процесс форсированной модернизации «кочевых» регионов изначально был ошибочным?

После прекращения форсирования модернизации «кочевых» регионов власти СССР – как центральные, так и региональные – провели значительную работу по прекращению откочевок, постепенному возвращению беженцев в регионы «исхода», а также по устройству их на «новых» местах. Хотя этот процесс двигался непросто и вновь были допущены ошибки, проблема откочевок была решена относительно благополучно.

Важным аспектом внешней политики СССР в начале 1930-х гг. была борьба за откочевников с сопредельными странами – Персией, Афганистаном и Китаем. Хотя эти государства стремились задержать, оставить у себя граждан СССР, эмигрировавших в период форсированной коллективизации и обоседления, многие беженцы из-за границы вернулись.

К концу 1930-х гг. программа перевода кочевников на оседлость и их коллективизации в большинстве регионов (кроме Севера) была завершена, однако в некоторых случаях такое «оседание» осталось весьма условным. Некоторые представители региональных властей понимали нереальность или ненужность обоседления и коллективизации кочевников и поэтому уклонялись от решения этой задачи. Ее выполнение затянулось, а планы – даже умеренные – не были реализованы полностью.

Так как кочевников, хотя бы частично или формально, на бумаге, худо-бедно «привязали» к каким-то контролируемым точкам на земле, власти больше не ощущали, что кочевая цивилизация опасна, и могли позволить себе вновь частично «разрешить» кочевание. К властям пришло также понимание невозможности не только земледелия, но и стойлового скотоводства на бывших «кочевых» территориях. Создание колхозов в степи часто было фикцией. Поэтому кочевая цивилизация в СССР сохранилась в некоем «урезанном» виде, хотя форсирование, голод и другие события, связанные с реализацией политики обоседления, сильно ударили по ней.

С 1940-х гг. начался современный период истории «кочевых» регионов, который характеризовался относительно умеренной политикой. Власти постепенно проводили коллективизацию и частичное обоседление кочевников на Севере и в Туве, вошедшей в состав СССР в 1944 г. Политика государства по отношению к кочевникам Севера отличалась от политики в южных «кочевых» регионах. Оседание здесь изначально не имело смысла, т.к. в условиях Севера заниматься земледелием невозможно. Поэтому в этом огромном по размерам регионе власти чрезмерно не форсировали обоседление. Советизация и модернизация северных регионов в целом была трудной из-за того, что там было редкое, разбросанное население, о котором власти почти ничего не знали. Северяне чувствовали свою отчужденность от государства, у них была сильна власть «родовых авторитетов».

Политика по отношению к кочевому населению Тувы имела главную особенность: все процессы там происходили позднее, чем в СССР, и в этой республике до 1944 г. фактически не было такого форсирования коллективизации и обоседления кочевников, как в Советском Союзе. В том числе поэтому кочевой образ жизни не исчез в Туве и к настоящему времени.

Перевод цыган на оседлость, который был начат в 1930-е гг. (тогда он почти не дал результата), был завершен после 1950-х гг. – в основном с помощью административных мер.

В судьбе «кочевых» регионов переплелись многие важнейшие для сталинского периода события: коллективизация, индустриализация, культурная революция, голод, репрессии, внешнеполитические проблемы, а также массовые депортации населения по социальному и этническому признаку.

После «освобождения» от кочевников бывшие «кочевые» регионы в 1930-е и 1940-е гг. стали объектом нового освоения при помощи принудительно ввезенных контингентов населения – ссыльных, заключенных и спецпоселенцев. Массовые депортации населения СССР, осуществленные в 1930-е и 1940-е гг., напрямую и непосредственно коснулись «кочевых» регионов. Казахстан, Киргизия, Хакасия, Алтай, Бурятия стали местом спецссылки, а калмыцкий народ сам подвергся депортации.

Спецпоселенцы и их потомки, по замыслу властей, должны были стать новым населением этих регионов, призванным заново их «освоить». Для этого власти принимали меры по «закреплению» спецпоселенцев на новых местах. Однако, в результате восстановления законности, освобождения народов из ссылки, восстановления большинства национальных автономий, а также эмиграции в постсоветское время, основную массу спецпоселенцев в бывших «кочевых» регионах «закрепить» не удалось.

Планы «преобразования природы» в «кочевых» регионах (высадка лесополос в степи), реализованные в СССР, являются спорными с точки зрения оценки их целесообразности и достижимости. Если бы программа высадки лесополос была реализована во всех степных регионах, возможно, удалось бы избежать ветровой эрозии земель в результате освоения целинных земель в 1950-е – 1960-е гг. Целинная эпопея привела к противоречивым результатам. Идеи о повороте и направлении в Среднюю Азию стока сибирских рек, которые не были реализованы в советское время, продолжают иногда муссироваться в СМИ.

В процессе взаимодействия СССР и кочевой цивилизации проявились те же тенденции, что и в отношениях между Российским государством и кочевниками в дореволюционный период:

Во-первых, усиление давления государства на кочевников с течением времени. После революции советская власть применяла мягкий вариант политики, но в начале 1930-х гг. перешла к жесткому варианту – форсированной модернизации. Затем, после осознания трагических последствий форсирования, произошел откат к умеренному варианту политики. Однако этот умеренный вариант был жестче, чем советизация 1920-х гг.

Во-вторых, наиболее сильное противостояние оседлой и кочевой цивилизаций было отмечено в Казахстане. Там же в 1920-е гг. наблюдалась и самая интересная идеологическая борьба в отношении судьбы кочевой цивилизации.

Что касается преемственности политики Российской империи и Советского Союза, реализованной в «кочевых» регионах, то в 1920-е гг. политика СССР была фактически продолжением дореволюционной и находилась в заданных до 1917 г. пределах, однако в начале 1930-х гг. она за эти пределы вышла. Так, программа переселенческой колонизации в Советском Союзе была продолжена, однако теперь решено было не просто изъять «излишки» территории у кочевников, но и «посадить» их на землю, тем самым во много раз сократив площади, занятые под скотоводство, с целью отдать их под земледелие. Характерно, что власти СССР в определенной степени учитывали дореволюционный опыт, хотя одновременно и провозглашали, что до революции почти все делалось «неправильно».

Современное состояние «кочевых» регионов России и стран Ближнего Зарубежья

В итоге реализации программ обоседления и коллективизации кочевников уже в 1930-е гг. в «кочевых» регионах СССР сложился новый тип хозяйства – не до конца оседлый, но уже и не «полностью» кочевой. Комиссия ВЦИК определила его как «полукочевое животноводческое земледельческое хозяйство». Так, если ранее в некоторых местностях кочевание имело радиус 150—200 км, то к середине 1930-х гг. он сократился до 35—50 км. Причем миграции стали происходить и для того, чтобы кочевники могли использовать свое подсобное земледелие.

После Великой Отечественной войны произошла ограниченная реабилитация кочевничества на государственном уровне. Для скотоводов была создана социальная инфраструктура. Их семьи стали производственными единицами («бригадами»), причем многие колхозы тоже строились по родовому принципу (так, в 1950 г. у казахов были отмечены «пережитки родового расселения»). В оленеводстве Ямала сложился своеобразный «симбиоз» государственной и частно-семейной форм собственности, когда основу совхозных оленеводческих бригад составляли несколько родственных семей или одна большая семья владельцев личных оленей[1005]. На Алтае на плато Укок был создан животноводческий колхоз, но фактически местные казахи продолжали кочевать, перебираясь из одной избушки в другую по пути перекочевок.

В некоторых отдаленных местностях сохранялось совершенно не зависимое от государства кочевание. Как минимум до конца 1950-х гг. на плато Устюрт проживали небольшие группы казахов (по 2—4 юрты), которые не состояли ни в колхозах, ни в животноводческих бригадах совхозов, ни в каких-либо иных государственных или кооперативных хозяйствах. Ни у кого из них не было современных документов, их дети не ходили в школу. Они лечились у знахарей, а роды принимали бабки-повитухи. При встрече с чужаками они сразу начинали готовиться к откочевке в другие, им одним известные места. Это были потомки беглецов из аулов, принимавших участие в Адаевском восстании 1931 г.[1006].

Приверженность кочевью на Севере, пожалуй, была наиболее сильной. Кочевание, как бытовое, так и производственное, продолжало существовать на огромных территориях Арктики и Сибири на протяжении всей второй половины ХХ в.[1007]. Годы коллективизации и внедрения социалистического способа хозяйствования не смогли уничтожить традиционные кочевые формы оленеводства[1008]. Устойчивость кочевой культуры отмечалась на севере Якутии[1009]. Хотя на Ямале половина населения осела, кочевников численно стало больше, чем 80 лет назад (в 2014 г. – 5827 чел.). Коренные жители и ныне продолжают считать жизнь в тундре с оленями высокопрестижной, а вынужденное оседание, вызванное падежом оленей или смертью родственников, по-прежнему воспринимается крайне негативно[1010].

Наследие кочевой культуры сохранялось на практике. В Тюменской области кочевники, даже переходя в дом, рядом с ним ставили чум, в котором и продолжали проживать[1011]. В некоторых селах Астраханской области имело место применение юрт как летних жилищ или для складирования хозяйственных принадлежностей. Прежние традиции оказывают свое воздействие и в настоящее время, и, по-видимому, так будет и дальше в обозримой перспективе[1012].

В Туве кочевое скотоводство не перестало существовать, хотя традиционный образ жизни был фактически утрачен. В основном здесь сохранились летние перекочевки. В конце 1970-х гг., когда снимались ограничения на ведение личного подсобного хозяйства, у каждой крупной семейной общины была чабанская стоянка, где выращивали скот. В 1980-е гг. государство стало активно поддерживать и поощрять частное животноводство[1013].

Еще один аспект современной жизни «кочевых» регионов – возвращение ранее откочевавших групп населения. Так, в начале 1990-х гг. начался процесс репатриации бурят, после революции ушедших в Китай. К 2017 г. в Россию вернулись около 500 чел. Мотивы возвращения были разными: ностальгические («земля предков»), экономические (поиск новых возможностей), образовательные (в рамках существующих льготных программ)[1014]. В Казахстан к настоящему времени репатриировались около 1 млн оралманов – этнических казахов из соседних стран, в первую очередь – из Китая.

В настоящее время многие «кочевые» регионы переживают проблемы. Прежде всего это ухудшение животноводства. В странах Центральной Азии этому способствовало производство зерна на целинных землях и избыточное хлопководство. Многие животноводческие совхозы и колхозы были закрыты[1015]. В Забайкалье освоение целины и внедрение сельскохозяйственных методов, не подходящих для экстремальных природных условий этого региона, новая волна ликвидации животноводческих колхозов и приватизация скота в 1990-е гг. вызвали кризис в сельскохозяйственном секторе. Так, в 1991 г. в Агинском регионе только 28,5 % земли использовалось для сельскохозяйственных целей. Сейчас ситуация улучшилась[1016].

После распада социалистической системы во многих регионах бывшего СССР произошла обратная номадизация образа жизни скотоводов, возврат к полунатуральным методам ведения хозяйства. Тем не менее в период внедрения рыночной экономики процессы адаптации к ней происходили очень болезненно, сопровождаясь разорением скотоводов, эрозией пастбищ, ростом безработицы и нищеты[1017].

Во всех странах Центральной Азии, как только государство прекратило или существенно сократило субсидии и инвестиции в скотоводство, его убыточность стала очевидной. Везде скотоводство стало менее мобильным, чем в позднесоветский период. Дальние пастбища остаются недоиспользованными, а ближние деградируют из-за перевыпаса. Как отмечает А.М. Хазанов, «жизнь на отдаленных пастбищах, в отсутствие электричества, телевидения и связи, в отрыве от семьи и социального окружения сегодня людей не привлекает». В Туркмении мобильность скотоводов в настоящее время ниже, чем в советский период, что связано с высокой стоимостью доставки воды автотранспортом и сокращением производства искусственных кормов. В таджикистанском Горном Бадахшане владельцы сравнительно больших стад стремятся явочным порядком приватизировать дальние пастбища – по принципу «первый пришел, первый захватил». Они даже стали взимать плату за выпас скота с жителей поселений, расположенных в нижней части долин[1018].

В постсоветский период не отмечено особых успехов в модернизации экстенсивного скотоводства. Напротив, преобладающими тенденциями являются сокращение использования современных технологий, транспорта, искусственных кормов, достижений биологии и ветеринарии, уменьшение утилизации дальних пастбищ, во многих странах – падение престижа скотоводческого труда[1019]. Причины такого упадка лежат в разных плоскостях. Во-первых, в ряде регионов после многих десятилетий со времени перевода на оседлость уже трудно возродить кочевание. Так, в Бурятии к концу 1990-х гг. только очень небольшое число скотоводов начали снова экспериментировать с более мобильными формами хозяйства[1020]. Во-вторых, после государственного патернализма советской власти необходимо не только поменять соответствующий менталитет населения, но и разобраться с правами собственности на землю[1021].

Оседание на Севере имеет свои специфические проблемы. Во-первых, из-за таяния вечной мерзлоты под теплыми домами некоторые из них накренились к югу и требуют постоянного ремонта. Поэтому некоторые северяне ставили во дворах юрты, а дома использовали не по прямому назначению. Во-вторых, некоторые «укрупненные» поселения находились далеко от охотничьих или рыболовных угодий, и это означало, что мужчин никогда не бывает дома, т.к. они занимаются «производственным кочеванием», оставив жен, детей и родителей в поселке. В-третьих, большинство звероводческих ферм оказались нерентабельными, из-за чего выросла женская безработица[1022].

На Севере присутствуют большие трудности с логистикой. Есть решение, которое заключается в том, чтобы оленеводы сменяли друг друга в тундре, работая относительно короткими вахтами и проводя как можно больше времени в поселке, в кругу семьи. Учитывая расстояния, которые обычно покрывают стада северных оленей в течение года, очевидно, что осуществление этого плана придется отложить до времени, когда у каждого поселения будет свой вертолет[1023].

Еще одна проблема, связанная с оседанием кочевников, – частичная потеря ими национальной идентичности. Так, ненцы Таймыра при оседании утратили национальное жилище и одежду, традиционные инструменты, утварь и орудия труда (хотя традиционная пища сохранилась). Произошла определенная языковая ассимиляция – только 56,4 % жителей поселков считают ненецкий язык родным. Русский язык доминирует в разных сферах. Причем там, где оседание началось раньше, только 38,3 % ненцев свободно владеют ненецким языком, где позже – 67,6 %. Оседлые показывают существенное снижение знания национальных песен и сказок. Произошел отказ от традиционной обрядности, возросла приверженность атеизму или православию. Смешанные браки у кочевых ненцев составляют всего 4 % (причем они заключаются с представителями другими кочевых этносов, долго живущих среди ненцев), тогда как у оседлых – 45 %, в том числе 27,2 % – с представителями «пришлого» населения. Таким образом, оседлые более подвержены метисации. Трудовые коллективы у кочевников – в основном моноэтнические, у оседлых на 78,4 % – смешанные. В.П. Кривоногов сделал вывод, что «только кочевой оленеводческий образ жизни позволяет ненцам и другим народам Севера сохранять основы национальной культуры и в целом этнический облик»[1024].

В последние годы у кочевого скотоводства отмечены успехи. В Якутии после 1990 г. были восстановлены родовые общины. К 1999 г. в республике насчитывалось 208 таких общин, которым принадлежало 48 млн га земли для ведения традиционных отраслей хозяйства. Родовые общины получили широкое распространение у эвенов, эвенков, чукчей и юкагиров, хотя почти все они столкнулись с экономическими трудностями[1025]. Хотя в Туве после развала совхозной системы началось возрождение кочевого скотоводства, кочевники оказались не способными конкурировать с индустриальной экономикой. Поэтому они стали вовлекаться в модернизационные процессы в качестве подчиненной стороны[1026].

Положение кочевой цивилизации в зарубежных странах

В ходе истории многие «оседлые» государства имели дело с кочевыми народами. Были времена, когда кочевники громили и побеждали оседлых. Однако в Новое время произошел «наклон баланса власти» от кочевников к «оседлому» государству[1027]. Особенно сильно это проявилось в ХХ в.

Политика Китая в отношении кочевников имела большое сходство с политикой дореволюционной России и СССР. Китай имел дело фактически с теми же кочевыми народами Евразийской степи (только они охватывали его территорию не с юга и востока, а с севера и запада). Китай, как и Русь, боролся с кочевниками на своих границах, был покорен Монгольской империей Чингисхана. Среди аналогий китайской и российской политики – рассмотрение кочевников как «отсталых» (в определенный период истории), усиление административного давления на «кочевых» территориях, реализация программы перевода кочевников на оседлость, колонизация «кочевых» регионов, интеграция кочевников с целью встроить их в формирующуюся политическую нацию. Проблемы, с которыми столкнулся Китай в этой сфере, были схожи с проблемами России: сопротивление со стороны кочевого населения, трансграничные миграции и откочевки, опустынивание земель в результате бездумного перевода их под земледелие.

В Монголии, как и в СССР, в ХХ в. была реализована программа перевода кочевников на оседлость (под влиянием аналогичной политики в Советском Союзе). Однако в целом политика Монголии была гораздо более щадящей, для чего существовали объективные причины, главной из которых была та, что подавляющее большинство населения страны вело кочевой образ жизни.

История взаимоотношений властей Ирана (Персии) с кочевниками представляет собой почти беспрерывную борьбу, которая завершилась в ХХ в. окончательным подчинением «кочевых» территорий. Целью иранского правительства была интеграция кочевых племен в государственную структуру, укрепление внутренней целостности страны, усиление контроля за населением, обеспечение сбора налогов и призыва в армию. В этом присутствует определенное сходство с политикой Российской империи и СССР, однако до революции в нашей стране противостояние государства и кочевников не было таким острым, и российские власти в основном стремились применять «мягкую силу» без излишней конфронтации. Сходство между ситуацией в Иране и России состояло также в том, что оседлое население и там, и там чаще всего поддерживало действия государства, направленные на «усмирение» кочевников. Иран, так же как дореволюционная Россия, пытался использовать потенциал одних кочевых групп против других. Еще одно сходство – стремление Ирана и СССР ограничить или вовсе запретить трансграничное кочевание.

В Афганистане отношения между государством и кочевниками были трудными. Власти предпринимали попытки перевести кочевников на оседлость, однако такие акции были слабыми. В отличие от России, Афганистан не мог предложить кочевникам перспективы более высокого развития. С третьей четверти ХХ в. положение кочевого населения этой страны ухудшилось в связи с непрекращающейся гражданской войной.

Политика государств Ближнего Востока и Магриба имеет явное сходство с политикой Российской империи и СССР (колонизация «кочевых» территорий, программа перевода на оседлость и пр.). Так, попытки властей Османской империи обоседлить бедуинов на султанских землях в качестве арендаторов, что должно было давать государству доход, можно сравнить с советской программой перевода кочевников на оседлость на колхозных и совхозных землях. В ряде стран, как это было и в Российской империи, кочевники принадлежат к иноэтническим для власти группам: курды в Сирии и Ираке[1028], бедуины в Израиле, туареги в государствах Сахеля (в то же время в большинстве арабских государств кочевники-бедуины относятся к тому же этносу, что и оседлое население, включая власть). Сходство есть также в воздействии на жизнь кочевников развития экономики, в том числе масштабной добычи нефти и газа на «кочевых» землях: такая ситуация сложилась, в частности, на Аравийском полуострове и на севере России.

Ситуация с кочевым населением Европы имеет определенные аналогии с положением в России. В Мурманской области, как в Финляндии, Швеции и Норвегии, проживают саамы (около 1800 чел.), которые пользуются правами самоуправления. Цыганское население России не так велико, как в некоторых странах Европы, и составляет около 200 тыс. чел. (почти все они перешли на оседлый образ жизни). Кочевники Балканских стран, как и кочевники в СССР, столкнулись с проблемой ограничения трансграничной миграции, что стало одной из причин упадка кочевой экономики на Балканах. Так же, как в ряде стран Европы, на Руси, а также в последующем в России и на Украине были свои «бродячие» и полукочевые группы, вышедшие из числа оседлого населения, – бродники, казаки (бродники полностью ассимилировались среди окружающих групп населения, а казаки давно оставили элементы полукочевого образа жизни). Различие между историей Европы и России/СССР заключается в том, что у нас никогда не было геноцида цыган и других кочевников.

Сходство между «кочевыми» регионами Австралии и России/СССР заключалось, во-первых, в том, что, как писал Г.Н. Черданцев, Казахстан похож на «атолл», как и Австралия[1029] (имеется в виду, что оседлое население здесь проживает по краям региона, а в середине находится огромное малонаселенное пространство степей, пустынь и полупустынь, где обитают кочевники). Таким же «атоллом» в какой-то степени являлась Туркмения. Во-вторых, в Советском Союзе регулярно шли разговоры о возможности применения опыта Австралии в сельском хозяйстве «кочевых» регионов. Так, в декабре 1930 г. казахский советско-партийный деятель, зам. председателя СНК РСФСР Т.Р. Рыскулов публично, ссылаясь на опыт Австралии (а также Аргентины), ратовал за «рационализацию» скотоводства в степи вместо перевода кочевников на оседлость[1030]. (Известно, что в 1930-е гг. эти предложения услышаны не были.) Однако, с другой стороны, развитие животноводства в Австралии – это другой опыт отношений между оседлым государством и кочевниками, т.к. аборигены Австралии не были скотоводами, и этой отраслью экономики, наоборот, занималось оседлое («белое») население континента. Еще одно отличие истории Австралии состоит в том, что в России/СССР никогда не реализовывалась программа геноцида в отношении какой-либо этнической или расовой группы, и представители кочевых народов рассматривались как равноправные подданные/граждане государства.

В результате перевода кочевых групп на оседлость в ряде стран Африки южнее Сахары произошло ухудшение положения бывших кочевников в сфере здравоохранения (а также питания и доступа к питьевой воде). В этом состоит существенное отличие от ситуации в СССР, где положительные последствия перехода на оседлость состояли как раз в улучшении доступа к услугам здравоохранения, образования и пр.

Опыт «пыльных котлов» (ветровой эрозии, возникшей после распашки степи или прерий), особенно в США, актуален для «кочевых» регионов России и СССР. Г.Н. Черданцев еще в 1930 г. отмечал, что Казахстан по своим природным условия схож с западом Соединенных Штатов – прежде всего по количеству осадков[1031]. Однако американский и другой опыт был фактически проигнорирован во время освоения целины в СССР. Интересно, что в воспоминаниях Н.С. Хрущева нет указания на то, что ему кто-либо рассказывал о «пыльных котлах», хотя он посещал огромное фермерское хозяйство Р. Гарста в Айове в 1959 г. и много общался с этим фермером во время приездов последнего в СССР.

В зарубежных странах острым остается вопрос признания прав кочевого населения на сезонно используемые им земли и на передачу этих земельных прав потомкам. Лишь последние десятилетия XX в. ознаменовались существенными и позитивными для кочевников изменениями. Такой перелом отразился, например, в политике Всемирного банка, который в 1990-е гг. внес коррективы в условия выделения кредитов на экономическое развитие и отныне считает необходимым предварительную «организацию официального признания традиционного землевладения» и «возобновление прав землепользования коренного населения на долгосрочной основе», в том числе и в отношении неоседлых групп[1032].

Остро стоит вопрос и о сохранении идентичности кочевых народов, их цивилизационной самобытности. Номады зачастую не хотят принадлежать к какой-либо стране и, таким образом, оказываются лишены надлежащего политического и правового статуса. Эксперты считают, что необходимо принять специальные конвенции о кочевом образе жизни, которые бы способствовали более гибкому управлению границами в регионах кочевания, предписывали создание национальных земельных кодексов, регулирующих доступ кочевников к ресурсам и признание скотоводческой земли, отвечающее интересам кочевников[1033].

Интересным фактом является то, что в конце ХХ и начале XXI вв. в мире возникло новое восприятие кочевой – точнее сказать, мобильной – жизни, которое проявило себя в виде неономадизма. Номадизм в его социальном понимании выступает теперь как «стратегия, отвергающая любую оседлость, укорененность, привязанность, традицию». В условиях ускоренной глобализации распространено «новое ощущение мира, который словно “сжимается” во времени и в пространстве, воспринимается… как глобальный и целостный, а не ограниченный конкретным местом проживания»1034. Таким образом, многие оседлые люди оценили преимущества мобильного образа жизни. Ю. Верне и М. Дувенспек отмечают, что, «по мере того, как мир становился все более мобильным, осмысление мира стало кочевым»1035. Отмечено появление нового «номадического» типа человека, «нового кочевника», избирающего себе место проживания в той или иной стране исключительно из экономических и других сугубо прагматических соображений, абсолютно независимо от своего национального происхождения[1034].

Распространению моды на неономадизм в немалой мере способствовал бум туризма, кибер– и медиапутешествий. «Новыми кочевниками» стали называть себя представители «транслокальных культур» (например, Techno и New Age), а также политического и делового истеблишмента, мигрирующие по миру в своих бесконечных вояжах (конечно, у них речь идет больше о путешествиях с комфортом)[1035]. К таким «новым кочевникам» можно отнести «дауншифтеров» и «экспатов», свободно перемещающихся по миру туда, где есть работа или просто жизнь «лучше» и «приятнее». Разумеется, это не имеет никакого отношения к кочевой цивилизации, а является ответом человека западной, европейской цивилизации и на вызовы глобализации, и на преимущества, которые она дает.

В то же время пандемия коронавируса, разразившаяся во всем мире в 2020 г., привела к закрытию границ и существенному ограничению мобильности людей в глобальном масштабе, «заперла» их в странах, гражданами которых они являются. Этот новый вызов заставляет пересмотреть многие аспекты процесса глобализации.

Выводы

Политика многих «оседлых» государств – Китая, Ирана, Монголии[1036], Афганистана, стран Ближнего Востока, Магриба и др. – в отношении кочевников имела определенное сходство с политикой Российской империи и СССР. В то же время, в отличие от Австралии и ряда стран Европы, в России и СССР никогда не осуществлялся геноцид или преследование кочевого населения. Результаты действий властей ряда стран Африки по отношению к кочевникам, приведшие к ухудшению здоровья последних, отличаются от ситуации в СССР, где перевод кочевников на оседлость имел существенные положительные последствия в сфере здравоохранения, образования и социального обеспечения.

Анализ истории взаимоотношений «оседлых» государств и кочевников показывает, что они характеризуются более сильным столкновением интересов человека и государства, чем у оседлых людей и «оседлого» государства, которые как бы «говорят на одном языке». Кроме того, в отношениях между оседлым и кочевым населением «оседлое» государство обычно выступает на стороне первого. Кочевые общества плохо вписываются в формат «оседлого» государства. Конечно, административно-налоговый нажим со стороны властей не нравится не только кочевникам, но и многим представителям оседлого населения, однако у первых была возможность откочевать, без особого ущерба для себя скрыться от властей, и это давало им преимущество и перед государством, и перед его оседлыми жителями.

Для властей «оседлого» государства нежелательными являются любые несанкционированные массовые миграции, особенно трансграничные. Поэтому государство стремилось установить контроль над кочевниками, прекратить трансграничные и внутренние миграции, перевести кочевников на оседлость, интегрировать их в «общий формат», влить в общегражданскую этническую или политическую нацию, освоить и заселить оседлыми жителями пригодные для земледелия «кочевые» земли.

В ходе истории оседлая цивилизация оказалась сильнее, а кочевая цивилизация проиграла. Изначально это произошло из-за «крушения» кочевых государств, которые оказались слабее «оседлых» в условиях Нового времени. Затем, когда кочевники уже были подчинены «оседлым» государствам, они, во-первых, часто не смогли отстоять право собственности на свои территории (из-за отсутствия института собственности на землю в его «оседлом» понимании) и, во-вторых, были вынуждены встраиваться в политическую и экономическую структуру «оседлых» государств, что неизбежно вело к расшатыванию кочевой цивилизации.

Определенный взаимовыгодный симбиоз между «оседлым» государством и кочевниками был возможен до передела мира и глобализации. Сосуществование их в современном, «сузившемся» мире стало значительно более сложным.

В ХХ и XXI вв. наступление оседлых на кочевников усилилось практически во всем мире. Во многих странах были реализованы государственные программы обоседления, которые имели и положительные, и отрицательные результаты. Переход или перевод кочевников на оседлость является фактором не просто модернизации, но глобализации. В результате него кочевники вливаются в единую, общемировую оседлую цивилизацию (или суперцивилизацию), которая сейчас доминирует на всем земном шаре. Хорошо это или плохо (как и глобализация в целом) – покажет будущее. Возможно, сохранившееся в отдельных странах кочевничество сможет каким-то образом встроиться в глобализованный мир.

Ныне остро стоит вопрос о сохранении идентичности сохранившихся кочевых народов, их цивилизационной самобытности. Все страны мира, где проживает кочевое население, должны усилить защиту прав кочевников на основании ст. 14 Конвенции ООН о коренных народах и народах, ведущих племенной образ жизни в независимых странах (1989 г.): «За соответствующими народами признаются права собственности и владения на земли, которые они традиционно занимают. Кроме того, в случае необходимости, применяются меры для гарантирования этим народам прав пользования землями, которые заняты не только ими, но к которым у них есть традиционный доступ для осуществления их жизненно необходимой и традиционной деятельности. Особое внимание обращается на положение кочевых народов и народов, практикующих переложное земледелие».

Примечания

1 Употребляются также термины «номадизм» (кочевничество), «номады» (кочевники), «неоседлое население».

2 Ямсков А.Н. Традиционное землепользование кочевников исторического Карабаха и современный армяно-азербайджанский этнотерриториальный конфликт // Фактор этноконфессиональной самобытности в постсоветском обществе. М., 1998. С. 175—176.

3 Кроме того, есть кочевники, которые занимаются охотой и собирательством. Особым типом кочевников являются цыгане, «ирландские путешественники» и др., которые не имеют «собственной» территории, живут среди оседлого населения и занимаются ремеслами и другими видами деятельности, не связанными со скотоводством, охотой и собирательством.

4 Марков Г.Е. Из истории изучения номадизма в отечественной литературе: вопросы теории // Восток. 1998. № 6. С. 120.

5 Марков Г.Е. Оседание кочевников и формирование у них территориальных общностей // Расы и народы. № 4. 1974. C. 32.

6 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 176.

7 Со стороны скотоводческое кочевание и отгонное скотоводство могут показаться настолько схожими, что раньше даже ученые иногда их путали, утверждая, что русские в Сибири становились кочевниками, когда «отправляли свой скот на перекочевку с пастухами», а также считая кочевниками аргентинцев, французов и швейцарцев, практикующих отгонное скотоводство. – См.: Клеменц Д. Заметки о кочевом быте // Сибирские вопросы. № 49—52. 1908. С. 25, 27; Казакское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях / Под ред. С.П. Швецова. [Кзыл-Орда], 1926. С. 101; Донич А.Н. Проблема «нового казакского аула» // Народное хозяйство Казакстана (НХК). 1928. № 4—5. С. 149.

8 Humphrey, Caroline, Sneath, David. The End of Nomadism? Society, State and the Environment in Inner Asia. Durham, 1999. P. 188.

9 Галиев А.А. Актуальные проблемы истории казахов: Рец. на книгу К.А. Пищулиной «Очерки истории Казахского ханства // Золотоордынское обозрение. 2017. Т. 5. № 2. С. 470.

10 Blench, Roger. ‘You Can’t Go Home Again’: Pastoralism in the New Millennium. London, 2001. P. 63.

11 Подробнее см.: Синицын Ф.Л. Советское государство и кочевники: История, политика, население. 1917—1991 гг. М., 2019.

12 Под «оседлым» государством мы понимаем государство, созданное оседлыми людьми, где власть и основная часть населения – оседлые.

13 Клеменц Д. Указ. соч. С. 14—15, 42.

14 Донич А.Н. Указ. соч. С. 148—150.

15 Чувелев К.А. О реорганизации кочевого и полукочевого хозяйства // НХК. 1928. № 2—3. С. 49—50.

16 Грайворонский В.В. От кочевого образа жизни к оседлости (на опыте МНР). М., 1979. С. 109—110.

17 Плетнева С. Земледельцы и кочевники // Симпозиум «Славяни и прабългари»: Доклади. София, 1982. С. 33—35.

18 Марков Г.Е. Из истории изучения… С. 114.

19 Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 72.

20 Бондаренко Д.М., Крадин Н.Н. Предисловие // Кочевая альтернатива социальной революции. М., 2002. С. 5.

21 Крадин Н.Н. Теории исторического процесса и проблема их синтеза // Социальные трансформации в российской истории: Докл. междунар. научн. конф. Екатеринбург – М., 2004. С. 518.

22 Марков Г.Е. Из истории изучения… С. 110.

23 Бондаренко Д.М., Коротаев А.В., Крадин Н.Н. Введение: Социальная эволюция, альтернативы и номадизм // Кочевая альтернатива социальной революции. М., 2002. С. 8.

24 Шаисламов А.Р. Социальная история номадизма: Проблемы изучения и оценки исторического развития кочевых обществ: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань, 2009. С. 11—13.

25 Бактыгулов Дж.С. Из истории перехода киргизского крестьянства к оседлости и социалистическим способам хозяйствования. Фрунзе, 1971. С. 32.

26 Марков Г.Е. Кочевники Азии: структура хозяйства и общественной организации. М., 1976. С. 306.

27 Толыбеков С.Е. Кочевое общество казахов в XVII – начале ХХ века: политико-экономический анализ. Алма-Ата, 1971. С. 609—610.

28 Sneath, David. The Headless State: Aristocratic Orders, Kinship Society, and Misrepresentations of Nomadic Inner Asia. New York, 2007. P. 126.

29 Шаисламов А.Р. Социальная история номадизма… С. 3.

30 Бондаренко Д.М., Коротаев А.В., Крадин Н.Н. Указ. соч. С. 12.

31 Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии // Цивилизации. Вып. 3. М., 1995. С. 168—169.

32 Крадин Н.Н. Теории исторического процесса… С. 518.

33 Буровский А.М. Степная скотоводческая цивилизация: критерии описания, анализа и сопоставления // Цивилизации. Вып. 3. М., 1995. С. 152.

34 Araim, Abduljabbar. Nomadism and Sedentarisation in Iraq. Baghdad, 1966. P. 20.

35 Буровский А.М. Указ. соч. С. 152.

36 Крадин Н.Н. Теории исторического процесса… С. 523.

37 Железняков А.С. Монгольская цивилизация на весах истории // Вестник КНЦ РАН. 2017. Т. 34. Вып. 6. С. 38.

38 Железняков А.С. Монгольская цивилизация… С. 39, 41.

39 Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья (Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?) // Опыт истории Евразии. Вып. 1. Прага, 1928. С. 90, 92; Савицкий П.Н. Степь и оседлость // На путях: Утверждение евразийцев. Кн. 2. М.—Берлин, 1922. С. 345.

40 Романова Е.Н., Степанова Л.Б. «Sine ira et studio»: Гавриил Ксенофонтов и проблема кочевничества Евразии: неопубликованные заметки этнографа // Северо-Восточный гуманитарный вестник. 2018. № 1. С. 21, 23.

41 Железняков А.С. Монгольский полюс политического устройства мира. М., 2009. С. 257—258.

42 Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 68.

43 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья: Поиски исторических закономерностей. М., 1982. С. 146—147.

44 Blainey, Geoffrey Norman. Triumph of the Nomads: A History of Ancient Australia. North Sydney, 1976. P. 230.

45 Тахтарев К.М. Сравнительная история развития человеческого общества и общественных форм. Ч. 1. Л., 1924. С. 312.

46 Гребнев Л.С. Кочевничество, оседлость, суверенитет… (к проблеме трансформации государственности в России) // Мир России. 1996. № 4. С. 97.

47 Марков Г.Е. Оседание кочевников… С. 32.

48 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья. С. 151.

49 Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья… С. 86.

50 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 191—192.

51 Sneath, David. Op. cit. P. 123.

52 Хакимов Р.С. Пространство как административная территория // Tatarica. 2013. № 1. С. 154.

53 Абсеметов М.О., Зиновьев В.П. К вопросу об особенностях модернизации Казахстана в 1920—1940-е гг. // Вестник Томского государственного университета. 2016. № 410. С. 19—20.

54 Осмонова Н.И. Особенности функционирования традиционной культуры кыргызов // Традиционные общества: неизвестное прошлое: Мат-лы XII Междунар. научно-практ. конф. Челябинск, 2016. С. 96.

55 Шенников А.А. Земледельческая неполная оседлость и «теория бродяжничества» // Этнография народов СССР (сб. статей). Л., 1971. С. 90—91.

56 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Государства и народы евразийских степей (древность и Средневековье). СПб., 2004. С. 304.

57 Гребнев Л.С. Указ. соч. С. 113.

58 Шенников А.А. Указ. соч. С. 80—86.

59 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья. С. 151.

60 Марков Г.Е. Кочевники Азии. С. 315.

61 Клеменц Д. Указ. соч. С. 13; Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья… С. 86; Радченко Г.Ф. Страны Сахеля (состояние природной среды и проблемы развития сельского хозяйства). М., 1983. С. 137—138.

62 Fratkin, Elliot, Nathan, Martha A., Roth, Eric A. Is Settling Good for Pastoralists? The Effects of Pastoral Sedentarisation on Children’s Nutrition, Growth and Health Among Rendille and Ariaal of Marsabit District, Northern Kenya // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 254.

63 Blench, Roger. Op. cit. P. 73.

64 Апсаматова Э.Дж. Кочевая культура и государственность // Наука, новые технологии и инновации Кыргызстана. 2017. № 10. С. 171.

65 Кульпин-Губайдуллин Э.С. Золотая Орда: Проблемы генезиса Российского государства. М., 2017. С. 69—70.

66 Турсунбаев А. Переход к оседлости кочевников и полукочевников Средней Азии и Казахстана // Очерки по истории хозяйства народов Средней Азии и Казахстана. Л., 1973. С. 226.

67 Дингельштедт Н. Наша колонизация Средней Азии // Вестник Европы. 1892. Т. VI. С. 233.

68 Марков Г.Е. Кочевники Азии. С. 300.

69 Schatz, Edward. Modern Clan Politics: The Power of “Blood” in Kazakhstan and Beyond. Seattle – London, 2004. P. 29.

70 Тахтарев К.М. Указ. соч. С. 293.

71 Schatz, Edward. Op. cit. P. 29.

72 Нейштадт С.А. Социалистическое преобразование экономики Казахской ССР в 1917—1937 годах (от докапиталистических отношений к социализму, минуя капитализм). Алма-Ата, 1957. С. 25—26.

73 Остафьев В. Колонизация степных областей в связи с вопросом о кочевом хозяйстве. Омск, 1895. С. 55—56; Киселева Т.Ф. Цыганы европейской части Союза ССР и их переход от кочевания к оседлости: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1952. С. 11—12; Lattimore, Owen. Nomads and Commissars: Mongolia Revisited. New York, 1962. P. 34—35; Дахшлейгер Г.Ф. Из опыта истории оседания казахских кочевых и полукочевых хозяйств (до массовой коллективизации сельского хозяйства) // Советская этнография. 1966. № 4. С. 6; Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей в исторической ретроперспективе // Кочевая альтернатива социальной революции. М., 2002. С. 29; Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 177.

74 Barth, Fredrik. Nomads of South Persia: The Basseri Tribe of the Khamseh Confederacy. Boston, 1961. P. 149.

75 Golden, Peter B. Nomads and Sedentary Societies in Medieval Eurasia. Washington, D.C., 1998. P. 20.

76 Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. С. 166.

77 Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов: основы жизнедеятельности номадного общества. Алматы – М., 1995. С. 231.

78 Головнев А.В. Кочевье, путешествие и неономадизм // Уральский исторический вестник. 2014. № 4. С. 121.

79 Lewis, Norman N. Nomads and Settlers in Syria and Jordan, 1800—1980. Cambridge – New York, et al., 1987. P. 38.

80 Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья… С. 86.

81 Ситдиков В.В. Оседлые и кочевые народы: механизмы и способы взаимодействия // Традиционные общества: неизвестное прошлое: Мат-лы междунар. науч.-практ. конф. Челябинск, 2015. С. 48.

82 Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья… С. 92—93.

83 Клеменц Д. Указ. соч. С. 27.

84 Blench, Roger. Op. cit. P. 61.

85 Шаисламов А.Р. Кочевая цивилизация: проблема поиска и разработки научных критериев // Magistra Vitae: Электронный журнал по историческим наукам и археологии. 2007. № 18. С. 106.

86 Кушнер П.И. Очерк развития общественных форм. М., 1927. С. 6.

87 Малиновский Б. Функциональный анализ // Антология исследований культуры. Т. 1: Интерпретации культуры. СПб., 1997. С. 691, 695—696.

88 Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М., 1930. С. 7.

89 Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. М.—Л., 1955. С. 330—331.

90 Остафьев В. Указ. соч. С. 39.

91 Клеменц Д. Указ. соч. С. 50.

92 Кучкин А.П. Советизация казахского аула, 1926—1929 гг. М., 1962. С. 27.

93 Ситдиков В.В. Указ. соч. С. 47.

94 Lattimore, Owen. Nomads and Commissars. P. 34.

95 Sneath, David. Op. cit. P. 123.

96 Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос в аграрной политике Советского государства: опыт решения в 1933—1943 гг. (на примере Калмыкии). Элиста, 2016. С. 60; Апсаматова Э.Дж. Указ. соч. С. 171.

97 Araim, Abduljabbar. Op. cit. P. 18—19, 22—23.

98 Ситдиков В.В. Указ. соч. С. 48.

99 Апсаматова Э.Дж. Указ. соч. С. 171.

100 Иманбаева Д.К. Особенности права казахов и кыргызов в традиционный период их истории // Наука, новые технологии и инновации Кыргызстана. 2017. № 1. С. 200.

101 Ситдиков В.В. Указ. соч. С. 52.

102 Тахтарев К.М. Указ. соч. С. 322.

103 Клеменц Д. Указ. соч. С. 13.

104 Апсаматова Э.Дж. Указ. соч. С. 171.

105 Тойнби А.Дж. Постижение истории: Избранное. М., 2010. С. 192—193.

106 Клеменц Д. Указ. соч. С. 18—19, 27.

107 Шаумян М. От кочевья к социализму. Алма-Ата, 1965. С. 184; Зулхарнаев А. Закономерности оседания кочевых народов при переходе их к социализму, минуя капитализм: Автореф. дис. … канд. филос. наук. Алма-Ата, 1969. С. 11—12; Байбулатов Б. Братская помощь советских народов кочевому населению Киргизии при переходе на оседлость // Вопросы истории Коммунистической партии Киргизии. Вып. 18. 1972. С. 26; Белоногов М.Г. Из истории колхозного строительства и перевода на оседлость малых народностей Обского севера в послевоенные годы // КПСС и некоторые социальные проблемы сельского хозяйства. Вып. 2. Свердловск, 1975. С. 101—102; Могордоев М.О. Некоторые данные об оседании полукочевых и кочевых хозяйств в Бурят-Монголии в связи с коллективизацией // Записки Бурят-Монгольского НИИ культуры. Т. XIV. Улан-Удэ, 1952. С. 37.

108 Кшибеков Д. Кочевое общество: генезис, развитие, упадок. Алма-Ата, 1984. С. 208.

109 См.: Седельников Т. Борьба за землю в киргизской степи (Киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства). СПб., 1907. С. 75.

110 Железняков А.С. Монгольская цивилизация… С. 39.

111 Grousset, René. The Empire of the Steppes: A History of Central Asia. [Rutgers Univ. Press], 1970. P. xi.

112 Кирей Н.Н. Этнография арабов Передней Азии и Северной Африки. Краснодар, 1996. С. 339.

113 Нейштадт С.А. Указ. соч. С. 27.

114 Крадин Н.Н. Кочевые общества (проблемы формационной характеристики). Владивосток, 1992. С. 191.

115 Кошман В.А. К вопросу о государственности кочевых народов в сравнении с оседлыми народами // Ученые записки Таврического нац. ун-та им. В.И. Вернадского. Серия «Юридические науки». Том 27 (66). 2014. № 4. С. 18.

116 Любчанская Т.В. Средневековые кочевники Восточной Европы и Древняя Русь (Кочевые элементы в генезисе древнерусской государственности). Автореф. … дис. канд. ист. наук. Ижевск, 2004. С. 10.

117 Самарина Н.Г. Кочевое скотоводство и оседлость тувинцев в советский период // Вестник Томского гос. ун-та. 2011. № 4. С. 124.

118 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 601—602.

119 Семевский Б.Н. Экономика кочевого хозяйства Казахстана в начале реконструктивного периода // Известия Всесоюзного географического общества. Том LXXIII. Вып. 1. М. – Л., 1941. С. 112.

120 Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. Алматы, 2002. С. 171.

121 Остафьев В. Указ. соч. С. 55—56; Нейштадт С.А. Указ. соч. С. 27.

122 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 600.

123 Кузнецов Д.В. Колонизационная и землеутроительная политика самодержавия в Степном крае в период проведения Столыпинской аграрной (Ч. I) // Вестник Омского ГАУ. Экономические и социально-гуманитарные науки. 2017. № 1. С. 154.

124 Килин А.П. Политика перевода цыган на оседлый образ жизни: проблемы реализации (1926—1937) // Документ. Архив. История. Современность. 2005. Т. 5. С. 202.

125 Hayashi T. Processes of the Historical Development of the Nomads in the East and the West of the Eurasian Steppes // Симпозиум «Славяни и прабългари»: Доклади. София, 1982. С. 44.

126 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 601.

127 Кычанов Е.И. Кочевое государство // «У времени в плену»: Сб. ст. М., 2000. С. 74—75.

128 Остафьев В. Указ. соч. С. 55—56.

129 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 188—191, 193, 216.

130 Железняков А.С. Монгольская цивилизация… С. 40.

131 Златкин И.Я. Концепция истории кочевых народов А. Тойнби и историческая действительность // Современная историография стран зарубежного Востока: проблемы социально-политического развития. М., 1971. С. 134, 177, 183, 185—186.

132 Кычанов Е.И. Указ. соч. С. 78—80, 86, 89.

133 Галиев А.А. Указ. соч. С. 470.

134 Blench, Roger. Op. cit. P. 44; Golden, Peter B. Op. cit. P. 46; Галиев А.А. Указ. соч. С. 470.

135 Марков Г.Е. Кочевники Азии. С. 313.

136 Гомбоев А.О. Немецкие востоковеды о кочевых цивилизациях Монголии // Кочевые цивилизации и страны Дальнего Востока: диалог культур. Улан-Удэ, 2011. С. 109.

137 Хакимов Р.С. Указ. соч. С. 154.

138 Гомбоев А.О. Указ. соч. С. 108—109.

139 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 608.

140 Апсаматова Э.Дж. Указ. соч. С. 170—171.

141 Golden, Peter B. Op. cit. P. 21; Апсаматова Э.Дж. Указ. соч. С. 170.

142 Гомбоев А.О. Указ. соч. С. 108, 110.

143 Барфилд Т. Мир кочевников-скотоводов // Кочевая альтернатива социальной революции. М., 2002. С. 53.

144 Golden, Peter B. Op. cit. P. 47.

145 Гомбоев А.О. Указ. соч. С. 110.

146 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи и социальная революция // Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000. С. 315, 320.

147 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи… С. 316.

148 Вернадский Г.В. Киевская Русь. М., 2015. С. 19.

149 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи… С. 329, 331.

150 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 194.

151 Буровский А.М. Указ. соч. С. 160.

152 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи… С. 332.

153 Марков Г.Е. Из истории изучения… С. 119.

154 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи… С. 319, 329—330.

155 Батнасан Г. Некоторые особенности перехода к оседлому образу жизни в Монгольской Народной Республике // Советская этнография. 1977. № 2. С. 69.

156 См., напр.: Плетнева С.А. Половцы. М., 1990. С. 185; Трубецкой В.В. Бахтиары (оседло-кочевые племена Ирана). М., 1966. С. 197.

157 Тахтарев К.М. Указ. соч. С. 310.

158 Бляхер Л.Е., Ярулин И.Ф. Кто такие басмачи? Советское мифотворчество и стигматизация гражданской войны в Средней Азии // Полития. 2016. № 2. С. 113.

159 Килин А.П. Указ. соч. С. 202.

160 Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 41.

161 Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950. С. 19.

162 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья. С. 150.

163 Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (Проблема седентаризации в российской политике XVIII – начала ХХ века). Барнаул, 2003. С. 261.

164 Тахтарев К.М. Указ. соч. С. 310.

165 Humphrey, Caroline, Sneath, David. Op. cit. P. 217.

166 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 260.

167 Humphrey, Caroline, Sneath, David. Op. cit. P. 216.

168 Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. С. 167.

169 Столицы Монгольской империи и Золотой Орды, соответственно.

170 Буровский А.М. Указ. соч. С. 162.

171 Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. С. 166.

172 Hayashi T. Op. cit. С. 46.

173 Кычанов Е.И. Указ. соч. С. 75.

174 Хакимов Р.С. Указ. соч. С. 154.

175 Hayashi T. Op. cit. С. 46.

176 Нейштадт С.А. Указ. соч. С. 27; Дахшлейгер Г.Ф. Указ. соч. С. 4; Хакимов Р.С. Указ. соч. С. 154.

177 Фризен Д.Я. К проблеме оседания кочевого и полукочевого населения Западного Казахстана в XIX в. // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 4. С. 55.

178 Дахшлейгер Г.Ф. Указ. соч. С. 4.

179 Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. С. 173.

180 Lattimore, Owen. Pivot of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiers of China and Russia. Boston, 1950. P. 156.

181 Hayashi T. Op. cit. С. 47—48.

182 Марков Г.Е. Оседание кочевников… С. 32, 43; Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 64; Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 612; Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 42.

183 Трубецкой В.В. Указ. соч. С. 175.

184 Кшибеков Д. Указ. соч. С. 220.

185 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 604.

186 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Кочевники и полукочевники Нижнего Поволжья в составе России: социально-хозяйственная и политико-потестарная эволюция в XVIII – начале ХХ в. // Ранние формы потестарных систем. СПб., 2013. С. 226.

187 Blench, Roger. Op. cit. P. 64.

188 Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 66—67.

189 Ильясов С.И. Переход к оседлости и его значение в преобразовании культуры и быта киргизов. М., 1964. С. 9.

190 Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. С. 171—172.

191 Остафьев В. Указ. соч. С. 54—55.

192 Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. С. 166.

193 Дробышев Ю.И. Уйгурский каганат – нетипичная кочевая империя // Восток (Oriens). 2009. № 3. С. 25.

194 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 225.

195 Килин А.П. Указ. соч. С. 202.

196 Benson, Linda, Svanberg, Ingvar. China’s Last Nomads: The History and Culture of China’s Kazaks. Armonk – London, 1998. P. 180.

197 Марков Г.Е. Оседание кочевников… С. 31—32.

198 Биче-оол Т.Н., Монгуш Л.К. Тувинская Народная Республика как приграничная и трансграничная территория // Научные труды Тувинского гос. ун-та: Мат-лы ежегодн. научно-практич. конф. Кызыл, 2016. С. 9.

199 Давыдов С.А. Миф о «золотом веке» как отражение смены культурно-хозяйственной парадигмы при переходе к оседлости // Обсерватория культуры. 2013. № 3. С. 126.

200 Батнасан Г. Указ. соч. С. 76.

201 Blench, Roger. Op. cit. P. 63.

202 Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 42.

203 Mohammed, Abbas. The Nomadic and the Sedentary: Polar Complementaries – Not Polar Opposites // The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. Berkeley, 1973. P. 97.

204 Седельников Т. Указ. соч. С. 23—24.

205 Шляков А.В. Указ. соч. С. 139.

206 Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

207 Golden, Peter B. Op. cit. P. 21.

208 Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 40.

209 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 178.

210 Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 36.

211 Grousset, René. Op. cit. P. ix—x.

212 Golden, Peter B. Op. cit. P. 21, 46.

213 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 223.

214 Буровский А.М. Указ. соч. С. 159.

215 Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья… С. 93.

216 Worster, Donald. Dust Bowl: The Southern Plains in 1930s. New York – Oxford, 1979. P. 94—95.

217 Клеменц Д. Указ. соч. С. 23.

218 Хакимов Р.С. Указ. соч. С. 156.

219 Кычанов Е.И. Указ. соч. С. 73.

220 Barth, Fredrik. A General Perspective on Nomad-Sedentary Relations in the Middle East // The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. P. 11—12.

221 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 601.

222 Blainey, Geoffrey Norman. Op. cit. P. 237.

223 Черданцев Г.Н. Казакстан. М., 1930. С. 121.

224 Седельников Т. Указ. соч. С. 22.

225 Кушнер П.И. Указ. соч. С. 154—155.

226 Khazanov, Anatoly M., Shapiro, Kenneth H. Contemporary Pastoralism in Central Asia // Mongols, Turks, and Others: Eurasian Nomads and the Sedentary World. Leiden – Boston, 2005. P. 483.

227 Банников К.Л. Зачем кочевнику недвижимость? Пространственное восприятие номадов в ситуации перехода к оседлости // Полевые исследования Института этнологии и антропологии. М., 2004. С. 5.

228 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 217.

229 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 205.

230 Araim, Abduljabbar. Op. cit. P. 87.

231 Sidikou, Arouna Hamidou. Sédentarité et mobilité entre Niger et Zgaret. Niamey, 1974. P. 165.

232 Барфилд Т. Указ. соч. С. 46—47.

233 Khazanov, Anatoly M., Shapiro, Kenneth H. Op. cit. P. 483.

234 Головнев А.В. Указ. соч. С. 121—122.

235 Mohammed, Abbas. Op. cit. P. 97.

236 Барфилд Т. Указ. соч. С. 46—47.

237 Sidikou, Arouna Hamidou. Op. cit. P. 163.

238 Вощинин В. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации. СПб., 1914. С. 14.

239 Седельников Т. Указ. соч. С. 75.

240 Khazanov, Anatoly M., Shapiro, Kenneth H. Op. cit. P. 483.

241 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 303.

242 Бабич А.А. Основные аспекты первого саудовского государства // Наука и школа. 2011. № 6. С. 139.

243 Blench, Roger. Op. cit. P. 44.

244 Марков Г.Е. Из истории изучения… С. 111.

245 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи… С. 328.

246 Адамов М. Приграничные территории с конфликтными странами // Геополитический журнал. 2016. № 3. С. 68.

247 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 303.

248 Mohammed, Abbas. Op. cit. P. 97.

249 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи… С. 326.

250 Golden, Peter B. Op. cit. P. 46.

251 Буровский А.М. Указ. соч. С. 161.

252 Khodarkovsky, Michael. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500—1800. Bloomington, 2002. P. 216.

253 Марков Г.Е. Оседание кочевников… С. 31.

254 Дахшлейгер Г.Ф. Указ. соч. С. 4.

255 Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 37—38.

256 Кульпин-Губайдуллин Э.С. Указ. соч. С. 102—103.

257 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 176.

258 Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей… С. 29.

259 Golden, Peter B. Op. cit. P. 20—21.

260 Плетнева С. Земледельцы и кочевники. С. 37, 39.

261 Golden, Peter B. Op. cit. P. 47.

262 Гомбоев А.О. Указ. соч. С. 110.

263 Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей… С. 39.

264 Черных Е.Н. Степной пояс Евразии: Феномен кочевых культур. М., 2009. С. 126—127.

265 Grousset, René. Op. cit. P. xi.

266 Golden, Peter B. Op. cit. P. 45.

267 Shahshahani, Soheila. The Connectedness of Iranian History and Pastoral Nomadic Way of Life // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 210.

268 Толочко П.П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. СПб, 2003. С. 158—159.

269 Марков Г.Е. Кочевники Азии. С. 300.

270 Толочко П.П. Указ. соч. С. 5—7, 9.

271 Ситдиков В.В. Указ. соч. С. 50.

272 Любимов Ю.В. Проблемы политической интеграции (Русская колонизация. XVII—XVIII вв.) // Государство в истории общества (к проблеме критериев государства). М., 1998. С. 192.

273 Савицкий П.Н. Степь и оседлость. С. 346, 350; Нарбаев Н.Б. Россия и Евразия: Проблемы государственности. Вторая половина XIX – начало ХХ века. М., 1997. С. 287.

274 Любчанская Т.В. Указ. соч. С. 24—25.

275 Савицкий П.Н. Степь и оседлость. С. 346, 350.

276 Мухамедина Ш. Начало российского гражданского устройства в казахском кочевом мире // Экономика и предпринимательство. 2015. Т. 9. № 6—3. С. 146.

277 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 287.

278 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 260, 262.

279 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 228.

280 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 304—305.

281 Ларюэль М. «Русский вопрос» в независимом Казахстане: история, политика, идентичность. М., 2007. С. 169.

282 Любчанская Т.В. Указ. соч. С. 11.

283 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 21.

284 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 147—148.

285 Остафьев В. Указ. соч. С. 58.

286 Вощинин В. Указ. соч. С. 13, 77.

287 Ларюэль М. Указ. соч. С. 182—183.

288 Михайлова Н.В., Михайлов В.А. Была ли царская Россия «тюрьмой народов»? // Этносоциум и межнациональная культура. 2014. № 5. С. 16, 20, 23—24.

289 Клеменц Д. Указ. соч. С. 51.

290 Зверяков И.А. От кочевания – к социализму. Алма-Ата – М., 1932. С. 9—11; Сахаров М.Г. Оседание кочевых и полукочевых хозяйств Киргизии. М., 1934. С. 9.

291 Погорельский П. Введение // Сахаров М.Г. Оседание кочевых и полукочевых хозяйств Киргизии. М., 1934. С. 18—19.

292 Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 72.

293 Зулхарнаев А. Указ. соч. С. 8—9.

294 Зверяков И.А. Указ. соч. С. 6, 11.

295 См.: Синицын Ф.Л. Национальная политика СССР в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2009. С. 196—199.

296 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 304.

297 Черных Е.Н. Указ. соч. С. 476—477, 483, 499.

298 Пейн М. «Кузница» казахского пролетариата? Турксиб, нативизация и индустриализация в годы сталинского Первого пятилетнего плана // Государство наций: Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина. М., 2011. С. 297.

299 Gammer, Moshe. Op. cit. P. 486.

300 Ларюэль М. Указ. соч. С. 168.

301 Плетнева С.А. Половцы. С. 110.

302 Марков В.И. Тюркский след в истории Украины, X—XVII вв. СПб, 2016. С. 10—11, 14.

303 Черных Е.Н. Указ. соч. С. 362.

304 Ивик О., Ключников В. Хазары. М., 2013. С. 60, 279.

305 Марков В.И. Указ. соч. С. 17.

306 Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 225—227.

307 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 19.

308 Ивик О., Ключников В. Указ. соч. С. 279.

309 Плетнева С.А. Половцы. С. 14, 22, 25.

310 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 10—11.

311 Побережников И.В. Модели освоения Севера (Ямал и канадский опыт XVI – начала ХХ в.) // Ямал в XVII – начале ХХ вв.: социокультурное и хозяйственное развитие (документы и исследования). Салехард—Екатеринбург, 2006. С. 12—13.

312 Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М., 2008. С. 15.

313 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 19—21.

314 Марков В.И. Указ. соч. С. 68—91.

315 Расовский Д. Половцы, торки, печенеги, берендеи. М., 2016. С. 112—113, 148—162.

316 Голубовский П. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар // Печенеги. М., 2013. С. 133.

317 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья. С. 150.

318 Плетнева С.А. Половцы. С. 111—112.

319 Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Указ. соч. С. 21.

320 Расовский Д. Указ. соч. С. 148—162.

321 Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Указ. соч. С. 19.

322 Плетнева С.А. Половцы. С. 119—120.

323 Галкина Е.С. Кочевой мир Восточной Европы конца IX – начала XIII вв. и его влияние на становление Киевской Руси // Наука и школа. 2006. № 4. C. 46.

324 Голубовский П. Указ. соч. С. 143—144.

325 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 20—21.

326 Если не считать формального признания Семибоярщиной польского королевича Владислава русским царем в 1610 г., который в итоге так и не был коронован на русское царствие и никогда не правил Россией. В 1634 г., согласно Поляновскому миру, Владислав, будучи уже польским королем, отказался от претензий на русский престол.

327 Крамаровский М. Великая Орда Златая: Улус Джучи как цивилизация // Родина. 2003. № 11. С. 74.

328 Вернадский Г.В. Монголы и Русь. М. – Тверь, 1997. С. 12.

329 Черных Е.Н. Указ. соч. С. 126.

330 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 147.

331 Толочко П.П. Указ. соч. С. 5.

332 Вернадский Г.В. Монголы и Русь. С. 105—106.

333 Крадин Н.Н. Города в средневековых кочевых империях монгольских степей // Средние века. 2011. № 72 (1—2). С. 342.

334 Джучи – один из сыновей Чингисхана.

335 Плетнева С.А. Половцы. С. 118.

336 Крамаровский М. Указ. соч. С. 66—67.

337 Гадло А.В. Этнографическая характеристика перехода кочевников к оседлости (по материалам Восточно-крымской степи и предгорий VIII—X веков) // Этнография народов СССР. Л., 1971. С. 74.

338 Hayashi T. Op. cit. С. 48.

339 Толочко П.П. Указ. соч. С. 148.

340 Крамаровский М. Указ. соч. С. 68, 73.

341 Толочко П.П. Указ. соч. С. 149.

342 Хакимов Р.С. Указ. соч. С. 154—155.

343 Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Указ. соч. С. 20.

344 Хакимов Р.С. Указ. соч. С. 154.

345 Крамаровский М. Указ. соч. С. 74.

346 Цыбин М. Меж Русью и Ордой: Русские, монголы и половцы в донском пограничье // Родина. 2003. № 11. С. 89—90.

347 Марков В.И. Указ. соч. С. 116—117.

348 Толочко П.П. Указ. соч. С. 157.

349 Вернадский Г.В. Монголы и Русь. С. 341—342, 366.

350 Леонтович Ф.И. К истории права русских инородцев: древний монгольский или ойратский устав взысканий (Цааджин-Бичик) // Записки Императорского новороссийского университета. 1879. Т. 28. С. 248—275.

351 Dewey H. Russia’s Debt to the Mongols in Surety and Collective Responsibility // Comparative Studies in Society and History. 1968. Vol. 30. Issue 2. P. 269—270.

352 См.: Синицын Ф.Л. Разделяй и властвуй: Нацистская оккупационная политика. М., 2015. С. 189.

353 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 21.

354 Трепавлов В.В. Этнокультурный фактор в развитии Московского государства и ранней Российской империи // Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции российского государства. М., 2012. С. 67—68.

355 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 67, 81.

356 Побережников И.В. Модели освоения Севера. С. 15.

357 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 76.

358 Орлова К.В. История христианизации калмыков: середина XVII – начало ХХ вв. М., 2006. С. 5.

359 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 71.

360 Черных Е.Н. Указ. соч. С. 430.

361 Статистико-экономический обзор Киргизской Советской Социалистической Республики. Оренбург, 1923. С. 224.

362 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 606.

363 Другой вариант написания имени – Абулхайр.

364 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 296, 298.

365 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 109.

366 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 229.

367 Статистико-экономический обзор… С. 224.

368 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 295.

369 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 39.

370 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 69.

371 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 300—302.

372 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 93.

373 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 40.

374 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 148—149.

375 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 148.

376 Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 148.

377 Нуров К. Трудная история // В кн.: Термиргалиев Р.Д. Казахи и Россия. М., 2013. С. 330—331.

378 Ситдиков В.В. Указ. соч. С. 49.

379 Самойлович А. О слове «казак» // Казаки: антропологические очерки. Л., 1927. С. 7, 15—16.

380 Самойлович А. Указ. соч. С. 16.

381 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 291.

382 Нуров К. Указ. соч. С. 330—331.

383 Т.е. казахскому.

384 Остафьев В. Указ. соч. С. 6—7.

385 Nye, Joseph S., Jr. Soft Power // Foreign Policy. No. 80. Autumn, 1990. P. 166—167.

386 См.: Ying Fan. Soft Power: Power of Attraction or Confusion? // Place Branding and Public Diplomacy. 2008. 4:2. P. 147—158.

387 «I win – you win», т.е. «Я выигрываю, и ты выигрываешь» (англ.).

388 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 69.

389 Побережников И.В. Модели освоения Севера. С. 16.

390 Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В....»: Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII веке. М., 2005. С. 278—280.

391 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 218.

392 Кундакбаева Ж.Б. Указ. соч. С. 281.

393 Побережников И.В. С. 16.

394 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 69.

395 Бекмаханова Н.Е. Присоединение Центральной Азии к Российской империи в XVIII—XIX вв.: Историко-географическое исследование. М. – СПб., 2015. С. 235.

396 Мухамедина Ш. Указ. соч. С. 142.

397 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 46—48, 51.

398 Schatz, Edward. Op. cit. P. 33.

399 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 200; Кундакбаева Ж.Б. Указ. соч. С. 281.

400 Любимов Ю.В. Указ. соч. М., 1998. С. 200.

401 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 71.

402 Авлиев В.Н., Горяев М.С. Кочевая аристократия в контексте национальной политики Российского государства в последней трети XVIII – первой половине XIX в. (на примере калмыков) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 2. С. 19—20, 22.

403 Кундакбаева Ж.Б. Указ. соч. С. 280, 282.

404 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 213, 218.

405 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 213.

406 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 69, 76.

407 Бекмаханова Н.Е. Указ. соч. С. 236; Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 218.

408 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 69.

409 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 199.

410 Орлова К.В. Указ. соч. С. 4, 6.

411 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 217.

412 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 48.

413 Букейхан А. Избранное. Алматы, 1995. С. 63.

414 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 43.

415 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 217.

416 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 50.

417 Букейхан А. Указ. соч. С. 73.

418 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане: ошибка власти или историческая закономерность? // Обозреватель – Observer. 2011. № 8. С. 100.

419 См.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 38.

420 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 197.

421 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 54.

422 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 93—94.

423 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 49—50.

424 Джампеисова Ж. Дискурсы о скотоводстве и хлебопашестве в «степной» колониальной политике России в XIX веке // Кочевые народы Центральной Евразии ХVIII-XIX вв.: сравнительно-исторический анализ политики Российской империи: Сб. науч. ст. Алматы, 2015. С. 132.

425 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 39.

426 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 83.

427 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 54—55.

428 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 213.

429 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 301.

430 Остафьев В. Указ. соч. С. 54.

431 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 217.

432 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 43—45, 51, 53—54.

433 Верхотуров Д.Н. Ашаршылык: Великий голод в Казахстане 1932—1933 годов. Б.м., 2010. С. 95. (Эл. издание: https://selfpub.ru). С. 29.

434 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 222—224.

435 Шенников А.А. Указ. соч. С. 82.

436 Плюнов Ф.И. Калмыцкий народ и Октябрьская революция. 1919—1924 гг. Элиста, 2016. С. 397.

437 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 217.

438 Другие варианты написания имени – Джангер, Жангир.

439 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 56.

440 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 50.

441 Орлова К.В. Указ. соч. С. 167—168.

442 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 298, 300.

443 Черных Е.Н. Указ. соч. С. 461.

444 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 192, 199.

445 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 217.

446 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 216.

447 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 50.

448 Седельников Т. Указ. соч. С. 13.

449 Черник М.В. Трансгрессия калмыков Астраханской губернии в нижневолжском фронтире // Журнал фронтирных исследований. 2017. № 3. С. 11.

450 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 212.

451 Побережников И.В. Модели освоения Севера. С. 16.

452 Пальмов Н.Н. Материалы по истории калмыцкого народа за период пребывания в пределах России. Элиста, 2007. С. 329—333.

453 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 200.

454 Дорджиева Е.В. Откочевка большей части калмыков из России в Джунгарию в 1771 году: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Волгоград, 1999. С. 4, 14—15, 17.

455 Гиляшаева М.Н. Поездка нойонов в Санкт-Петербург как самодержавная превентивная мера по предупреждению новой откочевки калмыков из России (1772—1774 гг.) // Ойроты и калмыки в истории России, Монголии и Китая. Мат-лы междунар. научн. конф. Элиста, 2008. Ч. I. С. 146—154.

456 Авлиев В.Н., Горяев М.С. Кочевая аристократия… С. 19.

457 Дорджиева Е.В. Откочевка большей части калмыков… С. 4, 14—15, 17.

458 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 40.

459 Дорджиева Е.В. Откочевка большей части калмыков… С. 14.

460 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 44.

461 Седельников Т. Указ. соч. С. 19.

462 Букейхан А. Указ. соч. С. 54.

463 См.: Румянцев Г.И. Материалы для истории землевладения у бурят // Записки Бурят-Монгольского научно-исследовательского института культуры. Т. XXIII. Улан-Удэ, 1957. С. 76—101.

464 Бекмаханова Н.Е. Указ. соч. С. 234, 237.

465 Седельников Т. Указ. соч. С. 19.

466 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 215.

467 Черник М.В. Указ. соч. С. 12—13.

468 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 215—216.

469 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 199—200.

470 Могордоев М.О. Некоторые данные об оседании… С. 37.

471 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 218.

472 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 221.

473 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 69—70.

474 Избасарова Г. Имперские механизмы управления окраинами: башкиры, калмыки, казахи в XVIII—XIX вв. // Вестник российской нации. 2017. № 2. С. 114.

475 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 217.

476 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 190.

477 Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 28.

478 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 215—216.

479 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 72.

480 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 214.

481 Авлиев В.Н., Горяев М.С. Кочевая аристократия… С. 19—20.

482 Трепавлов В.В. Указ. соч. С. 72.

483 Черник М.В. Указ. соч. С. 11.

484 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 212—214, 217.

485 Авлиев В.Н., Горяев М.С. Кочевая аристократия… С. 20.

486 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 103.

487 Мухамедина Ш. Указ. соч. С. 142.

488 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 303.

489 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 110.

490 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 91.

491 Марков Г.Е. Оседание кочевников… С. 38—39.

492 Россия имела границу с Персией также в Закавказье.

493 Исмаил-заде Д.И. Кочевое хозяйство и процесс оседания кочевников Азербайджана в XIX веке: Автореф. … дис. канд. ист. наук. М., 1962. С. 7.

494 Любимов Ю.В. Указ. соч. С. 168—169.

495 Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 19.

496 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 132, 136—137, 141.

497 РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 187. Л. 1—8 об.

498 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 103, 113.

499 Петерсон Н. Возможность и условия поземельного устройства забайкальских кочевых инородцев. СПб., 1901. С. 2—3.

500 Слезкин Ю. Указ. соч. С. 104.

501 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 226.

502 Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 214.

503 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства и переход к оседлости населения Западного Казахстана в XIX – начале ХХ века // Известия Смоленского гос. ун-та. 2017. № 1. С. 128.

504 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 226—227.

505 С 1845 г. – Внутренняя орда.

506 Мухамедина Ш. Указ. соч. С. 141.

507 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 303.

508 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 102—103.

509 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 108.

510 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 302.

511 Остафьев В. Указ. соч. С. 37.

512 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства… С. 129.

513 Аблажей Н.Н. Казахский миграционный маятник «Казахстан—Синьцзян». Эмиграция. Репатриация. Интеграция. Новосибирск, 2015. С. 13.

514 Авлиев В.Н., Горяев М.С. Кочевая аристократия… С. 20.

515 Андреянова Н.Н. Особенности порядка управления калмыками в составе Российской империи (1825—1834 гг.) // Вестник МГПУ. Серия: Юридические науки. 2011. № 2. С. 102—103.

516 Авлиев В.Н., Горяев М.С. Кочевая аристократия… С. 22.

517 Черник М.В. Указ. соч. С. 8—9.

518 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 117—118, 121—122.

519 Мухамедина Ш. Указ. соч. С. 141—142.

520 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 229; Букеевская орда находилась в собственности Российского государства с момента своего создания.

521 Мухамедина Ш. Указ. соч. С. 144.

522 В 1899 г. Семиреченская обл. была возвращена в состав Туркестанского генерал-губернаторства.

523 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 127.

524 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 113.

525 Остафьев В. Указ. соч. С. 33.

526 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 229—230.

527 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 112.

528 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 127.

529 Бекмаханова Н.Е. Указ. соч. С. 237.

530 АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 96. Л. 16—17.

531 Балдано М.Н. Роль границы в судьбе шэнэхэнских бурят // Үлкен Алтай әлемі – Мир Большого Алтая – World of Great Altay. 2017. № 3. С. 439.

532 Букейхан А. Указ. соч. С. 64.

533 См.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 174.

534 См.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 29. Л. 6 и др.

535 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 228.

536 Бенкевич В. Киргизское степное скотоводство и меры к его улучшению // Записки Семипалатинского подотдела Западносибирского отдела Императорского русского географического общества. Вып. 1. Семипалатинск, 1903. С. 17.

537 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 123.

538 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 228.

539 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 228.

540 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 600. Л. 18.

541 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 174, 176—177.

542 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 229.

543 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 230.

544 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 114, 116—117.

545 Асалханов И.А. О правах хоринских и агинских бурят на занимаемым ими земли // Записки Бурят-Монгольского научно-исследовательского института культуры. Т. XXIII. 1957. С. 57.

546 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 132.

547 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 174.

548 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 104.

549 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 119.

550 Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 316.

551 Усманов Х.Ф. Переход башкир к оседлости и земледельческому хозяйству // Исследования по истории Башкирии XVII—XIX вв. Уфа, 1973. С. 74—76, 78.

552 Табаев Д.И. К вопросу о переходе алтайцев к оседлости в дореволюционный период // Вопросы истории Горного Алтая. Вып. 1. Горно-Алтайск, 1980. С. 58—59, 61—62.

553 Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 33, 38.

554 Максимов К.Н. Административные реформы на Дону и образование Калмыцкого округа в составе Войска Донского // Вестник КИГИ РАН. 2014. № 3. С. 19.

555 Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 402.

556 Исмаил-заде Д.И. Указ. соч. С. 13.

557 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 600. Л. 18.

558 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 112, 117—118, 121—122.

559 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 122.

560 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 229.

561 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 125.

562 Фризен Д.Я. К проблеме оседания… С. 55.

563 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 119.

564 Киселева Т.Ф. Указ. соч. С. 12.

565 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 132—133.

566 Понятие «политическая нация» («гражданская нация») подразумевает народ в смысле государственного территориального сообщества, когда многоэтничность и поликонфессиональность народа (или нации) – абсолютная норма. – См., напр.: Тишков В.А. О нации // http://www.valerytishkov.ru/cntnt/publikacii3/publikacii/o_nacii1.html

567 Стецкевич М.С. Свобода совести. СПб., 2006. С. 220.

568 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 100—101.

569 Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 38.

570 Национальное государство – это государство, образованное этносом (этнонацией) на базе своей этнической территории.

571 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 107.

572 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 101.

573 Стецкевич М.С. Указ. соч. С. 224.

574 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 109.

575 Характерно, что концепция «советского патриотизма», введенная при И.В. Сталине, так же включала концепцию русского народа как «старшего брата» всех народов СССР.

576 Черник М.В. Указ. соч. С. 9, 13.

577 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 228, 237.

578 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 58.

579 Т.е. казахами.

580 Остафьев В. Указ. соч. С. 6—7.

581 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 124—125.

582 Седельников Т. Указ. соч. С. 21.

583 Слезкин Ю. Указ. соч. С. 108, 136.

584 Бекмаханова Н.Е. Указ. соч. С. 236.

585 За исключением небольшой, самой западной части Степи, принадлежавшей Румынии.

586 Аминов И.И. Этапы развития правового статуса Закаспийской области в составе Российской империи (1834—1917 гг.) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2013. № 2. Ч. I. С. 14—15.

587 Аминов И.И. Указ. соч. С. 15.

588 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 165.

589 Дамешек Л.М. Окраинная политика империи и методы инкорпорации коренного населения сопредельных территорий России XVIII – начала XX в. // Известия Иркутского гос. ун-та. Серия «История». 2016. Т. 17. С. 44.

590 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 232.

591 См.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. 1912 г. Д. 63. Л. 1—1об.

592 Дамешек Л.М. Указ. соч. С. 44.

593 Захаров М. Национальное строительство в Красной армии. М., 1927. С. 10.

594 Котюкова Т.В. «К воинской повинности они питают непреодолимое отвращение…»: Освобождение народов Туркестана от военной службы в конце XIX – начале ХХ века // ВИЖ. 2010. № 12. С. 58.

595 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 163.

596 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 101.

597 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 153.

598 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 153.

599 РГИА. Ф. 1149. Оп. 13. 1904 г. Д. 26. Л. 3—4, 9об—10, 11 об.

600 РГИА. Ф. 1149. Оп. 13. 1904 г. Д. 26. Л. 12 об—13, 17.

601 РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. 1913 г. Д. 112. Л. 3 об—4.

602 Т.е. казахов.

603 РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. 1875 г. Д. 1. Л. 1—2, 5 об—7.

604 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 116.

605 Асалханов И.А. О Указ. соч. С. 61—62.

606 Вощинин В. Указ. соч. С. 14.

607 Дингельштедт Н. Указ. соч. С. 235.

608 Т.е. казахов.

609 Бенкевич В. Указ. соч. С. 1, 5—6.

610 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 155—158.

611 Горбунов А.В. Борьба с нищенством и бродяжничеством. М., 1909. С. 3.

612 Бенкевич В. Указ. соч. С. 9.

613 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 161—162.

614 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 156.

615 Т.е. казахов.

616 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 140—141.

617 Нарбаев Н.Б. Указ. соч. С. 123.

618 Сорока Н.Н. Крестьянские переселения и их влияние на экономику казахского кочевого аула Степного края второй половины XIX – начала ХХ вв.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Омск, 2009. С. 20.

619 Бенкевич В. Указ. соч. С. 1.

620 Булдаков В.П. Туркестанское восстание: истоки, масштабы и последствия насилия // Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации. М., 2016. С. 109.

621 Аминов И.И. Указ. соч. С. 14.

622 Котюкова Т.В. «К воинской повинности они питают непреодолимое отвращение…». С. 60.

623 Букейхан А. Указ. соч. С. 70.

624 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 110—111.

625 Другие варианты термина – аткамнер, аткамынер.

626 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 615.

627 Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости // Формы и методы преодоления экономической отсталости: Из исторического опыта советских республик Востока. М., 1972. С. 73.

628 Остафьев В. Указ. соч. С. 30—31.

629 Отчет старшего производителя работ Кауфмана по командировке в Тургайскую область для выяснения возможности ее колонизации. Часть I. СПб., 1896. С. 113—114.

630 Т.е. казахи.

631 РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. 1891 г. Д. 4. Л. 1—2 об.

632 Хаптаев П.Т. Оседание Агинского аймака // Революция и национальности. 1932. № 5. С. 68.

633 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 38.

634 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства… С. 171.

635 Дамешек Л.М. Указ. соч. С. 44.

636 Другой вариант фамилии – Букейхан.

637 Букейхан А. Указ. соч. С. 68.

638 Хворостанский П. Предисловие // Материалы по киргизскому землепользованию. Иргизский уезд. Оренбург, 1913. С. IX.

639 Бенкевич В. Указ. соч. С. 21—22.

640 Отчет старшего производителя работ Кауфмана… С. 113.

641 РГИА. Ф. 1291. Оп. 66. 1885 г. Д. 54. Л. 56об—57.

642 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства… С. 172.

643 Букейхан А. Указ. соч. С. 69.

644 Т.е. казахские.

645 Седельников Т. Указ. соч. С. 61—62.

646 Седельников Т. Указ. соч. С. 24, 75.

647 Дамешек Л.М. Указ. соч. С. 45.

648 Дунгане – китайцы по происхождению, исповедующие ислам.

649 Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 15.

650 Букейхан А. Указ. соч. С. 70.

651 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 175.

652 Статистико-экономический обзор… С. 225.

653 Остафьев В. Указ. соч. С. 7.

654 Остафьев В. Указ. соч. С. 8; Быков А.Ю. Указ. соч. С. 156.

655 Статистико-экономический обзор… С. 227.

656 Т.е. казахи.

657 Остафьев В. Указ. соч. С. 8.

658 Мжельская Т.В., Воронина А.А. Переход кочевых инородцев к земледелию и оседлости как результат вынужденной адаптации в процессе реализации земельной политики Российской империи в Сибири в конце XIX—XX вв. // Интерэкспо Гео-Сибирь. 2010. Т. 6. С. 138—140.

659 Дингельштедт Н. Указ. соч. С. 256.

660 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 99—100.

661 Статистико-экономический обзор… С. 225.

662 Остафьев В. Указ. соч. С. 20.

663 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 230.

664 Статистико-экономический обзор… С. 225.

665 Вощинин В. Указ. соч. С. 15—16.

666 Вощинин В. Указ. соч. С. 16; Остафьев В. Указ. соч. С. 15.

667 Остафьев В. Указ. соч. С. 12, 15—16.

668 Букейхан А. Указ. соч. С. 58.

669 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 164.

670 Остафьев В. Указ. соч. С. 8.

671 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 156.

672 Кауфман А.А. Переселение и его возможная роль в земельной реформе. Пг, 1918. С. 18.

673 Вощинин В. Указ. соч. С. 15—16; Остафьев В. Указ. соч. С. 16—17.

674 Т.е. казахских.

675 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 154—155.

676 Т.е. казахи.

677 Остафьев В. Указ. соч. С. 11—12.

678 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 137.

679 Т.е. казахов.

680 Остафьев В. Указ. соч. С. 12, 14—15, 17.

681 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 44.

682 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 166.

683 Статистико-экономический обзор… С. 227.

684 Огановский Н.П. Очерки по экономической географии СССР. М., 1924. С. 88.

685 Огановский Н.П. Очерки по экономической географии СССР. С. 88.

686 Букейхан А. Указ. соч. С. 55.

687 Тимофеев Е. Проблема пустыни // НХК. 1929. № 8—9. С. 69.

688 Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 26.

689 Макаров И.Ф. Казахское земледелие в конце XIX – начале ХХ века (По материалам экспедиционных обследований 1896—1913 гг.) // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства в СССР. Сб. III. М., 1959. С. 433—434.

690 Статистико-экономический обзор… С. 228—229.

691 Вощинин В. Указ. соч. С. 15.

692 Статистико-экономический обзор… С. 226.

693 Т.е. у казахов.

694 Кауфман А.А. Указ. соч. С. 16.

695 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 164.

696 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 150—151.

697 Статистико-экономический обзор… С. 226—227.

698 Дингельштедт Н. Указ. соч. С. 233—236.

699 Статистико-экономический обзор… С. 226—227.

700 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 1653. Л. 14.

701 Асалханов И.А. Указ. соч. С. 57, 61—62.

702 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 600. Л. 18.

703 Петерсон Н. Указ. соч. С. VIII.

704 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 74. Л. 287.

705 РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 483. Л. 38.

706 Седельников Т. Указ. соч. С. 46.

707 Сорока Н.Н. Указ. соч. С. 20—21.

708 Т.е. казахами.

709 Кауфман А.А. Указ. соч. С. 18—19.

710 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 151—152.

711 Статистико-экономический обзор… С. 227.

712 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 152.

713 Мжельская Т.В., Воронина А.А. Указ. соч. С. 139—141.

714 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 153—154.

715 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 153.

716 Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 124.

717 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 230—231.

718 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 232.

719 Зайцева Л.А. Особенности хозяйства русского и бурятского населения в Забайкалье // Хозяйственная деятельность коренного населения Бурятии и приграничных районов Монголии в ХХ веке: Мат-лы междунар. научно-практ. конф. Улан-Удэ, 2016. С. 16.

720 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 152—153.

721 Т.е. казахам.

722 Букейхан А. Указ. соч. С. 72.

723 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 154.

724 РГИА. Ф. 1354. Оп. 7. Д. 1334. Л. 1.

725 Седельников Т. Указ. соч. С. 5—6.

726 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 154.

727 Седельников Т. Указ. соч. С. 48.

728 Т.е. казахов.

729 Букейхан А. Указ. соч. С. 72.

730 Т.е. казахи.

731 Букейхан А. Указ. соч. С. 72.

732 Дингельштедт Н. Указ. соч. С. 233—236.

733 Остафьев В. Указ. соч. С. 26—27.

734 Клеменц Д. Указ. соч. С. 51.

735 Т.е. казахов.

736 Седельников Т. Указ. соч. С. 5, 44.

737 Кауфман А.А. Указ. соч. С. 16.

738 Бенкевич В. Указ. соч. С. 7—8.

739 Дингельштедт Н. Указ. соч. С. 236.

740 Вощинин В. Указ. соч. С. 19.

741 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 99.

742 Вощинин В. Указ. соч. С. 20—21.

743 Т.е. казахским.

744 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 151, 153.

745 Шепелев Л.Е. Промышленность или сельское хозяйство? Проблема смены курса политики царизма в начале ХХ в. // Крупные аграрии и промышленная буржуазия России и Германии в конце XIX – начале ХХ века: Сб. научн. трудов. М., 1988. С. 16.

746 Вощинин В. Указ. соч. С. 19.

747 Статистико-экономический обзор… С. 228; Ходоки – крестьяне, вовлеченные в отхожие промыслы.

748 Косаков. Об оседании кочевого и полукочевого населения советского Востока // Революция и национальности. 1932. № 5. С. 51.

749 Шахматов В.Ф. Казахская пастбищно-кочевая община (вопросы образования, эволюции и разложения). Алма-Ата, 1964. С. 130.

750 Кузнецов Д.В. Указ. соч. С. 154.

751 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства… С. 172.

752 Мжельская Т.В., Воронина А.А. Указ. соч. С. 140—141.

753 Статистико-экономический обзор… С. 233.

754 Косаков. Указ. соч. С. 51.

755 Балдано М.Н. Указ. соч. С. 439.

756 Остафьев В. Указ. соч. С. 38.

757 Перминов А.В. Формирование образовательного пространства в условиях полиэтнического общества Казахстана в XIX – начале XX веков // Традиционные общества: неизвестное прошлое: Мат-лы XII Междунар. научно-практ. конф. Челябинск, 2016. С. 137.

758 Статистико-экономический обзор… С. 233.

759 Черных Е.Н. Указ. соч. С. 465.

760 Табаев Д.И. Указ. соч. С. 71.

761 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства… С. 169.

762 Мжельская Т.В., Воронина А.А. Указ. соч. С. 139—140.

763 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 158.

764 РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. 1897 г. Д. 6. Л. 66, 75.

765 Фризен Д.Я. Кризис кочевого животноводства… С. 171.

766 РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. 1897 г. Д. 6. Л. 75.

767 Табаев Д.И. Указ. соч. С. 60—61.

768 Т.е. казахов.

769 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 159, 164.

770 См.: Жалсанова Б.Ц. «Реформа проводится бесповоротно…»: Документы Национального архива Республики Бурятия о волостной реформе в Забайкальской области. 1901—1904 гг. // Отечественные архивы. 2008. № 1. С. 91.

771 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 175.

772 Schatz, Edward. Op. cit. P. 35.

773 Кшибеков Д. Указ. соч. С. 210.

774 Жаманкулов А. Опыт перехода казахских шаруа к оседлости (1917—1937 гг.): Автореф. дис. … канд ист. наук. Алма-Ата, 1969. С. 11—12.

775 Тогжанов Г. Буржуазные и мелкобуржуазные «теории» об ауле // НХК. 1931. № 5. С. 23, 25.

776 Schatz, Edward. Op. cit. P. 35.

777 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 156.

778 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 155.

779 Schatz, Edward. Op. cit. P. 35.

780 Сорока Н.Н. Указ. соч. С. 21.

781 Т.е. казахам.

782 Отчет старшего производителя работ Кауфмана… С. 186.

783 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 156.

784 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 140, 143.

785 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 223.

786 Мжельская Т.В., Воронина А.А. Указ. соч. С. 140—141.

787 Быков А.Ю. Указ. соч. С. 154.

788 Омаров М.Е. Переход казахского кочевого и полукочевого аула к оседлости на основе социалистической кооперации // Проблемы истории СССР. Вып XII. М., 1982. С. 10.

789 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 139—140.

790 Monteil, Vincent. Op. cit. P. 61.

791 Кшибеков Д. Указ. соч. С. 209—210.

792 Тогжанов Г. Указ. соч. С. 23.

793 Тугай Т.И. Из опыта научной подготовки землеустройства казахского населения в 1920-е годы // Вестник Оренбургского гос. пед. ун-та. 2017. № 3. С. 235.

794 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 223—224, 226.

795 РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. 1913 г. Д. 112. Л. 1об.

796 Исмаил-заде Д.И. Указ. соч. С. 4, 14.

797 РГИА. Ф. 391. Оп. 2. Д. 1578. Л. 1, 17.

798 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 177.

799 Табаев Д.И. Указ. соч. С. 63, 66.

800 Усманов Х.Ф. Указ. соч. С. 97, 99.

801 РГИА. Ф. 1291. Оп. 66. 1885 г. Д. 54. Л. 5 об, 7 об.

802 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 210. Л. 24 об.

803 РГИА. Ф. 1291. Оп. 66. 1885 г. Д. 54. Л. 52.

804 Петерсон Н. Указ. соч. С. ХХ, 4.

805 Kradin, Nikolay N. Transformation of Peasant Pastoralism among the Aginsky Buryats, End of XX – Beginning of XXI Centuries // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 154.

806 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 210. Л. 24 об.

807 Т.е. казахов.

808 Отчет старшего производителя работ Кауфмана… С. 102.

809 Букейхан А. Указ. соч. С. 67—68.

810 Турсунбаев А. Переход к оседлости… С. 225—226.

811 Нейштадт С.А. Указ. соч. С. 22.

812 Турсунбаев А. Переход к оседлости… С. 225—226.

813 Хворостанский П. Указ. соч. С. III.

814 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 421, 445.

815 Шахматов В.Ф. Указ. соч. С. 130.

816 Фризен Д.Я. К проблеме оседания… С. 56.

817 Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 75.

818 Козлов А.П. Проблемы седентаризации казахского аула в аграрной политике советской власти 1920—1930-х гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2015. № 6. Ч. II. C. 92.

819 Турсунбаев А. Переход к оседлости… С. 225.

820 Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 74.

821 Седельников Т. Указ. соч. С. 31—32.

822 Бенкевич В. Указ. соч. С. 5.

823 Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 409.

824 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 13. Л. 176.

825 Хаптаев П.Т. Указ. соч. С. 66—67.

826 Хаптаев П.Т. Указ. соч. С. 68.

827 Ильясов С.И. Указ. соч. С. 2—4.

828 Турсунбаев А. Переход к оседлости… С. 226.

829 НА ИЭА РАН. Ф. 23. Оп. 1. Ед. хр. 5660. Л. 9, 15, 17.

830 Являлся территорией Хивинского ханства, протектората России с 1873 г.

831 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 90.

832 РГИА. Ф. 1149. Оп. 13. 1904 г. Д. 26. Л. 9об—10.

833 Гурвич И.С. К вопросу о переходе к земледелию тунгусов (эвенков) Якутского округа // Ученые записки Института языка, литературы и истории. Вып. 2. Якутск, 1955. С. 3.

834 Лярская Е.В. «Кому-то тоже надо и в городе жить…»: Некоторые особенности трансформации социальной структуры ненцев Ямала // Этнографическое обозрение. 2016. № 1. С. 56.

835 Киселева Т.Ф. Указ. соч. С. 7—8.

836 Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган – новый взгляд. Воронеж, 2000. С. 199.

837 Остафьев В. Указ. соч. С. 6—7.

838 Статистико-экономический обзор… С. 226.

839 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 394—396.

840 Букейхан А. Указ. соч. С. 67.

841 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 393.

842 Букейхан А. Указ. соч. С. 67.

843 Фризен Д.Я. К проблеме оседания… С. 55.

844 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 412.

845 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 417, 421, 445.

846 Статистико-экономический обзор… С. 227.

847 Т.е. казахи.

848 Фризен Д.Я. К проблеме оседания… С. 55—56.

849 Макаров И.Ф. Указ. соч. 444.

850 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 398—399.

851 Масанов Н.Э. Указ. соч. С. 234.

852 Букейхан А. Указ. соч. С. 67.

853 Макаров И.Ф. Указ. соч. С. 435.

854 Хаптаев П.Т. Указ. соч. С. 67.

855 Клеменц Д. Указ. соч. С. 33.

856 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 101.

857 Отчет старшего производителя работ Кауфмана… С. 182—183.

858 Статистико-экономический обзор… С. 225.

859 Мырзахметова А.Ж. Переселение в системе государственной политики в Российской империи в конце XIX – начале XX веков: социально-экономический и правовой аспекты // Вестник КарГУ. 2008. (Эл. ресурс – https://revolution.allbest.ru/history/00874243_0.html)

860 Букейхан А. Указ. соч. С. 71.

861 Другой вариант названия – иомуты.

862 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 92, 602.

863 Бенкевич В. Указ. соч. С. 7, 17—18.

864 Джампеисова Ж. Указ. соч. С. 135.

865 Т.е. казаху.

866 Захаров М. Указ. соч. С. 17; Мекка до 1916 г. находилась на территории Османской империи.

867 Котюкова Т.В. «К воинской повинности они питают непреодолимое отвращение…». С. 59.

868 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 111.

869 Седельников Т. Указ. соч. С. 22—23, 25, 27, 29—30.

870 РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. 1891 г. Д. 4. Л. 11, 12—12 об.

871 Седельников Т. Указ. соч. С. 27, 29—30.

872 Толыбеков С.Е. Указ. соч. С. 612.

873 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 109.

874 Седельников Т. Указ. соч. С. 21.

875 Ханхашанов Я.В. Переселение бурятского населения в Монголию в начале ХХ в. // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии: Мат-лы междунар. научн. конф. Т. IV. Улан-Удэ, 2000. С. 62—64.

876 Мещерский А.С. Автономная Барга. Шанхай, 1920. С. 12.

877 Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 13, 20.

878 РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. 1913 г. Д. 112. Л. 12—12об.

879 Букейхан А. Указ. соч. С. 76.

880 Ныне – Кызыл.

881 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 54.

882 Монгуш М.В. Один народ: три судьбы. Тувинцы России, Монголии и Китая в сравнительном контексте. Осака, 2010. С. 80.

883 Букейхан А. Указ. соч. С. 75.

884 В имени этого божества вместе сплелись Бог или Будда, алтайский народ (ойроты) и Япония.

885 См.: Синицын Ф.Л. «Красная буря»: Советское государство и буддизм, 1917—1946 гг. СПб., 2013. С. 386—387.

886 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 101.

887 Исхаков С.М. К вопросу о причинах и характере восстания в Центральной Азии в период Первой мировой войны // Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации. С. 89.

888 Известный генерал Русской армии, герой Русско-японской войны.

889 Участниками восстания были оседлые жители Средней Азии.

890 Исхаков С.М. Указ. соч. С. 88.

891 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 40.

892 Уяма Т. Восстание, рожденное в войне: влияние Первой мировой войны на катаклизм в Центральной Азии в международном контексте // Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации. С. 84.

893 Захаров М. Указ. соч. С. 13—15, 20—23.

894 Котюкова Т.В. «К воинской повинности они питают непреодолимое отвращение…». С. 59.

895 Захаров М. Указ. соч. С. 24.

896 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 105.

897 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 105—106.

898 Уяма Т. Указ. соч. С. 84.

899 Уяма Т. Указ. соч. С. 79.

900 Исхаков С.М. Указ. соч. С. 97.

901 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 41.

902 Другое название – Среднеазиатское восстание.

903 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 108—109.

904 Уяма Т. Указ. соч. С. 84.

905 Исхаков С.М. Указ. соч. С. 103.

906 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 110.

907 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 42.

908 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 110.

909 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 40.

910 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 102.

911 Уяма Т. Указ. соч. С. 79.

912 Уяма Т. Указ. соч. С. 82—84.

913 Был председателем Совета министров Российской империи с 20 января по 10 ноября 1916 г.

914 Исхаков С.М. Указ. соч. С. 96—97.

915 Исхаков С.М. Указ. соч. С. 87, 89, 99.

916 Исхаков С.М. Указ. соч. С. 91.

917 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 103—105.

918 Захаров М. Указ. соч. С. 24.

919 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 41.

920 Уяма Т. Указ. соч. С. 81.

921 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 109.

922 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 42.

923 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 106, 113.

924 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 109.

925 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 41.

926 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 113.

927 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 42.

928 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 113.

929 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 113—116.

930 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 111.

931 Уяма Т. Указ. соч. С. 82.

932 Германов В.А. Движущие силы восстаний 1916 г. в Туркестанском крае: некоторые эпизоды историографического ракурса // Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации. С. 154—157.

933 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 116—117.

934 Захаров М. Указ. соч. С. 25.

935 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 113.

936 Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 20, 23.

937 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 43.

938 См.: Булдаков В.П. Указ. соч. С. 119.

939 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 43.

940 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 116.

941 Булдаков В.П. Указ. соч. С. 118.

942 Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 44.

943 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 116—117.

944 Захаров М. Указ. соч. С. 25.

945 Котюкова Т. Восстание 1916 г. в Туркестане. С. 116—117.

946 Уяма Т. Указ. соч. С. 84.

947 Котюкова Т.В. События 1916 г. в Азиатской России: восстание или восстания? // Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации. С. 127.

948 Балдано М.Н. Указ. соч. С. 439.

949 Уяма Т. Указ. соч. С. 82—83.

950 Котюкова Т.В. События 1916 г. в Азиатской России: восстание или восстания? С. 127—128.

951 Жабаева Л.Б. Из истории становления бурятской автономии (1917 г.) // Сибирь в годы Великой российской революции: Мат-лы всерос. научно-практ. конф. Улан-Удэ, 2017. С. 144—145.

952 РГВА. Ф. 32114. Оп. 1. Д. 21. Л. 117.

953 Монгольский термин «балагат» означает крупную сельскую, улусную административную единицу. – См.: Дарибазарон Э.Ч. Теократическое движение в Хоринском ведомстве Бурятии: Автореф. … дис. канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2008.

954 См.: Баяртуева Д.Л. Жизнь и деятельность буддийского ламы Лубсан-Сандан Цыденова // Конфессии народов Сибири в XVII – начале XX века: развитие и взаимодействие: Материалы всерос. науч. конф. Иркутск, 2005. С. 256—265.

955 ГАЗК. Ф. Р-16. Оп. 1. Д. 8. Л. 36 об.

956 Баяртуева Д.Л. Указ. соч. С. 256—265.

957 ГАЗК. Ф. Р-16. Оп. 1. Д. 8. Л. 35—35об, 37; Там же. Д. 4. Л. 27.

958 Баяртуева Д.Л. Указ. соч. С. 256—265.

959 Ангаева С.П. Буддизм в Бурятии и Агван Доржиев. Улан-Удэ, 1999. С. 37—39.

960 Подробнее об этом см.: Кузьмин С.Л. История барона Унгерна. Опыт реконструкции. М., 2011. Главы 14 и 15.

961 Очиров У.Б. Калмыкия в период революции и Гражданской войны: 1917—1920 гг.: Автореф. дис. … док. ист. наук. М., 2007. С. 32.

962 Максимов К.Н. Трагедия народа: Репрессии в Калмыкии: 1918 – 1940-е годы. М., 2004. С. 199.

963 См.: Очиров У.Б. Указ. соч. С. 33, 37.

964 Максимов К.Н. Трагедия народа. С. 199.

965 Аманжолова Д.А. На изломе: Алаш в этнополитической истории Казахстана. Алматы, 2009. С. 400.

966 Козлов А.П. Указ. соч. C. 92.

967 Тугай Т.И. Указ. соч. С. 225—226.

968 Захаров М. Указ. соч. С. 33—35.

969 РГВА. Ф. 25866. Оп. 2. Д. 7. Л. 318—319.

970 Сергеев М.А. Указ. соч. С. 209—212.

971 Молчанов Л.А. Урянхайский край под протекторатом антибольшевистских властей Сибири (1918—1919 гг.) // Новый исторический вестник. 2012. № 3. С. 85—87.

972 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 70.

973 Молчанов Л.А. Указ. соч. С. 87, 91.

974 Т.е. тувинцев.

975 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 12, 87 об.

976 Молчанов Л.А. Указ. соч. С. 87—89.

977 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 70.

978 Хем-Белдир (Хем-Белдыр, Хем-Бельдир) – название г. Кызыл в 1918—1926 гг.

979 Архив ТИГИ. Рукописный фонд. Д. 901. Л. 1—7.

980 Отрощенко И.В. Буддизм и политика в истории Тувы (О появлении института Камбы-ламы) // Новые исследования Тувы. 2014. № 1. С. 40.

981 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 89, 92—92 об.

982 Отрощенко И.В. Указ. соч. С. 37.

983 Молчанов Л.А. Указ. соч. С. 19.

984 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 53—55 об.

985 Молчанов Л.А. Указ. соч. С. 19.

986 РГВА. Ф. 39501. Оп. 1. Д. 1. Л. 55—55 об.

987 Молчанов Л.А. Указ. соч. С. 19—20.

988 Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 197.

989 Орлова К.В. Указ. соч. М., 2006. С. 6.

990 Olcott, Martha Brill. The Revolution in Central Asia // Critical Companion to the Russian Revolution. 1914—1921. London, 1997. P. 683.

991 Марков Г.Е. Из истории изучения… № 6. С. 111.

992 См.: Синицын Ф.Л. Советское государство и кочевники: история, политика, население. 1917—1991 гг. М., 2019.

993 При этом Россия имела дело с разными типами кочевых обществ, которые практиковали и мобильное животноводство, и охоту и собирательство, и «бродячий» тип занятий (ремесла, краткосрочная работа по найму и пр.).

994 В 1266 г. Золотая Орда обрела полную самостоятельность от Монгольской империи.

995 За исключением небольшой части приграничных русских земель, включенных Ордой в свой состав.

996 Подробнее см.: Синицын Ф.Л. Советское государство и кочевники: история, политика, население. М., 2019.

997 Кроме отдельных фактов, таких как откочевка калмыков в 1771 г. и уход за границу казахов и киргизов во время восстания 1916 г. и пр.

998 Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923—1939. М., 2011. С. 428, 430.

999 Козлов А.П. Указ. соч. C. 93.

1000 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 297.

1001 Советская власть вообще много внимания уделяла миграции, используя управление ею как один из инструментов экономической политики. Сюда относились трудссылка, перемещение заключенных в рамках системы ГУЛАГа, депортации народов, вербовка на стройки, на Север и Дальний Восток, целину и строительство БАМа, «лимит прописки», распределение выпускников вузов, ликвидация и переселение «неперспективных» деревень и пр.

1002 Шаумян М. Указ. соч. С. 185.

1003 Киндлер Р. Сталинские кочевники: Власть и голод в Казахстане. М., 2018. С. 8, 13.

1004 Презумпция, согласно которой при поисках причин неприятных событий должны прежде всего предполагаться человеческие ошибки, и лишь во вторую очередь – чьи-то сознательные злонамеренные действия. Обычно выражается фразой: «Никогда не приписывайте злому умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью».

1005 Южаков А.А. Опыт социально-экономического обследования кочующих хозяйств ямальской тундры // Этносоциальные процессы в Сибири. Вып. 4. Новосибирск, 2001. С. 122.

1006 Омаров М. Расстрелянная степь: Документальное повествование. Алматы, 1994. С. 4—6.

1007 Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Кочевые общества Якутии в социальных процессах ХХ века // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 10. Ч. 1. C. 41.

1008 Южаков А.А. Указ. соч. С. 122.

1009 Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Указ. соч. C. 42.

1010 Лярская Е.В. Указ. соч. С. 54—56.

1011 Белоногов М.Г. Указ. соч. С. 109.

1012 Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 225—226.

1013 Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 124—125.

1014 Балдано М.Н. Указ. соч. С. 444—445.

1015 Khazanov, Anatoly M., Shapiro, Kenneth H. Op. cit. P. 506.

1016 Kradin, Nikolay N. Op. cit. P. 154.

1017 Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 126.

1018 Хазанов А.М. Мобильное скотоводство в посткоммунистических странах Центральной Азии // Этнографическое обозрение. 2017. № 6. С. 59, 61, 66—67.

1019 Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей… С. 39.

1020 Humphrey, Caroline, Sneath, David. Op. cit. P. 188.

1021 Kradin, Nikolay N. Op. cit. P. 158.

1022 Слезкин Ю. Указ. соч. С. 386—387.

1023 Слезкин Ю. Указ. соч. С. 387.

1024 Кривоногов В.П. Этнические последствия перехода кочевников-оленеводов к оседлости (на примере енисейских ненцев) // Этносоциальные процессы в Сибири. Вып. 4. Новосибирск, 2001. С. 119—122.

1025 Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Указ. соч. C. 41.

1026 Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 125.

1027 Gellner, Ernest. Introduction: Approaches to Nomadism // The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. Berkeley, 1973. P. 4.

1028 До обретения Иракским Курдистаном фактической независимости в начале XXI в.

1029 Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 10.

1030 Киндлер Р. Указ. соч. С. 163.

1031 Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 13.

1032 Ямсков А.Н. Указ. соч. С. 174.

1033 Bourgeot, André. Une liberté qui derange // Le Courrier de l’UNESCO. Novembre 1994. P. 11.

1034 Шляков А.В. Диалектика номадизма и оседлости в западноевропейской культуре // Культура и антикультура: теория и практика: Кол. монография. Тюмень, 2015. С. 140.

1035 Verne, Julia, Doevenspeck, Martin. ‘Bitte dableiben!’: Sedentarismus als Konstante der Migrationsforschung in Afrika // IMIS-Beiträge. 2012. Heft 42. S. 68.

1036 Даренская В.Н. «Традициология» как междисциплинарная парадигма гуманитарных исследований // Традиционные общества: неизвестное прошлое: Мат-лы XII Междунар. научно-практ. конф. Челябинск, 2016. С. 27—28.

1037 Головнев А.В. Указ. соч. С. 122.

1038 После 1920-х гг.

Глоссарий

Аламан – набег.

Аманат – заложник, взятый для обеспечения выполнения договоренности.

Аткаминер (каз., также – аткамынер, аткамнер) – представитель кочевого общества, ответственный за сношения с внешним миром.

Бай – родовой властитель.

Байгуш (каз.) – представитель бедняцкого слоя у кочевников.

Барымта (баранта) – взаимные грабежи и угон скота.

Басмач – участник бандповстанческого движения в Средней Азии в 1920-е – 1930-е гг. (дословно с узб. – «налетчик»).

Джатак (каз.) – обедневший кочевник, перешедший на оседлый образ жизни.

Джут (каз.), зуд (калм.) – падеж скота, вызванный обледенением травяного покрова.

Зайсанг (калм.) – родовой властитель (в социальной лестнице калмыцкого общества зайсанги занимали место после нойонов).

Зарго – судебно-административный орган у калмыков.

Нойон (бур., калм.) – наследственный правитель улусов, князь.

Номад – кочевник.

Тайша (бур., калм.) – чиновник высокого ранга.

Шерть – условие, соглашение.

Литература и источники

Архивы:

Агинский филиал Государственного архива Забайкальского края (АФГАЗК).

Государственный архив Забайкальского края (ГАЗК).

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).

Научный архив Институт этнографии и антропологии РАН (НА ИЭА РАН).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Российский государственный военный архив (РГВА).

Российский государственный исторический архив (РГИА).

Монографии и статьи:

Аблажей Н.Н. Казахский миграционный маятник «Казахстан—Синьцзян»: Эмиграция. Репатриация. Интеграция. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2015.

Аманжолова Д.А. На изломе: Алаш в этнополитической истории Казахстана. Алматы: Таймас, 2009.

Андрианов Б.В. Неоседлое население мира (историко-этнографическое исследование). М.: Наука, 1985.

Бактыгулов Дж.С. Из истории перехода киргизского крестьянства к оседлости и социалистическим способам хозяйствования. Фрунзе: Кыргызстан, 1971.

Бекмаханова Н.Е. Присоединение Центральной Азии к Российской империи в XVIII—XIX вв.: Историко-географическое исследование. М.—СПб.: ИРИ РАН, 2015.

Бенкевич В. Киргизское степное скотоводство и меры к его улучшению // Записки Семипалатинского подотдела Западносибирского отдела Императорского русского географического общества. Вып. 1. Семипалатинск, 1903. С. 1—24.

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (Проблема седентаризации в российской политике XVIII – начала ХХ века). Барнаул: АзБука, 2003.

Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Кочевники и полукочевники Нижнего Поволжья в составе России: социально-хозяйственная и политико-потестарная эволюция в XVIII – начале ХХ в. // Ранние формы потестарных систем. СПб.: МАЭ РАН, 2013. – С. 202—228.

Вощинин В. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации. СПб., 1914.

Грайворонский В.В. От кочевого образа жизни к оседлости (на опыте МНР). М.: Наука, 1979.

Дамешек Л.М. Окраинная политика империи и методы инкорпорации коренного населения сопредельных территорий России XVIII – начала XX в. // Известия Иркутского гос. ун-та. Серия «История». 2016. Т. 17. С. 35—47.

Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган – новый взгляд. Воронеж: ИПФ «Воронеж», 2000.

Демидов В.А. Переход алтайцев на оседлость. Барнаул: Алтайское кн. изд-во, 1968.

Дингельштедт Н. Наша колонизация Средней Азии // Вестник Европы. 1892. Т. VI. С. 231—257.

Казакское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях / Под ред. С.П. Швецова. [Кзыл-Орда]: НКЗ КАССР, 1926.

Кауфман А.А. Переселение и его возможная роль в земельной реформе. Пг., 1918.

Клеменц Д. Заметки о кочевом быте // Сибирские вопросы. № 49—52. 1908. С. 7—57.

Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Государства и народы евразийских степей (древность и Средневековье). СПб.: Петербургское востоковедение, 2004.

Кочевая альтернатива социальной революции: Сб. М.: Ин-т Африки РАН, 2002.

Кочевые народы Центральной Евразии ХVIII—XIX вв.: сравнительно-исторический анализ политики Российской империи: сборник научных статей. Алматы: қазақ университеті, 2015.

Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи и социальная революция // Альтернативные пути к цивилизации. М.: Логос, 2000. – С. 314—336.

Крадин Н.Н. Кочевые общества (проблемы формационной характеристики). Владивосток: Дальнаука, 1992.

Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В....»: Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII веке. М.: АИРО-XXI, 2005.

Кшибеков Д. Кочевое общество: генезис, развитие, упадок. Алма-Ата: Наука, 1984.

Кычанов Е.И. Кочевое государство // «У времени в плену»: Сб. ст. М.: Восточная литература, 2000. – С. 73—90.

Марков Г.Е. Из истории изучения номадизма в отечественной литературе: вопросы теории // Восток. 1998. № 6. С. 110—123.

Марков Г.Е. Кочевники Азии: структура хозяйства и общественной организации. М.: МГУ, 1976.

Марков Г.Е. Оседание кочевников и формирование у них территориальных общностей // Расы и народы. № 4. 1974. С. 27—44.

Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов: основы жизнедеятельности номадного общества. Алматы – М.: Социнвест—Горизонт, 1995.

Материалы по киргизскому землепользованию: Иргизский уезд. Оренбург: Тип. О.Я. Яковлева, 1913.

Молчанов Л.А. Урянхайский край под протекторатом антибольшевистских властей Сибири (1918—1919 гг.) // Новый исторический вестник. 2012. № 3. С. 84—93.

Монгуш М.В. Один народ: три судьбы. Тувинцы России, Монголии и Китая в сравнительном контексте. Осака: Национальный музей этнологии, 2010.

Мухамедина Ш. Начало российского гражданского устройства в казахском кочевом мире // Экономика и предпринимательство. 2015. Т. 9. № 6—3. С. 137—146.

Нарбаев Н.Б. Россия и Евразия: Проблемы государственности. Вторая половина XIX – начало ХХ века. М.: Наука, 1997.

Орлова К.В. История христианизации калмыков: середина XVII – начало ХХ вв. М.: Наука, 2006.

Остафьев В. Колонизация степных областей в связи с вопросом о кочевом хозяйстве. Омск: Тип. Окр. штаба, 1895.

Отчет старшего производителя работ Кауфмана по командировке в Тургайскую область для выяснения возможности ее колонизации. Ч. I. СПб., 1896.

Пальмов Н.Н. Материалы по истории калмыцкого народа за период пребывания в пределах России. Элиста: Калм. кн. изд-во, 2007.

Петерсон Н. Возможность и условия поземельного устройства забайкальских кочевых инородцев. СПб.: Гос. тип., 1901.

Плетнева С.А. Кочевники Средневековья: Поиски исторических закономерностей. М.: Наука, 1982.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Изд-во СНК КАССР, 1930.

Савицкий П.Н. О задачах кочевниковеденья (Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?) // Опыт истории Евразии. Вып. 1. Прага: Евразийское книгоизд-во, 1928. С. 83—96.

Савицкий П.Н. Степь и оседлость // На путях: Утверждение евразийцев. Кн. 2. М.—Берлин: Геликон, 1922. С. 341—356.

Самарина Н.Г. Кочевое скотоводство и оседлость тувинцев в советский период // Вестник Томского гос. ун-та. 2011. № 4. С. 123—126.

Сахаров М.Г. Оседание кочевых и полукочевых хозяйств Киргизии. М.: Центр. бюро краеведения, 1934.

Седельников Т. Борьба за землю в киргизской степи (Киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства). СПб., 1907.

Симпозиум «Славяни и прабългари»: Доклади. София: Българската Академия на науките, 1982.

Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: НЛО, 2008.

Тойнби А.Дж. Постижение истории: Избранное. М.: Айрис-Пресс, 2010.

Толыбеков С.Е. Кочевое общество казахов в XVII – начале ХХ века: политико-экономический анализ. Алма-Ата: Наука, 1971.

Тугай Т.И. Из опыта научной подготовки землеустройства казахского населения в 1920-е годы // Вестник Оренбургского гос. пед. ун-та. 2017. № 3. С. 218—246.

Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации: Мат-лы междунар. науч. конф. М.: ИРИ РАН, 2016.

Турсунбаев А. Переход к оседлости кочевников и полукочевников Средней Азии и Казахстана // Очерки по истории хозяйства народов Средней Азии и Казахстана. Л.: Наука, 1973. – С. 223—234.

Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. Алматы: Дайк-Пресс, 2002.

Цивилизации. Вып. 3. М.: Наука, 1995.

Черных Е.Н. Степной пояс Евразии: Феномен кочевых культур. М.: Языки славянских культур, 2009.

Шаисламов А.Р. Социальная история номадизма: Проблемы изучения и оценки исторического развития кочевых обществ: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань, 2009.

Шаумян М. От кочевья к социализму. Алма-Ата: Казахстан, 1965.

Шахматов В.Ф. Казахская пастбищно-кочевая община (вопросы образования, эволюции и разложения). Алма-Ата: Изд-во АН КазССР, 1964.

Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции российского государства. – М.: Новый хронограф, 2012.

Ямсков А.Н. Традиционное землепользование кочевников исторического Карабаха и современный армяно-азербайджанский этнотерриториальный конфликт // Фактор этноконфессиональной самобытности в постсоветском обществе. М.: Моск. Центр Карнеги, 1998. – С. 168—197.

Benson, Linda, Svanberg, Ingvar. China’s Last Nomads: The History and Culture of China’s Kazaks. Armonk—London: M.E. Sharpe, 1998.

Blench, Roger. ‘You Can’t Go Home Again’: Pastoralism in the New Millennium. London, 2001.

Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar: CDR, 2008.

Golden, Peter B. Nomads and Sedentary Societies in Medieval Eurasia. Washington, D.C.: American Historical Association, 1998.

Grousset, René. The Empire of the Steppes: A History of Central Asia. [Rutgers Univ. Press], 1970.

Humphrey, Caroline, Sneath, David. The End of Nomadism? Society, State and the Environment in Inner Asia. Durham: Duke Univ. Press, 1999.

Khodarkovsky, Michael. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500—1800. Bloomington: Indiana Univ. Press, 2002.

Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads // T’ien Hsia Monthly. No. 1 (August 1935). P. 47—62.

Lattimore, Owen. Pivot of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiers of China and Russia. Boston: Little, Brown and Co, 1950.

Mongols, Turks, and Others: Eurasian Nomads and the Sedentary World. Leiden—Boston: Brill, 2005.

Schatz, Edward. Modern Clan Politics: The Power of “Blood” in Kazakhstan and Beyond. Seattle—London: Univ. of Washington Press, 2004.

Sneath, David. The Headless State: Aristocratic Orders, Kinship Society, and Misrepresentations of Nomadic Inner Asia. New York: Columbia University Press, 2007.

The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. Berkeley: Univ. of California, 1973.

Иллюстрации

Буряты у реки Онон

Бурятская семья в традиционной одежде у войлочной юрты

Самоеды (ненцы)

Тунгусы (эвенки) у юрты во время выставки в Чите. 1899 г.

Якутские женщины

Якуты за едой

Якуты около зимнего дома

Летнее жилище якутов

Карта России начала ХХ в.

Переселение в азиатской России, 1893—1912 гг.

Карта степных областей Российской империи

Карта казахских степей

Карта кочевок казахов

Великая степь

Калмыцкий всадник

Калмыки с охотничьими соколами

Невестка-калмычка с сопровождением. Астраханские степи

Синьцзянские калмыки. Фото из архива азиатской экспедиции  Маннергейма 1906—1908 гг.

Калмыцкие кибитки в приволжских степях

Калмыки-кочевники с гружеными верблюдами. Кадр кинохроники

Карта Туркестана

Поливные земли Туркестанского генерал-губернаторства

Киргизы

Киргизские женщины около юрты

Великие степи и великие горы. На границе с Монголией

Хакасия. Долина Царей

Content

Федор Синицын
Россия и кочевники. От древности до революции

Введение

Глава I Кочевники и их взаимодействие с «оседлым» государством

Терминология

Изучение кочевых обществ

Особенности кочевой цивилизации

Достижения кочевников

Переход кочевников на оседлость

Оседлые и кочевники

Отношения между Россией и кочевниками

Постановка проблемы

Глава II Взаимодействие с кочевниками в IX—XVIII вв.

Древняя Русь, Московское государство и кочевники (IX – первая половина XV в.)

Присоединение «кочевых» регионов к России (вторая половина XV – конец XVIII в.)

Политика «мягкой силы» по отношению к кочевникам (XVI—XVIII вв.)

Глава III Россия и кочевники в XIX в.

Усиление централизации Российской империи и кочевники

Политика России в «кочевых» регионах в конце XIX в.

Переселение на «кочевые» земли

Глава IV Положение в «кочевых» регионах в конце XIX – начале ХХ в.

Оседание кочевников

Обострение ситуации

«Кочевые» регионы в период Великой российской революции и Гражданской войны

Заключение

Приложение Судьба кочевой цивилизации в XX – начале XXI в.

«Кочевые» регионы СССР

Современное состояние «кочевых» регионов России и стран Ближнего Зарубежья

Положение кочевой цивилизации в зарубежных странах

Выводы

Примечания

Глоссарий

Литература и источники

Иллюстрации