Юзеф Пилсудский

1920 год. Советско-польская война

Предисловие

Год 1920-й надолго останется в памяти по крайней мере двух государств и народов. На огромном пространстве между Днепром, Березиной и Западной Двиной, с одной стороны, и Вислой – с другой, в вооруженной борьбе решались судьбы Польши и соседней с нами Советской России. В то же время исход этой борьбы на какое-то время определил и судьбы миллионов людей, которые были представлены сражающимися здесь войсками и их полководцами. Я не хочу вдаваться в рассуждения о том, не выходило ли значение боев, которые велись в 1920 году, далеко за рамки территории, расположенной между границами обоих воюющих государств; несомненно одно – нервное напряжение во всем цивилизованном мире было чрезвычайно велико, и к нам, тогдашним воинам, было обращено множество взоров, наполненных то тревогой, то надеждой, то слезами горечи, то улыбкой счастья. Поэтому неудивительно, что присущая человеку любознательность требует разрешения загадок и сомнений, которые волновали тогда людей. Понятен и наш интерес, интерес главных действующих лиц тех исторических событий, к поступкам, мыслям и даже мельчайшим подробностям работы тех, с кем нам пришлось скрестить шпаги. Пан Тухачевский (не могу найти другой формы обращения, так как не знаю, не обижу ли чем-нибудь своего бывшего противника, если буду называть его чины и звания) недавно издал книжицу под названием «Поход за Вислу». В свою очередь, польские издатели этой книжонки попросили меня дать свою оценку этому сочинению, желая сопоставить взгляды командующих обеих противоборствующих сторон и их подходы к описанию конкретных событий. По-моему, это была неплохая мысль, потому что такое рассмотрение одного и того же явления с двух сторон дает самое большое приближение к реальной правде и может стать очень хорошей основой для любого серьезного историка. Несомненно, п. Тухачевский[1] имеет передо мной преимущество, так сказать, первенство в захвате инициативы – он начал первым. Поэтому по воле обстоятельств я с самого начала оказался связанным как композицией и структурой его труда, так и его методами освещения событий; в литературном же труде, равно как и труде ратном, это немаловажное преимущество. А учитывая то, что и в нашем военном столкновении с точки зрения инициативы судьба была благосклонна не ко мне, а к противоположной стороне, я охотно согласился на предложение издателей, тем более что сам подход п. Тухачевского к данной теме отвечает потребностям широких кругов нашей общественности в освещении многих явлений и событий, так глубоко пережитых нами в переломном для нашей родины 1920 году.

Так, п. Тухачевский, издавая под указанным названием свои лекции на дополнительном курсе военной академии в Москве, пошел так далеко в ограничении их содержания, что свел их, как говорится во вступлении, к «общему стратегическому обзору операций», а «рассмотрения стратегических деталей и тактических действий соединений» он решил вообще избежать. Поэтому сочинение п. Тухачевского становится доступным широким кругам читающей общественности. Ведь стратегия, представленная в таком широком виде, без ее тесного увязывания как с тонкостями этой науки, так и с тактикой действий войск, освобождает пишущего или говорящего от тяжело воспринимаемого средним читателем анализа боевых ситуаций, не требует трудных для расшифровки неспециалистами схем и карт и одновременно переносит читателя или слушателя в ту область, где начинает господствовать, иногда безраздельно, зачастую неуловимое для точного анализа очарование военного искусства. Границы каждого вида искусства пролегают там, где среднеобразованный человек обращается относительно свободно или по крайней мере свободно себя чувствует: когда проводится выставка картин, тот, кто никогда не держал кисти в руках, совершенно свободно распространяется о художниках и их манере, когда же дело доходит до выставки военных действий, то нет более широко обсуждаемой темы, чем стратегические просчеты, недостатки и достоинства главных действующих лиц войны, и чаще всего именно их участием в ней ограничивается область стратегического военного искусства. Когда наш Станьчик говорит, что больше всего на свете таких врачей, которые умеют только давать советы больным, то смею уверить моего многоуважаемого соотечественника, что во время войны появляется несметное множество мудрых стратегов, которые умеют лишь свободно рассуждать о стратегических операциях. Поэтому сейчас, когда еще не смолкло эхо прошедшей войны, когда старые и молодые участники недавних побед и поражений еще рассказывают благодарным слушателям о своих похождениях, я признателен М. Тухачевскому за то, что своей работой он побудил меня вновь скрестить с ним шпаги, на сей раз невинно, на бумаге. Надеюсь, что таким образом мы оба будем содействовать более обоснованному и аргументированному решению спора между стратегическими дилетантами в обеих наших странах.

Когда я говорю о скрещении шпаг и отмечаю преимущество п. Тухачевского, имеющего право их выбора, хочу сразу же оговориться, что у меня тоже есть свои преимущества, которыми я не премину воспользоваться. Первым является то, что история поставила меня выше п. Тухачевского. Он командовал, правда, большей, но все же только частью воевавших советских войск, в то время как я был Верховным главнокомандующим всей польской армии. Если он, как подчиненный, в своих планах и намерениях иногда был связан необходимостью выполнять приказы начальников и обходиться выделяемыми ему силами и средствами для ведения войны, то у меня в этом отношении была полная свобода. По этой же причине обстоятельства заставляли меня в области высшей стратегии и военного искусства, а также в мыслях, с ними связанных, оперировать более высокими категориями, вращаться в более высоких сферах, чем это было отведено п. Тухачевскому. Меня утешает то, что на это мое естественное преимущество п. Тухачевский не обращает абсолютно никакого внимания, превращая меня в своих рассуждениях также в подчиненного то Генерального штаба Антанты, то мирового капитализма.

Остается обсудить другое преимущество с моей стороны, в связи с которым я долго колебался, стоит ли вообще браться за работу, о которой меня попросили. Если п. Тухачевский намеренно, как я уже имел возможность отметить, ограничился наиболее общим стратегическим обзором проведенных им операций и тем самым стал доступным для относительно широкого круга читающей общественности, то одновременно он действовал в ущерб себе, так как, повествуя о своей исторической деятельности по управлению большими массами войск, свел ее значение только лишь к функции командующего, часто производя впечатление ветряной мельницы, вращающейся вхолостую. Не хочу обижать или в чем-либо умалять п. Тухачевского, но, на мой взгляд, чрезмерная абстрактность лекций отделяет п. Тухачевского от армии, которой он командовал, такой зияющей пустотой, что только сделав над собой большое усилие, я смог бы идти по его следам и приспособить свою работу к его методике и к его композиции лекций.

По нескольку раз я перелистывал страницы книжки и никак не мог решить, взяться за предложенную работу или отказаться от нее. Потому что об исторических вещах, о событиях, которые реально происходили на войне, я не мог решиться писать так, как это сделал п. Тухачевский.

Я еще могу понять, если бы речь шла о лекции по общей стратегии или по какой-то другой ее части, и в качестве примера, иллюстрирующего мысль лектора, приводились бы те или иные обобщенные исторические факты – в этом случае метод п. Тухачевского был бы обоснован. Но ни само содержание изданной книжки, ни подход автора к теме не позволяли отнести работу п. Тухачевского к этой категории. Ее действительное содержание – это история ведущей мысли командующего советских войск, противостоящих нам на фронте севернее Припяти в безусловно прекрасной операции в 1920 году. И лишь одну небольшую часть лекций п. Тухачевского, а именно его анализ действий при помощи таранных масс, можно бы отнести к работам теоретического характера, требующим исторической иллюстрации. Если бы я пошел по следам п. Тухачевского, у которого эта теоретическая часть занимает лишь мизерное место, а остальное представляет собой историю в строгом смысле этого слова, я был бы вынужден нарушить все законы логики и законы истории, всегда довлеющей над великими военачальниками. Заставить же себя пойти на это я не мог.

Без сомнения, для истории любой войны необходимым источником является анализ хода мыслей, движений души каждого из военачальников. Ведь влияние, которое их мыслительная деятельность оказывает на исход войны, так велико, что без этого военная история становится непонятной, часто чудаковатой смесью бессистемных фактов и фактиков, где явление победы или поражения никак не удается поместить в рамки причинно-следственных связей, и оно зависает в какой-то абстрактной пустоте, неизвестно почему увенчивая лавром головы одних и заливая краской стыда лица других.

С этой стороны книга п. Тухачевского, без сомнения, представляет собой ценный исторический материал, так как в ней он раскрывает свои мысли военачальника и анализирует свою деятельность по управлению войсками.

Но тогда чрезмерная абстрактность книги дает нам образ человека, который – как я уже говорил – анализирует только свой мозг или свое сердце, намеренно отказываясь или просто не умея увязывать свои мысли с повседневной жизнедеятельностью войск, которая не только не всегда отвечает замыслам и намерениям командующего, но зачастую им противоречит или вынуждена противоречить вследствие действий войск противника.

Этим я отнюдь не хочу сказать, что п. Тухачевский именно так и управлял войсками, не хочу использовать во всей полноте свое таким способом полученное преимущество, но я не могу избавиться от мысли, что очень многие события в операциях 1920 года происходили так, а не иначе именно из-за склонности п. Тухачевского к управлению армией как раз таким абстрактным способом. В своем же стиле управления войсками я никогда не замечал такой склонности, и, если бы я решился взяться за предложенную работу, я никогда не стал бы размышлять и тем более писать о своей командной деятельности – когда речь идет об истории – так, как это делает п. Тухачевский. Поэтому я не отказываюсь от того естественного преимущества в нашем единоборстве на бумаге, которое мне предоставляет связь всех моих мыслей, всей работы моего ума с действиями командиров, которые были мне тогда подчинены.

Я так долго задержал внимание читателя на вступлении, не переходя к основному содержанию для того, чтобы избежать впоследствии многих отступлений от основной мысли работы, которые я должен был бы делать в процессе повествования, прослеживая ход операций 1920 года вслед за п. Тухачевским. Но уж если я решил вначале убрать помехи в работе, хочу сразу же прояснить еще несколько моментов.

Во-первых, я не хочу подражать п. Тухачевскому с точки зрения стиля, в каком он написал свою работу; конечно, он писал свою книжку не для нас, поляков и польских солдат, но своим, если можно так выразиться, сильно публицистическим уклоном он, прямо скажем, отнюдь не украсил свою работу. В его стиле прослеживается как бы желание агитировать своих слушателей или читателей в сочетании с настойчивой попыткой унизить своих противников. И хотя я лично не имею претензий к п. Тухачевскому за его колоритные описания масс, воевавших против него в 1920 году, за явное стремление предать нас общественному презрению, постараюсь избегать в своем ответе даже такого обычного у нас слова, как «большевик», потому что это выражение приобрело у поляков оттенок пренебрежения и желания оскорбить. Это вовсе не исключает того, что я выскажу свое отношение к взглядам п. Тухачевского по социально-политическим вопросам; они эпизодически разбросаны по разным частям лекций, а в концентрированном виде собраны в специальной главе под названием «Революция извне». Мне это представляется необходимым, так как социально-политические факторы несомненно играли очень большую роль и в самой войне и в замыслах военачальников.

Добавлю также, что, не найдя в лекциях п. Тухачевского, как уже говорилось выше, обобщенного анализа его деятельности в качестве главнокомандующего, я постарался привлечь другие источники, которые помогли бы мне заполнить этот пробел. Я нашел их в недостаточном, правда, количестве в ряде исторических трудов, созданных нашими бывшими противниками. С большим удовлетворением констатирую, что, как с точки зрения методологии, так и подхода к теме, они успешно могут выдержать сравнение с выдающимися произведениями подобного рода. Настоящей жемчужиной во всей этой литературе является книга Е. Сергеева «От Двины до Вислы», описывающая действия 4-й советской армии и деятельность ее командующего, автора книги. Я достаточно широко ею пользовался во всех моих попытках дать исторический анализ различных эпизодов кампании 1920 года. К сожалению, она вскрывает ту правду о командовании п. Тухачевского, которую я уже высказал выше.

Заканчивая вступление, очень сожалею о том, что некоторые наши исторические публикации стоят, к сожалению, так низко, что не могут ни служить хорошим источником, ни сравниться с работами в этой области наших бывших противников и часто, слишком часто создают впечатление работ трусливого школяра, который, зная, что провинился, юлит, выдумывает, гримасничает, стараясь обмануть строгого учителя – историю.

Глава I

Анализ работы п. Тухачевского я должен начать, несколько нарушив структуру подлинника, с одной из специальных сфер штабной работы, которую автор не выделил в отдельную главу, а дал в виде разрозненных замечаний в тексте или в специальных таблицах. Речь идет о расчетах, которые во время войны должны производить все командующие и все штабы, – о расчетах численного состава своих сил и сил противника. Эта работа не так проста, как кажется на первый взгляд. В каждом штабе есть офицеры, которые не занимаются ничем иным, как только непрерывно составляют расчеты сил, имеющихся в распоряжении для ведения боевых операций. В доказательство того, насколько сложны и запутанны такие расчеты, приведу факт, что военные историки, приступающие к своей работе с таким обилием материалов, которым наверняка не располагал никто во время войны, очень часто расходятся между собой в расчетах при исследовании одной и той же битвы или операции.

Пан Тухачевский, приводя данные о численном составе наших сил и, вероятно, зная, что его легко можно обвинить в неточности, с самого начала оговаривается, что система наших расчетов была слишком запутанной, так как принимала за основу количество штыков и сабель. В исторической литературе о действиях войск, которыми командовал п. Тухачевский, удивительным стечением обстоятельств я натолкнулся на расчеты, составленные по тому же принципу – по штыкам и саблям. Пан Сергеев, о котором я уже упоминал, рассчитывал свои силы именно таким способом. Одна из советских дивизий (2-я), описывая взятие ею Бреста в ходе кампании 1920 года, использует при расчете своих сил тот же метод. И если в советских армиях наряду со штыками и саблями дополнительно производились расчеты по бойцам, то у нас предпринимались попытки иначе учитывать то, что составляет суть современного боя – силу огня. Во всяком случае, мне показался странным факт, что п. Тухачевский не захотел принять наш метод расчетов по штыкам и саблям, в то время как его армия в этом смысле практически ничем не отличалась от нашей. Когда же я постарался более внимательно проанализировать таблицы, приведенные п. Тухачевским, мне невольно пришла в голову мысль, что трудности, которые он выискивал для подсчета количественного состава наших сил, были, мягко говоря, преувеличены, вероятнее всего намеренно, чтобы в окончательном итоге (это невольно бросается в глаза) прийти к цифрам, уравнивающим свои и наши силы, или даже дающим численное превосходство не себе, а нам. Признаюсь, такой публицистический метод расчетов отбил у меня всякое желание глубоко задумываться над каждой цифрой, приведенной п. Тухачевским.

Однако в качестве примера мне хочется привести несколько наугад выбранных цифр из расчетов п. Тухачевского, чтобы показать, как он, если так можно выразиться, играет составными частями своих расчетов. В таблице № 1 в графе советских войск указана 15-я дивизия кавалерии, в таблице № 2 эта дивизия исчезает, чтобы снова появиться в таблице № 3. В таблице 1, являющейся как бы прологом к описанию операции, проведенной в середине мая 1920 года, на нашей стороне показана 2-я литовско-белорусская дивизия в составе 4800 штыков, хотя в этой операции она вообще не принимала участия. Но самыми забавными являются явно предвзятые расчеты и итоги, приведенные в таблице 3 и показывающие соотношение сил перед началом 4 июля главной советской операции, завершившейся под Варшавой. В самом низу таблицы добавлена рубрика: запасные батальоны и эскадроны действующих полков. Для нас они показаны цифрой 27 000 штыков и 1200 сабель, «готовых влиться в строй». С русской же стороны мы находим вместо штыков и сабель лишь три звездочки, не означающие никакую цифру, но зато поясняющие, что батальоны и эскадроны уже учтены в составе дивизий. Это превосходно выравнивает соотношение наших и советских сил и даже дает нам преимущество почти в 30 000 штыков.

Трудно удержаться от улыбки и при сопоставлении между собой таблиц, где на каждом шагу замечаешь различные мелкие неточности и ошибки. Так, в таблице 1 неизвестно почему в некоторых наших пехотных дивизиях каким-то чудом появилась конница в постоянно повторяющемся количестве 400 сабель, в то время как другие дивизии таким подарком облагодетельствованы не были. В таблице 2, показывающей состояние наших войск через 15 дней, проведенных преимущественно в боях, численность конницы вдруг возрастает, и вместо 400 уже фигурирует цифра 500 сабель, как будто в ходе боев число штыков и сабель не уменьшалось, а, наоборот, увеличивалось. Я уже упоминал об исчезновении из таблицы 2 целой кавалерийской дивизии; этот же способ совершенно спокойно применяется для выравнивания соотношения сил и в отношении одного из важнейших соединений, а именно 29-й стрелковой дивизии, которая со своими почти 10 000 штыков и 600 сабель безвозвратно исчезла во всех расчетах.

Такой странный расчет соотношения наших и советских сил, полный грубых ошибок, мог бы быть весьма грустным свидетельством плохой работы советских штабов, которыми командовал п. Тухачевский, если бы не его явная агитационно-публицистическая направленность, отнюдь не повышающая ценность сочинения п. Тухачевского и выражающаяся в том, чтобы в окончательном итоге, в сумме, выводимой внизу колонок, тенденциозно увеличить наши силы и, наоборот, приуменьшить свои. Пана Тухачевского, видимо, не смущает факт, что в тексте при анализе своих действий как главнокомандующего он раз за разом противоречит цифрам, приведенным им же в таблицах. Так, на стр. 45[2] при описании подготовки к главной операции п. Тухачевский пишет, что «благодаря несокрушимой энергии красноармейских работников… пополнения тысячами потекли в наши дивизии». Это позволило выполнить план удвоения боевого состава, но в таблицах мы этого удвоения не видим. И опять на стр. 61 п. Тухачевский утверждает, что свыше 30 000 вполне надежных людей было мобилизовано и влито в ряды Красной Армии во время похода от Березины и Западной Двины на Варшаву, добавляя, что это есть «характерный блестящий пример классового укомплектования». Однако в расчетах численного состава армий нет и следа нового пополнения. Естественно, возникает вопрос, где же на самом деле содержатся эти намеренные преувеличения п. Тухачевского – в цифровых данных, приведенных в таблицах и имеющих явно агитационный характер, или в публицистическом восхвалении энергии красноармейских работников и системы классового комплектования армии?

Все сказанное не позволяет рассматривать цифровые данные, приведенные п. Тухачевским, и составленные им таблицы как исторический материал, и поэтому во всех своих выводах и анализах я решил не принимать их во внимание. Тем не менее не хочу обойти молчанием общие расчеты, которые в ходе кампании 1920 года я производил для себя.

О численном составе своих сил можно судить на основании донесений, периодически представляемых командирами различных частей. Однако каждого, кто захочет опираться только на эти данные, я, как историк, должен предостеречь от этого опрометчивого шага. Прежде всего потому, что любое донесение, независимо от того, какая информация в нем содержится, с исторической точки зрения может считаться надежным источником лишь после критического анализа, ведь донесения пишутся для начальства, они всегда имеют цель не только отчитаться в чем-либо, но и подспудно склонить начальника к тем или иным мыслям, к тем или иным решениям в отношении пишущего это донесение. Если так происходит в армиях, имеющих глубокие традиции и давным-давно до мельчайших деталей отработанную систему подготовки кадров, то что же говорить о нашей армии, совсем недавно сформированной и, если речь идет о командирах, состоящей из людей, по сути дела, случайно собранных из самых разных армий и школ. Именно по этой причине я никогда не относился в достаточной степени серьезно к донесениям наших командиров о численном составе войск. Я всегда вносил в них одну суммарную поправку, а именно: в нашей армии очень широко распространилась система откомандирования множества людей из боевых частей в ближний или дальний тыл для выполнения работ в интересах войск или командиров и по разным хозяйственным надобностям. В донесениях же эти откомандированные никогда или почти никогда не указывались, и для начальства их считали постоянно находящимися в полках. Попустительство в этом отношении зашло у нас слишком далеко, и мне не приходит на память хотя бы один случай, когда кто-нибудь из командиров применил бы здесь строгие дисциплинарные меры. Поэтому всегда, получая донесения о численном составе армий, я вносил в итоговую сводку, которую для меня готовили, суммарную поправку, суть которой состоит в том, что по крайней мере треть людей, считавшихся штыками и саблями, я не засчитывал в боевой состав. Для некоторых дивизий эта поправка была значительно выше и иногда составляла половину цифры, указанной в донесении.

Я вовсе не хочу сказать, что советская армия не знала подобной системы хозяйственного откомандировавния штыков и сабель. Более того, я уверен, что так было.

Тем не менее следует отметить, что дисциплина у нашего противника была чрезвычайно жесткой, часто даже жестокой, а меры, предпринимаемые для ее поддержания, настолько суровыми, что, думаю, командующему войсками нашего противника не было необходимости производить такие грустные расчеты, какие делал я. Настоящую зависть вызвало во мне, например, описание действий 27-й дивизии под Варшавой и особенно тот факт, что ее командир сумел 10 августа на р. Ливец увеличить численность своей дивизии путем включения в ее боевой состав тыловых команд и части бойцов из обоза. Могу заверить читателя, что в нашей армии подобного случая я не припомню.

Не хочу оставлять невыясненной и умышленную, как было уже сказано, ошибку п. Тухачевского в отношении запасных батальонов и эскадронов. По существовавшей у нас организации запасные батальоны и эскадроны служили не только для пополнения действующей армии, но и должны были также заботиться о сохранности всего имущества полков, непосредственно участвующих в боевых действиях. И поэтому, когда мы были вынуждены отступать вплоть до Вислы, все запасные батальоны и эскадроны не выполнили свою первую задачу – пополнение боевых полков, так как были заняты эвакуацией всего военного добра. Таким образом, речь может идти только об организационной работе в глубоком тылу. При стремительном же нашем отступлении, которое я проанализирую позже, я вообще формально запретил давать подкрепление, прежде чем войска выйдут к Бугу, потому что, как я скажу ниже, после отхода с линии Барановичи – Вильно я совсем не надеялся, что командующему этим фронтом генералу Шептицкому удастся где-нибудь задержать наступление противника. На Буг же и Нарев было выслано чуть больше десятка батальонов пополнения, которые были первой такой помощью войскам, отступающим от Двины и Березины.

Не имея сейчас перед собой всех необходимых материалов, даже о своих войсках, не хочу идти по пути п. Тухачевского и в опровержение его таблиц составлять свои, тоже не дающие необходимой исторической гарантии. Мне не хотелось бы также приводить наши расчеты, касающиеся сил противника, по своей сути еще более ненадежные. Самой верной у нас считалась следующая система подсчета: на основании показаний пленных мы определяли численный состав рот или эскадронов и, исходя из этого, старались воссоздать численный состав батальонов, полков и дивизий. Такая система представлялась наиболее подходящей, так как, по нашим наблюдениям, советская армия отличалась чрезвычайной пестротой с точки зрения количественного состава не только высших организационных единиц – дивизий и бригад, но и полков в бригадах и батальонов в полках. Коротко остановлюсь еще на одном обобщенном способе, которым я пользовался, когда хотел сориентироваться в том, чем я, собственно, располагаю для ведения боевых операций. Он заключается в принятии за основу всего, что в стране было поставлено под ружье. Из этой общей цифры, может быть, одной из немногих, которым можно верить, я старался – в общих чертах, опираясь на свои знания в области военного дела, – определить процент тех, кого можно было послать в бой. Этот процент в различные периоды был разным и зависел от того, когда пополнение прибыло на фронт. По моим расчетам, он никогда не превышал у нас 12–15 %. Такое неблагополучное состояние нашей военной организации было следствием чрезвычайно поспешного и неорганизованного формирования нашей армии, которое мы начали только в 1918 году, и притом практически с нуля. Здесь сказывалось также то, что представители нашей военной администрации всеми силами избегали, как какого-то греха, применения строгих дисциплинарных мер как внутри самой администрации, так и вне ее. Такое очевидное послабление в отношении тыловой работы приводило в итоге к тому, что огромная часть человеческого материала протекала у администрации между пальцев. Я всегда смеялся, что мы не можем избавиться от Добровольческого характера армии, так как у нас воюет только тот, кто хочет, или тот, кто дурак.

Судя по словам п. Тухачевского, зная дисциплину нашего противника, доведенную почти до абсолюта, я не думаю, что в этом важном вопросе у него дела были так же плохи, как у нас. Поэтому я позволил себе вышеприведенный наш процент увеличить для п. Тухачевского по крайней мере на 10 %, доведя таким образом долю его боевых сил в общем количестве личного состава, находящегося на довольствии, до 25 %. Думаю, однако, что и эта цифра занижена, потому что в нашем случае я вычислял указанный процент общего количества людей, находящихся под ружьем во всей стране, в то время как в отношении п. Тухачевского я делал расчеты, исходя только из имевшихся в его распоряжении фронтовых сил.

На счастье, в ходе изучения нашего противника я нашел числовые данные, показывающие количество личного состава и лошадей, находившихся на довольствии в советской армии, по состоянию на август 1920 года: бойцов 794 645, лошадей 150 572. И если мы применим обобщенный метод, о котором шла речь выше, то получим, что в начале августа, как, впрочем, и в июле, п. Тухачевский располагал боевой силой в количестве до 200 000 человек.

У нас – и это я заявляю со всей ответственностью – в течение всей нашей войны эта цифра никогда не достигала 200 000 чел., причем на всем фронте, а не только на той его части, которая противостояла войскам п. Тухачевского. Таким образом, со времени развертывания против нас в июле 1920 года всей советской армии противник всегда имел на действующем фронте численный перевес. Пишу это не для того, чтобы похвастаться, наоборот, считаю эти факты явлением чрезвычайно неприятным, свидетельствующим отнюдь не в нашу пользу. Это замечание окажется еще более справедливым, когда добавлю, что в общем и целом кровопролитные бои, где испытывались мужество и героизм в прямом значении этого слова, не были характерной чертой нашей войны 1918–1920 гг., так как боевые потери, понесенные нашими войсками в этой войне, были ничтожно малы по сравнению с потерями, понесенными нами в так называемой мировой войне.

В заключение главы приведу свои, к сожалению, слишком общие расчеты, которые я в свое время производил и на которых в принципе не настаиваю. К моменту начала операции 4 июля я оценивал численность войск п. Тухачевского в 200 000–220 000 человек – п. Тухачевский приводит в таблице цифру 160 188. Ген. Шептицкий, который был тогда в той же роли, что и п. Тухачевский, имел максимум 100 000–120 000 человек.

В заключительном эпизоде на Висле я оценивал силы п. Тухачевского в 130 000–150 000 бойцов, а наши, учитывая только те силы, которые могли быть использованы в так называемой битве под Варшавой, – в 120 000–180 000. И если последняя цифра дана в таком широком диапазоне, то только потому, что у нас тогда царил невообразимый организационный хаос, и в тот период нельзя было даже думать о том, чтобы бросить в бой все, что было под ружьем или что было готово к выдвижению.

Глава II

Как это обычно бывает перед началом крупных операций, п. Тухачевский и его начальники анализировали характер местности на операционном направлении и оценивали группировку своих сил и сил противника. Этим двум вопросам п. Тухачевский посвящает в своей книге соответственно главы II и III. Я не буду останавливаться на описании местности, которое полностью соответствует действительности и относится к области чистой географии. Задержу внимание читателя лишь на некоторых моментах географических рассуждений п. Тухачевского, так как, судя по тому, что он написал о своих методах управления, они сыграли большую роль в принятии решений в ходе боевых действий. Это будет мне тем более приятно, что один из терминов, который с видимым удовольствием повторяет п. Тухачевский, имеет польское происхождение, и поэтому я как бы имею право употреблять этот термин в его первоначальном значении, а не таким, признаюсь, странным образом, как это делает п. Тухачевский. Речь идет о следующем: п. Тухачевский пишет, что для проведения операции со столь далеко идущими целями он имел на выбор два направления для нанесения главного удара. Одно из них называется игуменское направление, ведущее прямо на Минск, второе – как он сам говорит – «поляки называют Смоленскими воротами». Пан Тухачевский избрал для проведения своих операций второе направление.

Как я уже отметил, наш термин обозначает совсем другой, более приближенный к самому названию, участок местности. Действительно, две главные пограничные реки, некогда разделявшие Речь Посполитую и страну царей, Западная Двина и Днепр, образуют в своем верхнем течении относительно узкий коридор, закрытый с востока крупнейшим в тех краях городом – Смоленском. В старину все набеги и походы, будь то с польской или с русской стороны, проходили через Смоленск, превращая его как бы в ворота, в которые необходимо постучаться, прежде чем планировать какие-либо крупномасштабные операции. Проходили столетия, и каждый раз, когда начиналась очередная большая война, Смоленск переходил то в одни, то в другие руки. В новой истории во время похода Наполеона на Москву вновь одно из крупнейших сражений произошло здесь, за обладание этими поистине воротами. До сих пор Смоленск носит явный отпечаток своего важного стратегического значения: мало где сохранились такие, как здесь, старинные стены и валы. Но п. Тухачевский переносит название «Смоленские ворота» в совсем другой район, не имеющий, по моему мнению, ничего общего ни со Смоленском, ни с одной из рек, образующих эти ворота, – с Днепром. Более того, как бы желая приуменьшить большую историческую значимость Смоленска, он переносит основной упор своих рассуждений в маленький городишко Ореховна. Признаюсь, это неожиданно возникшее название привело меня в ужас. Как мог я, Верховный главнокомандующий польской армии, в течение нескольких лет анализировавший самые разные варианты, взвешивающий до мельчайших подробностей все шаги как со своей стороны, так и со стороны противника, не заметить того, что в течение какого-то времени я имел в своих руках столь важный стратегический пункт, от которого, вдобавок ко всему, с моего согласия мы избавились при окончательном определении границы в соответствии с Рижским договором. Я склонен даже подозревать, что еврейское население этого небольшого городка намеренно стремилось к тому, чтобы оказаться на территории Страны Советов, так как именно под его нажимом мы сделали эту небезопасную уступку.

Если же п. Тухачевский весь этот район называет «Смоленскими воротами», то я позволю себе предложить городок Ореховна, расположенный сейчас как раз на нашей границе, называть калиткой, «смоленской калиткой». Но шутки в сторону. Судя по работе п. Тухачевского, Ореховна сыграла в войне важную роль.

Командующий советскими силами сетует, что в районе Ореховны он должен был изменить свою операционную линию, делая – как он пишет – большое захождение правым плечом на 90°, то есть меняя ее под прямым углом. По этому поводу, несмотря на то, что он был разбит в своей первой попытке, называемой им «майское наступление», п. Тухачевский утешает себя тем, что «Смоленские ворота» остались в наших руках вплоть до того момента, когда мы перешли во второе решительное наступление» (стр. 41).

Во вступлении я говорил о чрезмерной абстрактности трактовки темы п. Тухачевским. Трудно найти лучшее доказательство того, что эта абстрактность его ума существует на самом деле, если он с такой легкостью может связывать свою деятельность командующего со столь до смешного незначительными точками на карте. Когда заходит речь о проведении действительно сложного, требующего много времени маневра захождения тем или иным плечом большей части войск под прямым углом, видимо, нельзя связывать осуществление такого маневра с какими-то незначительными пунктами, даже если они расположены на главных коммуникациях. Подобный трудный маневр можно так же хорошо провести и не ограничивая себя какими-то конкретными пунктами. О, география и геометрия! Сколько же ловушек уготовлено в них для полководцев!

Военная история знает не один такой пример. Когда в конце мая мне пришлось задержать наше контрнаступление, я и не подозревал, что п. Тухачевский прорывал перед этим «Смоленские ворота» и в конце боя дрался за удержание даже не их самих, а их суррогата – «калитки в Ореховне». Это напоминает мне широко известное сражение между армиями Куропаткина и Оямы в январе 1905 года. Русские, которые тогда наступали, называют его «битвой под Сандепу», а называют его так потому, что и генерал Куропаткин, и командующий 2-й армией Гриппенберг развитие всей операции ставили в зависимость от успеха боя за Сандепу, за эту своего рода Ореховну на тамошнем театре военных действий. Название этого городка было так созвучно их помыслам, их планам, их тревогам и надеждам, что оно предопределило и название всего сражения. И вот, игра случая, японцы, которые перешли в контрнаступление, окрестили то же самое сражение совсем по-другому – «битва под Геи-кау-таи», под другой Ореховной, ибо именно здесь они познали весь ужас разгрома, столкнувшись с отборными войсками русских, именно это название связалось в их сознании с самыми большими трудностями и тревогами, с самыми большими потерями. В своих лекциях я всегда любил приводить этот пример, называя его комедией ошибок и образцом комического недоразумения. Я всегда предупреждал своих слушателей, чтобы в военных операциях, как малых, так и крупных, они всеми силами избегали ловушек, скрытых в географии и геометрии. И пусть меня простит мой уважаемый противник по войне 1920 года, если теперь, наряду с Сандепу, я буду приводить пример Ореховны. Когда я перейду к анализу боевых действий, то, думаю, мне удастся доказать, что упорное топтание мыслями вокруг подобных проблем у полководцев почти всегда неизбежно ведет тоже к топтанию, но уже ногами солдат, неутоптанной земли полей сражений с огромными затратами времени и сил.

Я задержал внимание читателя на этой части размышлений п. Тухачевского потому, что сам он, собственно говоря, анализ своих намерений и планов строит на одном только эпизоде – маневре поворота основных своих сил под прямым углом сразу после овладения, как он пишет, «Смоленскими воротами». Очевидно, что мысли п. Тухачевского были очень сильно заняты этим маневром, который он осуществил два раза: первый раз – во время майской операции, второй – в июле во время главного наступления, закончившегося под Варшавой. Это было связано со стремлением использовать железную дорогу Полоцк – Молодечно в качестве наиболее удобной транспортной магистрали для обеспечения главных сил его армии.

Мысль простая и понятная, но занятие и прикрытие главной операционной линии вовсе не требует ее, так сказать, физического вытаптывания основными силами в строгом соответствии с назначенными на ней географическими пунктами. Такая непосредственная увязка мыслительной работы полководца с географическими названиями и геометрическими фигурами всегда, повторяю, приводит в итоге к ловушке, смысл которой заключается не в чем ином, как в игнорировании при разработке плана дальнейших действий главнейшего препятствия, которое только может существовать на войне, – войск противника и их действий. Последние, в свою очередь, вовсе не обязательно увязывают свои действия с теми же географическими и геометрическими фигурами, а чаще всего имеют свою Ореховну, не совпадающую с Ореховной противника. У меня еще будет возможность вернуться к этим выводам при анализе действий п. Тухачевского.

Анализируя стратегическую группировку своих сил и сил противника, п. Тухачевский делает это очень коротко, говоря о себе, и значительно более обширно в отношении нас. О себе он говорит немного. Здесь он, как подчиненный, связан решениями своего Верховного главного командования. А оно, в свою очередь, выбрало место сосредоточения основной группировки своих войск и определило количество сил, которые под командованием п. Тухачевского должны идти в бой. С исторической точки зрения эти подробности очень интересны, но на них автор почти не останавливается. Он только отмечает, что ему был назначен район сосредоточения Витебск – Орша – Толочин и выделено под его командование до 21 дивизии.

Действительно, если подсчитать количество дивизий – в том числе 2 кавалерийские, – с которыми п. Тухачевский начал свое главное наступление в июле, то получится именно это количество войск, выделенных ему для проведения операции. Однако первая, майская попытка предпринималась только 13 дивизиями, то есть менее чем ⅔ сил, предназначенных для наступления.

Группировку своих сил п. Тухачевский рассматривает на основе анализа построения наших войск. В общих чертах его мнение о нашей группировке следующее: польские войска кордонно растягивались по всей занимаемой ими линии более или менее равномерно. Очень жаль, что другую часть своих стратегических рассуждений – рассуждений, представляющих собой украшение всей книги, п. Тухачевский поместил в другом месте, в анализе главной, июльской операции. Может быть, причиной тому было нежелание долго останавливаться на неудачном майском наступлении, но, признаюсь, я с определенным трудом пошел на то, чтобы в своей работе сохранить этот, на мой взгляд, нелогичный способ изложения. Сомневаюсь, чтобы п. Тухачевский, который свое майское наступление продумывал так же тщательно, как и июльскую операцию, не проигрывал в уме те же самые таранные действия, которые он так красноречиво описывает лишь при анализе главного наступления. Более логичная последовательность изложения была бы для меня удобней, так как давала бы мне большую возможность сказать несколько слов в отношении критики – с моей точки зрения несправедливой – стратегического построения нашей армии и моих личных приказов по этому поводу.

Итак, характеризуя кордонную группировку наших сил, п. Тухачевский утверждает, что такое равномерное расположение войск вело к тому, что «никакими усилиями польское командование не могло бы сосредоточить на любом направлении главные массы войск. Наше наступление непременно сталкивалось бы лишь с незначительной частью польской армии и после этого последовательно встречало бы контратаки резервов» (стр. 37). На этой основе п. Тухачевский предлагает создать такую обстановку, когда бы «войсковые массы давили и в полном смысле слова упраздняли в районе удара части передовой польской линии. После этого последовательные контрудары резервов уже становились не страшны…» (стр. 37).

Читая и перечитывая эти рассуждения п. Тухачевского, я мысленно возвращался к своим раздумьям над этим же вопросом. И если мои термины и мои мотивы отличались от тех, которые приводит п. Тухачевский, то результат, к которому я приходил, всегда полностью совпадал с мыслями п. Тухачевского и в общих чертах сводился к выводу, сделанному еще в конце 1919 года. Я пришел к заключению, что в нашей войне с Советами тот, кто энергично наступает, всегда добьется успеха и прорвет кордон или линию в выбранном месте. Поэтому, как я говорил в те времена, я всегда искал выход в маневре, даже если это был маневр назад, связанный с отходом войск. И, признаюсь, меня в определенной степени задело замечание п. Тухачевского, что польское «командование» выставило против него весной 1920 года слабенький кордон, с которым он собирался легко справиться.

Прежде всего, п. Тухачевский забывает о существенной разнице в ролях, которые выпали ему и его непосредственному противнику. Если ему было предписано захватить инициативу и атаковать неприятеля, то польские войска на Северном фронте, противостоящем п. Тухачевскому, наоборот, имели оборонительные намерения. А в обороне первый ее рубеж, ближайший к противнику, не может быть ничем иным, как только кордоном, тонкой, неглубокой линией. Даже сугубо окопная война, предусматривающая как принцип линию в ее чистом виде, пришла в своем развитии к необходимости иметь кордон – слабый, легко прорываемый и создаваемый единственно в целях наблюдения и в целях прикрытия. Кордон или линия в обороне необходимы, иначе невозможно выявить ни силы наступающего противника, ни его истинные намерения, ни направления его ударов. Это первая мысль, которая должна была прийти в голову п. Тухачевскому, если бы он глубже вник в положение своего противника. Таким образом, кордон был, и в этом кордоне, замечу, стояло на всем фронте против войск п. Тухачевского 6 пехотных дивизий и 2 кавалерийские бригады (дивизии – 8-я, 1-я литовско-белорусская, большая часть 3-й див. легион., 2-я див. легион., 14-я, 9-я).

Можно, конечно, спорить о том, хорошо это или плохо – выделять целых 6 дивизий на такую неблагодарную службу; можно, наоборот, как это делали мои подчиненные, утверждать, что при такой растянутой линии фронта эти силы недостаточны даже для ведения надлежащего наблюдения за противником. Но факт остается фактом: в кордон была выделена именно эта часть польских войск. И наконец, позволю себе заметить, что в сентябре 1920 года, когда я перешел в наступление, я нашел того же п. Тухачевского кордонно растянутым под прикрытием рек Неман и Шара. Он был в обороне, которая, несмотря на его резко негативное отношение ко всякого рода кордонам и линиям, вынуждала его стоять в такой же неразумной группировке, которую он приписывает нам в мае.

Переходя к проблеме резервов, сразу же скажу, что их группировка совсем не соответствовала какому-нибудь принципу кордона. В апреле, начиная наступление на Южном фронте на Украине, я тщательно обдумывал, как смогу помочь Северному фронту в случае, если он будет атакован. Над этим вопросом – возможностью контратак со стороны противника – я задумывался часто, причем придерживался мнения, расходящегося с точкой зрения моего ближайшего окружения. Так, генерал Галлер, бывший в то время у меня начальником штаба, считал, что контрудара следует ожидать на том же фронте, где мы перешли в наступление, потому что, по его мнению, именно на юге противник сосредоточил свои главные силы, разбившие Деникина, и там нарастала новая опасность в виде крымской операции Врангеля. Ему казалось логичным ожидать оттуда и контрнаступления, а в том, что оно будет, мы не сомневались. Что же касается меня, то я склонялся к мысли, что контрнаступления следует ждать на том фронте, где мы менее всего сконцентрированы. То есть если бы для весеннего наступления я выбрал Северный фронт, то контрудара ожидал бы на юге, выбрав юг, я бы больше рассчитывал на контрнаступление противника на севере. Тем более тщательно я должен был продумать, чем я буду отражать удар противника.

Таким образом, в резерве на северном фронте были оставлены: в Осиповичах и их окрестностях 6-я пехотная дивизия как резерв 4-й армии; в Полесье к той же 4-й армии выдвигалась 16-я дивизия. Обе эти дивизии поступали в полное распоряжение командующего 4-й армией генерала Шептицкого. Глубоко в тылу, в Лиде, располагалась 17-я дивизия, которую я оставил в своем распоряжении. Наряду с этим на фронте против Литвы, где не было боев, а велось лишь наблюдение, в нашей 7-й армии было две дивизии, из которых немногим более половины дивизии находилось в резерве, всегда готовом к использованию в другом месте. Таким образом, на одном только Северном фронте в резерве было три с половиной дивизии. Если же отнять 16-ю дивизию, которая почти немедленно была втянута в бои на Полесье, то останется две с половиной дивизии.

Это составляло почти половину сил, растянутых в оборонительном кордоне против п. Тухачевского; эти дивизии располагались так далеко, что в первые дни контрнаступления п. Тухачевского не могли подвергнуться его ударам и, вопреки его мнению, их можно было легко бросить на любое выбранное направление.

В еще большей степени это касается других, более глубоких резервов.

Еще дальше, в глубоком тылу, я имел 11-ю дивизию, которая находилась в состоянии реорганизации, а также формирующуюся так называемую 7-ю резервную бригаду в составе трех полков. Таким образом, в глубоком резерве, недоступном для п. Тухачевского, мы имеем уже около 5 дивизий, то есть силы, почти равные тем, что стояли в кордоне.

Более того, при планировании украинского наступления я приказал уже к третьему дню операции подтянуть в мой резерв 4-ю дивизию, расположенную в Коростене, а к четвертому дню – 15-ю дивизию (район расположения Козятынь и Бердичев). Что касается еще одной дивизии, 5-й, которую я хотел иметь готовой для переброски на участок ожидаемого контрудара, то здесь все зависело от степени реорганизации 18-й дивизии, выведенной в резерв в первые дни операции, так как эта реорганизация была ей необходима: как 11-я, так и 18-я дивизии были укомплектованы в основном контингентом старшего возраста, бывшими пленными, из которых они и были сформированы то ли во Франции, то ли в Италии. Это так ужасно сказывалось на моральном состоянии обеих дивизий, что без реорганизации они были непригодны для боя. Хочу отметить, что, действительно, для отражения майского наступления п. Тухачевского 4, 15-я и половина 5-й дивизии прибыли вовремя.

Итак, к началу наступления на Украине резервы, которые я создал, ожидая контрудара противника, в общей сложности составляли 8 дивизий. Из них две могли быть использованы для усиления фронта, оказавшегося под угрозой, и для попытки задержать контрнаступление противника из пяти или шести можно было создать ударную группу в нужном месте или на нужном направлении.

Поэтому мне не кажется правильной оценка п. Тухачевским нашей стратегической группировки. Я склонен думать, что такая ложная оценка вытекала из относительно узкого кругозора п. Тухачевского, который предоставлял право делать выводы из обстановки на всем польско-советском фронте своему главному командованию. Однако это оправдание мне кажется недостаточным, так как сам п. Тухачевский пишет, что, по плану главного командования, основная роль в войне с Польшей была отведена именно ему и войскам, которыми он командовал. А в этом случае п. Тухачевский был обязан более широко и масштабно отнестись и к своей задаче, и к расчетам, которые он должен был производить. Майское наступление п. Тухачевского не удалось; оно было отбито не чем иным, как согласованными действиями всех перечисленных сил из состава глубоких резервов, что полностью опровергает рассуждения п. Тухачевского.

Вопрос кордона и линейного расположения войск заслуживает, по-моему, дальнейшего рассмотрения – мы будем возвращаться к нему и при последующем анализе операций 1920 года. В течение всей прошедшей войны я был таким же принципиальным его противником, как и п. Тухачевский. Я всегда искал выход из любой ситуации в маневре – смело задуманном, требующем большого напряжения моральных и физических сил как со стороны командующего, так и со стороны войск. По-моему, именно это помогло мне довести нашу двухлетнюю войну до счастливого для нас завершения. Я не хочу, однако, сказать, что в наблюдениях п. Тухачевского за нами нет определенного рационального зерна; он был не так уж неправ, когда строил свои планы и замыслы, опираясь на нашу склонность к кордонам и линиям. Дело в том, что все польские полководцы, и я в том числе, приступая к войне с Советами, находились под впечатлением и влиянием длительной окопной войны, утвердившей победу линейной стратегии над, казалось, устаревшей стратегией живого движения и маневра. Если просмотреть множество оперативных приказов, отданных нашими командирами в течение 1919-го, а может, и 1920 года, увидим, что в этих приказах аж в глазах рябит от линий рек, речек, озер и даже ручьев: это считалось основой стратегического мышления. Иногда, просматривая представленные мне рапорта, читая копии различных приказов, наконец, при обсуждении обстановки со своими подчиненными, мне не раз вспоминались веселые анекдоты тех времен, когда я еще командовал бригадой легионеров. Часто, сидя в окопах, мы смеялись над страхами и тревогами наших соседей, австрияков, вызванными сто– и двухсотметровыми промежутками, которые ленивый легионер не захотел прикрыть фортификациями.

Мне хорошо известно, что такой же страх и тревога охватывали многих наших командиров, когда они не были уверены, что на каком-нибудь направлении, пусть даже наименее вероятном, противник не встретит хотя бы минимальное сопротивление.

Поэтому подробные карты расположения войск всегда пестрели разными «заставами», «караулами», неизбежно растягивающими армию в слабые кордоны. Если же взять огромную протяженность фронта в тысячи километров и сопоставить ее с количеством войск, которые нужно было распределить по этому фронту, то легко понять, сколько промежутков – уже не сто– и двухсотметровых, а значительно больших – должно было вызвать озабоченность и чувство бессилия у тех командиров, кто не мог отойти от линейных догм. Поэтому в рапортах, направляемых мне, как Верховному главнокомандующему, постоянно звучало требование прислать помощь для закрытия этих брешей, для устранения этих тревог и страха. Этим объясняются и нескончаемые попытки убедить меня: «Faites une ligne forte!» (укрепляйте линию! – Примеч. перев.), подсказанные самым умным и самым опытным советчиком – войной.

Этот привычный способ мышления не мог не отразиться, я уверен, и на группировке войск, которую наблюдал п. Тухачевский. Но, повторяю, когда в конце апреля в основу плана своих действий он заложил именно такую кордонную болезнь, он сделал ошибку, которая не преминула отомстить ему провалом широко задуманного наступления. К анализу этого наступления я и позволю себе перейти.

Глава III

На майской наступательной операции, как я уже сказал, п. Тухачевский останавливается очень коротко. Он дает только самый общий ее обзор, не вдаваясь в детали, так, словно они не имели большого значения. Но он сам себе противоречит, когда говорит, что ее план предусматривал прорыв через «Смоленские ворота», разгром левого фланга польской армии и прижатие остальных ее сил к Пинским болотам. Далеко идущий план, означающий полный разгром и вывод из дальнейшей игры целого нашего фронта почти до Припяти. Операция отнюдь не малого значения.

И действительно, в истории нашей войны эта операция сыграла свою выдающуюся роль. Прежде всего она перенесла большую часть наших польских сил (до четырех дивизий) на Северный фронт, что, естественно, отразилось на всем дальнейшем ходе войны. Затем, будучи как бы прелюдией к крупному июльскому наступлению Советов, она многому научила войска обеих сторон. Мне очень неприятно признаваться, но этот опыт наш противник использовал значительно более умело, чем мы. И наконец, она стоила нашему противнику значительной части его физических и моральных сил, в чем мы легко убедимся при анализе начального периода июльского наступления. Поэтому мне хотелось бы остановиться на естественном вопросе, который я часто задавал себе как в ходе войны, так и по ее окончании – зачем было нужно это первое, как бы пробное наступление? Этот вопрос звучит тем более естественно, когда известно, что оно было проведено до окончания намеченного сосредоточения войск, в которых, по моим расчетам, не хватало более чем ⅓ сил, предназначенных для проведения главной операции всей войны.

Хорошо помню тот момент, когда я получил известие о контрнаступлении на севере, именно там, где я и ожидал. Телеграмма застала меня в Житомире, когда я собирался ехать в Варшаву. Как я уже говорил, это не было для меня неожиданностью. Более того, примерно за неделю до этого я вызвал в Каленковичи генерала Шептицкого и обсуждал с ним мой план развернуть наше наступление, успешно развивающееся на юге, также и на север. Я имел в виду удар из Полесья, с одной стороны, в направлении Речицы (что в то время как раз и делалось), с другой – в направлении Жлобина и Могилева. Я считал, что, уже имея на юге в резерве 4-ю дивизию и значительное превосходство в силах в Полесье (9, 16-ю и 14-ю дивизии), я могу попытаться помешать начавшемуся сосредоточению войск противника на направлении, которое п. Тухачевский называет «игуменским» и на которое обращал мое внимание генерал Шептицкий. На Южном фронте тогда было затишье, так как обе действовавшие там советские армии были нами разбиты, а приближающуюся к нам конницу Буденного я, признаюсь, в расчет не принимал.

Поэтому, когда на житомирском вокзале начальник моего штаба генерал Галлер принес мне в вагон свежие телеграммы, я сразу привел в движение то, что в мыслях давно уже приготовил. Я приказал телеграфировать генералу Шептицкому, чтобы он принял командование и 1-й армией, отдал в его распоряжение стоящую в Лиде 17-ю дивизию и приказал немедленно двинуть вперед 4-ю дивизию из Коростеня, а потом 15-ю из Хвастова. У меня родился замысел немедленно контратаковать сразу на обоих флангах: из Полесья и на самом северном крыле. Сам факт наступления п. Тухачевского ни на минуту не вызвал во мне беспокойства. Отход 1-й армии из-под Глубокого, о чем сообщалось в телеграммах, не был для меня каким-то крупным событием, так как – должен с сожалением признаться – Ореховне я не придавал никакого значения, а ворот ни смоленских, ни каких бы то ни было других я там не усматривал.

По приезде в Варшаву я нашел новые телеграммы, более тревожные. Генерал Шептицкий считал, что обстановка очень серьезная, и просил возможно большей помощи. Я уже достаточно привык к такого рода депешам, тем не менее – в чем сейчас раскаиваюсь – решил значительно сузить размеры моего контрудара. Я отказался от глубокой контратаки из Полесья, и, учитывая положение ген. Шептицкого, решил обеими прибывающими с юга дивизиями прежде всего укрепить оказавшийся в опасности Минск, где главным угрожаемым направлением, по мнению генерала Шептицкого, было игуменское направление. В этом случае контратака могла быть проведена только по западному берегу Березины, а не по восточному, как планировал раньше.

Надо сказать прямо, тогда, при чтении телеграмм, я не видел повода для беспокойства, и наступление главных сил п. Тухачевского в направлении Молодечно особенно меня не тревожило. Я даже выждал несколько дней, чтобы назначить место сосредоточения войск для контрудара в восточном направлении. Я никак не мог понять намерения противника и поэтому не был уверен в безопасности и возможности сосредоточения в районе Свенцян. Правда, и генерал Шептицкий не облегчил мне задачу, так как в его телеграммах очень много места занимали мелкие поиски близ Игумена, которые, казалось, волновали его больше, чем что-либо другое. Что же касается меня, то данные, которые поступали от войск, ведущих бои с главными силами п. Тухачевского, действовали на меня успокаивающе. Мне казалось, что после первого, сравнительно мощного удара сила наступления значительно уменьшилась и как будто распылилась в мелких выпадах по разным направлениям. Замысел п. Тухачевского я представлял себе тогда следующим образом: либо все эти атаки имеют только локальный характер, без более глубокого значения, либо противник после первого успеха хочет осмотреться, наметить пути дальнейшего продвижения. Но действия п. Тухачевского были так неопределенны, что понять их действительную цель я был не в состоянии. Рапорты моих подчиненных тоже не вносили достаточную ясность, и, признаюсь, по приезде в Варшаву я несколько дней колебался, прежде чем принять окончательное решение.

Ведь если противник, как я допускал в первой гипотезе, имел намерение локальными атаками на Игумен и Глубокое вынудить меня заняться более севером, чем югом, то я сыграл бы ему очень на руку, проводя крупными силами контрнаступление, имеющее лишь локальное значение. Тогда я ударил бы словно в пустоту. Я очень жалел, что поддался игуменским страхам генерала Шептицкого и слишком сузил намеченные ранее цели контрудара. С другой стороны, если противник поступал, как мне казалось, по второй гипотезе, выжидая, изучая обстановку и выискивая с помощью мелких боев пути и средства для дальнейшего развития своих действий, то я боялся прежде времени выдвинуть резерв вы для действий из двух исходных пунктов, что в обстановке тревоги и обеспокоенности, ощущавшихся в поступающих донесениях, неизбежно привело бы к раздробленности удара. Генерал Шептицкий уже начал так действовать. 6-я дивизия, которую он имел в резерве, уже частично истрепалась в боях под Игуменом, а частично путешествовала на самый левый фланг всей стратегической группировки.

Наконец, я решил сформировать отдельную армию в районе Свенцян так, чтобы она могла быть использована независимо от обстановки на различных участках фронта. Сосредоточение должно было происходить под прикрытием 8-й дивизии, отступившей из-под Полоцка. В эту так называемую резервную армию я стянул все войска из глубоких резервов. От Минска я приказал ударить силами, прибывающими с юга, с единственной целью отразить наступление на молодечненском направлении так, чтобы по окончании этой локальной операции иметь возможность вывести в резерв остатки 1-й армии (минимум три дивизии) и таким образом получить полную свободу для дальнейших действий в любом направлении.

Из этого моего объяснения становится видно, что в действиях противника было нечто такое, что серьезно затрудняло нам понимание его намерений. Такие недоразумения в военной истории достаточно часты, ибо война есть действие в опасности и неуверенности, как говорит старик Клаузевиц.

Но в данной операции все время присутствовали – как мне казалось – моменты, превращающие ее в ту самую комедию ошибок, о которой я говорил выше. Даже после завершения операции, когда я проанализировал все ее подробности, в ней осталось для меня нечто необъяснимое, какое-то ощущение того, что противник сам как следует не знал, что он делает. И когда, уже после войны, анализируя этот ее эпизод, я пытался понять логику действий п. Тухачевского, я всегда приходил к одному выводу: единственной причиной этого, как я его называл, пробного наступления, было стремление выравнять наши шансы в войне, любой ценой нивелировать моральный эффект, который произвело наше стремительное и успешно проведенное наступление на Украине. Поэтому с огромным интересом я искал и у п. Тухачевского, и у п. Сергеева объяснение этой загадки.

К сожалению, оба они здесь существенно расходятся во мнениях. Пан Сергеев близок к моей гипотезе и дает дословно следующее объяснение: «Инициатива была в руках поляков. Широко развернутое продвижение польской армии на Юго-Западном фронте, взятие Киева и овладение переправой через Днепр застали наши войска Западного фронта неготовыми к переходу в наступление – они были еще недостаточно укомплектованы, плохо экипированы, почти без обозов и недостаточно многочисленны. Но было необходимо ответить ударом на удар и отвлечь внимание поляков от Юго-Западного фронта. И вопрос наступления с нашей стороны на Западном фронте был однозначно решен в штабе главкома. Направление удара было определено не сразу. В центре пока намеревались ударить вдоль северной части Полесья от Мозыря на Брест-Литовский»[3].

В свою очередь п. Тухачевский на стр. 38 утверждает, что главной причиной перехода от обороны к нападению было впечатление, что поляки сами накануне перехода в наступление. Для того чтобы не дать противнику втянуть основную группировку в навязанные ей действия, и было решено предпринять наступление 14 мая.

Ознакомившись с двумя до такой степени противоречивыми точками зрения, я не берусь определить с исторической достоверностью, как это было на самом деле. Но я склонен предполагать, что п. Сергеев более прав, нежели п. Тухачевский.

Но, повинуясь своему темпераменту полководца, п. Тухачевский явно слишком расширил рамки порученной ему операции, преследуя при переходе в наступление такую же далеко идущую цель, как и в последующей главной операции, когда он был значительно сильнее с точки зрения технической оснащенности. Он и сам в этом открыто признается. Несмотря на недостаток сил, он не хотел ограничиваться мелкими временными задачами, стремился к самым большим целям. Он жаждал решающих ударов, поэтому на подходящие в ходе операции войска смотрел, как на резервы. Читатель, вероятно, помнит смелые планы п. Тухачевского разгромить наш левый фланг, а остальные силы прижать к Пинским болотам.

При таких масштабах операции должно показаться странным, что мы никак не могли разгадать истинные намерения и характер действий войск противника. Ни в одном донесении командующих обеими армиями, противостоящими п. Тухачевскому, нет и намека на толкование действий войск противника по образцу, предлагаемому п. Тухачевским. О своих сомнениях, колебаниях и гипотезах, основывающихся на наблюдениях за действиями моего противника, я уже говорил выше. Так откуда же это странное недоразумение, откуда эта комедия ошибок?

Пан Тухачевский в своем освещении событий настолько скуп на факты и детали своей майской операции, что с трудом удается восстановить историю действий подчиненных ему войск. Значительно более подробное и точное описание приводит п. Сергеев, который в своей книге посвящает несколько больших разделов анализу этой операции и приводит в приложении свой доклад от 12 июня, где кратко излагает опыт, накопленный им во время неудачного майского наступления.

Читатель, по-видимому, помнит основное содержание маневра, который хотел осуществить п. Тухачевский: прорыв «Смоленских ворот» в районе Ореховны и захождение главной массой войск правым плечом на 90° для изменения операционного направления с западного на юго-западное. Сам по себе этот маневр требует много времени, потому что заходящий для смены направления правый фланг должен двигаться по относительно большой дуге, в то время как левый должен стоять на месте или очень незначительно перемещаться, выдерживая ровную линию войск, которые должны одновременно наступать в новом направлении. Естественно, чем больше войск участвует в таком маневре, тем больше времени он займет. Такой маневр имеет и другие недостатки. Предоставляя противнику время, он подвергает свое заходящее плечо – в данном случае правое – опасности удара с фланга, когда маневрирующие еще войска могут быть застигнуты противником врасплох. Поэтому такой маневр требует его прикрытия специально для этого выделенными силами. Вот что пишет по этому поводу п. Сергеев: «На обеспечение фланга нам пришлось выделить около одной трети всех сил, предназначенных для операции. Но силы оказались далеко не достаточными для отражения контратаки поляков»[4].

Чтобы показать читателю, какое время было необходимо войскам для выполнения маневра, задуманного п. Тухачевским, приведу даты из книги п. Сергеева. Наступление началось утром 14 мая, но только к утру 18 мая, то есть спустя долгих четыре дня, была создана группировка, более или менее отвечающая замыслу п. Тухачевского. Только тогда 6-я советская дивизия, находившаяся на крайнем правом фланге, была снята с прежнего направления и поставлена как резерв для дальнейших операций за правым флангом той части армии, которая должна была действовать в измененном на 90° направлении. И только утром 19 мая 53-я дивизия получает приказ прикрыть угрожаемый с запада фланг. Таким образом, четыре, а может, пять дней были мной выиграны не вследствие действий наших войск, а лишь в результате проведения сложного маневра войсками п. Тухачевского, который не мог использовать это время для преследования нашей отходящей 1-й армии. Это было как раз в то время, когда, вернувшись из Житомира в Варшаву, я колебался в тщетных попытках понять действия моего противника. А тем временем мои резервы из глубоких тылов и с Украины десятками поездов очень быстро и четко перемещались в районы сосредоточения для решающего контрнаступления, решение на которое я все никак не мог принять.

При анализе начального этапа июльской операции я буду иметь возможность еще раз вернуться к этому упрямому замыслу п. Тухачевского и надеюсь доказать правильность моих слов о том, что в географии и геометрии кроется много ловушек для полководцев. Здесь же я ограничусь лишь замечанием, что наша контратака выиграла во времени и силе удара вследствие маневра, которым, по-видимому, п. Тухачевский очень гордится. Я не мог без усмешки читать слова, приведенные на стр. 40: «Наше наступление быстро и стремительно стало развиваться; 15-я армия без затруднений проделала заворот в «Смоленских воротах…» Удивительное противоречие заключено в этой фразе: «быстрота», когда затрачивается несколько дней времени, которое тем самым отдается противнику; «стремительность», когда большая часть армии топчется на месте в ожидании выравнивания западного фланга, который только и находится в движении, но без контакта с противником, от которого, в дополнение ко всему, должен прикрываться, отрывая для этой цели все большие силы от главной операции. Эта мысль о “Смоленских воротах”» в Ореховые, этот геометрически выдержанный маневр – как же наглядно они свидетельствуют об абстрактности стратегического мышления моего уважаемого противника из 1920 года! Я этим отнюдь не хочу сказать, что только благодаря географии и геометрии майское наступление п. Тухачевского относительно легко было отбито и сорвано, нет, но это неизбежно создавало условия для срыва далеко идущих планов п. Тухачевского. Главной же ошибкой, которая заранее обрекала на неудачу грандиозные замыслы п. Тухачевского, была ошибка в оценке соотношения своих сил и сил противника, ошибка в расчетах, произведенных без учета второго хозяина войны, каковым является военачальник противной стороны. Расчет делался на наличие у нас кордона и линейного расположения войск в чистом виде, а все замыслы и планы разбились и были повергнуты в прах моими глубокими, заранее приготовленными резервами, оставшимися нетронутыми во время предварительных майских действий п. Тухачевского. Поэтому я твердо убежден, что у п. Тухачевского нет абсолютно никакого повода для гордости, и я решительно не согласен с его словами, приведенными на стр. 40: «Успех был настолько решителен и настолько неожидан для поляков, что их главное командование проявило определенную неустойчивость и начало переброску сил с Юго-Западного на Западный фронт». Из приведенного мной строго исторического анализа событий явственно следует, что на такое утешение – впрочем, довольно слабое – после неудачной операции п. Тухачевский не имеет никакого права.

Примерно такое же недоразумение обнаруживается при анализе нашей контратаки против советских войск, завершившейся в начале июня. Пан Тухачевский, перепуганный возможностью потерять дорогие сердцу «Смоленские ворота», вынужденный отступать по всему фронту, в конце концов организовал оборону этой обетованной земли. И вновь он превозносит великие заслуги своей 18-й дивизии, которая 7 июня недалеко от Германовичей обороняла подступы к Ореховне.

По свидетельству п. Сергеева, в этом бою дивизия потеряла до 70 % своего личного состава и была вынуждена отступить. Зато, как пишет п. Тухачевский, противник утратил способность к дальнейшим решительным действиям, и взлелеянная в мыслях Ореховна осталась в руках п. Тухачевского. Это было, добавляет п. Тухачевский, переломным моментом в операции.

Тем временем исторический анализ показывает, что ничего подобного с нашей стороны не было. Прежде всего, думаю, нет необходимости напоминать, что за все время операции у меня и в мыслях не было завидовать п. Тухачевскому в обладании (в виде Ореховны) великими историческими воротами, называемыми «Смоленскими». Я не за них воевал. Главной целью было закрыть совсем другие ворота. Самым важным для меня было сомкнуть два фланга моего контрнаступления с юга и с запада у больших болот в истоках Березины и Вилии. Таким образом отсекались все пути отступления для авантюрно продвинувшихся под самое Молодечно главных сил п. Тухачевского, а в дополнение к этому вся наша потрепанная 1-я армия автоматически выводилась в резерв. Этот план мне удалось реализовать только частично, так как быстрота ударов обеих контратакующих группировок была в течение всей операции слишком неравномерной. Генерал Соснковский со своей резервной армией, наступая от Свенцян и Постав, ударил быстро и решительно. В свою очередь южная группа, выдвигающаяся от Минска вдоль течения Березины, перемещалась значительно медленнее.

Предвидя это, я назначил южной группе начало наступления на день раньше, но когда противник дрогнул, 1-я армия перешла в лобовую контратаку и во фронтальном преследовании достигла Березинских болот значительно раньше, чем южная группа вышла на пути отхода противника. Поэтому части 1-й армии заняли место в общей линии фронта, уменьшая таким образом мой резерв.

С момента выхода к Березинским болотам я приказал остановить дальнейшее наступление, хотя действия противника меня к этому вовсе не вынуждали. При выборе общей линии фронта я руководствовался главным образом двумя соображениями, полностью противоположными какому-либо желанию бороться за «Смоленские ворота».

Во-первых, я намеревался расположить линию фронта на местности с возможно большим количеством заболоченных участков, что позволило бы мне сэкономить силы при обороне передовой линии и создать более крупные резервы. Во-вторых, мне хотелось иметь как можно меньше хлопот с обороной левого фланга, обороной, которая должна была растянуться вдоль Западной Двины. Это последнее соображение я посчитал более важным, чем даже возможность держать под наблюдением железнодорожный узел в Полоцке. И вот, заслушав мнение обоих командующих – генерала Соснковского и генерала Шептицкого, – мнения, как всегда, в таких случаях противоречивые, ибо исходят из своих локальных интересов, я принял решение и остановил всякое дальнейшее преследование.

Я здесь привожу исторический факт не для того, чтобы опровергнуть утверждение п. Тухачевского о том, будто заслуга в прекращении нашего наступления принадлежит ему и его войскам. Такие утверждения – естественное и обычное явление в военной истории, и на них обязательно наткнешься, читая донесения тех командующих, которые, проиграв, могут остановиться, больше не чувствуя на себе воздействия противника. Это хоть и маленькая, но характерная иллюстрация тех трудностей, которые стоят перед каждым полководцем при попытке определить положение и замыслы противника.

Выводы п. Тухачевского по поводу майской операции сводятся к трем пунктам: первый касается морального состояния армии, которое якобы значительно улучшилось; второй говорит о снятии части наших сил с Юго-Западного фронта, что облегчило там положение противника; третий пункт, который п. Тухачевский считает наиболее важным, – это занятие милых сердцу «Смоленских ворот». Не касаясь последнего пункта, по поводу которого я буду иметь возможность высказаться при анализе июльской операции, остановлюсь на первых двух пунктах, противопоставляя оценке п. Тухачевского мою оценку.

Удовлетворение п. Тухачевского повышением боевого духа подчиненных ему войск связано с его оценкой морального состояния тех дивизий, которые воевали против нас до прибытия п. Тухачевского, в 1919 году. Он пишет, что эти войска не вызывали к себе особого доверия, так как военные неудачи вселили в них некоторую неуверенность и робость перед польской армией. Признаться, я не очень понимаю, каким образом явное поражение в майской операции могло повысить моральное состояние этих войск. Сомневаюсь, чтобы в рядах Красной Армии любовь к «Смоленским воротам» получила такое всеобщее распространение, что несчастная Ореховна смогла заслонить и понесенные потери, и моральный урон от поражения. Вот и п. Сергеев, который более строг и точен в своих наблюдениях, пишет об этом иначе. По его подсчетам, в 53-й дивизии после майской операции осталось 1500 штыков, в 12-й – 1200, а в 18-й – 2000, в то время как в начале операции они имели: 53-я – 3157, для 12-й не имею данных, 18-я – 5000 штыков. Соответственно этому п. Сергеев утверждает, что «53-я и 12-я дивизии были так измотаны тяжелыми боями, что почти в панике отскакивали назад даже при самом слабом нажиме противника… Снижение боевого духа можно было заметить и в 18-й дивизии»[5]. Затем он добавляет, что при перегруппировке войск для новой операции п. Тухачевский приказал лучшие дивизии из тех, что принимали участие в майской операции, оставить в 15-й армии и «отдать численно слабые и морально измотанные дивизии (53, 12, 6, 56-ю) соседним вновь формируемым армиям»[6].

Эти слова представляют совсем в ином свете тот моральный выигрыш, о котором пишет п. Тухачевский. Такое положение вещей сказалось и на начале решающей операции в июле того же года. Я склонен считать, что с этой точки зрения польская армия находилась в лучшем положении, так как майское наступление п. Тухачевского, предпринятое до окончания сосредоточения и преследующее цели, непосильные для собранных войск, привело в окончательном итоге к исчерпанию физических и моральных сил его армии.

Что касается второго пункта, то, по-моему, п. Тухачевский, делая выводы о влиянии майской операции на общий стратегический расклад наших войск, представил дело слишком узко. Эта операция имела более глубокое значение. Что же касается уменьшения количества наших войск на фронте южнее Припяти, то оно было незначительным. Если с этого фронта было снято две с половиной дивизии (4, 15-я и половина 5-й – последняя прибыла к самому концу нашего контрнаступления), то практически немедленно туда были отправлены 3-я дивизия легионеров и три резервных, только что сформированных полка. Таким образом, количественное уменьшение наших войск на Юго-Западном фронте выразилось в едва ли одной дивизии. Значительно большее значение имело выдвижение к линии фронта всех глубоких резервов, а в дальнейшем удержание генералом Шептицким всех сил, выведенных в резерв, на удалении всего 10–30 км от фронта. Тем самым группировка войск приобретала форму того самого кордона, на слабые стороны которого так рассчитывал п. Тухачевский.

Этим я отнюдь не хочу снять ответственность с себя и переложить ее на плечи моих подчиненных, не хочу искать себе исторического оправдания путем критического вскрытия их ошибок. Я лишь стараюсь быть исторически как можно более точным. Будучи решительным противником линейного построения войск с закостенелой, непригодной для маневра формой их боевого применения, я бы неизбежно был вынужден прибегнуть к иным методам управления войсками, если бы не имел на своей совести одну принципиальную ошибку при оценке обстановки во время первой половины нашей кампании 1920 года. К этому вопросу мне и хотелось бы сейчас перейти.

Если при отъезде из Житомира, когда п. Тухачевский начинал свое майское наступление, я был, как уже отмечалось, совершенно спокоен за состояние дел на Южном фронте, то за время, пока я находился на севере, обстановка на юге начала осложняться. В середине мая на этом фронте нам противостояли две советские армии:

12-я и 14-я. Первая из них во время наступления была мной разбита до такой степени, что до самого конца войны не смогла восстановить своего морального состояния и стать для нас более или менее опасной. Во всяком случае – и я это учитывал, – должно было пройти немало времени, прежде чем без поступления свежих сил она стала бы пригодной для ведения против нас боевых действий, имея хоть какие-то шансы на успех. Вторая, 14-я армия, была меньше измотана в боях, но так слаба в численном отношении, что ее сдерживала всего лишь одна наша дивизия (12-я). О ее приближении я имел достаточно полные и точные сведения. Она шла длительным маршем, кажется, из-под Ростова-на-Дону, в составе четырех дивизий, все данные о численном составе которых мне казались сильно преувеличенными. Как я уже говорил, значение этого нового противника я недооценивал.

Известно, что военное значение кавалерии все более и более снижалось начиная, пожалуй, с 1914 года, а может быть, и раньше. Ей отводились вспомогательные роли, такие как разведка или прикрытие флангов, и никогда не доверялись самостоятельные задачи, определяющие исход боя. С развитием огневой мощи при накоплении огромных военных запасов в Европе роль кавалерии упала практически до нуля. Лошадей отдавали артиллерии, а кавалеристов поспешно превращали в пехотинцев. Поэтому я себе не мог даже представить, чтобы более или менее вооруженная пехота при поддержке пулеметов и артиллерии не могла бы с помощью огня справиться с кавалерией. Я вспоминаю, как в 1916 году моя бригада легионеров, почти в одиночестве оборонявшая под Костюхновкой и Волчецком участок фронта, уже прорванного противником со всех сторон, была атакована многочисленной русской конницей. Почти без артиллерии, так как стреляла только одна батарея, за считаные минуты огонь пехоты и пулеметов буквально смел атаку кавалерии, которая пыталась помешать нам спокойно отойти. До этого я не мог себе даже представить, чтобы события, свидетелем которых я потом явился, вообще могут иметь место. С недоверием присматривался я и к способам применения кавалерии едва ли не по образцу номадов, сильно напоминающему стародавние времена, так хорошо знакомые нашим праотцам, времена татарских набегов. Кавалерия, идущая, так сказать, без организованных тылов на далекие расстояния, добывающая пропитание для людей и лошадей единственно за счет поедания, как саранча, всего, что попадется под руку, волочащая за собой долговременные запасы боеприпасов, чего никогда не возил с собой татарин, вооруженный пикой и луком, – такая кавалерия, сформированная в отдельную армию, представлялась мне и представляется до сих пор своего рода стратегическим нонсенсом. Не придавая ей, повторяю, большого значения, я все ее успехи на других советских фронтах, о чем имел лишь общие сведения, относил скорее за счет внутренних недостатков воюющих против нее войск, чем за счет действительной ценности такого способа ведения войны.

У меня не было повода изменить свое мнение и после первых успехов конницы Буденного, которые совпали с окончанием нашего контрнаступления против п. Тухачевского. Потому что я нигде не видел разбитых ею наших войск. Первые попытки прорвать нашу линию восточнее Козятына были отбиты частями нашей 13-й дивизии. Я также совсем не удивился, когда кавалерия Буденного – употреблю не совсем подходящее выражение – прорвала наш фронт, что, впрочем, нетрудно было сделать, и вклинилась, но неглубоко, в наш тыл. Я рассчитывал, что совместными усилиями пехоты и кавалерии нам сравнительно легко удастся разбить конницу Буденного хотя бы по частям и вынудить ее отступить. Учитывая то, что я вовсе не собирался упорно держаться за тот или иной клочок занятой территории, я был полон решимости маневрировать свободно, ничуть не связывая себя удержанием какого-либо населенного пункта или кусочка земли. Меня несколько обеспокоила внезапная паника в тылу, но я еще не замечал сколь-нибудь существенного ее проявления – в моральном плане – во фронтовых войсках.

Поэтому, когда в конце нашего контрнаступления на севере я оценивал обстановку и делал из нее выводы для принятия дальнейших решений, недооценивая при этом действия Буденного, я решил, оставив пока в покое Северный фронт, постараться возможно быстрее покончить с конницей Буденного и лишь потом перебросить большую часть сил на север, чтобы перейти в решающее наступление там, где сосредоточивались самые крупные силы противника. Учитывая то, что на севере, где он только что потерпел поражение, противник вряд ли сможет быстро в течение месяца перегруппироваться, я считал, что, не реорганизуя свой Северный фронт, успею перебросить туда новые силы для проведения решающей операции. И я бросил на юг одну из лучших наших дивизий – третью, выведенную в резерв, предоставив генералу Шептицкому пока что самому разбираться с фронтом, который в то время мне казался только временным.

Глава IV

После того как я остановил наше контрнаступление на севере, п. Тухачевский приступил к подготовке нового, более сильного удара. Глава, рассказывающая об этой подготовке, написана автором с большой любовью и – как следует из ее содержания – с глубоким знанием дела. Действительно, следует признать, что работа по подготовке нового наступления была проведена с большим размахом и стоила много энергии и сил. В своей книге п. Сергеев пишет, что п. Тухачевский умел увлечь подчиненных своей энергией и целенаправленной работой. Этот прекрасный пример свидетельствует о большом таланте п. Тухачевского как военачальника, способного выдвигать смелые идеи и замыслы и энергично их выполнять.

Остановлюсь коротко на решениях п. Тухачевского по организационным вопросам, которые в значительной степени определили его методы управления войсками. Здесь я главным образом опираюсь на данные, приведенные п. Сергеевым. Прежде всего меня интересует распределение сил и средств между отдельными армиями, которое провел п. Тухачевский в период подготовки к решающей операции, завершившейся под Варшавой. Во всех отношениях п. Тухачевский выделил одну из армий, а именно 15-ю.

Как я уже имел возможность заметить, п. Тухачевский не был хорошего мнения о тех дивизиях, которые весь предыдущий год воевали на нашем фронте и за это время приобрели определенное, если можно так выразиться, уважение к противнику. Они проявляли в отношении нас некоторую робость. Ни одна из этих дивизий не была выделена в состав 15-й армии, большинство из них вошло в 16-ю армию, противостоящую нашей 4-й армии на Березине. Уже одно это указывало на то, что направлению Игумен – Минск п. Тухачевский отвел второстепенную роль. То же самое он сделал и с Полесским фронтом, где оставил минимальные силы, уже измотанные длительными, безуспешными боями. Теперь, после неудачи майской операции, он перебросил морально наиболее надломленные дивизии в 4-ю армию, которая должна была действовать севернее 15-й армии, и в 3-ю армию, южного соседа все той же привилегированной 15-й армии.

Как отмечает п. Сергеев, привилегии распространялись и на обеспечение 15-й армии вспомогательными средствами: будь то средства связи, транспортные средства в виде реквизированных повозок или снабжение отдельных дивизий техническими средствами – 15-я армия получала их больше, чем другие. Даже несмотря на то что п. Тухачевский готовил на крайнем северном фланге крупный кавалерийский кулак, называемый третьим конным корпусом, он не усилил его отдельной кавалерийской бригадой, а оставил ее при 15-й армии.

Такая постановка дел заранее предопределяла, что в планах п. Тухачевского главная роль отводилась этой столь явно усиливаемой армии. Говоря об этом, я вовсе не ищу слов для критики – вполне естественно, полководец, обдумывающий свои планы и намерения, должен иметь полную свободу в подборе войск соответственно поставленным перед ним задачам, а также в оснащении их всем необходимым для выполнения этих задач. Я обратил внимание на этот факт потому, что, судя по ходу операции, так, как я ее видел с противоположной стороны, у меня создавалось впечатление, что главная роль отводилась самой северной, 4-й армии. Поэтому я с большим интересом следил за действиями противной стороны, пытаясь разглядеть в них место привилегированной 15-й армии, а также стараясь докопаться до причин, по которым у меня сложилось впечатление, не совпадающее, как оказалось, с намерениями и целями главнокомандующего противостоящей стороны.

Кроме того, мне хотелось бы отметить тщательную и энергично проведенную подготовку к быстрейшему налаживанию железнодорожных перевозок вслед за наступающими войсками. Энергия, которую проявил в этом деле п. Тухачевский, поражала меня в течение всей операции в июле – августе 1920 года. Достаточно сказать, что после моей победы под Варшавой я обнаружил в Малкине – станции, удаленной от Варшавы на 80 км, – вагоны для широкой колеи, оставленные при поспешном отступлении противника. Такой прогресс в деле ремонта и пуска железной дороги при всех разрушениях, которые мы на ней оставили, является одним из самых больших достоинств нашего противника. И все это в значительной мере благодаря энергии и предвидению п. Тухачевского.

Оценивая противника и его положение перед своим решающим наступлением, п. Тухачевский очень скуп на слова и выводы, и мне просто не верится, что в конце июня у него было так мало забот и трудностей в этой необходимой работе, как это вытекает из его описания. Мне кажется, что такая лаконичность является следствием двух моментов. Во-первых, п. Тухачевский не пишет историю и даже не пытается соблюдать историческую точность. Во-вторых, что мне представляется исторически точным, перед началом нового июльского наступления он смотрел на все тем же взглядом, какой выработал в себе в начале мая. Он ставил перед собой ту же цель, хотел работать теми же методами и даже хотел идти теми же путями. Всю разницу он видел только в том, что на этот раз был сильнее и имел больше средств для осуществления своего замысла. На меня он производит впечатление полководца, склонного мыслить абстрактными категориями, но наделенного волей, энергией и редко встречаемым у людей упорством в работе по определенным им же самим методам. Такие военачальники редко бывают способными к широкому анализу, так как всем своим естеством, если можно так выразиться, привязываются только и исключительно к своей задаче, но зато гарантируют, что взятую на себя работу выполнят без каких-либо колебаний. И если это исключительное право заниматься только собой п. Тухачевский может оправдать тем, что в войне с Польшей ему была поручена главная роль, тем не менее – не могу не повторить еще раз – это нежелание или неумение анализировать обстановку в целом, на всем фронте, неизбежно значительно сузило горизонты его мышления при проведении операции под его руководством.

При анализе майской операции я уже указывал на то, что п. Тухачевский, ориентируя свои действия на якобы кордонное построение нашей стратегической группировки, допустил ошибку и был разбит подготовленными мною резервами. Я даже допускаю, что такая заинтересованность только своими делами в конце концов оказала влияние и на крах всей операции под Варшавой.

Своими силами п. Тухачевский распорядился очень умело, и в смелом и последовательном распределении сил каждый легко увидит черты великого полководца. Уж если он решил в соответствии со своей концепцией «Смоленских ворот» наносить здесь главный удар, он не пренебрег ни одной возможностью усилить это решающее направление даже ценой ослабления других частей своего фронта. С обоснованной гордостью он пишет, что на выбранном участке – на своем северном фланге – он создал большое превосходство над противником, сосредоточив там три армии, из которых одну, в районе «Смоленских ворот», оснастил сильнее всех остальных, собрал в нее лучшие свои войска. Далее, на юг, он ослабил свои силы – или количественно, или направив туда слабые духом дивизии. И наконец, на самом южном фланге, на Припяти, оставил лишь незначительные силы, которым, несмотря на их слабость, приказал еще дополнительно содействовать северному соседу, 16-й армии, на, как он пишет, глусском направлении. Это направление означает действия вдоль шоссе Бобруйск – Слуцк, то есть севернее настоящего Полесья.

В отношении нас п. Тухачевский высказывается коротко, отмечая, что, хоть мы и уплотнили по сравнению с предыдущей операцией силы, стоящие на направлении его главного удара, все же расположение наших войск не могло быть названо решительным и носило на себе следы кордонности и пассивности. Мы имели преимущество, как совершенно справедливо замечает п. Тухачевский, «на неважном левом со стороны противника фланге (мозырское направление)», где он оставил силы, в два раза меньшие, чем силы польских войск. Такое расположение войск п. Тухачевского, практически противоположное расположению войск у нас, отвечает главному принципу войны, по которому быть сильным – значит быть сильным там, где решается исход боя. Этот принцип, на словах часто повторяемый всеми, на практике редко реализуется в деятельности военачальников, так как кроме своей простоты содержит и серьезные трудности, главным образом психологического порядка. На войне, как правильно говорил ее великий знаток Наполеон, «le simple est le plus difficile» (Простое – это самое сложное – (фр.). Эту простоту обычно осложняет слабость полководцев, приводящая в конце концов к стремлению быть сильным везде, а это, будучи несбыточным идеалом, в итоге приводит к обратному – повсеместной слабости. Не отрицаю, в этом недостатке, присущем многим полководцам, п. Тухачевского упрекнуть нельзя.

У меня нет возражений и против правильной в данном случае оценки п. Тухачевским стратегического построения наших войск.

Это был действительно кордон в чистом виде. Резервы были, но все они, за исключением одного или двух полков, как по заказу п. Тухачевского, располагались в 10–20 км за передовыми элементами боевых порядков польских войск. Более глубоких резервов, пригодных для контрманевров, Северный фронт не имел вовсе. Как уже было сказано, в каком бы то ни было устройстве Северного фронта после наступления в начале июня я участия не принимал. Конечно, это не освобождает меня как Верховного главнокомандующего от своей доли ответственности, но в целях соблюдения исторической точности подчеркну, что Северным фронтом я стал в большей степени заниматься лишь незадолго до начала наступления п. Тухачевского, когда не удались все мои попытки добиться победы над конницей Буденного на юге. Примерно к концу июня мне стало ясно, что нормализовать обстановку на Южном фронте быстро не удастся и что необходимо внести изменения в мои прежние планы, основывавшиеся на игнорировании значения конницы. Я уже не мог рассчитывать на немедленное снятие войск с юга для создания маневренной группировки и нанесения решающего удара на севере.

Учитывая такие изменения в обстановке и соответственно этому в моих оценках, позволю себе коротко остановиться на мотивах, заставивших меня изменить первоначальный замысел, и на выводе, к которому я пришел накануне 4 июля, то есть перед началом решающей операции п. Тухачевского. Как уже отмечалось, я не придавал большого значения тому факту, что конница Буденного оказалась в ближнем тылу части наших войск на Украине. Она не проявляла в этой обстановке слишком большой активности, и, несмотря на то что вышла во фланг и даже в тыл левого фланга нашей самой южной 6-й армии, Козятын, где как раз и располагался этот левый фланг, долго не ощущал на себе воздействия стоящей очень недалеко конной армии. Наиболее изолированной и наполовину отрезанной от своих войск оказалась 3-я армия, стоящая в Киеве и его окрестностях; ее командующий генерал Рыдз-Смиглы, как почти все в то время смотревший сквозь пальцы на действия неприятельской конницы в своем тылу, непрерывно требовал, чтобы легкая, как ему казалось, задача по ликвидации этой конницы была выполнена без отвода его армии с Днепра. Наиболее пострадал центр фронта, численно, впрочем, очень слабый, куда было немедленно выслано подкрепление в виде 3-й дивизии и трех резервных только что сформированных полков.

Итак, моя первая попытка разгромить конницу противника состояла в объединении частей фронта для удара, когда Буденный еще находился между ними в Житомире и его окрестностях. Этот план рухнул. Я отдал совершенно ясный приказ генералу Рыдз-Смиглы выйти из Киева, где в этой обстановке ему нечего было делать, и ударить своими главными силами вдоль шоссе Киев – Житомир по главным силам Буденного в районе Житомира. Его бы поддержал левый фланг 6-й армии и сосредоточенная в районе Козятына наша кавалерия. Достаточно было, по-моему, даже незначительной поддержки частей, подходящих с запада. Для меня до сих пор остается загадкой, как моя телеграмма могла не дойти до генерала Смиглы и он отвел свои войска в северо-западном направлении вдоль железной дороги Киев – Коростень – Сарны, то есть вдоль Южного Полесья, как будто специально избегая встречи с конницей Буденного. Подчеркну, что при этом маневре одна из дивизий, а именно 21-я, вышла на Южное Полесье под Мозырь, увеличивая тем самым наши силы на – повторю слова п. Тухачевского – «маловажном» фланге армии под командованием генерала Шептицкого.

После этого случая провалились несколько моих попыток сгруппировать силы для удара по коннице Буденного с разных сторон так, чтобы смочь ввести в действие нашу значительно более слабую по сравнению с противником кавалерию. И все из-за какой-то фатальной невозможности согласовать усилия нескольких частей для совместного маневра. Перед 4 июля последней такой попыткой были почти комичные события под Ровно, когда 18-я дивизия 6-й армии шла в атаку с юга, а 2-я армия в то же самое время выполняла поворот на север; и наоборот, когда 2-я армия перешла в наступление и ее 1-я дивизия ночной атакой заняла Ровно, 18-я дивизия уже двигалась в противоположном направлении на Дубно.

Я бы не сказал, что эта кажущаяся теперь очень смешной чехарда сильно деморализовала войска, действующие на Южном фронте, так как большая их часть, за исключением нескольких полков, полностью сохранила свой моральный дух и, несмотря на неудачи, раз за разом бросалась в бой. Но, конечно, постоянные неудачи не могли не отразиться на общем настрое, выразившемся в мысли о необходимости применения какого-то нового метода, новой тактики, позволяющей остановить и победить неуловимого до сих пор противника. Таким методом, по общему мнению, которое разделяю и я, является задействование большего количества кавалерии и с нашей стороны. К организации этого инструмента борьбы приступили немедленно и с энергией. Однако сразу же можно было предположить, что такое сложное дело не удастся сымпровизировать легко и быстро и что пройдет немало времени, прежде чем будут видны результаты этой работы.

Но наиболее отчетливо отрицательное влияние этих событий проявилось не на самом фронте, а в тылу. Все чаще возникала паника в населенных пунктах, расположенных за сотни километров от фронта, нередко и в штабах высших соединений, приобретая все более широкие масштабы. Начинала давать перебои даже государственная машина, в ее работе стали заметны признаки неуверенности и колебаний. Необоснованные обвинения сменялись минутами безудержного страха и нервозности. Я постоянно наблюдал это вокруг себя. Новый инструмент борьбы, каким оказалась для наших не подготовленных к этому войск конница Буденного, становился какой-то легендарной, непреодолимой силой. И можно сказать, что чем дальше от фронта, тем сильнее и неотразимее ощущалось влияние не поддающейся пониманию магии. Тем самым начинал формироваться самый опасный для меня фронт, фронт внутренний.

В такой обстановке я отказался от предыдущего замысла и, зная из донесений и докладов разведки о концентрации войск противника на севере, наметил себе наиболее общий план действий на фронте против п. Тухачевского. Учитывая то, что отступление Южного фронта все время обнажало правый фланг группировки войск, стоящих севернее Припяти, я мысленно решился добровольно, без нажима противника отвести весь Северный фронт назад, примерно до линии немецких окопов в центре с созданием сильных маневренных групп на обоих флангах.

Здесь я не хочу касаться вопроса, почему я не сделал этого раньше. Об этом речь пойдет ниже. Высказав же эту мою основную мысль, перехожу к подробному анализу главной кампании 1920 года, начало которой положило наступление советских войск 4 июля.

Глава V

Анализ первых дней решающей операции п. Тухачевского дался мне очень непросто. Я постоянно натыкался на все новые противоречия, выяснение которых заняло много времени. Одни из этих противоречий вытекали из недостаточно упорядоченных у нас дат и данных о действиях войск в этот период, что влекло за собой неправильное и ошибочное толкование событий. Другие противоречия возникали сразу же, как только я пытался сопоставить все, что пишет п. Тухачевский, с датами и данными, кропотливо собранными мной в отношении наших войск, а также с датами и данными, которые я находил у п. Сергеева и которые касались войск под водительством п. Тухачевского. Все эти противоречия настолько бросаются в глаза, а реальная историческая обстановка была такой причудливой, что я долго не мог примириться с фактами и искал новых подтверждений своим взглядам в тех подробностях, которые удавалось получить у оставшихся в живых участников тех боев. Добавлю, что и сейчас, вынося на суд читателя свой анализ, я не могу избавиться от некоторых сомнений, потому что собранные свидетельства очевидцев слишком явно противоречат всему тому, что пишет п. Тухачевский, у которого чрезмерная абстрактность мышления усугубляется публицистически напыщенными выражениями типа: «разгромлены», «раздавлены» и т. д.

Вновь и вновь перелистывая книжку п. Тухачевского, я пытался вникнуть, понять его основную мысль и каждый раз приходил к выводу, что п. Тухачевский задумал далеко идущий план, наметил достижение решающих целей далеко от того места, где он начинал свои операции, стараясь при этом удержать и самого себя и подчиненные ему войска от искушения – впрочем, вполне естественного – немедленно добиться частичного, локального успеха. Все, о чем говорит п. Тухачевский, описывая как майскую, о чем речь шла выше, так и июльскую операции, позволяет причислять его к умам хоть и абстрактным, но умеющим широко и обобщенно смотреть как на театр войны, так и на действия крупных войсковых масс. Это мы могли видеть и раньше, однако наиболее полно эта его черта проявилась в глубоких и масштабных размышлениях, помещенных в той части его работы, где описывается июльская операция. Именно эта глава, как я имел возможность сказать выше, представляет собой, пожалуй, самую прекрасную часть его книги, где он ищет решение проблемы управления большим количеством войск на широких просторах наступательной операции.

Свою точку зрения по этому вопросу я выскажу позже. Сейчас же хочу отметить, что п. Тухачевский видит выход в скоплении, как он выражается, таранных масс, которые должны менять направление своего движения в зависимости от действий противника, оказывающего сопротивление в том или ином месте на направлении атаки, пусть даже это будет сопряжено с потерей времени или с преждевременным раскрытием своей основной оперативной идеи; это, как он считает, единственный способ противодействовать контрударам противника, который может отвести свои войска для организации контратаки. Здесь явно прослеживается влияние начального этапа кампании 1914 года во Франции, и п. Тухачевский хочет «на примере нашей (советской) кампании против белополяков в 1920 году с большой пользой проследить вопрос об использовании таранных масс». В данном случае он опирается на аксиому, что в нынешних операциях невозможно уничтожить неприятельскую силу одним быстрым и решительным ударом.

И как же я был удивлен, когда прочитал у п. Сергеева (стр. 31 цит. соч.), что в последние дни июня п. Тухачевский лично посетил всех командующих армиями и приказал разработать подробный план, по которому в случае успеха должна быть окружена часть наших сил, расположенных в районе Германовичи – Лужки – Глубокое. Таким образом, план действий на 4 июля сводился к достижению чисто локального успеха с целью устроить маленький Седан для нескольких наших дивизий. Описывая этот план, п. Сергеев даже приводит графические схемы, ясно показывающие, на чем он основывался. Суть его состояла в следующем: 15-я армия, состоящая, как известно, из лучших сил и отлично оснащенная, должна была атаковать этот малый Седан в Германовичах и Глубоком с фронта, а две соседние армии, 4-я и 3-я, составляли как бы правое и левое плечо, охватывая Глубокое и Германовичи с севера и юга для отсечения нам всех путей отхода. Пан Сергеев отмечает, что для выполнения такого плана центр (15-я армия) был слишком сильный, а фланги – слишком слабые, и именно таким распределением сил, которое, впрочем, он оправдывает отсутствием времени, он совершенно справедливо обосновывает неудачу этого плана (стр. 32, 33). Но где же здесь таран, где, наконец, широкомасштабная операция с далеко идущими целями? Как мы увидим из анализа, фланги не выполнили свою задачу, но п. Сергеев утверждает, что еще в ночь с 5 на 6 июля он получил от п. Тухачевского директиву, требующую напрячь все силы, чтобы к ночи с 6 на 7 июля отрезать путь отступающему противнику в районе Осиногрудек – Куриловичи (20–30 км западнее Глубокого) (стр. 50). То есть еще на третий день операции северная армия (4-я) имела ту же седанскую задачу.

Мое удивление возросло еще больше, когда, прослеживая день за днем действия главной ударной силы п. Тухачевского – 15-й армии, – я заметил, что на третий, а может, даже на второй день операции она начала сосредоточиваться не для продолжения боевых действий в стиле Седана, а для создания тарана для дальнейших операций. Это странное противоречие в первые дни операции не было вызвано действиями наших войск, так как единственной активной группой, еще действующей в течение 5 и 6 июля, была самая северная группировка генерала Желиговского, состоящая из двух дивизий (10-й и 8-й). Не получив приказа на отступление, она вела малые бои арьергардами, находясь в соприкосновении только с северной 4-й советской армией, таким образом, никак не влияла на акции 15-й армии. Остальные же силы – группа генерала Енджеевского – отходили спокойно, почти без стычек с противником, в юго-западном направлении на Молодечно. Оригинальный Седан!

Вообще первые дни июльской операции п. Тухачевского заслуживают особого анализа. Они оказали очень сильное влияние на основную группировку наших польских сил, на ход всей операции с нашей стороны вплоть до Варшавы. Наряду с этим, учитывая отмеченное выше противоречие в оперативных замыслах п. Тухачевского, владевшего в это время инициативой, они дают характерную картину того, что я обычно называю комедией ошибок и взаимонепонимания противников. Как обычно бывает в таких случаях, даже принципы придумывания названий таких сражений противоречат друг другу. Командующий нашими силами на этом фронте генерал Шептицкий, оправдываясь, назвал его, в соответствии со своей склонностью к линейному расположению войск, битвой на Ауте, маленькой речушке, которую с трудом можно найти на карте и название которой я ни разу не встретил ни у п. Тухачевского, ни у п. Сергеева. Видимо, они и не предполагали, что эта Ореховна, на сей раз речная, так важна для их противника. Пан Сергеев считает это сражение неудачным Седаном под Глубоким. Чего с нашей стороны никто не мог понять, а самое активное действующее лицо в этом сражении, генерал Желиговский, как недавно сам мне говорил, сомневался, не допустил ли он ошибку, не ударив по этому Седану – Глубокому, когда оно уже было занято противником, потому что, не испытывая на себе никакого давления, он чувствовал себя совершенно свободным в выборе решения. Сам же п. Тухачевский, довольный теперь уже совершенно надежным обладанием «Смоленскими воротами», пытается и со своей стороны как-то окрестить это военное чудачество: уже 7 июля он заявляет с полной определенностью, что «войска противника подверглись полному разгрому в районе нашего главного наступления» (стр. 53). Такое сражение стоит проанализировать подробнее.

Начну с северной, 4-й армии под командованием п. Сергеева. В соответствии с седанскими замыслами п. Тухачевского он оставляет на своем левом фланге 18-ю дивизию с задачей задержать при помощи наступления резервы противника в этом районе. Остальные свои силы, то есть 12-ю и 53-ю дивизии, а также 164-ю бригаду, он сосредоточивает на узком перешейке между Двиной и болотистым озером Ельна, перешейке, не превышающем 10 км (по п. Сергееву – 4 версты), с задачей прорвать на этом участке фронт противника, немедленно повернуть всю пехоту на юг на Германовичи и Шарковщизну, а кавалерию выбросить пока на запад в глубокий тыл противника. Учитывая то, что п. Сергеев пишет о начале сражения ураганным огнем артиллерии, отмечу, что он сосредоточил на этом участке 70 легких и 8 тяжелых орудий. Пан Сергеев так оценивает свою задачу: «Вследствие того что успех маневра 4-й армии зависел от быстроты его выполнения, а данные о противнике указывали, что между Двиной и озером Ельна находится только один пехотный полк и несколько сот уланов, частям активной группы поставлены задачи, требующие после прорыва противника пройти:

коннице – 40 верст в первый день и 24 версты во второй;

53-й дивизии – 29 верст в первый день и 30 верст во второй;

12-й дивизии – 22 версты в первый день и 18 верст во второй.

Такие расстояния после прорыва противника можно было преодолеть при движении в колоннах, потому что слабый противник должен был быть распылен от нашего удара, а резервов, по-видимому, у него здесь не было» (стр. 43 цит. соч.).

В действительности здесь стоял неполный 33-й полк, имевший один батальон в относительно далеком резерве. В связи с туманом наступление началось только в 8 часов утра, после ураганной огневой подготовки, продолжавшейся полчаса. Первые, видимо, самые слабые, линии были заняты уже в 9 часов. Отсюда продвижение п. Сергеева пошло так медленно, встретило такое сопротивление, что только после четырех часов пополудни наши два батальона после целого ряда контратак, измотанные боем, начали быстрый отход. Только к 6 часам вечера дивизии и кавалерия п. Сергеева смогли стянуться в колонны и начать запланированный марш. «Ничего удивительного, что ни одна из частей не могла выполнить свою задачу», – с сожалением констатирует п. Сергеев (стр. 46).

Эту героическую оборону двух батальонов нашего 33-го полка, противостоявших двум с половиной дивизиям противника, поддерживало всего 10 орудий 8-й дивизии, в состав которой входил этот полк. Действия наших батальонов почти сорвали или, по крайней мере, поставили под сомнение успех задуманной операции в седанском стиле, сковав и задержав главные силы 4-й армии в их стремлении быстро выйти на фланги и в тыл наших войск, продолжавших биться на юге. Мне тем более приятно отметить тот факт, что о том же пишут и наши противники. При поверхностном анализе тех боев 33-му полку и всей 8-й дивизии у нас часто ставится в вину то, что они допустили прорыв неприятельской кавалерии, которая попортила нам много крови в ходе всей операции до Варшавы. В свою очередь п. Сергеев констатирует, что упорное сопротивление сильно задержало развитие их наступления, и только к 16 часам это сопротивление поляков было сломлено. К этому добавлю, что ни одно наше орудие не попало в руки противника.

На соседнем участке 18-я дивизия – а п. Сергеев считал ее одной из лучших – провела целый день в совершенно безрезультатных атаках на одну из бригад нашей 10-й дивизии. Пан Сергеев совершенно спокойно отмечает, что, несмотря на тяжелые потери дивизии и сравнительно большой расход боеприпасов (300 снарядов на одно легкое и 50–80 – на тяжелое орудие), наступление 18-й дивизии было отражено (стр. 47). Таким образом, первый день операции был для 4-й армии относительно неудачным, потому что замедлил выполнение седанских замыслов и не вынудил нас задействовать хотя бы часть наших резервов, в состав которых здесь входили три полка 8-й дивизии. Эти полки, по нашим данным, большей частью своих сил без приказа двинулись на север в направлении Погоста, а затем и еще севернее для прикрытия угрожаемого фланга.

Южнее действовала 15-я армия, имевшая в своем составе четыре дивизии, растянутые в линию. Наступление велось на фронте около 50 км. 15-й армии противостояли наши войска, также построенные в линию: 11-я дивизия на южном фланге, бригада 5-й дивизии и 7-я резервная бригада на северном участке полосы наступления. В резерве за ними стояла 17-я дивизия, которую нельзя было задействовать без разрешения командующего фронтом, находившегося в Минске. Подробности этого боя удалось установить с трудом. Фактом является то, что на южном участке советские войска продвигались вперед быстрее, чем на северном. Так, южнее железной дороги Полоцк – Молодечно войска п. Тухачевского дошли с боями до р. Мнюта, пройдя с момента встречи с первыми нашими линиями примерно 8 км. Севернее же железной дороги, где действовала большая часть войск 15-й армии, несмотря на первые успехи, советские войска были остановлены контратаками нашей 17-й дивизии с юга и 10-й дивизии с севера. Продвижение атакующих сил было здесь задержано до такой степени, что к концу дня наступающие смогли пройти всего лишь 3–4 км. Впрочем, этот относительный успех главных сил п. Тухачевского не имел большого значения для седанского плана, потому что в этом случае центр мог продвигаться медленнее; его положительной стороной было то, что противник стянул на себя наши резервы. К концу этого дня значительная часть наших войск была так потрепана в боях, что еще долго была неспособной к дальнейшим действиям. Это относится к бригаде 5-й дивизии и к 7-й резервной бригаде. Кроме того, противнику удалось захватить, правда, небольшое количество артиллерии и боеприпасов.

Третья советская армия атаковала южнее, вплоть до Березины, нанося удар частью своих сил по нашей 11-й дивизии, а тремя дивизиями вела сильное наступление на бригаду первой литовско-белорусской дивизии с задачей к 5 июля занять Докшицы, удаленные от фронта на 25 километров по прямой линии, с тем чтобы уже 6 июля перерезать как железную дорогу Полоцк – Молодечно, так и наши пути отхода в юго-западном направлении. Результатом этого дня было то, что после чрезвычайно тяжелых, продолжительных боев советские войска нигде не продвинулись больше чем на 7–8 километров; но самым главным итогом боев в этот день, по-видимому, не замеченным противником, была потеря контакта и связи между 11-й дивизией на севере и 1-й литовско-белорусской на юге. Зато река Березина, протекающая в 4–6 километрах от линии фронта и представляющая собой серьезную преграду на пути к Докшицам, почти нигде не была форсирована противником. И вновь, как на севере, фланг, который должен был быстрым маневром отсечь пути отхода противника на юго-запад, оказался остановленным, несмотря на значительное превосходство в силах над литовско-белорусской дивизией. Седанский замысел здесь, как и на левом фланге, повис в воздухе. Обстановка здесь сложилась даже хуже, потому что п. Сергеев, справившись на севере с первым препятствием, все-таки смог к вечеру обозначить свое продвижение во фланг и тыл противника, в то время как вся третья армия вечером 4 июля, по сути дела, стояла на месте, растянутая в длинную линию с центром фронта – 15-й армией.

Если, как мы видим, целью войск п. Тухачевского было быстрое окружение нашей первой армии в районе Германовичи – Глубокое, то нашей целью было просто отражение атак противника и восстановление положения, существовавшего до 4 июля. Все приказы, будь то приказы командующего фронтом в Минске или командующего 1-й армией в Вилейке, или, наконец, командиров групп на своих участках, не оставляют на этот счет никаких сомнений. Поэтому весь день 4 июля прошел в попытках провести малые и более крупные контратаки с целью отбросить противника за линию, которую войска занимали утром того же дня. С нашей стороны сражение велось примерно так, как в годы окопной войны. Все же попытки контратаковать, предпринимавшиеся в разное время и в разных местах, преследовали единственно «восстановление предыдущей ситуации». Это выражение повторяется десятки раз как характеристика цели, ради которой наша первая армия 4 июля вела бои на широком стокилометровом фронте. Эту цель достигла, собственно говоря, только наша 10-я дивизия, которая не позволила столкнуть себя с занимаемых позиций и закончила день полным выполнением поставленных перед ней задач. Зато во всех других местах наши войска должны были чувствовать себя проигравшими, так как за весь день тяжелых боев, в которых уже принимали участие все наши силы, поставленная цель – восстановление предыдущей ситуации – не была достигнута.

Итак, первый день операции, 4 июля, не принес ни одной из сторон успеха в достижении намеченных целей. Пан Тухачевский не продвинулся вперед в реализации своего седанского плана, а наша первая армия, ведя бои с превосходящими силами противника и уже не имея резервов, не смогла выполнить поставленную задачу. К рассвету 5 июля цели и задачи противников не претерпели изменений.

На севере 4-я армия п. Сергеева продвигается в намеченном направлении совершенно свободно, не встречая сопротивления, так как два батальона 33-го полка, понеся в боях предыдущего дня большие потери, быстро отошли, не вступая в соприкосновение с противником, но не в направлении своей дивизии на юг, а прямо на запад и, таким образом, в дальнейших боевых действиях своей дивизии не принимали никакого участия. Первая стычка войск 4-й армии с противником произошла только во второй половине дня 5 июля; как следует из донесений нашей 8-й дивизии, именно в это время она вела бои с передовыми отрядами противника в районе Погоста и севернее него. Эти стычки, при всей их незначительности, задержали дальнейшее продвижение советских войск. Пан Сергеев особенно недоволен своей 53-й дивизией, которая в этот день не только не дошла до Шарковщизны, как это было ей приказано, но под воздействием этих незначительных боев даже повернула свой фронт с южного на западный. То же самое произошло и с соседней 12-й дивизией, у которой сильный правый фланг и резервная бригада были остановлены и в районе Старого Погоста также изменили свой фронт с южного на западный. Седан явно не улыбался войскам п. Сергеева.

О действиях 4-й армии в этот день п. Тухачевский пишет с определенной долей самоуверенности. Он отмечает, что части 8-й дивизии «были атакованы на походе, разбиты и потеряли всякую способность к сопротивлению. Но и наши части не достигли того, что могли бы извлечь из обстановки» (стр. 52). Пан Сергеев более сдержан в своих выводах, он только говорит, что, несмотря на явную слабость противника, которого следовало добить и разогнать, войска несколько раз развертывались в направлении своего правого фланга и в конце концов вовсе не выполнили свою задачу на 5 июля (стр. 49). Добавлю, что в понимании как п. Сергеева, так, видимо, и п. Тухачевского, большая часть 8-й дивизии, которая, кстати, вовсе не принимала участия в боях 4 июля, была уже разбита. Сопротивление двух батальонов 33-го полка было настолько сильным, что противник в своих оценках преувеличил наши силы, приняв бой двух батальонов за бой основных сил 8-й дивизии. Пан Сергеев добавляет, что «положение обходящей группы обеспокоило и штаб фронта, и директива, отданная в ночь с 5-го на 6-е, указывала на необходимость приложить все силы, чтобы к ночи с 6 на 7 июля отрезать путь отступающему противнику в районе Осиногрудек – Куриловичи». Последние седанские усилия!

Тем временем генерал Желиговский приказал с рассвета 5 июля отвести 10-ю дивизию к реке Мнюта для выравнивания своего фронта с соседями справа. По донесениям этой дивизии, на рассвете 5-го числа она беспрепятственно отошла к Мнюте и заняла в районе Лужки оба берега реки, 8-я же дивизия сосредоточилась под Погостом. В отходе 10-й дивизии с позиций, успешно удержанных накануне, просматривается уже элемент неверия, что 5 июля принесет то, чего не удалось добиться в предыдущий день. Это предвестие начинающегося отступления нашей 1-й армии.

Перейдем к центру, к действиям 15-й советской армии.

В течение 5 июля эта армия продвигается вперед очень медленно, значительно медленнее, чем накануне. А ведь 4 июля отнюдь не было, как мы видели, рекордным с точки зрения пройденного армией расстояния. На схеме п. Сергеева она показана так, что ее южные дивизии (11-я и 33-я) перешли реку Мнюта, на которую вышли в предыдущий день, и продвинулись от нее всего на несколько километров. В свою очередь, северная группа (54-я и 16-я дивизии) подошла 5-го числа к этой реке, но не форсировала ее. В донесениях наших войск, действовавших против 15-й армии, я не нашел правдоподобного объяснения этому явлению. Несмотря на то что приказ по нашей 1-й армии от 4 июля предписывал продолжать нанесение контратак для достижения ранее поставленной цели, наши войска с рассвета ведут бои только тыльными заставами, одновременно группируясь для отступления. Упоминается только бой артиллерии, прикрывающей отход, и лишь самая северная группа, часть 10-й дивизии в районе Лужки, на которую должна была выйти северная 54-я дивизия 15-й армии, доносит о тяжелых боях, которые она вела пополудни 5 июля на восточном берегу р. Мнюта.

То же самое происходит в соседней 3-й советской армии, которая после стремительных атак предыдущего дня снижает темп, начинает продвигаться вперед медленно, вовсе не стремясь к достижению седанской цели, поставленной накануне. В этот день над просторами поля боя навис как бы кризис, отсутствие решительности и энергии с обеих сторон.

Наконец инициативу в принятии решения проявила наша сторона. Около полудня командующий 14-й армией по согласованию с командующим фронтом приказал отступать. Первый пункт его приказа гласит: «Обстановка на фронте 1-й армии требует отхода, отрыва от противника н проведения перегруппировки на новой линии для последующего перехода к контракции».

Приказ не дошел одновременно до всех войск, а самая северная группа под командованием генерала Желиговского не получила его вовсе. Первым его получил генерал Жондковский в Докшицах в 13.45 и сразу приказал подчиненным ему дивизиям, 1-й литовско-белорусской и 11-й, отступить с отрывом от противника на юго-запад в общем направлении на Молодечно. Выполнение этого приказа группой генерала Жондковского полностью открывало с середины дня 5 июля все пути для продвижения в заданном направлении всех советских войск 3-й армии и большой части 15-й армии на ее южном фланге, наиболее выдвинутом на запад. Находящаяся еще севернее группа генерала Енджеевского приказ об отступлении и отрыве от противника получила, так сказать, по частям в разное время дня. Сам генерал Енджеевский утверждает, что приказ он получил только поздно вечером 5 июля. Эта группа в составе 17-й дивизии, 7-й резервной бригады и бригады 5-й дивизии, собственно говоря, уже с утра отступала под прикрытием небольших арьергардов и артиллерии в наиболее естественном для себя направлении – на запад вдоль главной дороги Глубокое – Дуниловичи и далее в направлении Вильно либо через Поставы и Свенцяны, либо через Свирь и Михалишки. Генерал Енджеевский был занят организацией отхода войск и выдвижения большого количества обозов на Дуниловичи. Именно там вечером и застал его приказ. Отступление в этом естественном и почти уже организованном направлении не представляло бы для всей группы особого труда и не оставило бы в полной изоляции самую северную часть нашей армии под командованием генерала Желиговского, которая еще вела бои под Лужками и Германовичами. Но воля приказа генерала Шептицкого была иная. Он нарушал естественный ход событий и предписывал всей группе генерала Енджеевского продвигаться к югу для прикрытия фланга нашей 4-й армии, уже готовой к добровольному отступлению. Таким образом, группа генерала Енджеевского, наиболее потрепанная в боях, средь бела дня должна была осуществить чрезвычайно трудную военную операцию – продефилировать с фланга на фланг вдоль фронта противника, который к тому же был воодушевлен своими победами. Итак, вместо того чтобы в соответствии с письменным приказом оторваться от противника, что осуществимо только при быстром отходе назад, этой группе предстояло провести сложный маневр по изменению естественного направления и идти на новый контакт с противником, приближаясь к нему с каждым часом своего марша. Ведь для совершения маневра, которого требовал приказ, большая часть сил генерала Енджеевского должна была двигаться в юго-восточном направлении, то есть навстречу противнику. В течение двух дней боев еще не было момента, чтобы эта часть нашей армии подвергалась такой большой опасности быть, как того страстно желал п. Тухачевский, «раздавленной», «рассеянной» и «полностью разбитой», как это было во второй половине дня и вечером 5 июля, когда она выполняла этот глупый маневр, ослабляющий к тому же и остальную часть нашей армии, успешно действовавшую под командованием генерала Желиговского. В качестве примера приведу краткое описание такого, с позволения сказать, маневрирования первым батальоном 69-го пехотного полка 17-й дивизии, который последним покидал Глубокое. Отход начался 5-го числа пополудни. Батальон совершал марш по дороге Глубокое – Порплищи и почти 20 километров шел под огнем дальнобойной артиллерии, бившей с востока. Поэтому батальон мчался почти галопом. Выйдя из Глубокого пополудни, он уже к вечеру был в Порплищах, измотанный более чем двадцатикилометровым маршем, чтобы ночью добавить к этому еще более 10 км до Парафьянова.

Вследствие такого неестественного отступления генерал Енджеевский оказался в очень сложной ситуации, так как, направив обозы на запад, был вынужден повернуть войска почти на юго-восток. В своем донесении он отмечает, что в результате большая часть его войск попала в трудную боевую обстановку без обозов, зачастую даже без полевых кухонь.

Уж если этот явно неудачный приказ и не укрепил наши позиции на севере, то вся группа генерала Енджеевского спаслась единственно благодаря бездействию противника, о чем говорилось выше. Ни южная часть 15-й армии, ни вся 3-я армия даже не пытаются воспользоваться создавшейся обстановкой и позволяют неосторожной группе генерала Енджеевского средь бела дня 5 июля маршировать вдоль своего фронта, лишь изредка выражая ему свое неудовольствие по поводу этого безрассудного маневра дальним огнем артиллерии. Банкротство задуманного Седана празднует здесь свой триумф!

Еще более оригинальный способ выхода из Седана продемонстрировала самая северная группа войск – группа генерала Желиговского, в наибольшей степени подверженная седанской опасности. До конца дня 5 июля она дерется лучше всех остальных групп 14-й армии и, как обычно бывает при поражениях, разделяет судьбу самых сильных, ибо находится в самом худшем положении. К тому же приказ об отступлении к ней не доходит вообще. Она только чувствует начиная с полудня 5 июля, что вокруг нее происходит что-то странное. На участке за ее правым, южным флангом, атакованном на восточном берегу Мнюты под Лужками, исчезает всякое наше сопротивление. Части 10-й дивизии, которые успешно отражают здесь атаки противника, уже под вечер наблюдают в своем тылу отдельные дозоры и мелкие отряды неприятеля. А на всем фронте 10-й дивизии на Мнюте и 8-й дивизии в районе Погоста уже чувствуется приближение крупных сил 4-й армии п. Сергеева. В сложившейся ситуации генерал Желиговский решил отступить в ночь на 6-е и идти на сближение с группой генерала Енджеевского, которую надеялся найти отходящей в районе Дуниловичей. Ночной марш был быстрым, хоть и очень трудным. Не преследуемый противником, генерал Желиговский к утру 6 июля сосредоточил всю 10-ю дивизию в районе Мосарь, в то время как 8-я дивизия после длительного марша еще тащилась от Шарковщизны в южном направлении. Генерал Желиговский нашел здесь абсолютную пустоту – ни своих, ни противника. Обеспокоенный этим, он после короткого отдыха двинулся к Дуниловичам, куда и прибыл под вечер, не встретив нигде противника и не испытав на себе никакого его воздействия. 8-я дивизия продвигалась тем же способом несколько западнее, направляясь непосредственно к Поставам. Две дивизии целый день шли в пустоте – ни своих, ни противника. Кое-где, наверное, встречался отставший обозный, погоняющий уставших коней в западном направлении. То тут то там в придорожных канавах можно было увидеть сломанную телегу или издыхающую лошадь – обычное свидетельство прошедшей военной бури при поспешном отступлении. Местное население, видимо, твердило, что наши уже давно прошли, а противника еще нет. Генерал Желиговский в этот день, наверное, сотни раз задавал себе вопрос, где свои, а где противник? Давления с севера, со стороны армии п. Сергеева, он вообще не испытывал в течение двух дней боев. Он два дня бился, имея фронт, повернутый на восток. В этом же направлении имела фронт и вся 1-я армия. Он знал, что творится что-то неладное, что еще вечером предыдущего дня, когда он вел бои под Лужками и в районе Германовичей, на юге бой начал стихать и что в связи с этим у него обнажился правый фланг. Теперь, направляясь к югу, он должен был идти перед фронтом противника – если бы тот двигался, как прежде, на запад. Но именно с этой стороны его в течение всего дня абсолютно никто не беспокоил. Поэтому ничего удивительного, что когда вечером и ночью в Дуниловичах он обдумывал свое положение, то пришел к выводу, что он, собственно говоря, находится в тылу противника, который всей своей массой двинулся на юго-восток в направлении Молодечно. Ведь он имел в своем распоряжении целый день 6-го, а может, даже и часть предыдущего дня, 5 июля.

К такой оригинальной обстановке привела неудачная седанская операция. Сильная группировка, составляющая третью часть нашей армии, для которой готовился Седан, группировка, к тому же наиболее подверженная седанским замыслам противника, группировка, начавшая отступление в последнюю очередь, – эта группировка в течение целого дня остается свободной как птица, вольной принимать любые решения и выбирать любое направление своего перемещения. Если марш генерала Енджеевского продемонстрировал полное банкротство седанской идеи, то генерал Желиговский со своими двумя дивизиями настолько явно ее опроверг 6 июля, что иногда я начинаю сомневаться, а существовал ли вообще когда-нибудь у п. Тухачевского этот замысел.

Позже генерал Желиговский спрашивал меня несколько раз, как я оцениваю его решение отступать дальше на запад, так как, по его словам, он долго колебался, прежде чем решиться на это. Он думал, что, может, следовало бы воспользоваться такой необычной ситуацией в тылах противника и, имея в своем распоряжении хороших солдат, ударить по этим тылам, наделать там паники. Центром этих тылов он полагал самый крупный населенный пункт тех мест – Глубокое. Такая мысль упорно преследовала генерала Желиговского весь день 6 июля. Законы анализа военной обстановки подчиняются своей логике, и все попытки ответить на вопрос «что было бы, если бы», хоть и являются бесплодными с исторической точки зрения, тем не менее позволяют вникнуть в нее более глубоко, понять цель тех или иных перемещений войск и смысл приказов полководцев. Поэтому позволю себе несколько подробнее остановиться на весьма оригинальной ситуации, в которой оказался генерал Желиговский, и на возможных в этих условиях вариантах использования полной свободы выбора, которая ему предоставилась 6 июля. Пользуясь правом аналитика, перенесу принятие решения не в Дуниловичи, а в Мосарь, когда генерал Желиговский стоял на отдыхе и после выхода из лесов над Десной впервые почувствовал окружавшую его пустоту. Такое мое допущение вполне реально – генерал Желиговский с таким же успехом мог размышлять о своих дальнейших действиях в Мосаре или его окрестностях, как и в Дуниловичах. И здесь и там он был в абсолютно одинаковом положении, а марш на Дуниловичи мог его только укрепить в мысли, что он оказался в тылу противника.

Для анализа обстановки мне кажется целесообразным освободить генерала Желиговского от какого бы то ни было давления 4-й армии п. Сергеева. Потому что только 6 июля вечером дивизии п. Сергеева вышли на линию Мосарь – Шарковщизна, да и то лишь своими авангардами. Таким образом, весь день 6 июля генерал Желиговский был абсолютно свободен с этой стороны. И если бы после длительного отдыха под Мосарем, который был просто необходим его дивизии, примерно около полудня генерал Желиговский решился ударить по якобы тылам в направлении Глубокого – то что бы из этого вышло? От Мосаря до Глубокого примерно 20 километров. Это где-то 5 часов марша с необходимыми предосторожностями. Значит, около 5 часов он был бы в районе Глубокого и нашел бы там небольшую группу конницы – кубанскую бригаду, которая, судя по описанию п. Сергеева, не отличалась тогда боеспособностью и очень неохотно вступала в бой. Кроме того, с севера, со стороны Лужков, сюда подходила своими авангардами, а может, и крупной колонной, так как шла походным маршем, 54-я советская дивизия, как раз та самая дивизия, которая еще вчера безуспешно атаковала генерала Желиговского на его правом фланге под Лужками. Я нисколько не сомневаюсь, что в этом случае генерал Желиговский имел все шансы успешно ударить по этой дивизии, застав ее врасплох на марше, и тем самым помешать выполнению крупного маневра 15-й армии. Эта дивизия была правофланговой в 15-й армии и в соответствии с приказами и основной идеей замысла п. Тухачевского заходила как правое плечо армии длительным 30-километровым маршем, изменяя в этот день направление от Лужков с западного почти на южное. На схеме п. Сергеева она показана занимающей 6-го вечером Глубокое на правом фланге 15-й армии. Учитывая записи п. Сергеева, содержащиеся на странице 59 его труда, я имею право предполагать, что именно в этот день 15-я армия перестраивалась в новый боевой порядок, который гарантировал, что под вечер 6 июля в районе Глубокого генерал Желиговский не встретит никого, кроме 54-й дивизии. Пан Сергеев пишет, что после сражения 15-я армия сосредоточилась для дальнейшего маневра, и добавляет: «Еще от Глубокого армия имела в первой линии 54, 33-ю и 11-ю дивизии, а во второй – 4-ю и 16-ю». Если 54-я дивизия была правофланговой в Глубоком, то 33-я и 11-я должны были находиться где-то восточнее в районе железной дороги Полоцк – Молодечно и не имели возможности в течение всего дня 6 июля чем-либо помочь 54-й дивизии. В свою очередь, 26-я должна была быть глубоко в тылу и также до ночи не могла оказать влияния на обстановку.

Я не хочу утверждать, что своим ударом генерал Желиговский коренным образом изменил бы ход событий в нашу пользу, но это несомненно заставило бы противника потерять по крайней мере половину следующего дня, а может, и больше, в его маневрах.

После такого короткого удара генерал Желиговский, убедившись, что он вовсе не находится в тылу противника, мог бы совершенно спокойно отступать в направлении озера Мядзёл, к которому он и так вышел на следующий день, 7 июля, без всякого давления со стороны противника. У п. Сергеева его 18-я дивизия достигает озера Мядзёл только 10 июля вечером. Значит, для своего отхода генерал Желиговский имел достаточно времени.

Я задержал внимание читателя на этом характерном эпизоде потому, что он очень наглядно показывает обстановку, в которой находились обе стороны 6 июля, когда бои на всех участках шли на убыль. Это день, когда после неудачного Седана противник вне контакта с нами осуществлял маневры с целью перегруппировки своих сил. Этот день был нам, так сказать, подарен, и мы также имели время для маневра.

Итак, первое сражение 4, 5 и 6 июля завершалось.

Но оно было и началом новых неудач на Северном фронте, которые кончились лишь спустя полтора месяца нашей победой под Варшавой. Исход этого сражения еще долго тяготел над нашими войсками, и освободиться от такой тяжести мы смогли с величайшим трудом. Это может показаться странным, потому что, как мне кажется, оно не было решающим и, собственно говоря, отнюдь не свидетельствовало о победе противника. Наоборот, его намерение окружить нашу 1-ю армию и полностью ее уничтожить потерпело абсолютное фиаско, потому что оба фланга (4-я и 3-я армии) были сравнительно легко остановлены. Но факт остается фактом. После такой полупобеды наши войска почти без сопротивления все быстрее и быстрее откатываются назад, так что через месяц оказываются у стен столицы, расположенной почти в 600 км в тылу. Одно описание и мой предыдущий анализ этого сражения не могут объяснить это явление. Слишком незначительной кажется причина, вызвавшая такие грандиозные последствия, и разум стремится искать глубже, дальше. Поищем же у противника.

Пан Тухачевский над этим сражением размышляет мало. Он считает его одним из эпизодов и, как я уже указывал, даже не упоминает о своем главном плане, описание которого мне удалось найти только у п. Сергеева. Он кажется полностью довольным собой и своими войсками и вопреки фактам спокойно утверждает, что его войска выполнили все поставленные задачи в указанные сроки. Пан Сергеев придерживается противоположного мнения. О действиях своей 4-й армии он не пишет так хвалебно, а в конце своей книги в качестве приложения приводит свой приказ от 7 июля, в котором дает хороший нагоняй своим подчиненным. Характерны некоторые абзацы: «Командование 164-й бригады не проявило инициативу и решительность. Весь день 5-го она топчется на одном месте под предлогом неполучения приказов и тем самым задерживает движение 53-й дивизии. Эта последняя вышла из района Шарковщизны с опозданием на целые сутки и также топталась 5 июля на одном месте, имея в резерве целых 5 полков. После занятия Шарковщизны 53-я дивизия неизвестно зачем двинулась в направлении Стуканы, то есть в тыл 12-й дивизии». И несколько далее категорически добавляет: «Требую прекратить постоянный страх за свои фланги и перестать учитывать моральное состояние противника. Не допускаю наперед, чтобы отдельные роты разбитого противника, не успевшие еще удрать, принимались за свежие полки, которые угрозой удара задерживают движение целых наших дивизий». Так правдивый п. Сергеев говорит о 5 июля, когда наша 8-я дивизия, будто бы «рассеянная», «разгромленная» и «раздавленная», сорвала с севера все седанские замыслы.

Что касается другого, южного фланга, то 3-я армия, по словам п. Тухачевского, как ей и было приказано, 5 июля заняла Докшицы, а 6-го – Парафьяново. На самом же деле сопротивление первой литовско-белорусской дивизии задержало 3-ю армию настолько, что, как пишет п. Сергеев на странице 52, район Парафьяново был занят ею только 8 июля, то есть тогда, когда с нашей стороны там могли быть только последние дозоры арьергардов.

Для п. Тухачевского эти факты не существуют, он уверен, что разгромил и смял противника, и это ему, видимо, заменяет неудавшийся Седан. О том, насколько п. Тухачевский не ориентируется в результатах действий своих войск, можно судить по его приказу, отданному в Смоленске 7 июля в 9.40 утра. Данные о противнике он коротко излагает в начале приказа: «Главные силы разгромленного противника беспорядочно отхлынули в направлении Постав» (приложение № 10, стр. 122, Сергеев, цит. работа). Но мы знаем, что, к сожалению, в этом естественном направлении главные силы 1-й армии не пошли вовсе, потому что 5-го пополудни приказом генерала Шептицкого они были направлены в совершенно ином направлении – на Парафьяново и Молодечно. А на поставское направление (позволю себе выразиться в стиле моего противника) вышли, и то случайно, только две дивизии – 10-я и 8-я генерала Желиговского, который, будучи полностью свободным от какого-либо давления со стороны противника, намеревался через некоторое время атаковать его войска.

На основании ошибочных данных о нас п. Тухачевский приказывает своей самой слабой армии, усиленной, правда, кавалерией, преследовать разгромленного и разбитого противника в направлении на Поставы и Вильно. Главные же свои силы, 15-ю и 3-ю армии, он собирает в сильно сжатый кулак, с которым выдвигается к югу, удаляясь при этом от своей 4-й армии, для завершения победы, чтобы «смять» и «разгромить» остатки наших сил на этом фронте, то есть нашу 4-ю армию, стоящую на Березине. С фронта ее должны атаковать 16-я армия и большая часть Мозырской группы, наступающей на Бобруйск в общем направлении на Слуцк; на ее левый фланг уже 6 июля нацелена 3-я армия. А самая сильная, самая оснащенная 15-я армия движется на Молодечно в качестве главного резерва, как старая гвардия Наполеона, чтобы сломить последнее сопротивление, если таковое будет еще оказано.

Когда я думаю о действиях нашего противника на протяжении первых дней операций, ведущих к Варшаве, не могу найти в них ничего такого, что могло бы оправдать большое значение этого сражения и полное отсутствие всякого сопротивления вплоть до Варшавы. Анализируя эти бои, я не могу не видеть какую-то странную робость, какую-то нерешительность в действиях советских войск. Несмотря на огромный перевес в силах, особенно на флангах, дивизии противника действительно слишком часто «топчутся на месте», не используют ни своего преимущества, ни бесспорного тактического превосходства. Думаю, не ошибусь, если скажу, что эта робость, которую п. Тухачевский приписывал только своей 16-й армии, а п. Сергеев, как мы видели, после майской операции распространял и на другие дивизии, особенно 3-й и 4-й армий, что эта робость перед высокими боевыми качествами противника еще была сильна в русских во время боев в начале июля. Мы увидим, что вскоре советские бойцы научатся относиться к нам, как к непригодной для боя толпе; но в первые дни июля такая робость у них еще была. Даже отборная 13-я армия, состоящая из лучших дивизий, которые до сих пор еще не скрещивали с нами шпаг, после несомненных успехов 4-го и в начале дня 5 июля, стоит в бездействии во время отхода наших войск. Может, она опасалась какой-нибудь ловушки, боялась неожиданного для себя и вполне обычного для нас, поляков, маневра? Буквально во всем еще чувствуется наше моральное превосходство над противником. На пути топчущихся на месте дивизий еще стоят фантомы предыдущих неудач и поражений, и войска, кажется, совсем не склонны верить преувеличенным, агитационным заверениям и уговорам своих командиров. Таким образом, у противника мы не найдем объяснения глубокого стратегического смысла тактического поражения, которое мы потерпели 4 и 5 июля. Попробуем поискать у себя.

Я уже говорил выше, что командование с нашей стороны поставило подчиненным войскам задачу на 4 и 5 июля удержать занимаемые позиции, а там, где они были прорваны противником, – «восстановить прежнее положение». Последние слова я взял в кавычки, потому что они так часто повторяются в донесениях, рапортах и приказах, что стали уже как бы мысленным припевом в боевой песне тех дней. Характерные слова! Кажется, что этот небольшой кусочек земли представляет собой какое-то утерянное богатство, ради которого надо напрячь все силы. Думали ли так полководцы и командиры? Перечитывая еще и еще раз оценку военной значимости этого кусочка местности, я нахожу прямо противоположные суждения. Одни утверждают, что из-за болот на линии фронта были трудности с передвижением вдоль него, в то время как для противника из-за засухи болота не представляли серьезного препятствия. Другие жалуются, что большое количество кустарника перед фронтом сильно сужало поле обстрела, и противник мог незаметно подойти. Даже бедная Аута, именем которой некоторые полководцы окрестили все сражение, дождалась саркастической оценки одного из них. Генерал Енджеевский, командующий группой войск в центре, пишет: «Если на первый взгляд (по карте) речка Аута вызывала доверие как препятствие, то в действительности этот извилистый ручеек не представлял никакой оборонительной ценности». И только, может, единственный генерал Ледуховский, командир 11-й дивизии, не отзывается плохо об этом утраченном сокровище. Он четко и коротко доложил, что позиция была хорошая, ее можно было удержать. Но все в один голос, не исключая высшего командования, в том числе командующего 1-й армией генерала Зыгадловича и командующего фронтом генерала Шептицкого, утверждают, что позиция, на которой было принято сражение, была слишком растянута для наших сил и на такую ширину фронта имела слишком мало артиллерии. Возникает естественный вопрос: зачем в качестве главной цели почти двухдневных боев выдвигалось «восстановление прежнего положения»? Если эта позиция не была такой хорошей, то относительно легко можно было найти другую, хоть и не наилучшую, но имеющую те же или несколько другие недостатки, на которой можно было сражаться так же хорошо, а может, даже и лучше. Зачем так упираться на невыгодной позиции, притом настойчиво атакуемой превосходящими силами противника?

Когда говорят о позиции, за которую ведутся сражения, это неизбежно приводит каждого знакомого с историей войн к мысли о так называемой позиционной войне. Позицией называется тот или иной кусок земли, вследствие своего строения дающий обороняющимся большее или меньшее преимущество над атакующими. На протяжении определенного времени в истории войн военное искусство билось над поиском таких позиций на местности, на которых войска могли по возможности безопасно принять бой. Но опыт боевых действий опроверг подобные теоретические рассуждения, так как противник такие позиции обычно обходит, не имея никакого желания брать их с бою. А когда почти любой кусок земли стал оборудоваться окопом, позиции вообще утратили свое значение. И для наших командиров слово «позиция» было не пустым звуком, когда они ставили задачу войскам восстановить утраченные, хоть и плохие, по их мнению, позиции. Здесь дело было в другом, и если бы в приказе вместо абстрактного выражения «восстановить прежнее положение» было указано более конкретно «занять утраченную линию окопов», было бы все в порядке, так как, собственно, только за это и велся бой. Здесь играла роль не позиция, признанная, кстати, неудачной и которую легко можно было найти в другом месте, а длинная линия так или иначе построенных укреплений, отрытых окопов. Только тогда, когда мы таким образом представим себе цель сражения, оно приобретет стратегический смысл, вместо того чтобы быть суммой некоординированных боев без перспективной цели.

Я умышленно подчеркиваю разницу, которая должна существовать, по-моему, между позицией и окопом, между войной позиционной и окопной. Если позиционная война, как я ее определил выше, уже давно ушла в прошлое, то окопная война, продолжаясь долгие годы на больших пространствах во время европейской войны, приобрела не только широкую известность (ведь в ней принимали участие десятки миллионов людей), но успела своими специфическими особенностями обработать человеческие головы и души и даже создать специальный военный язык. В начале европейской войны, в 1914 году, понятие «окоп» относилось исключительно к области тактики, к методам, при помощи которых велся бой. Кроме винтовки каждый солдат нес с собой в бой лопатку как неотъемлемую часть своей экипировки. И приходилось ли ему обороняться от противника, или идти на него в наступление – везде он использовал лопатку как средство боя. В стремительных передвижениях и маневрах, которыми началась огромная четырехлетняя война, окоп применялся везде, в наступлении и обороне, но нигде он не указывался в качестве цели сражений или операций и никогда не вторгался в область стратегии, которая как раз и ставила такие цели. Иногда благодаря своей силе, оборонной силе, окоп приобретал значение позиции. Когда-то этим термином определялись особые участки местности, по своей природе имеющие оборонительные свойства; но и тогда он был только эпизодом в ожесточенном единоборстве миллионных армий, которые вплоть до конца 1914 года не хотели отказываться от главного фактора победы – движения.

Только в следующем, 1915 году на полях Франции и Бельгии оба противника застыли без движения, остановленные друг против друга. И здесь окоп, как непреодолимая преграда, вопреки главному фактору победы – маневру и движению – победоносно прорвался из тактики в область стратегии.

Как гордый победитель, он начал жиреть, почивать в роскоши и, как Молох, требовать от воюющих сторон все новых и новых жертв. Линии окопов стали наращиваться одна за другой, создавались целые лабиринты, и новичок, попадавший в них, оказывался как в незнакомом городе, где без плана, указателей названий улиц и непрерывных расспросов можно было заблудиться. Окоп потребовал жертву у повседневной жизни людей. Солдаты устроили здесь свои квартиры, а бесконечный людской труд пытался превратить это необычное место в квартиру удобную, пригодную и для работы, и для отдыха. По требованию нового фетиша войны в его победоносную боевую колесницу впряглось все, чем располагала воюющая страна. Не какой-нибудь пехотинец-инженер применял здесь свои технические знания, а многочисленные заводы и фабрики поставляли огромное количество строительных материалов, которые окоп с удовольствием поглощал. Как в большом городе, во все стороны разбегались провода, соединяющие между собой командиров и штабы, склады и хранилища, госпитали и конюшни. Окоп жирел, с каждым месяцем наращивал свою мощь, планомерно и настойчиво разрушая силу прежнего военного победителя – маневр и движение. В ходе этой войны за окопы у солдат и командиров выработалась особая психология. Психология, связанная, во-первых, с военным строительством особого характера, строительством, поглощающим массу строительного материала, и, во-вторых, с монотонностью большей части боевой работы находящихся здесь войск, как это всегда бывает при сосредоточении большого количества людей в тесном пространстве для сотрудничества ради одной, общей цели. Тогда с ожесточением сражались за кусочек окопного лабиринта, победой считался захват полкилометра этой новой, незнакомой преграды. Эти победы окупались многочисленными человеческими жертвами и еще большими потерями драгоценного военного материала. И именно тогда, в период окопной войны, которая свела почти на нет движение и маневр, стратегия начала ставить войскам в бою более близкие, нежели раньше, цели. В таких условиях «восстановление прежнего положения» означало отбить у противника занятые им окопы и тем самым вернуть себе утерянное богатство.

Понятие войны в старом значении этого слова стало исчезать, и долго оставались безрезультатными все попытки и усилия светлейших умов вновь с триумфом ввести в стратегию давнего победителя – маневр и движение. Крупнейший в истории полководец, преодолевший когда-то своим могучим гением стратегию линий и незавоеванных позиций, великий Наполеон, наверное, не один раз перевернулся бы в гробу, если бы узнал, как были преданы забвению и как канули в беспамятство его величественные подвиги. Если он с гордостью говорил, что многие войны выиграл ногами солдат, их движением и молниеносным маневром, то сейчас война явно вырождалась, деградируя в бесплодный труд ремесленников и промышленных рабочих, напрягающих свои натруженные руки для производства огромного количества продукции, необходимой для ведения такого противоборства. Волю противника к сопротивлению пытались сломить путем неустанного истребления людей и выкачивания до капли его промышленных ресурсов.

Главный принцип окопной войны состоит в постановке такой мощной преграды передвижениям войск противника, что любой маневр становится возможным лишь в результате огромных затрат сил, человеческих жизней и военного материала. Именно такова цена любой попытки сдвинуться с места, и цель каждого боя в таких условиях заключается в том, чтобы убедить противника, осмелившегося атаковать, что все его попытки напрасны. Таким образом, окоп, со всеми его техническими сложностями и премудростями, а также с теми изменениями, которые он внес в души солдат и их командиров, выбирается из тактических низов и становится частью военной стратегии.

Когда я пытаюсь проанализировать нашу польско-советскую войну с позиций окопной стратегии, я всегда и в своих воспоминаниях, и в документах обнаруживаю в нашей армии какое-то внутреннее трение, связанное именно с этим вопросом. Когда я, как Верховный главнокомандующий, сразу же отказался от всех попыток ведения окопной войны, не видя возможности использовать у нас хоть какие-то ее методы, я сразу же натолкнулся и у своих подчиненных, и в обществе на яркую приверженность принципу – «faites une ligne forte». Находясь под сильным впечатлением только что прошедшей войны в Европе, люди в моих попытках применить в нашей войне метод движения и маневра слишком, к сожалению, часто хотели видеть отсутствие стратегического мышления, игнорирующего красоту и мощь недавнего хозяина стратегии – жирного и толстого окопа. Но как раз в нашем случае окоп мог быть очень худым и щуплым. Он не мог питаться, чтобы набрать необходимую стратегическую тушу, ни промышленностью, которой не было, ни человеческим материалом, требуемым для заполнения окопа и поддержания его в надлежащем весе и значении. До 1920 года моего влияния было достаточно, чтобы загнать окоп в отведенную ему область – область тактики и методики боя, а многочисленные победы, которые мы одерживали, кажется, подтверждали правильность моей точки зрения. Но окоп неохотно покидал свой трон. Он мстил, искал реванша, оставляя вместо себя свою неотлучную сестричку – линию, которая постоянно вступала в конфликт с вводимыми мною движением и маневром. Он мстил, оставляя вокруг меня и особенно за моей спиной пожимание плечами, недовольный шепот и тихие, как у больного, жалобы на устаревшие, детско-романтические стратегические помыслы Верховного главнокомандующего. Faites une ligne forte! Это современная война, это спасение Польши! Сколько неблагопристойных закоулков истории, связанных с этим спором, я мог бы осветить!

Возвращаясь к анализу июльских боев, хочу отметить, что цель боя на 4 и 5 июля, которую ставили войскам наши командиры, имеет своим источником как раз окопную психологию и стратегию. Эта цель состояла в том, чтобы доказать атакующему нас противнику, что построенный нами окоп прорвать невозможно и что если он вступит сюда, то его ждет немедленная кара за такое святотатство. И когда я просматриваю документы, приказы, рапорты и донесения, то нахожу в них ясные и понятные для меня доказательства, что период, предшествующий сражению, был периодом реванша хозяина стратегии – окопа – над Верховным главнокомандующим.

Вот один из таких документов, полный определений и выражений, понятных только лишь в условиях ведения окопной войны в самом прямом значении этого слова. Речь идет о плане обороны участка 1-й армии. Генерал Зыгадлович получил от командующего фронтом приказ, в котором говорилось, что «линия, занятая 14-й армией, представляет собой главную линию обороны, укрепление которой необходимо ускорить любыми средствами». План обороны, составленный генералом Зыгадловичем, заключался в следующем:

«Каждая оперативная группа должна была провести на своем участке укрепление оборонительной линии и удерживать этот участок во взаимодействии с артиллерией и при помощи своих резервов, подготовленных на случай любых атак противника. Автоматическое взаимодействие артиллерии и резервов с войсками, занимающими первую оборонительную линию, – в соответствии с известными принципами и положениями приказа 2226/Ш от I. VIII, доведенными до общего сведения». Читаем дальше: «В случае прорыва фронта надлежало ввести в бой соответствующий, заранее подготовленный для данного участка, резерв», но исключительно по приказу командования армии. И в конце плана добавляет: «Оперативные резервы стояли так близко, что могли в течение 5–6 часов вступить в бой в любой точке назначенного им фронта».

Когда я сейчас читаю неизвестный мне ранее документ о «главной линии обороны и автоматическом взаимодействии пехоты с артиллерией», я с удивлением думаю, неужели это было на самом деле? Неужели не было колебаний, сомнений, самокритики в отношении таких приказов? Оказывается, были. Вот другой документ того же генерала Зыгадловича, оценивающий его положение 3 июля, накануне боя. Он пишет, как профессор: «Как следует из опыта мировой войны, боевая линия в то время занималась пехотой в общем с достаточно высокой плотностью, а сама боевая линия была оборудована как по фронту, так и в глубину и имела необходимые проволочные заграждения». Тем не менее генерал указывает, что «во время мировой войны ширина дивизионного участка на угрожаемом фронте не превышала трех-четырех тысяч метров», в то время как у нас «ширина дивизионных участков 1-й армии, протяженностью более десятка километров, не позволяла выделить достаточно многочисленные резервы и правильно распределить их в глубину».

Хуже обстоит дело с артиллерией, потому что «для поддержки угрожаемого фронта, по опыту мировой войны, на 150 метров фронта надо иметь как минимум 2 легких и 1 среднее орудие». По расчетам генерала, его армии требовалось по крайней мере 880 легких полевых орудий и 440 орудий калибра 15 см. «Тем временем, – жалуется генерал, – на боевом фронте имелось примерно 100 легких и 45 средних орудий». А далее, после упомянутого выше приказа об автоматическом взаимодействии артиллерии с пехотой и по представлении цифровых данных, генерал Зыгадлович добавляет: «Несмотря на то, что наши материальные возможности не позволяли создать плотности, удовлетворяющие этим требованиям, тем не менее эти данные наглядно показывают, как слабо фронт был обеспечен артиллерией; поэтому в критические моменты на эффективную поддержку пехоты огнем артиллерии – как в форме автоматического заградительного, так и сосредоточенного отражающего огня – можно было рассчитывать только в случае локальных атак лишь на отдельных участках фронта».

Но самое неприятное – это любимое дитя окопа, его неотделимый опекун – колючая проволока. Генерал Зыгадлович жалуется на «плачевное состояние перевозок». С большим трудом удалось доставить 5 вагонов колючей проволоки для первой литовско-белорусской дивизии из Молодечно в Парафьяново, и только 13 вагонов пропихнули на станцию Подсвилье. «А ведь, – плачет генерал, – этого количества проволоки не хватило даже для одного ряда заграждения вдоль фронта!» И в бедной, измученной голове генерала, наверное, рождались золотые видения, когда к угрожаемым участкам фронта, на которых он когда-то стоял, тянулись специально для этого построенные железнодорожные ветки, по которым господину окопу доставлялись сотни вагонов колючей проволоки, сотни вагонов, наполненных бревнами, деревянным и железным строительным материалом, и когда на огромных пространствах, опутанных телефонными проводами, раздавались яростные споры и требования доставить как можно скорее рулоны толя для покрытия крыш над квартирами солдат. Исходя из всего этого генерал считает, что в июле 1920 года «перед армией встала задача, выполнение которой требовало сверхчеловеческого напряжения сил», а на пути «стихийного атакующего вала» невозможно было поставить надежную преграду.

Это, однако, не мешает отдаче и выполнению приказов, полностью противоречащих такой правильной оценке обстановки. Более того, читаю приказ командующего группой войск генерала Жондковского. Приказ от 30 июня. Пункт первый: «В приложении высылаю: а) схему системы оборонительной линии в полосе 1-й и 4-й армий, определенной командующим фронтом генералом Шептицким; б) схему системы оборонительной линии в полосе 14-й армии, дооборудованной командованием этой армии. Обращаю внимание, что проектируемая командованием 11-й дивизии “1-я линия 2-й позиции” совпадает с 1-й линией командования фронта и 1-й армии, и таковой должна считаться». Там должны быть оборонительные узлы, то есть большие или меньшие комплексы опорных пунктов в тактически важных точках, а также отдельные опорные пункты между этими узлами на тактически менее важных направлениях. Удаление оборонительных узлов друг от друга должно выбираться с учетом тактической необходимости таким образом, чтобы промежутки между двумя соседними узлами перекрывались огнем, а расположенные сзади резервы могли своевременно успеть (видимо, автоматически. – Ю.П.) в эти промежутки для отражения вклинения противника. Расстояние между двумя опорными пунктами должно обеспечивать взаимную поддержку фланговым винтовочным огнем. Учитывая вышесказанное и в зависимости от местных условий следует увеличить количество опорных пунктов». Схема, присланная для исполнения, и которую я только сейчас увидел впервые, предписывает устройство фортификационных сооружений на глубину примерно 50 километров!!! Множество больших и малых звезд и звездочек, обозначающих, видимо, узлы обороны, украшают план генерала Шептицкого, и все они соединены между собой непрерывной линией окопов. И это должно быть исполнено! И над этим должны ломать голову командиры и солдаты, когда – как мы видели – плотность пехоты для занятия линии мала, артиллерии недостаточно, заграждений – колючей проволоки – не хватает даже для одного ряда на первой линии. Но исторически этот проект существовал и, по мнению командующего фронтом, только его невыполнение привело к разгрому и к невозможности сдержать в дальнейшем «стихийный атакующий вал» другими методами.

Не буду цитировать другие документы, свидетельствующие о преклонении перед догмами окопной войны, распространившимися в то время на нашем Северном фронте. Остановлюсь только на одном из них, касающемся действий артиллерии, «автоматизированной», в соответствии с приказом, для взаимодействия с пехотой. Передо мной лежит схема такого взаимодействия, разработанная для III дивизиона 1-го полка полевой артиллерии литовско-белорусской дивизии. Множество воспоминаний навеивает эта схема! Шел 1916 год во всей своей красе! Сколько таких схем должен был просмотреть в то время каждый командир! Сколько офицеров в штабах было занято их составлением, оформлением, проверкой и исправлением! На лежащей передо мной схеме есть почти все, чего требует рай окопной войны. Цифры, буквы, разноцветные длинные стрелки, обозначающие направление огня, и, наконец, такой характерный план заградительного огня с пометкой о заранее определенном расходе боеприпасов. Указано все: и сколько минут должен продолжаться огонь, и темп стрельбы. При этом видна забота об экономии боеприпасов, потому что, например, 7-й батарее предписывается вести огонь в темпе 3 выстрела в минуту на каждое орудие. Таким образом, в сумме при ведении огня, который должен задержать дивизию противника, 7-я батарея должна произвести целых 24 выстрела!!! Курам на смех такой заградительный огонь!!! А если добавлю, что несчастные 12 орудий дивизиона должны прикрыть заградительным огнем 9 километров подступов к переднему краю, в то время как «по опыту мировой войны» здесь должно быть минимум 120 легких орудий и соответствующее число средних, которых на этом участке фронта не было ни одного, не говоря уж о тяжелых орудиях, – тогда читатель, наверное, простит мне мою невеселую иронию. А когда вспомню солдата, который под ураганом металла, изрыгаемого на него сотнями и сотнями орудийных пастей, шел в предсмертном страхе на неприятельский окоп в настоящей окопной войне, когда вспомню серые, землистые лица своих солдат, которые не две минуты – днями сидели в окопах в пекле настоящего огня, у меня в душе поднимается горечь от такого издевательства над солдатами и офицерами, которым больше нечего делать, как только тупо подражать той глупой лягушке, протягивающей лапку, чтобы ее подковали огромной подковой. Ах, окоп, окоп! Великий фетиш, побеждавший крупнейшие умы и железные характеры, берегись своих малых друзей, ибо они, по пословице, погубят тебя и насмеются над тобой!!!

Поэтому из всех документов, которые я изучил, мне больше всех понравилось донесение генерала Енджеевского, который, жалуясь на «извилистый ручеек» – Ауту, на фортификационную слабость позиции и на недостаток колючей проволоки, отмечает, что «следовало заранее разработать подробный план отступления и не подвергать войска ненужным потерям, дать возможность померяться силой с противником на выгодных для нас позициях, а не вынуждать наши части драться на первой линии, напрасно растрачивая живую силу без надежды на успех». А рай окопов все же существовал! Где-то в тылу брезжила «немецкая оборонительная линия времен мировой войны, линия, представляющая собой отличную позицию с густой сетью проволочных заграждений», из которых даже днем трудно выбраться. Ну чем не рай! Даже при ясном солнышке можно заблудиться в колючей проволоке!

Эта странная, непонятная мне тоска наших командующих по окопной войне должна была иметь и другие опасные последствия. Окоп, победоносно врываясь в стратегию, должен был стать собственностью, если так можно выразиться, тех командующих, чьей служебной привилегией была стратегическая работа, работа высшего управления. А тактика театра войны, как некоторые называют стратегию, ревниво охраняет свои привилегии, не допуская к объектам своего внимания тактику низшую, тактику поля боя. Из этого следует, что использование окопа, определение его силы, направления, количества затраченного на него труда в большей степени будет зависеть от высших командиров, чем от низших и от солдат. Чем больше лопата становится стратегическим оружием, тем меньше употребит ее без приказа солдат или младший офицер. В наших же условиях, когда и речи не могло быть о развитии окопной войны как тактики театра войны, любая попытка высших командиров распорядиться лопаткой нашего солдата неизбежно сделала бы его слабым и плохо вооруженным.

Окопную психологию наглядно иллюстрирует случай с нашей 17-й дивизией, которая, как известно, находилась в резерве в распоряжении командующего фронтом и не вступала в автоматическое взаимодействие ни с артиллерией, ни с пехотой. С первых минут боя, когда в Вилейку, а затем и в Минск, где находился командующий фронтом, пришли известия об отходе нашей 11-й дивизии, между двумя высшими командованиями велись переговоры по поводу боевого применения этой дивизии.

Переговоры продолжались некоторое время, потому что всегда существуют различия во мнениях, которые надо устранить. Но речь шла не о самом принципе, не о времени, а о методах и способах ввода в бой 17-й дивизии. Тем временем боевая обстановка менялась, и полководцы постепенно начали ее осознавать. Генерал Енджеевский оказался в значительно более тяжелом положении, чем даже 11-я дивизия, которая после первого отхода удержалась, не побежала. И вновь совещания, и вновь споры, и вновь о способах использования резерва. Наконец, командующий фронтом отдает дивизию, но с тем условием, что она будет применена в полном составе, сосредоточится в районе Мазнево и Коляно и будет атаковать в северном направлении. Известно, что подобный способ управления войсками в виде переговоров по прямому проводу между Минском и Вилейкой уже давно отвергнут даже обычным военным искусством. Нельзя управлять мельчайшими эпизодами боя, находясь за сотни километров от того места, где скрестились боевые шпаги. Но это вполне допустимо и естественно при ведении окопной войны. Там широко развитая сеть телефонов и коммуникаций, сеть, в которую вложена масса материалов и человеческого труда, создает условия, в которых имеется непрерывное соприкосновение командира с мельчайшими подробностями боя. Зачастую такое дирижирование там даже необходимо, потому что всегда существует опасение, что монотонность и вызванный необходимостью автоматизм боевой деятельности войск могут быть нарушены, что может привести к нежелательным последствиям, которые уже нельзя будет исправить. Но здесь, где полководцы с трудом проталкивают несколько вагонов колючей проволоки, здесь, где известия с поля битвы доходят лишь в наиболее общей, часто загадочной и труднопроверяемой форме, управление батальонами с расстояния в сотни километров – это явное злоупотребление тактикой театра войны за счет тактики поля боя. 17-я дивизия, как подчеркивает генерал Енджеевский, вступила в бой только пополудни, с опозданием на 5–8 часов. Но зато район сосредоточения этой дивизии, Мазнево – Коляно, был по фронту как раз 4 километра, что «по опыту мировой войны» соответствует надлежащему участку дивизии на «угрожаемом» фронте!

Если я слишком долго остановился на размышлениях, связанных с окопной войной и ее системой, то только потому, что это, пожалуй, наша единственная за всю прошлую войну попытка, вопреки моим – Верховного главнокомандующего – взглядам, вкусить якобы настоящей, европейской войны. Попытка не удалась. В первые дни июля она была скомпрометирована. Но из-за нее тактическая, легко переносимая неудача превратилась в стратегическое поражение с далеко идущими последствиями. И это не пустые слова. Та же 1-я армия еще совсем недавно, в мае, легко отступила перед превосходящими силами противника, а когда подошли крупные, не за 5–6 километров расположенные резервы, как с гордостью говорил генерал Зыгадлович, она так же легко перешла с ними в контрнаступление, и не видно было на ней ни следа поражения, ни следа бессилия; сейчас же ради фантомов окопной войны, не имея никаких средств для ее ведения, все силы были брошены в бой с поистине окопной целью – «восстановить прежнее положение», как единственной цели, достойной солдатского труда. Под таким командованием солдат должен был заслужить шпоры рыцаря европейского масштаба, а не польского оборванца, не ведающего, что он делает. Ведь он копал окопы по схемам высших полководцев, и наверняка до его ушей доходили споры о том, где, собственно, первая линия второй позиции, а где вторая – первой. Где отсечные позиции, а где основные линии. Бедному солдату было тем более трудно понять это великое окопное искусство, что все узлы обороны, отсечные позиции и пронумерованные линии были чаще всего, как близнецы, похожи друг на друга, то есть существовали только на бумаге или были обозначены на местности какой-нибудь невзрачной, полузасыпанной траншеей. Когда же настала пора прекратить все эти чудачества, когда пропали впустую все труды солдата ради восстановления прежнего положения, наверное, чрезвычайно важные для высшего командования, – солдат, как обычно бывает в таких случаях, встал перед альтернативой: либо он со всеми своими усилиями просто неспособный и бессильный, и тогда европейские шпоры не для него, либо его командиры сами не ведают, что творят. Это было для солдата моральным потрясением, от которого трудно было оправиться, и отсюда вытекает то, бесспорно, большое влияние боя на «извилистом ручейке» – Ауте, который, будучи, по мнению противника, лишь его полупобедой, оказался для нас не тактической неудачей, а крупным стратегическим поражением.

Глава VI

Сражение нашей 1-й армии с тремя армиями п. Тухачевского закончилось 5 июля. Победившие дивизии не бросились немедленно в преследование. Кавалерия, которая в таких случаях обычно очень активна и эффективна, шла на крайнем северном фланге практически в пустоте, не имея перед собой противника. Половина конницы, одна дивизия, была остановлена для наблюдения за нашими соседями и недавними союзниками – латышами. Кажется, для преследования в центре была брошена отдельная бригада кавказской конницы, которая, пройдя Глубокое 6 июля, медленно продвигалась на запад. О действиях этой конницы в наших донесениях ничего не говорится. Но о ней много рассказывает п. Сергеев. Ее действия ни в коем случае нельзя назвать преследованием; судя по рассказам п. Сергеева, эта бригада старательно избегала какого-либо контакта со своими войсками. Приказом п. Тухачевского от 7 июля бригада была выделена для ведения преследования в западном направлении, которое было определено тем же приказом для всей 4-й армии под командованием п. Сергеева. У командующего было много хлопот с отысканием действительного места нахождения этой бригады; он пишет, что 15-я армия, которой бригада подчинялась, не могла указать ему ни места, где она находится, ни способа установления с ней контакта. Поэтому ничего удивительного, что п. Тухачевский так ошибся, когда указывал в своем приказе от 7 июля, что главные силы поляков отступили на запад в направлении Постав. Отсутствие преследования и неясная картина обстановки после несомненной победы, значение которой в дополнение ко всему преувеличивает сам п. Тухачевский публицистической претенциозностью своих суждений, – это очень характерное военное явление. Не хочу быть злословным, но все это напоминает мне ситуацию германской армии в 1870 году, когда после беспорядочного, случайного, никем не управляемого и проведенного вопреки воле главного командования, но тем не менее победоносного сражения под Шпихерен, эта армия стала метаться в пустоте, раз за разом натыкаясь на неожиданности, которые обошлись ей очень дорого, как, например, последующая битва под Вионвиллем. Сражение 4 и 5 июля, конечно, не было Шпихереном, потому что управление осуществлялось как с одной, так и с другой стороны, и здесь я ничуть не хочу колоть п. Тухачевского. Тем не менее уже 5 июля армии п. Тухачевского, отказавшись от преследования, потеряли контакт с противником и рисковали наткнуться на многие неожиданности.

В чем же причины этой неподвижности, такой естественной и такой необходимой на войне? На одну из них я уже указывал: это своеобразное топтание на месте разных дивизий. Мы их найдем и в «преследующих» действиях отдельной конной бригады. Все это сорвало седанские замыслы и дало п. Тухачевскому только половину победы, свидетельствовало также о некоторой робости перед противником. Кроме того, были и определенные просчеты в управлении войсками. Я не хочу, да и не могу без документов и материалов анализировать, в чем именно проявились эти просчеты. Не имея донесений, которые 5 июля поступали к п. Тухачевскому, это трудно сделать. Но факт, что если в ночь с 5-го на 6-е п. Тухачевский толкает свою 4-ю армию в седанском направлении строго на юг, то уже 6-го, как он сам пишет, отказавшись от седанских замыслов, он прекращает движение южнофланговой 3-й армии в седанском направлен нии на запад и на север. Уже 6 июля 3-я армия получает задачу поддержать еще более южную 16-ю армию своим передвижением на Минск, почти строго на юг. В наших донесениях отмечается, что именно в этот день левофланговая дивизия нашей 4-й армии (15-я), готовясь к отступлению, прикрывалась только небольшими постами вдоль речки Понья, а 1-я литовско-белорусская уже отошла южнее Докшиц. Там и отмечается слабый контакт с дозорами противника.

А что делала отборная 15-я армия? Она была направлена на запад, 4 июля прошла с боями 4—10 км и, как мы знаем, встала, не продвинувшись вперед в течение всего дня 5 июля. Она отказалась от преследования, поручив его слабой конной бригаде. 6 июля отмечается движение самой северной правофланговой 54-й дивизии, которая внезапно изменила направление с западного на юго-западное, на направление марша из Лужков на Глубокое. Пан Тухачевский не пишет, получила ли и 15-я армия 6 июля приказ отказаться от Седана и изменить прежнее направление своего марша. Это отражено только в приказе от 7 июля, отданном из Смоленска в 9.40 утра. Пан Сергеев приводит его полностью. Пан Тухачевский изменяет направление 4-й армии с южного на западное, 15-й с западного на юго-западное на Молодечно; что касается 3-й армии, то ей приказано продолжать выполнение ранее поставленной задачи, то есть продвигаться в направлении Минска.

Из всех этих данных очень трудно понять, когда же п. Тухачевский отказался от идеи Седана и какое влияние оказало на него это топтание на месте всех его армий 5 июля. Я склонен думать, что донесения, поступающие в далекий Смоленск в течение двух дней боев и переходящие через фильтры армейских командований, были очень противоречивы, и п. Тухачевский колебался в принятии однозначного решения, что проявилось в его уступках подчиненным, в частичном, а потом и полном отказе от седанского замысла. В этих колебаниях ему эхом отозвались идеи недавнего прошлого, географическо-геометрический образ мышления, связанный со «Смоленскими воротами» и поворотом войск на 90º в новом направлении. Результатом этих колебаний и такого образа мышления явился отказ от преследования, потеря контакта с противником и медленное топтание на месте большей части войск п. Тухачевского, вращающихся в полусне вокруг какой-то воображаемой оси. Благодаря такому круговому танцу наши войска целыми и невредимыми вышли из операции, даже несмотря на приказ генерала Шептицкого, заставлявший их отступать в неестественном и, добавим, ненужном направлении. Только благодаря этому ген. Желиговский, представляющий отнюдь не главные наши силы, как это пытается показать п. Тухачевский, и, отнюдь не расстроенный своим поражением, казался п. Тухачевскому «раздавленными» и «разгромленными» остатками армии, в беспорядке отступающими на запад, в «поставском направлении». Силы и искусства управления в этом первом сражении «похода за Вислу» я также не могу усмотреть. Войска п. Тухачевского слишком часто топтались на месте, робея перед «разгромленным» противником, а их командующий метался между Седаном, который не получился, и «тараном», которого опять же п. Тухачевский осуществить не смог. К тому же в середине сражения, когда сорвался Седан, сам военный вождь прерывает боевые действия и преследования, переметнувшись на таран и геометрические развороты, оставляя тем самым свободу действий противнику.

А противник уже с 5-го числа ищет свободы действий. Приказ ген. Шептицкого, отданный в середине этого дня, предписывает всей армии оторваться от противника, чтобы и получить эту свободу. Целью этого, как говорится в первом пункте приказа, является «перегруппировка на новой линии для перехода к контракции». Не знаю, разъяснил ли командующий фронтом свою мысль командующим армиями, но приказ по нашей 14-й армии, повторив первый пункт приказа командующего фронтом о переходе к контракции, в своем пятом пункте предписывает занять «новую линию обороны». То есть контракция должна состоять в занятии линии обороны, а в одном из последних пунктов четко определено, что «линия обороны должна быть технически усилена». Несомненно, сама формулировка этих приказов должна вызвать у подчиненных впечатление противоречивости. Эта противоречивость еще боле нарастает и становится еще более странной, когда на карте появляется новая линия оборонительной контракции. Она начинается в Небышине на реке Понья, а заканчивается далеко на севере, на шоссе от Шарковщизны на Свенцяны, в Козянах. Протяженность этой контракции, или технически усиленной линии обороны, составляет примерно 100 километров, то есть именно столько, сколько еще несколько дней назад занимала наша 1-я армия на линии обороны по «извилистому ручейку – Ауте». А если вспомним, как выглядело техническое оборудование этой линии, сколько жалоб вызвал недостаток технических средств такого усиления, если вспомним, как трагично закончила свое существование линия обороны в ходе боев 4 и 5 июля, тогда мы поймем, с какой горькой иронией читали войска приказ командующего армией, где в том же пятом пункте было написано: «Удержание этой линии необходимо». И, таким образом, участки «линии обороны» уже совсем не отвечают «опыту мировой войны».

Но эти участки имеют и еще одну характерную черту. Если две северные дивизии, 8-я и 10-я, должны занять участки новой оборонительной линии общей протяженностью 55 километров (8-я – 30, 10-я – 25), то три дивизии на юге (17, 11-я и 1-я лит. – бел.) получают значительно меньшие участки примерно по 15 километров, то есть с той же плотностью войск, какую они имели в боях 4 и 5 июля. Наверное, это сделано не без определенной цели, и хотя я сильно сомневаюсь, чтобы относительное сосредоточение войск на юге отвечало замыслу командующего фронтом провести какую-то контракцию, тем не менее стоит разобраться, зачем была создана такая высокая плотность войск на юге и такое разрежение на севере. Это тем более необходимо, что такое стратегическое построение 1-й армии является результатом уже упоминавшегося дефилирования всего нашего центра вдоль фронта противника 4 и 5 июля, дефилирования, которое чуть было не привело к «разгрому» и «рассеиванию» наших войск. Судя по приказу ген. Шептицкого, можно было предполагать, что где-то за своим левым флангом он имеет бездействующую 7-ю армию. По крайней мере, во втором и третьем пункте приказа этой соседней «армии» уделяется достаточно много внимания. Приведу их дословно. Пункт второй гласит: «7-я армия получит от Верховного Главнокомандования приказ отвести части, стоящие на севере, в район Свенцяны»; в пункте третьем читаем: «Дороги Дуниловичи – Поставы – Ходучишки и Шарковщизна – Козины – Твереч (обе дороги ведут в Вильно. – Ю.П.) займет ком. 1-й армии соответствующими частями группы генерала Желиговского или 8-й пехотной дивизии, чтобы дать возможность ком. 7-й армии отвести еще ожидающие приказа части или осуществить эвакуацию Вильно».

Пора объяснить, что это за загадочная 7-я армия. Несмотря на такое громкое название, она состояла из одной еще только формирующейся дивизии – второй литовско-белорусской. Эта дивизия насчитывала в своем составе 2700 штыков и использовалась для наблюдения и прикрытия тогдашней демаркационной линии между нами и Литвой на протяжении более сотни километров. Это значит, что сам только сбор разбросанных по этой линии постов занял бы несколько дней. Громкое же название осталось после ее практической ликвидации, когда численный состав этого формирования был значительно больший. Таким образом, неясная формулировка приказа ген. Шептицкого, заранее предрекающая эвакуацию важнейшего политического центра – Вильно, по-моему, давала право командующему 1-й армией разредить свои силы на северном участке, тем более что непосредственный начальник, видимо, не проявлял особого беспокойства в отношении этого фланга. Не мог же командующий 1-й армией предполагать, что генерал Шептицкий оценивает боеспособность «7-й армии» выше, чем она была на самом деле. Я не хочу далее анализировать это решение, так как вообще стараюсь избегать, как я их называю, «стыдливых уголков истории». Отмечу только факт, необходимый для понимания операции с нашей стороны: приказ ген. Шептицкого от 5 июля после нашего тактического поражения в ходе боев 4 и 5 июля заставил нашу армию, отступающую после сражения, принять неестественную и не отвечающую обстановке группировку. Такое построение предполагало ее более сильный правый фланг, тесно связанный с левым флангом 4-й армии, в которую уже был направлен приказ об отступлении. Создавалось впечатление, что находившаяся до сих пор в безопасности 4-я армия должна опираться на свою потрепанную в боях соседку, причем опираться на ее южный фланг, усиленный за счет ослабления северного, прикрывающего западное направление на главный политический центр страны – Вильно. Этот приказ имел тяжелые последствия не только для Вильно, но и, как увидим дальше, для всего фронта. Несчастный приказ ген. Шептицкого, стягивающий к левому флангу 4-й армии большую часть сил 1-й армии, мог бы объясняться замыслом перегруппировать силы для проведения контракции. Но в этом случае приказ явно бы опоздал. Для контракции 4-й армии самое подходящее время было 4 и 5 июля, когда ее активная помощь соседней армии, ведущей тяжелые бои с превосходящими силами противника, наверняка оказала бы большое влияние на положение дел. Но тогда 4-я армия, в соответствии с окопным образом мышления, стояла в бездействии, наблюдая за схваткой на севере, и пошевелилась лишь для того, чтобы соорудить, говоря окопным языком, отсечную позицию на очередном извилистом ручейке – речке Понья. Непростительная пассивность 4-й армии проявилась и в совершенно неоправданной потере времени, т. к. она начала отступление только 7 июля. Я не хочу здесь анализировать причины такой задержки, потому что на фоне многочисленных событий, которые произошли позже, эти день-два не имели, по-моему, особого стратегического значения. Я отмечаю этот факт только для того, чтобы показать, что, если п. Тухачевский, как я указывал выше, 6-е и, по всей видимости, 7 июля просто-напросто подарил нам, совершая в пустоте свои маневры, то мы, рассуждая о контракции, а на деле придерживаясь принципа абсолютно пассивного сопротивления, не только не воспользовались этими днями, но и с лихвой вернули их п. Тухачевскому. Добавлю, что приказ об отходе 4-й армии был отправлен из Варшавы 6 июля.

Так или иначе начиная с 7 июля отступление как 4-й, так и 1-й армий шло полным ходом на запад. Отход 1-й армии протекал в основном вне контакта с противником; были лишь незначительные стычки между дозорами. 4-я армия в первые дни имела определенные трудности, но потом отступала уже беспрепятственно, все больше отрываясь от противника. В качестве стратегической цели отступления генерал Шептицкий назначил занятие длинной линии германских окопов. В них вплоть до южной оконечности озера Свирь должны были плечом к плечу занять позиции наши дивизии, и только две из них – 8-я и 2-я литовско-белорусская – располагались вне этих окопов.

Что касается самого способа отступления как стратегической операции, то не могу не сказать, что и 1-я, и 4-я армии, к сожалению, настолько упорно придерживались линейного принципа (по крайней мере, судя по их приказам), что оно далось нашим войскам с большим трудом. Система линий в 1-й армии несколько отличалась от системы линий в 4-й армии. Прежде всего это проявилось в том, что приказ на отступление в 1-й армии был совершенно шаблонный, в то время как в 4-й, находящейся уже под командованием генерала Скерского, заметны попытки отойти от строгой схемы, учесть особенности положения каждой конкретной части. Признаюсь, что эта сухая схема приказов просто ужасна. У читающего их создается впечатление, что командующий находился как бы в вакууме и передвигал по карте бездушные пешки. Для 1-й армии на пути в общем-то благополучного отступления к «окончательной линии обороны» были определены дополнительно еще целые три промежуточные «оборонительные линии». Что, собственно, эти «оборонительные линии» означали, не знал, наверное, и сам пишущий приказ, но то, что такие приказы, в принципе невыполнимые, если к ним относиться серьезно, ложатся тяжким бременем на плечи войск – это совершенно определенно. Ведь, по сути дела, это издевательство над солдатом, когда он догадывается, что командир требует от него оборудовать оборонительную линию на протяжении более 100 километров только для того, чтобы почти сразу оставить ее и двигаться дальше, к такой же бесполезной работе. Кроме того, само понятие оборонительной линии, если, конечно, приказ выполнятся, вынуждает отступать чуть ли не дозорными группами, растянутыми на огромном фронте, к тому же совершая столь странный маневр под угрозой возможного нападения противника, которого всего несколько дней назад не удалось одолеть в открытом бою. Я уверен, что в большинстве случаев такой приказ не выполнялся войсками, и только, может, единицы несчастных становились жертвами «Молоха оборонительных линий», этого суррогата великого господина окопной стратегии. При чтении более поздних донесений, в которых состояние 1-й армии оценивалось отрицательно, следует обязательно принимать во внимание, что после полупобеды противника 4 и 5 июля эта армия могла быть под корень уничтожена безнадежностью той работы, на какую ее обрекали оперативные приказы.

Над 4-й армией также тяготеет проклятие оборонительных линий, но к этому добавляется еще и их разделение на фазы. В первой фазе их целых три. Мои рассуждения в отношении понятия «оборонительной линии», которые я привел для 1-й армии, можно полностью отнести и к 4-й армии. Те же практически невыполнимые приказы, почти те же слова и выражения с непременными добавлениями о контакте с противником. И только 11 июля новый приказ вносит наконец какие-то изменения. Пункт второй этого приказа гласит: «В дальнейшем дивизиям отступать в плотных колоннах, по главным линиям коммуникаций, высылая тыловые заставы только для ведения разведки». Представляю себе, какую глубокую и сердечную благодарность испытывали войска, когда они, наконец, поняли, в чем суть их действий! Анализ этих приказов показывает, что отступление обеих наших армий явилось следствием той системы управления, которая господствовала у нас в ходе боев 4 и 5 июля. Как там мы видели превозношение стратегических принципов окопной войны и оказание противнику лишь пассивного сопротивления без какой-либо попытки изменить в ходе сражения стратегическое построение, так и теперь, при отступлении, мы видим ту же пассивность, те же параллельные линии отходящих дивизий без малейшего намека на идею маневра, без намека на стремление как-то изменить то, что противнику уже известно по боям 4 июля. Стратегическое построение остается прежним, но последствия его недостатков неизмеримо возрастают.

Примечательно, что 4 июля наша 1-я армия, связанная тяжелыми боями, имела фронт в 100 километров. Соседняя же, 4-я армия, пассивно взирающая на сражение на севере, стояла на фронте в 200 километров. В ходе отступления, предписанного приказом генерала Шептицкого, это соотношение меняется на противоположное. Когда 4-я армия подойдет к линии германских окопов, ее фронт сузится и составит те самые 100 километров, которые ранее имела 1-я армия. И наоборот, 1-я армия, отходя в соответствии с приказом на запад, быстро расширяет свой фронт так, что «оборонительная линия», подлежащая занятию по распоряжению командующего, растягивается до 200 километров. Таким образом, стратегическое положение 4-й армии, даже не вступавшей в сражение, отличнейшим образом улучшается, в то время как положение 1-й армии, наоборот, с невиданной быстротой ухудшается. Фатальные последствия ошибочного приказа ген. Шептицкого от 5 июля приносят свои горькие плоды. Когда главные силы 1-й армии, те самые, которые, выполняя приказ, и вынуждены были продефилировать перед фронтом противника, сошли с естественных путей отступления, отходя в направлении Молодечно, они, как мы знаем, сближались с 4-й армией, оставив на севере лишь незначительную часть своих сил.

В ходе анализа этого приказа я показал, что его результатом было повышение плотности наших войск к югу и их разрежение к северу. Это касалось 1-й армии. А теперь мы наблюдаем то же самое явление в масштабах всего фронта под командованием ген. Шептицкого, который в два раза уменьшил участок южной армии и также в два раза увеличил участок северной армии. И это тогда, когда именно на севере 1-я армия потерпела поражение от превосходящих, плотно сосредоточенных сил противника, в то время как южная армия имела перед собой неприятеля, местами равного себе, а на большем протяжении своего фронта имея над ним безусловное превосходство.

Таким образом, наша армия все более разрежает свой северный фланг – разрежает до такой степени, что самая северная ее группа, состоящая из двух самых малочисленных дивизий (8-й и 2-й литовско-белорусской), занимает – без преувеличения – 100 километров фронта. Если бы противник ударил по этому флангу, полное поражение было бы неминуемо. Но он, подчиняясь приказу п. Тухачевского от 7 июля, ослабил свое давление на север и запад и направил свои основные усилия в другом направлении. На наш наиболее слабый фланг двинулась только 4-я армия п. Сергеева, армия, пехота которой любила топтаться на месте, а конница пока не показала своих возможностей. Остальные войска, принимавшие участие в боях 4 и 5 июля, в хитроумном маневре, проводимом в пустоте, сжимались в кулак, разворачиваясь боком и почти спиной к 4-й армии. Стратегические построения каждой из этих армий коренным образом отличались друг от друга. 4-я армия идет очень широким фронтом, поэтому может передвигаться быстро, тем более что большую часть ее сил составляет конница; остальные войска, наоборот, как мы говорим, сжаты в кулак, или, если так хочется п. Тухачевскому, – в таран. Процитирую еще раз характерное высказывание по этому поводу п. Сергеева: «Узкие коридоры для 15-й и 3-й армий позволяли вести дивизии в две или даже в три линии, сосредоточенные по глубине, и поэтому всегда иметь дивизии наготове, в сжатом кулаке для какого-либо маневра. 15-я армия приняла такое построение для марша еще от Глубокого, имея в первой линии 54, 33-ю и 11-ю дивизии, а во второй за флангами – 4-ю и 16-ю. После двух-трех переходов головные дивизии заменялись тыловыми, резервными, чем достигалась значительная экономия сил пехоты». По моему убеждению, такой порядок не мог обеспечить быстроту марша; армия, состоящая из пяти пехотных дивизий с артиллерией и обозами, совершающая марш, как будто это полк!

Вдобавок ко всему она должна была через определенное время заменять авангард. Это должно было сопровождаться «экономией сил пехоты», но зато и огромной потерей времени – каждый раз по крайней мере половины, а то и целых суток. Такая армия ползет как черепаха по сравнению с борзой, спущенной со сворки в погоню, как это было в случае с северной 4-й армией… Черепаха и борзая, ко всему прочему, удаляющиеся друг от друга, – не товарищи в беге, они не в состоянии одновременно или хотя бы почти одновременно прийти к цели.

Стратегическая ошибка генерала Шептицкого и странная несогласованность целей и маневров двух советских армий – все это привело к чрезвычайно оригинальной битве за Вильно. Эта битва, как и бои 4 и 5 июля, не имела промежуточного, тактического значения, но достигла вершин стратегии. Причудливая и оригинальная, она, несмотря на ее большое влияние на ход всей кампании, совсем не принадлежит к области военного искусства, потому что с ней не были связаны замыслы и намерения ни одного из двух командующих фронтами – ни ген. Шептицкого, ни п. Тухачевского. Первый из них намеренно всеми способами старается ослабить этот участок так называемых оборонительных линий, уменьшая там плотности войск, и, видимо, не имеет ни намерения, ни желания давать или принимать там более или менее значительное сражение. В свою очередь п. Тухачевский, как нам известно, после неудавшегося Седана, поверив в «разгром», «рассеивание» и «раздавливание» якобы в панике убегающего противника, бросает на это направление свою самую слабую, поредевшую и рассыпанную на большом пространстве армию. Свои же главные силы, сжатые в решающий кулак, он не торопит; уверенный в себе, festinat lente (спешит не торопясь – лат.) черепашьим шагом, отыскивая место для принятия окончательного решения. Где-то должна восторжествовать великая стратегия; где-то прошумит своими крыльями Нике, от имени Марса и Минервы одаривая победой и наказывая поражением, – так хотят оба командующих. И им совсем некстати такой неожиданный поворот событий, когда судьба даже не сражения, а всей войны решается не там, где они определяют. Почему фортуна распорядилась именно так? Может, для утешения огорченного предыдущим боем п. Сергеева? Ибо в этой битве за Вильно крылатая Нике возложила ему на голову лавровый венок победителя.

Однако прежде чем получить эти лавры, п. Сергеев должен был прийти под Вильно, совершив марш, но вовсе не такой удачный, как он старается показать в своей книге, приукрашивая его словами и выражениями, создающими впечатление великолепия, – так делают всегда, когда отсутствие содержания хотят компенсировать красноречием. Действительно прекрасная по другим соображениям, здесь книга п. Сергеева пестрит, к сожалению, высокопарными выражениями, как, например, «плацдарм». На пути марша под Вильно лежит мой родной уезд – Свенцянский. Я никогда не предполагал, что он так богат такими стратегическими прелестями, как «плацдармы». Плацдармы, оказывается, есть в нашем уездном городке Свенцянах, плацдармы есть и под Свиром. Но и Свенцяны, где есть только малюсенькая узкоколейка, и прекрасный городишко Свир с его старинным замком, за все время своего существования вообще никогда не слышавшим паровозного гудка, слишком мелки и незначительны, в том числе и в военном отношении, чтобы кто-то в XX веке мог считать их важными стратегическими объектами – «плацдармами». Местные обыватели могут гордиться! Мы видели Ореховку, заменяющую надменный Смоленск в богатом воображении п. Тухачевского, мы видели ряд проволок и пару окопчиков, которые вынудили наше высшее командование приказать 7-й батарее 14-й литовско-белорусской дивизии открыть ураган заградительного огня 24 снарядами; поэтому ничего удивительного, что и войска п. Сергеева, преследующие «раздавленного» врага, очень осторожны на земле славного Свенцянского уезда, где их подстерегает столько «плацдармов». Хоть эта армия и должна была быть борзой, спущенной со сворки, но она особенно не торопится. Вот слова самого командующего п. Сергеева: «Приказ был получен конным корпусом по беспроволочному телеграфу, но выполнен не был» (стр. 53 цит. соч.). «164-я бригада весь день 8 июля простояла на месте в окрестностях Замоша». Потом двинулась, по словам п. Сергеева, совершенно не в том направлении. Движение кавалерии п. Сергеев характеризует так: «Она продвигалась очень медленно широким фронтом» (стр. 54), объясняя это следующим образом: «Незначительные стычки с кавалерией противника (наш 13-й виленский полк уланов) и с его отходящими малыми пешими группами (наш так называемый слуцкий полк) сильно задерживали продвижение конной массы» (стр. 54). А вот описание п. Сергеевым действий его пехоты и кавказской кавалерии: «Несмотря на панику, распространившуюся в тылах противника в связи с появлением нашей конницы в окрестностях Видзе и Дукшты, полякам удалось кое-как организовать сопротивление на германских позициях, причем в районе южнее Постав до озера Мядзёл это сопротивление оказалось достаточным (это была наша “рассеянная” 8-я дивизия), чтобы задержать кубанскую кавалерию до вечера 9 июля, т. е. до подхода 18-й дивизии». Движение 4-й армии очень напоминают топтание на месте во время седанского маневра 4 и 5 июля. Вновь потеря времени, целых дней, медленные движения черепахи, когда надо быть борзой. В это время против армии п. Сергеева еще действуют три наши дивизии. На правом фланге 10-я дивизия ген. Желиговского, в центре 8-я дивизия полковника Бургардт-Букацкого и на северном фланге медленно подтягивающаяся 2-я литовско-белорусская дивизия ген. Борущака с неполным полком виленских улан. Но при отступлении к Вильно 10-я дивизия уже отходит – для более важных задач – на юг, чтобы занять позиции южнее озера Свирь в проволочном раю – германских окопах. Против 4-й советской армии остаются вне окопов две наши дивизии, находящиеся, таким образом, в худшей тактической ситуации, но зато в стратегическом отношении наделенные, а может, обремененные, необычайной растянутостью фронта в целых 100 километров от озера Свирь до местечка Дубинки. И тем не менее! Если бы они еще и двигались! Ведь есть же опасные плацдармы! И войска п. Сергеева снова начинают топтаться на месте. 11 июля на севере нашего фронта под Вильно начинается, как пишет п. Сергеев, «трехдневный бой на Вильне». Итак, по его словам, 11 июля близ Подбродья конница встретила «сильное сопротивление противника и вела сдерживающий бой», ожидая подхода остальной конницы и пехоты.

В тот же день 11 июля 53-я и 12-я дивизии, растянутые на широком фронте, убедились в том, что «противник прочно удерживал позиции по всей линии реки Вилия и отражал все попытки наших (советских) войск овладеть переправами». Далее, на юг, было не лучше. Кубанская кавалерия настигла пехоту противника уже в районе городка Свир и, отыскивая его фланги, установила, что по всей линии реки Страги, от Свира до Михалишек, укрепились войска неприятеля, который занимал позиции также и за р. Вилией западнее Михалишек. Пока не удалось! «Но, – пишет п. Сергеев, – после подхода 18-й дивизии положение не улучшилось. Несколько атак на городок Свир было отражено, и командир дивизии принял решение подтянуть тяжелую артиллерию». Преследование остановилось. Общее впечатление у п. Сергеева было такое, что мы решили оборонять Вильно; это свое предположение он основывал – о, ирония судеб и полководцев! – «на достаточно плотной группировке сил противника» на линии реки Вилии и на Свирском «плацдарме». По мнению п. Сергеева, битва за Вильно продолжалась три дня и во многих местах приобрела характер «затяжных и упорных боев»; она началась 11 июля и закончилась взятием Вильно 14 июля.

Однако факт, что все эти три дня бои вели две самые слабые в нашей армии дивизии. Факт, что одна из них – 2-я литовско-белорусская – в эти дни даже перешла в наступление, и белостокский полк занял станцию Подбродье в 10 километрах от линии Вилии. Факт, что две наши дивизии стояли не в плотной группировке, а, наоборот в чрезвычайно разреженной, находясь по сравнению со всеми другими войсками ген. Шептицкого в самом неблагоприятном стратегическом положении. Если враг не смог «рассеять» эти дивизии в предыдущих боях, хотя свято в это верил, то их «рассеяло» стратегическое построение фронта, обрекшее их в течение трех дней вести бои вне окопов и проволочного рая на фронте почти 100 километров!

А что же в это время, 11 июля, делают другие, более счастливые дивизии, имеющие, волей приказа, более плотный боевой порядок, прикрытые раем окопов, опутанные колючей проволокой, где и днем-то заблудиться можно? Посмотрим по очереди с севера на юг. Соседняя 10-я дивизия, сдвинутая с естественного пути отхода на Свир и Михалишки, часто по бездорожью, еще 10-го пополудни или к вечеру достигает линию окопов без какого-либо контакта с противником. Весь день 11 июля проходит там спокойно. Южнее стоит 17-я дивизия. И она 11 июля контакта с противником не имеет. Еще дальше 11-я дивизия совершает 11 июля форсированный марш-отход и опять-таки без контакта с противником довольно благополучно достигает истого проволочного рая под Богдановом. Дозоры, высланные 12-го перед фронтом дивизии, вернулись утром 13-го, нигде не встретив противника. И наконец, самая южная дивизия 1-й армии, 1-я литовско-белорусская, 11 июля занимает окопы южнее Богданова, также не встретившись с противником. Итак, 11 июля, когда п. Сергеев со всей своей армией констатирует «повышенную плотность» войск неприятеля, но не в окопах, а практически в чистом поле, наполненном, однако, «плацдармами», а его войска по старой привычке начали топтаться на месте, главные силы нашей 1-й армии в блаженном спокойствии вкушают прелести окопного и проволочного рая на старых германских позициях, построенных когда-то ценой уничтожения литовских лесов, а также огромным трудом промышленно наиболее развитого государства Европы – Германии.

В еще более благоприятной стратегической обстановке находится наша 4-я армия, которая, отдав 11 июля Минск, в соответствии с цитированным приказом, отданным в тот же день, свертывается в походные колонны и полным ходом, без контакта с противником отступает на запад к своему участку германских окопов. А участок этот немалый! Для нашей самой многочисленной и наименее потрепанной в боях армии он как раз такой же, какова протяженность фронта двух северных дивизий, вступивших 11 июля в затяжные и упорные трехдневные бои за Вильно.

Чем дальше на юг, тем лучше живется войскам фронта ген. Шептицкого. Груз тактики уменьшается, а подарки стратегии возрастают. Самая южная полесская группа не является исключением. Насчитывающая в своем составе три дивизии, она имеет перед собой небольшой отряд противника, потому что так называемая в советских армиях Мозырская группа наступает в двух расходящихся направлениях. Ее добрая половина атакует нашу 14-ю дивизию, преследуя ее от Бобруйска к Слуцку севернее самого Полесья. А перед нашей полесской группой остается самый слабый противник. Мы имеем здесь огромное превосходство, какого за всю долгую войну не имели нигде и никогда. Поэтому поступавшие отсюда донесения всегда были триумфальными, наполненными ураганным огнем артиллерии, который – в этих донесениях – сплошной стеной вставал на полесских болотах с той и другой стороны.

Примерно то же самое происходит в армиях п. Тухачевского. 11 июля, когда войска северной 4-й армии начали топтаться на месте свенцянского «плацдарма», ожидая в одном месте подхода тяжелой артиллерии, а в другом пехоты и конницы, в это время две сжатые в кулак армии – 15-я и 3-я продвигаются почти без контакта с противником далеко от связанного боем п. Сергеева. Только в этот день вечером 15-я армия занимает Молодечно, находясь на расстоянии по крайней мере двух дневных переходов от германских окопов. И только ее северная 54-я дивизия на следующий день, 12 июля своими авангардами встретится с нашими 10-й и 17-й дивизиями. Рядом с ней идет тоже «таранная» 3-я армия. Как мы знаем, 6 июля она двинулась в почти южном направлении из района Докшиц в направлении Минска. Построенная массированным тараном, она шла так же медленно, как и 15-я армия. Когда же противник, то есть поляки, не дожидаясь удара и не стремясь ему противодействовать, отошли назад и отдали Минск, таран 3-й армии, не испробованный в деле, поворачивает (конечно, вновь с большой потерей времени) на северо-запад, на этот раз сближаясь с 15-й армией. 11 июля, как, впрочем, и в последующие дни, контакта с противником не имели. 16-я армия в этот день занимает Минск, везде натыкаясь лишь на дозоры арьергардов, оставленных не для боевых действий, а для ведения разведки.

Вероятно, ясно, что трехдневное сражение под Вильно было делом случая, а не результатом целенаправленного управления войной с обеих сторон. Тем не менее оно оказало на историю войны значительно большее влияние, чем тяжелые бои 4 и 5 июля. Во-первых, мы, поляки, с этого момента оказались перед лицом двух войн вместо одной. Как утверждают и п. Тухачевский, и п. Сергеев, Литва нарушила свой прежний нейтралитет и вступила в войну на стороне Советов. На весах истории, на весах более поздних военных событий, вплоть до окончания боевых действий, этот факт был дополнительным, часто очень тяжелым грузом, придавливающим вниз нашу польскую чашу. Этот груз часто давит на нее и сейчас. Само сражение особого интереса не представляло, но п. Сергеев характеризует его как упорное, потому что в момент, когда он сосредоточил в нескольких местах крупные силы для атаки, иллюзия «плацдармов» лопнула как мыльный пузырь, и редкие ряды защитников Вильно уже были не в состоянии удерживать линию. В свою очередь, контратаки с польской стороны, которые все-таки предпринимались и даже способствовали, как мы знаем, занятию Подбродья, тем не менее при таком построении войск, находящихся к тому же в меньшинстве, не могли принести какого-либо результата. Поэтому когда 14-го Вильно пало, мы немедленно ощутили влияние этого события на стратегическое построение и одной, и другой стороны с этого момента и до самой Варшавы в первом пункте польских приказов раз за разом будет повторяться сакраментальная фраза: «В связи с обходом противником нашего левого, северного фланга…» – остатки войск отступают на запад. Сразу же после взятия Вильно 14 июля отходят назад к Лиде ближайшие соседи – 10-я и 17-я дивизии, прикрытые раем проволочных заграждений и окопов. За ними, почти без боя в окопах начинают отход остальные силы 1-й армии, а еще дальше то же самое происходит с 4-й армией, которая покидает окопы только для того, чтобы перейти на новую линию, уже без проволочного рая, за рекой Шара…

Итак, все стратегические планы и замыслы в один момент лопнули из-за случайной битвы под Вильно. Стратегические подарки югу и тактические тяготы северу – вот обстановка, начало которой положил роковой приказ генерала Шептицкого от 5 июля и которая жестоко отомстила польской стороне.

Наряду с новой войной и изменением стратегической обстановки у нас к тому же произошло резкое падение морального духа войск, полководцев и всего народа. То, чего не сделал «извилистый ручеек» Аута, завершила Вилия – «наших рек родительница». Характерным свидетельством этого стали события последующих дней под Лидой: впервые за все время с 4 июля здесь формируется что-то более или менее похожее на сильную группировку польских войск. Сюда с разных сторон стекаются, как будто для крупной операции, несколько дивизий. Происходит то, что еще несколько дней назад могло решить исход битвы под Вильно в нашу пользу. Однако все это делается под давлением неприятеля, с целью, отнюдь не ведущей к победе, – для почти панического бегства. С победой в этом сражении кончается такое частое до сих пор топтание на месте советских войск, которые, робея перед прошлыми победами своего противника, не были уверены в своих победах. В принципе незначительное с точки зрения количества участвующих войск столкновение стало событием огромной важности, перевернувшим тактику театра войны.

Во всем предыдущем анализе военной обстановки, который я завершил нашим поражением под Вильно, я ни разу не упомянул о роли нашего Верховного главнокомандующего. Я оставил его с почти готовым решением, принятым еще перед боем 4 июля, когда он пришел к выводу, что должен изменить свой прежний взгляд на стратегическую обстановку, сложившуюся под влиянием успехов конницы Буденного на юге. Размышляя над проблемой, как увеличить в нашей армии количество конницы, в отношении Северного фронта у меня тогда же сформировалось мнение, что лучше всего будет отвести весь фронт самостоятельно, без давления противника на запад и, опершись центром на линию германских окопов, сформировать где-нибудь в районе настоящего плацдарма – Вильно, сильную маневренную группировку, пригодную для проведения операции, но не в растянутой и слабой линии. Крупные силы на Полесье могли бы стать резервом, потому что расположенный там фронт после отступления за реку Птичь сузился так непомерно, что для развертывания еще более крупных сил там просто не было места. Но до этого, однако, не дошло.

Когда в конце июня я вызвал в Варшаву генерала Шептицкого, чтобы обсудить все эти вопросы, то нашел его сильно упавшим духом. На совещании с несколькими генералами у меня в Бельведере он мне заявил, что война, по сути дела, проиграна и что, по его мнению, следует пойти на заключение мира любой ценой. Мотивы, которые он приводил, заключались в следующем: успехи конной армии на юге настолько сильно деморализуют войска на всем театре войны, что эта деморализация распространяется на всю страну, и противодействовать этому не представляется возможным. Поэтому вскоре можно ожидать появления конницы Буденного и в его, генерала Шептицкого, глубоком тылу, в Бресте, что не позволит ему далее стоять фронтом, а отступление неизбежно превратится в беспорядочное, паническое бегство. На севере, имея под своим командованием лучшие части нашей армии, он может удержать свой фронт, хоть против него и сосредоточивается все более крупная группировка войск противника, имеющая целью взятие Минска. Но наиболее опасным ему представляется сильный рост национального патриотизма в армии противника, вызванный занятием нами Киева. Это способствовало добровольному вступлению в Красную Армию большого количества офицеров из только что разбитой Советами армии Деникина, которые как специалисты смогли внести в советский хаос некоторый порядок и строгую дисциплину. То есть тогда, когда у нас нарастает неразбериха, у противника происходит все наоборот, и не исключено, что ввиду неудач на юге у нас могут вспыхнуть революционные беспорядки, для подавления которых потребуется вмешательство армии; а для этого годятся лишь наиболее надежные войска, находящиеся под его, генерала Шептицкого, командованием.

Эти мотивы меня совсем не убедили, а предложение любой ценой заключить мир я сразу же отверг. В свою очередь, я высказал свое мнение относительно сложившейся обстановки, выразил надежду на то, что удастся задержать продвижение Буденного на юге, а также обосновал свое предложение отвести для выигрыша времени весь Северный фронт назад в вышеупомянутой группировке. Генерал Шептицкий, однако, считал, что лучше принять бой на якобы подготовленных позициях, где стояли войска. На них он чувствовал себя более уверенно, чем при выполнении предложенного мной маневра.

Предо мной встала проблема выбора: или заменить генерала Шептицкого на посту командующего фронтом, или принять его предложение о бое на уже подготовленных позициях. Я лично всегда предпочитаю иметь худшее решение, но зато уверенного в себе командующего. Поэтому после недолгих колебаний я остановился на втором варианте, настояв, однако, на том, чтобы в случае отступления армия имела стратегическое построение, соответствующее моим указаниям. День 4 июля оказался для нас неудачным, и уже 6-го я отправил из Варшавы приказ, напоминающий генералу Шептицкому о необходимости создать стратегическую группировку в соответствии с моими взглядами. Эти взгляды вытекали не только из большого стратегического и политического значения Вильно, как крупного административного центра и важного угла коммуникаций, но и из простых расчетов, которые показывали, что мы не имеем возможности растянуть фронт вдоль всей линии германских окопов, тянущихся вплоть до Динебурга. Значит, на северном фланге наших армий, где-то в районе Вильно, останется группа наших войск, для которой мы не найдем окопов и проволочного прикрытия. В случае наступления противника эта группа должна была прикрыть и сам город Вильно. В то время в разговорах и дискуссиях, а также в приказах, отдаваемых из Варшавы, самым частым словом, употреблявшимся в отношении этой группы, было прилагательное «сильная». Поэтому большой неожиданностью, притом весьма неприятной, был приказ генерала Шептицкого от 5 июля, прямо противоположный этой основной мысли. До 11 июля все попытки заставить генерала Шептицкого выполнить мои приказы и изменить стратегическое построение войск были безрезультатны. Здесь я хочу еще раз подчеркнуть, что, как Верховный главнокомандующий, я несу свою долю ответственности. Как я выразился в одном документе, написанном под мою диктовку и хранящемся в нашем военно-историческом отделе, в данном случае моя доля ответственности состоит в том, что я оставил на посту командующего фронтом генерала Шептицкого, по своему морально-психологическому состоянию совсем непригодного для такой работы. При этом не могу не заметить, что хотя я и отношусь очень строго к той ответственности, которая по праву или не по праву возлагается на Верховных главнокомандующих, тем не менее я не могу отвечать за все стратегические фокусы, которые вытворял генерал Шептицкий во время отступления после сражения 4 и 5 июля. Быть всегда сильным там, где нет боя, и слабым, где в сражении решается судьба войны, не стремиться к изменению явно неудачного стратегического построения войск – это значит, выражаясь словами Наполеона, идти вопреки здравому смыслу войны и покорно исполнять волю противостоящего полководца.

Возникает естественный вопрос: можно ли было чтолибо предпринять, чтобы выполнить требование Верховного главнокомандующего, который ясно указывал на окрестности Вильно, где надлежало сосредоточить сильную группировку? Я много раз задавал себе этот вопрос тогда, задаю его и сейчас, при нынешнем анализе. В качестве ответа приведу выдержку из приказа 4-й армии от 7 июля, которая, как известно, отступала по сходящимся направлениям, уплотняясь с каждым днем марша и оказываясь во все более благоприятном стратегическом положении. Один из пунктов этого приказа гласит: «В связи с отходом 4-й армии 4-й дивизии сосредоточить свои части в районе Минска и занять фортификационные линии Минска. 31-й полк (кстати, относящийся к 10-й дивизии), находящийся двумя батальонами на фортификационной линии и одним батальоном в Минске, а также 37-й полк (относящийся к 6-й дивизии), выдвигающийся из Бобруйска в направлении Минска, переходят под командование полковника Калишко, который назначается командиром оперативной группы. Задачи группы – удержать Минск до подхода тыловых частей 2-й дивизии легионеров, после чего прикрывать дальнейший отход». Таким образом, мы выделили целых две с половиной дивизии для прикрытия Минска – Минска, который собираемся сдать без боя. Мы даже можем позволить себе такую роскошь, когда одна дивизия прикрывает отход другой. У нас есть также полк, стоящий в бездействии в Минске, но относящийся к дивизии, расположенной под Вильно. У нас есть, наконец, один самостоятельный полк, выдвигающийся также не в направлении Вильно, где главнокомандующий приказал сосредоточить сильную группировку, а в направлении все того же Минска, который через несколько дней должен быть сдан. Ко всему прочему, в Минске стоят готовые эшелоны, а железнодорожная линия на Вильно совершенно свободна, противник ей не угрожает, потому что в ближайшем до него пункте, Молодечно, 7 июля еще находится командование 7-й армии.

Половина всей этой роскоши, то есть по крайней мере одна дивизия, могла бы спокойно заменить бездействующую 10-ю дивизию генерала Желиговского, которая, как бы специально для ослабления северного фланга под Вильно, форсированным маршем была переброшена из района озера Мядзёл, где стояла рядом с 8-й дивизией; как нам известно, она была переброшена на юг, ослабляя тем самым виленскую группировку. Если же принять во внимание характерное топтание на месте 4-й армии п. Сергеева перед «рассеянными» нами же на 100-километровом фронте двумя дивизиями, если принять во внимание, что ни 11, ни 12, ни даже 13 июля ни одна из других советских армий не могла вмешаться в сражение, если, наконец, принять во внимание, что, несмотря на явную слабость защитников Вильно, это была единственная на всем фронте генерала Шептицкого контратакующая группа, атака которой даже имела определенный успех, – если все это принять во внимание, то легко можно понять, что в условиях взаимопомощи и взаимовыручки, как того требовали указания и приказы Верховного главнокомандующего, мы вполне могли бы одержать победу над робко топчущейся 4-й армией п. Сергеева – именно над той армией, которая в ходе последующего развития операции была решающим фактором, заставившим фронт генерала Шептицкого непрерывно отступать до самой Варшавы. Но от такой болезни, как добровольное и покорное исполнение воли противника, к сожалению, еще никто не нашел лекарства!!!

Глава VII

Два сражения, которые я проанализировал, до самой Варшавы определили судьбу операции п. Тухачевского. В первом из них, 4 и 5 июля, участвовала наша 1-я армия в полном составе, в то время как основная часть наших войск, куда входили 4-я армия и полесская группа, бездействовала и не мешала противнику одержать над нами своими превосходящими силами пусть даже половинчатую, но все-таки победу. Во втором сражении, с 11 по 14 июля, принимала участие лишь очень незначительная часть наших войск, а остальные силы фронта в бои не ввязывались. Оба эти сражения открыли путь советским войскам, но не главным силам п. Тухачевского и не его тарану, а самой северной части его войск – 4-й армии с кавалерийской группой. С этого момента все наши попытки остановить противника заканчивались так, как закончилась битва под Вильно. Пан Сергеев со своей армией и конницей, двигаясь от Вильно уже сравнительно узким коридором, систематически обходил северный фланг наших войск, выполняя роль своеобразного бокового авангарда, увлекающего за собой остальную часть советских сил. Каждый такой обход сводил на нет, как под Вильно, все попытки 1-й армии оказать сопротивление, заставляя ее отходить; за ней спешила отступить и южная, 4-я армия. Конница действовала на самом крайнем фланге советских войск, что превращало каждый наш отход практически в поражение – настолько быстро осуществлялся захват территории. Попытки сопротивления с нашей стороны были, по сути дела, незначительными эпизодами, со стратегической точки зрения как две капли воды похожие друг на друга. Несмотря на то что п. Тухачевский уделяет достаточно много внимания различным своим комбинациям во время похода к Висле, а также на то, что и с нашей стороны было много разнообразных ходов, тем не менее я не хочу занимать здесь место их анализом, потому что все они были похожи друг на друга и в общем-то не влияли на наше стратегическое положение. Они как бы представляли собой трагическое следствие первых неудач. Учитывая то, что первая битва была – как я пытался показать – полупобедой, а вторая, под Вильно, наполовину случайной, военный историк будет всегда стремиться разгадать странную загадку, скрытую в значении таких сражений.

После открытия пути для 4-й армии и конницы войска п. Тухачевского до самой Варшавы двигались безостановочно. Среднее расстояние, проходимое за день, составляло около 20 километров, то есть почти дневной переход на марше. И это с боями! Такими темпами может гордиться и армия и ее командующий.

Полководец, у которого достаточно сил и энергии, воли и умения для подобных действий, не относится к заурядным, посредственным личностям. И, честное слово, сейчас, когда я об этом пишу, мне очень хотелось бы найти в книге п. Тухачевского вместо странных преувеличений и вульгарных выдумок описание его методов управления и способов организации этого прекрасного марша. За это ему был бы благодарен любой историк и любой военный аналитик. Значение этого марша было огромное. В одном из своих стратегических рассуждений п. Тухачевский сравнивает его с маршем германской армии на Париж. Действительно, это неустанное движение большой массы войск противника, время от времени прерываемое как бы скачками, движение, продолжающееся неделями, создает впечатление чего-то неотразимого, надвигающегося, как страшная темная туча, для которой нет преград. В этом чувствуется что-то безнадежное, надламывающее внутренние силы и отдельного человека, и толпы. Мне вспоминаются разговоры, которые велись в то время. Один из генералов, с которым мне приходилось часто разговаривать, почти каждый свой ежедневный доклад начинал словами: «Ну и марш! Вот это марш!» В его голосе звучало и восхищение, и горечь бессилия. На военных такой марш производит впечатление какого-то ужасного калейдоскопа, в котором каждый день складывается новая ситуация с новыми географическими названиями, перемешанными с номерами полков и дивизий, с новыми расчетами времени и пространства. И хотя картинки в этом дьявольском калейдоскопе меняются медленно, но своей неотразимой монотонностью через некоторое время создают хаос и нагромождение незавершенных контрходов, невыполненных приказов и уже не соответствующих новой реальной обстановке донесений. Под впечатлением этой надвигающейся градовой тучи качалось государство, ломались характеры, размягчались сердца солдат. Влияние этого марша ощущалось везде. И если выше я упоминал о таком ее влиянии действий конницы Буденного, то нынешний непрерывный марш п. Тухачевского своим значением и влиянием превзошел все предыдущие события. Под воздействием всего происходящего у нас в Польше, кроме внешнего фронта, все более отчетливо вырисовывался фронт внутренний, который в военной истории всегда был предвестником поражения и самой главной причиной проигрыша, но не сражений, а войн. Пан Тухачевский сравнил свое продвижение к Варшаве с маршем немцев на Париж. Наверняка и там сложился внутренний фронт, фронт неизбежного осознания своего бессилия и мудрствования трусов. Но Париж, который в своей истории выдержал не одно такое испытание, – это не Варшава, только что стряхнувшая с себя грязь вековой неволи, неволи долгого торжества бессилия и трусости. Иначе говоря, наш внутренний фронт был намного сильнее, чем в Париже в 1914 году, а сопротивление распространению страха и чувства собственного бессилия – значительно слабее. Государство расшатывалось, войска откатывались назад, управление ими с каждым днем становилось все более трудным и морально все более тяжелым. Конечно, среди этого половодья страха, апатии и бессилия были попытки как-то организовать борьбу, внести в нее элемент силы, но они не были предопределены исторически, не имели стихийной мощи и силы, были ослаблены крикливостью и организационным хаосом. Крикуны бросили абсурдный лозунг создания новой добровольческой армии, армии, в которой сразу же в организационной неразберихе стали плодиться в огромном количестве новые штабы, переполненные карьеристами и любителями легкой жизни. Мне удалось задержать развитие этого абсурда, определив основы организационной структуры только для батальонов и разрешив сформировать из самых сильных и наименее крикливых элементов одну-единственную добровольческую дивизию, которая, впрочем, до конца войны делила участь всех других дивизий.

Этот процесс разложения наших сил, процесс надлома нашей воли является, по моему мнению, самым большим триумфом п. Тухачевского. Этим маршем на Варшаву, в значительной степени питаемым его волей и полководческим талантом, п. Тухачевский доказал, что он значительно перерос рамки заурядности. Но, перелистывая его книжицу, я каждый раз чувствую фальшивые ноты, которыми он сознательно или неосознанно, но совершенно напрасно украшает описание этого своего марша. В подтверждение своих слов хочу указать на роман или, может быть, сказку из тысячи и одной ночи, касающуюся Гродно и Немана. Чего там только нет! Какая-то удивительно странная, неизвестная в нашей истории концентрация западнее и восточнее Гродно почти шести наших дивизий. Какое-то нагромождение тактических ходов, которых не было и в помине, и нескончаемый поток слов и еще раз слов о «пехотных массах», «раздавливании», о странных маневрах и контрманеврах, которые, наконец, заканчиваются «окончательным разгромом и деморализацией» белополяков. Когда читаешь такой роман, действие которого происходит в воображении п. Тухачевского – а этих романов он плодит в своем труде достаточно много, – хочется отбросить книжку прочь. Зачем столько шутовства в описании великой исторической войны!

История Гродно проста. Когда перед армией п. Сергеева и его конницей раскрылись «виленские ворота», а 2-я литовско-белорусская дивизия в большинстве своем была разбита в двойной войне против Советов и Литвы, конница простым движением, парой авангардных эскадронов заняла Гродно, для украшения военной жизни называемое крепостью, но крепостью только в понимании нашей и советской литературы, где с легкой руки авторов могут спокойно существовать «плацдармы» без железных дорог, фортификации без колючей проволоки, ураганный огонь из нескольких едва исправных орудий и крепости с «рассеянными» фортами, которые и сейчас может осмотреть любой желающий. Таким способом конница п. Сергеева значительно опередила левый фланг нашей 1-й армии, которая не для какого-то там сосредоточения около Гродно, а с целью совершенно прозаического занятия линии Немана и Шары параллельными путями отступала от голубой Вилии к ее серому любовнику – Неману. А на самом крайнем фланге, где уже не было 2-й литовско-белорусской дивизии, отступали 8-я и 10-я дивизии, которых «рассеивать» и «полностью разбивать» ни п. Тухачевскому, ни п. Сергееву не было никакой необходимости, потому что на своем пути от Седана в районе Германовичи – Шарковщизна в книгах обоих авторов они были «раздавлены» и «рассеяны» по крайней мере раз пять. Но несмотря на чрезмерное количество поражений, которые они потерпели в книгах п. Сергеева и п. Тухачевского, эти дивизии и на сей раз выполнили свой солдатский долг. Находясь под командованием ген. Желиговского, который все никак не мог ощутить всей массы этих публицистических поражений, и имея перед собой закрытый путь даже к Неману, обе дивизии были вынуждены этот путь себе открыть. И как когда-то 6 июля в Дуниловичах, так и теперь, через несколько недель под Гродно, генерал Желиговский и полковник Бургардт-Букацкий, командир 8-й дивизии, колебались, не проделать ли им проход к Неману через Гродно, уже занятое советской конницей. Но когда им удалось пройти около Лунной Воли, они отказались от идеи боя за Гродно и, перейдя Неман, продолжали отступать на запад.

Такой же сказкой является и история с концентрацией наших сил западнее Гродно. Кроме нескольких батальонов, поспешно брошенных на прикрытие северного фланга на новой линии Немана и Шары, еще удалось своевременно доставить из Полесья одну бригаду 9-й дивизии, которую я направил под Гродно, в самое слабое место длинной линии фронта генерала Шептицкого. Это единственный случай усиления северного фланга этого фронта, ослабленного в пользу южной группировки.

У п. Тухачевского кроме гродненской есть немало и других сказок. Их так много, что жаль времени и сил раскрывать их все и объяснять, как обстояло дело в действительности. Но, как историк и аналитик, я не могу не быть снисходительным к п. Тухачевскому. У него в руках наверняка были различные данные, касающиеся нашей армии, которые он получил либо из показаний пленных, либо из других документов, захваченных в то время его войсками. А эти данные часто противоречили друг другу и только одно отражали верно – тот хаос в оценках обстановки и в попытках проведения контрманевров, который тогда у нас царил. Поэтому он мог брать из этого материала все, что хотел. Да и сам я, Верховный главнокомандующий, в ходе моей работы над этой книгой часто нахожу неизвестные мне документы и материалы времен похода п. Тухачевского на Варшаву. Но я отнюдь не ставлю это себе в вину, потому что в то время, не поддаваясь чувству страха и бессилия, я сосредоточил все свое внимание, если речь идет о фронте генерала Шептицкого, на совершенно определенном решении и искал пути задержать поход к Висле или к Варшаве одним-единственным способом – контрнаступлением. Для пояснения своей точки зрения по этим вопросам приведу дословно запись, сделанную мной на одном историческом документе под названием «Дело ген. Шептицкого», запись, датированную 1921 годом, когда воспоминания были значительно более свежими, чем сейчас:

«Что касается всех операций на севере, – писал я тогда, – начиная с поражения на Ауте и Березине, то должен сказать, что подробное рассмотрение тех или иных решений я считал бесцельным. Я серьезно задумался над идеей германских окопов и сильного левого фланга вне окопов под Вильно. Но после первых атак на 4-ю армию я перестал верить в выполнимость этого плана по следующим причинам. Выполнение этого плана со всеми вытекающими из него последствиями требовало: а) очень быстрого отступления и жертвы многим ради одного – выигрыша во времени, б) хоть немного привести в порядок войска, в) назначения новых командиров, что является необходимым для повышения морального состояния войск. Я размышлял над всем этим несколько дней и в конце концов отказался от этих мыслей по следующим причинам: 1) переполох в тылу, даже вдали от фронта, начнется немедленно, настроив панически и войска и не предвещая ничего хорошего в деятельности тыла и в функционировании железной дороги; 2) межличностные отношения в армии, особенно среди высших офицеров, были самыми плохими, какие я только знал. Поэтому крупные изменения при низком моральном состоянии, охватившем к тому времени уже всю страну, могли бы привести к организационной катастрофе, и без того всегда нависающей над моей головой; 3) душевный порыв, охвативший меня, и над которым я долго думал, – поехать самому на фронт и взять непосредственное командование на себя. С большим сожалением пришлось отказаться и от этого проекта. Главной причиной было ощущение, что моральное состояние всей страны становилось угрожающим, а панические настроения и нервное напряжение так велики, что кроме внешнего фронта важное место в моих расчетах стал занимать – со знаком минус – фронт внутренний. Я не хотел уходить от ответственности – это было бы самым легким. Тогда я посчитал, что мое место пока в Варшаве, что я должен укрепить дух народа и удержать внутренний фронт, хотя бы хорошей миной и полной уверенностью в себе. Поэтому я считал невозможным свой отъезд на длительное время. Учитывая все сказанное, с этого момента и до августовских событий под Варшавой моим общим стратегическим замыслом было: 1) Северный фронт должен только выиграть время; 2) в стране провести энергичную подготовку резервов – я направлял их на Буг, без ввязывания в бои Северного фронта; 3) покончить с Буденным и перебросить с юга крупные силы для контрнаступления, которое я планировал из района Бреста. Этого основного замысла я придерживался до самого конца…»

Прошу не судить слишком строго за своеобразный стиль заметок на полях документов, главное – они точно передают мои мысли, мысли польского Верховного главнокомандующего. Они появились у меня сразу же после первых боев 4 и 5 июля, но я еще сильнее утвердился в своем мнении, когда увидел всю бесплодность попыток изменить абсурдное стратегическое построение наших войск на Северном фронте. Уже после потери Вильно я пришел в своих раздумьях к твердой убежденности, что моментом смены командования на Северном фронте будет переход наших войск через Буг и Нарев. Я предполагал, что большая часть войск полесской группировки, практически не задействованная в боях при отступлении, сможет удержать Брест и его предместья и тем самым прикрыть с юга сосредоточение войск для нанесения мощного удара. Но необходимым условием этого сосредоточения было устранение такого сильного козыря противника, каким являлась конница Буденного. Пехоту неприятеля на нашем Южном фронте я не особенно принимал во внимание: после разгрома советской 12-й армии на Украине она не представляла собой опасности и была, по сути дела, придатком конной армии Буденного. Несколько новых дивизий, появившихся на этом фронте, хоть одна из них и носила гордое название «железной», быстро исчерпали все свое «железо» в боях с нашей 3-й армией генерала Рыдз-Смиглы и утратили энергию и всякую охоту к бою. Маховиком войны на юге была конница Буденного, и, я думаю, мне не было бы трудно после устранения или, по крайней мере, нейтрализации этой конницы перебросить достаточно крупные силы с юга и сосредоточить их где-нибудь между Ковелем и Брестом для перехода совместно с полесской группой в контрнаступление в северном направлении.

В своих расчетах я учитывал и моральное состояние армии. Если на севере наблюдалось прогрессирующее разложение морального духа, то на юге, наоборот, была заметна как бы консолидация и крепнущее чувство уверенности в скором преодолении кризиса. Растянутый Северный фронт отступал и разламывался часто из-за пустяковых причин, а войска во многих случаях отходили без боя и в беспорядке; на юге же армия демонстрировала постоянную готовность к маневру, просто рвалась в бой. А бои, даже и не приносящие победы, день за днем уменьшали и истощали главные силы противника – Буденного, силы, которые он мог пополнять с великим трудом. Без того большая и с каждым днем всевозрастающая разница в боевой мощи между нашим Северным и Южным фронтами наиболее отчетливо проявилась в размерах территории, отдаваемой противнику при отступлении. Действительно, если в качестве исходной даты принять 4 июля, когда начались бои на севере, а в качестве конечной – 20 июля, когда войска Северного фронта вышли примерно на рубеж Немана и Шары, то цифры подтверждают правильность моей мысли. Например, в 1-й армии 10-я дивизия отступила за это время на 395 километров, а 2-я дивизия легионеров 4-й армии – на 295 километров. Эти показатели для трех южных армий – 6, 2-й и 3-й – составляют соответственно 100, 80 и 130 километров. Эти цифры очень показательны и с каждым днем, с каждым километром становились еще более показательными. Добавлю, что формирование с нашей стороны достаточно многочисленного кавалерийского корпуса в Замостье хоть и медленно, но приближалось к концу. Я выезжал туда, чтобы ускорить организационную работу и успеть своевременно использовать эту кавалерию в боях. Я предполагал, что где-то в конце июля буду готов перейти к решающим операциям. На Буг и Нарев были высланы добровольческие батальоны и пополнение для отступающих частей 1-й и 4-й армий. Примерно 25 июля я приказал сосредоточить на юге силы для удара по коннице Буденного. Главный удар должна была нанести с севера, из района Берестечка, 2-я армия, усиленная только что сформированными кавалерийскими дивизиями. С запада ее должны были поддерживать части 6-й армии.

К сожалению, сосредоточение сил шло так медленно, а начало боя, завязавшегося в районе Берестечка, было таким неопределенным, что хоть конница Буденного и была вынуждена отступить под натиском двойной атаки, тем не менее сражение развивалось не так, чтобы можно было рассчитывать на его быстрый и решающий исход. Я не мог лично, как намеревался, прибыть в действующую армию. Мой автомобиль отказывался ехать по размякшим после дождей дорогам. И пока я, сидя в Хелме в штаб-квартире командующего фронтом генерала Рыдз-Смиглы, с нетерпением следил за ходом боев, на севере противник уже почти занял Ломжу и быстро приближался к Бугу и Бресту. Помню, 30 июля я приказал узнать у генерала Сикорского, обороняющего Брест, на какое время я могу рассчитывать, как долго он сможет удерживать Брест и его предместья? Это было для меня очень важно, потому что я намеренно оставил на Стоходе части 3-й армии для прикрытия с востока всего района Ковеля, где намеревался сосредоточить силы для контрнаступления, если удастся покончить с Буденным. Ответ был утешительным. Генерал Сикорский рассчитывал, что он сможет продержаться в Бресте до 10 дней, то есть, несмотря на довольно медленное развитие операции по уничтожению неприятельской конницы, мне удастся ее завершить. К сожалению, предположения генерала Сикорского оказались ошибочными. Брест пал на другой день, 1 августа. Брест пал, а вместе с ним и все мои расчеты и надежды. Если раньше я был очень иронично настроен в отношении тесного увязывания процесса управления войсками с географическими названиями, геометрическими фигурами и громкими словами из области стратегии и тактики, то теперь я старался быть критичным и в отношении себя самого, часто задумываясь, а не попал ли я в такую же западню в связи с Брестом. После падения этой так называемой крепости я целые сутки выжидал, не меняя приказов, хотя командующий 3-й армией генерал Зелинский находился в Ковеле, в районе предполагаемого сосредоточения, имея совершенно открытый северный фланг. Ко всему прочему, от занятого противником Бреста на Ковель вела мощеная дорога, в два раза более короткая и удобная, чем дорога из-под Бродов и Берестечка, где находились, связанные боем, мои силы, которые я мог использовать для проведения намеченного контрнаступления. Речь шла о том, чтобы снять прикрытие с востока, растянутое вдоль линии Стохода и верхнего течения Стира, и тем самым отказаться от давно спланированного удара на север вдоль восточного берега Буга, или же продолжать осуществление своего предыдущего замысла? Падение Бреста, на который я возлагал столько надежд, было для меня как гром среди ясного неба – настолько оно было неожиданным. Но после суток колебаний и размышлений я решил отказаться от своей идеи и отдал приказ об эвакуации Ковеля и об отводе армии прикрытия к Бугу.

Глава VIII

Второго августа, вернувшись из Хелма в Варшаву, я нашел ее еще более тревожной, чем при отъезде. Действительно, последняя водная преграда, защищающая Варшаву с севера и востока – Нарев, была практически в руках противника. На следующий день пала Ломжа, и вся наша 1-я армия отступала к столице. На Буге войска нашей 4-й армии и полесской группы еще вели кровопролитные бои. Левый фланг этой армии был уже сильно загнут вдоль Буга на запад – его потеснили продвигающиеся вперед части советских 15-й и 3-й армий. Южнее по моему приказу отходили также к Бугу в направлении Хелм, Грубешов и Сокаль 3-я и часть 2-й армии. Бои с конницей Буденного затихали. Броды у Буденного мы отбили, и, несмотря на то, что в последней фазе боя наша кавалерия была слегка побита под Клекотовом, конная армия Буденного после этого боя уже не имела сил немедленно перейти к наступательным операциям. Таким образом, общая стратегическая обстановка практически не изменилась. Как и раньше, начиная с 4 июля, наш северный фланг был слабее, чем южный, и можно было предполагать, что как только п. Сергеев со своей 4-й армией одержит где-нибудь победу, сразу же начнут отступать 1-я, а за ней и 4-я армии. И тогда наш южный фланг, только что поделивший победу с Буденным, будет оставлен на произвол судьбы.

Таким образом, стратегическая обстановка складывалась следующим образом. Советские войска приближались к столице Польши – Варшаве, что существенно ухудшало наше положение и давало стратегическое преимущество противнику. Этого преимущества не могло компенсировать даже то обстоятельство, что впервые за такое долгое время конная армия Буденного, наполовину разбитая, находилась перед нашим фронтом, а не как раньше – в тылу. Но, может, в наибольшей степени на изменение стратегической обстановки обеих сторон оказал влияние тот факт, что между севером и югом уже переставал существовать мощный стратегический барьер в виде Припяти, окруженной болотами. Мы, поляки, уже могли использовать все выгоды, вытекающие из отсутствия этого барьера, зато советские войска еще имели перед собой Буг, который сковывал свободу маневра силами и средствами.

И если мы перелистаем книгу п. Тухачевского, то увидим, что он стремится приписать свое поражение под Варшавой прежде всего тому обстоятельству, что он не смог объединить в едином усилии действия севера и юга. Анализу обстановки как со своей стороны, так и с нашей, польской, п. Тухачевский посвящает целые две главы. Мне трудно исправлять все его ошибки, касающиеся наших войск. Их так много, что, вопреки своему замыслу, мне пришлось бы написать слишком объемистую работу. Мне не хотелось бы корректировать выводы п. Тухачевского еще и потому, что обе главы несут на себе, кстати вполне понятный, отпечаток поиска своего оправдания за то поражение, которое он потерпел, продвигаясь к Висле, под Варшаву. Поэтому я остановлюсь лишь на некоторых, особенно бросающихся в глаза ошибках п. Тухачевского и перейду к оценке его стратегического анализа.

Как я уже говорил, главную причину своего поражения он усматривает в отсутствии взаимодействия между ним и южной частью советских войск – 12-й и 1-й конной армиями. Такие сетования мне не кажутся обоснованными. Пан Тухачевский ссылается на обещание главнокомандующего, что после прохождения Бреста, то есть линии Буга, под его командованием будут объединены все силы, действующие против Польши. Но Буг не был перейден южной группировкой, и все попытки его форсирования южнее Бреста противник успешно отразил. Пан Сергеев, также размышлявший над этим вопросом, более откровенен: «Неудачи под Хелмом и Трубешовом показали, что 12-я армия пройдет только там, где ее пропустит противник». И далее: «Неудача под Бродами уже должна была навести на размышления» (стр. 102, 103, Сергеев – цит. соч.). Сетования п. Тухачевского действительно странны. Интересно, что бы он сказал, если бы, например, услышал, как жаловался Буденный на то, что в момент, когда он также предпринимал свой поход к Висле и уже подходил к Замостью, п. Тухачевский, тогда уже разбитый под Варшавой, ничем не помог ему в его благородных намерениях. Пан Буденный был бы так же прав, жалуясь на п. Тухачевского, как и п. Тухачевский, когда он жаловался на п. Буденного. Конница Буденного в то время была частично разбита и отходила на восток, чтобы зализывать свои раны. В отбитых у этой конницы Бродах мы, поляки, могли совершенно свободно и беспрепятственно погрузить нашу 18-ю дивизию, которая как раз и брала Броды, и преспокойно вывезти ее к находящейся в опасности Варшаве. Оставалась только 12-я армия, о которой я уже писал, что после поражения, которое я ей нанес в апреле на полях Украины, она до конца войны не представляла собой большой военной ценности. Я рад, что у п. Сергеева нахожу такую же оценку этой армии. За все время боев под Варшавой она не смогла сломить сопротивление не то что трех дивизий, которые тогда еще стояли против нее, но и одной нашей 7-й дивизии, прикрывавшей под Хелмом до самого конца варшавского сражения правый фланг нашего контрнаступления от Вепржа. Одно из двух: либо п. Тухачевскому в расчете на взаимодействие с южной группировкой следовало подождать ее, а может быть, и помочь ей, либо не жаловаться и не сетовать потом, когда он отважился начать решающий «поход за Вислу» без какого-либо намека на возможность эффективной помощи с юга.

Тем временем п. Тухачевский в расчете на такое взаимодействие не только решается идти вперед, но своим приказом от 8 августа отводит свои войска значительно севернее, обходя главными силами (двумя армиями) даже Варшаву. Создается впечатление, что он избегает взаимодействия, на которое так надеется. Впрочем, в качестве помощи он получит самую северную дивизию 12-й армии (58-ю), которая подходила к Влодаве несколько южнее Бреста. Признаюсь, что как во время самой войны, так и теперь, при ее аналитическом разборе, я не могу избавиться от впечатления, что п. Тухачевский вовсе не рассчитывал на взаимодействие с югом, потому что он поставил себе такую далекую цель, как форсирование Вислы между Плоцком и Модлином, что явствует из его приказа, с которым я смог ознакомиться только сейчас. А достижение такой глубокой цели было бессмысленно связывать и с действиями 12-й армии, робко переминающейся с ноги на ногу у Буга, и с действиями потрепанной армии Буденного, которая в течение нескольких дней после неудачи под Бродами не подавала никаких признаков жизни. Если сосредоточение советских войск под Варшавой (чего, кстати, я ожидал) отодвигало п. Тухачевского от 12-й армии на Буге более чем на 200 километров, то «поход за Вислу» в ее нижнем течении за Варшавой (чего я совсем не ждал) добавлял к этому расстоянию еще добрую сотню километров, превращая в полную иллюзию взаимодействие с оставшейся где-то далеко на востоке 12-й армией. В начале своей работы, характеризуя п. Тухачевского, я говорил, что вижу в нем тип полководца, слишком поглощенного решением только своей задачи и только своими мыслями. Этот тип я называю типом доктринера, для которого наполеоновское «realité des choses» (реальность вещей – фр.) просто не существует. Предполагаю, что и в этом случае п. Тухачевский спокойно оставил без внимания реальную обстановку за южным флангом своих армий и пренебрег грозящей ему опасностью. Второе забвение «realité des choses» выражалось, как мне кажется, в недооценке противника, которого он так часто и в своем воображении, и в своей книжке «давил», «громил» и «рассеивал».

Правда, здесь у него было немалое оправдание. Воюя до сих пор с генералом Шептицким, он дошел до Вислы относительно легко и все попытки сопротивления пресекал практически силами одной 4-й армии. Он сумел сосредоточить против нашей 1-й армии свои превосходящие силы, оставив против остальных наших войск лишь малую часть своих, как будто был совершенно уверен, что с нашей стороны не может быть никакого сюрприза. Но когда п. Тухачевский в своей работе анализирует обстановку, он впадает в странное противоречие. С одной стороны, свято веря в так часто повторяемое «раздавливание», он утверждает, что «это была уже не та армия, с которой нам пришлось сразиться в июле того же года», так как она была полностью деморализована. Кроме того, все наши тылы, оказывается, «были загромождены дезертирами«, а наряду с этим, в возбужденном классовыми отношениями воображении п. Тухачевского, внутри Польши везде что-то «глухо волновалось, клокотало и бурлило». Таким противником можно было пренебречь! Однако п. Тухачевский преувеличенно и не совсем правдиво показывает неслыханно быстрый рост в этот период нашей военной мощи. При этом он добавляет, что, «несмотря на свою молодость и необученность, новые формирования были достаточно боеспособны». Скажу опять, что такие противоречия, явно не соответствующие «realité des choses», могут помещаться только в голове доктринера.

Результатом раздумий и размышлений п. Тухачевского был приказ, отданный им 8 августа. Его приводит п. Сергеев. Читатель найдет содержание этого приказа на стр. 77–78 брошюры п. Тухачевского. Нам, полякам, этот приказ был неизвестен, и мы были вынуждены лишь строить догадки, основанные на наблюдениях за действиями противника. Недооценка противника прослеживается в этом приказе особенно отчетливо. Пан Тухачевский знал, что именно в Варшаве и ее окрестностях, а сюда я включаю и Модлин, мы сосредоточили крупные силы для обороны столицы. Об этом он пишет на стр. 72 своей брошюры. Несмотря на это, п. Тухачевский направляет к Варшаве и Модлину две свои самые южные армии, а две северные, в том числе самую сильную, 15-ю, бросает в обход Варшавы с приказом форсировать Вислу на участке между Плоцком и Модлином. Иными словами, он совершает маневр, при котором его силы, и без того слишком удаленные от 12-й армии, оставшейся на Буге, рассекаются надвое широкой водной преградой – Вислой. Надо иметь слишком слабое представление о противнике и его боеспособности, чтобы отважиться на такой опасный маневр. Задачу прикрытия этого маневра с юга могла бы выполнять так называемая Мозырская группа, в состав которой, по данным п. Сергеева, входили две дивизии. Этой группе была придана приближающаяся, но все же находящаяся еще слишком далеко 58-я дивизия из состава 12-й армии. Однако в приказе Мозырская группа не получает четкой и ясной задачи на прикрытие маневра, наоборот, п. Тухачевский приказывает ей также выдвигаться к Висле и форсировать ее в районе Демблина.

Повторяю, об этом приказе я ничего не знал. Я только наблюдал за перемещениями советских войск, приближающихся со всех сторон к Варшаве. Но зная, какое большое влияние на исход любой войны оказывает занятие противником столицы, я предполагал, что п. Тухачевский будет стремиться сосредоточить все свои силы для прорыва нашей обороны и взятия Варшавы. Правда, я наблюдал определенные маневры конницы п. Сергеева, не приближающие ее к Варшаве, а направленные строго на запад, но приписывал это замыслу п. Тухачевского отрезать нас от моря, то есть от Гданьска, при помощи какого-то передового отряда конницы при поддержке некоторой части пехоты. В анализе п. Тухачевского такой вариант рассматривается, но, видимо, при отдании приказа он от него отказался, потому что 8 августа он предписывает северной, 4-й армии выставить в направлении на Торунь лишь небольшое прикрытие.

В отношении наших действий у п. Тухачевского есть еще одно странное недоразумение. Он утверждает, что мы вывезли из Восточной Галиции почти все войска, оставив там только украинские формирования Петлюры и генерала Павленко с одной кавалерийской дивизией. Правда, он сам сомневается в этом и уточняет, что кое-какие пехотные дивизии, как осколки нашей армии, там могли еще остаться. Но, одобряя в другом месте эту нашу смелость, он тем самым, как мне кажется, ищет возможность преувеличить собранные против него польские силы и одновременно обвинить своих южных коллег в том, что они не помогли ему во время разгрома под Варшавой. Тем временем дело обстояло совершенно иначе. Из нашей 6-й армии была вывезена только 18-я дивизия и небольшая часть конницы, а 12, 13-я и половина 6-й дивизии остались на месте. Кроме того, туда прибыла 5-я дивизия, сильно потрепанная в боях на севере, и я приказал направить ее во Львов для пополнения и переформирования, так как она в основном состояла из львовян и поляков – жителей Восточной Галиции. Тогда же, когда п. Тухачевский только готовил свой приказ, то есть 6 и 7 августа, против 12-й армии еще стояли мои самые лучшие дивизии – 1-я и 3-я легионеров. Такая обстановка не могла быть неизвестна п. Тухачевскому, и если он мог не заметить прибытие под Варшаву 18-й дивизии, то все остальные изменения в группировке наших войск никак не могли быть учтены в приказе от 8 августа по той простой причине, что они произошли значительно позже. Мои вступительные замечания слишком затянулись, но это оттого, что в обеих главах, посвященных подготовке к варшавской операции, у п. Тухачевского часто бывает очень трудно доискаться исторической правды, так как в них он долго и многословно сокрушается по поводу неудачной операции и приводит множество аргументов и мотивов, не связанных с его мыслями перед отданием приказа 8 августа, а вытекающих из более поздних колебаний, анализов и оценок.

По странному стечению обстоятельств приказы на варшавское сражение с обеих сторон были отданы почти одновременно: разница составила всего двое суток (наш приказ датируется 6 августа). Прежде всего хочу опровергнуть бытующее утверждение, якобы эта дата была связана с созывом какого-то военного совета. Так вот, все важные решения во время войны я принимал сам, без всякого совета. Когда 2 августа я вернулся в Варшаву с юга, из Хелма, то нашел положение очень тревожным. Наша столица была в опасности, и я немедленно ощутил давление со стороны военных кругов, которые требовали немедленных действий. Все без исключения сходились в одном мнении, что именно Варшава, а не что-нибудь другое, является целью операций п. Тухачевского. Все ответственные лица – и военные, и гражданские – пребывали в сильном нервном напряжении. Как всегда бывает в таких случаях, неудачи последнего месяца со всеми моральными и материальными последствиями особенно остро переживали военные. Что касается меня лично, то, будучи настроенным бороться до конца, я, тем не менее, также был под сильным впечатлением неудавшейся операции по нанесению контрудара из-под Бреста и в первый момент просто не видел разумного выхода из создавшейся ситуации. Поэтому, решительно пресекая все попытки оказать на меня какое-либо давление, я объявил, что приму окончательное решение 6 августа. Уже в этом выборе даты, которую я считал счастливой, так как она была связана с моим недавним прошлым – днем выступления в 1914 году из Кракова на войну, каждый аналитик легко заметит чувство неуверенности в себе, как бы внутреннее колебание. Ведь давно прошли те времена, когда вожди имели около себя прорицателей, указывающих счастливые и роковые дни. Поэтому смею утверждать, что дата приказа не зависела от чьей-то правильной или неправильной оценки обстановки. Но из-за того, что вокруг этого решения у нас сплелся целый клубок сплетен, домыслов и легенд, которые в великом множестве можно найти также у п. Тухачевского и у п. Сергеева, я позволю себе ненадолго, просто для исторической точности, остановиться на этом вопросе, впрочем, не представляющем особой ценности для моего анализа.

По должности самыми близкими моими соратниками были в то время три человека: генерал Розвадовский, как начальник штаба, генерал Соснковский, как военный министр, и только что прибывший из Франции генерал Вейганд, как технический советник франко-английской миссии, присланный к нам в это грозное для нас время. Мнения этих генералов об обстановке были, как всегда, чрезвычайно противоречивы. А учитывая, что обстановка была накалена, по всей видимости, и дебаты в мое отсутствие были не из приятных. Я очень смеялся, потому что двое из них, генерал Розвадовский и генерал Вейганд, разговаривали друг с другом только дипломатическими нотами, пересылаемыми из одного кабинета в другой. Примирителем и добрым духом этой вечно спорящей пары был генерал Соснковский, военный министр. Пан Тухачевский, видимо, что-то слышал об этих спорах, если говорит, что французские и польские писатели любят сравнивать сражение на Висле с операцией на Марне. Действительно, Марна упоминалась во всех разговорах очень часто, причем и генерал Вейганд, и генерал Соснковский – каждый имел свое мнение относительно Марны. Как когда-то маршал Жоффр хотел прикрыться Марной или Сеной, за которыми он мог бы перегруппировать отступавшие войска к своему левому флангу, где находилась столица, Париж, так и здесь под прикрытием Сана и Вислы готовился маневр, сильным левым флангом опирающийся на столицу Варшаву. Как там, так и здесь готовился контрудар левым флангом, из-под столицы. Генерал Розвадовский был противником этой Марны, потому что он был вообще противником всего, что говорилось в другом кабинете в здании на Сасской площади. К тому же, как своеобразный патриот Восточной Галиции, он внутренне не мог согласиться с известным, но враждебным ему призывом: «За Сан!» Зато из него как из рога изобилия сыпались разнообразные концепции; ни на одной из них он не останавливался, меняя их чуть ли не каждый час.

Я пишу это о генерале Розвадовском не для того, чтобы его обидеть, а для того, чтобы не дать сделать из этого генерала посмешище, из генерала, который много потрудился в это тяжелое для нас время. Я назначил его своим начальником штаба не потому, что он был самым подходящим на эту должность, а потому, что он являл собой счастливое исключение из всех тогдашних высших генералов. Он никогда не терял бодрости духа, энергии и моральной силы, он верил в нашу победу, когда многие, очень многие эту веру уже утратили, а если и работали, то через силу, надломленные морально. Все это компенсировало для меня большие недостатки генерала как начальника штаба, ибо я не знаю такого дела, над которым он мог бы высидеть хотя бы час. Поэтому я не удивлялся, что генерал Вейганд, привычный к систематичной работе в штабах, прибег к столь дипломатическим методам в их взаимоотношениях.

Я лично редко принимал участие в дискуссиях и спорах, но наравне с другими, даже с п. Тухачевским, позволил себе историческое сравнение, которое сейчас представляется мне наиболее точным, если вообще исторические сравнения могут быть точными. Пан Тухачевский, желая более резко выразить свое негодование по поводу действий (а вернее, бездействия) южной группировки, сравнивает битву под Варшавой с поражением Самсонова в Восточной Пруссии в 1914 году. Там ген. Ренненкампф, как здесь Буденный и командующий 12-й армией, преследуя другие цели, не помог своевременно Самсонову, когда маршал Гинденбург сосредоточил против него все свои силы и нанес ему сокрушительное поражение. Что касается меня, то я сравнивал «поход за Вислу» п. Тухачевского с таким же «походом за Вислу» ген. Паскевича в 1830 году. Я даже говорил, что концепция и построение марша позаимствованы, видимо, из архивов польско-русской войны 30-го года. Читая работы п. Тухачевского и п. Сергеева, я не без некоторого торжества заметил, что некоторые известные мне мотивы ген. Паскевича, который боролся с революционной Варшавой и в память о своих подвигах получил титул князя Варшавского, как две капли воды похожи на мотивы п. Тухачевского, который спустя почти сто лет стремился захватить нашу столицу. Пан Тухачевский, как и Паскевич, опирался своим правым флангом, то есть основными силами, на якобы нейтральные, но на самом деле враждебные нам государства. Уже с самого начала он имел от этого большую пользу, так как Литва стала ему активно помогать. С обеспокоенностью я следил за развитием этих событий, особенно когда правый фланг п. Тухачевского точно так же уперся в Восточную Пруссию. Я даже велел добыть сведения, не пользуется ли он той помощью, которую когда-то извлекал из своего положения Паскевич. Он, как и п. Тухачевский, испытывая серьезные трудности с тыловым и транспортным обеспечением, пытался заручиться помощью Пруссии в поставках войскам всего необходимого, помощью, основанной на общих интересах захватчиков Польши. Особенно меня беспокоили поставки боеприпасов, которых у п. Тухачевского могло не хватать после долгого похода от Западной Двины и Березины к Варшаве.

Исторические сравнения могут и не оправдаться, поэтому всегда остается необходимость в острых, образованных умах. Этой чертой должны обладать прежде всего военные, потому что ум свой и характер они оттачивают чаще всего на истории войн, даже давно прошедших. Поэтому исторические примеры часто являются отправной точкой в размышлениях полководцев. Но эти примеры не обладают такой силой, как различные доктрины и доктринки, и при их использовании в спорах и дискуссиях, как правило, меньше всего годится суровый окрик из-под купола Дома Инвалидов в Париже: «Mais c’est la realité des choses qui commande, messieursl» (Но, господа, это же реальность вещей, которой нельзя пренебрегать! – фр.), ибо исторические примеры редко побуждают людей, а значит и полководцев, к действию. Но уж если эта тема затронута, то в литературном поединке с п. Тухачевским я не могу не воспользоваться случаем и не сказать ему, что пример Марны представляется недостаточно обоснованным.

Естественно, я не имею в виду стратегическую обстановку и основные предпосылки этого сражения, потому что они не имеют ничего общего с нашим анализом по одной простой причине. Если ген. фон Клюк подставил французам свой правый фланг, сближаясь с соседней армией ген. Бюлова, то п. Тухачевский удалялся от своих южных соседей, подвергая опасности прежде всего свой левый фланг и опираясь правым на нейтральную, но враждебную Польше Восточную Пруссию. Сходство прослеживается скорее в психологическом подтексте приказов и действий немцев в 1914 году и п. Тухачевского в 1920 году – в недооценке и пренебрежении противником. Если п. Тухачевский направо и налево «рассеивал», «давил» и «громил», то генералы фон Клюк, фон Бюлов и фон Гаузен, не имея в своем лексиконе этих русских слов, ежедневно слали в Главный штаб победные донесения, в которых противник спасался бегством, избегая встречи с грозными германскими когортами. А когда в Главном штабе, наконец, поверили в разгром французской армии, разгром, существовавший только лишь в поступивших донесениях, то с их фронта сразу же сняли два корпуса для других государственных нужд, два корпуса, которых как раз и не хватило для победы на Марне. У нас же, если верить п. Тухачевскому и п. Сергееву, наиболее часто «рассеиваемыми», наиболее «раздавленными», полностью деморализованными и небоеспособными за все время отступления от Двины и Березины к Висле всегда оказывались три наши дивизии: 8, 10-я и 1-я литовско-белорусская. Но именно эти дивизии практически лучше всех выдержали все тяготы отступления, и именно их контратаки не позволили противнику развить первый успех при непосредственном ударе на Варшаву.

Переходя к решению, которое я принял 6 августа, сразу же отмечу, что в дискуссиях, к которым я помимо воли прислушивался, не принимались во внимание два особо важных, на мой взгляд, фактора. Одним из них было то, что мы должны были начать мирные переговоры. Именно под давлением того, что п. Тухачевский называет заговором международного капитала или международной буржуазии, мы должны были послать свою делегацию не куда-нибудь, а в Минск, где находился п. Тухачевский, чтобы, как милостыню, выпрашивать у него мир. Иначе как нищенством это назвать нельзя, потому что мирные переговоры мы должны были начать именно в тот момент, когда противник стоял у ворот нашей столицы и грозил уничтожить наше государственное устройство, прежде чем молвит слово о мире. Не знаю, какие чувства в отношении этого шага испытывали уважаемые участники исторической дискуссии на Сасской площади, не знаю и никогда не пытался узнать. Зато могу сказать со всей определенностью, что меня, человека, которого учили, но так и не научили покорности, именно этот момент тяготил более всего, а как Верховный главнокомандующий и глава государства я обязан был позаботиться о том, чтобы наша делегация не выезжала из столицы без полной уверенности в ее безопасности. Как мы увидим ниже, это сильно сказалось на моем решении.

Вторым обстоятельством, которое не учли дискутанты и которое всегда тяжелым бременем лежит на главнокомандующих, была вопиющая необходимость реорганизации управления на случай, если бы нам удалось взять инициативу в свои руки. Еще раньше я сменил командование на севере – и ген. Шептицкого, и ген. Зыгадловича. Ген. Шептицкий был отстранен от командования фронтом, как я и намеревался, с выходом войск на Буг. Генерала Зыгадловича, командующего 1-й армией, еще раньше, при потере Гродно, заменил ген. Ромер. С удовлетворением отмечаю, что, когда этот энергичный генерал принял на себя командование, наша 1-я армия, хоть и продолжала испытывать на себе давление трех северных армий противника, сумела сделать то, что я требовал от севера, – выиграла время.

Я всегда с удовольствием вспоминаю тот момент, как однажды, изучая схему обстановки, составленную по донесениям за день, я вдруг обратил внимание на неожиданный и небывалый дотоле факт: при отступлении на запад 4-я армия опередила соседнюю правофланговую дивизию 1-й армии (1-ю литовско-белорусскую), да так, что та была вынуждена глубоко загнуть свой оголившийся правый фланг. Впрочем, и сам п. Тухачевский признает, что сопротивление нашей 1-й армии на рубеже Нарева было первым серьезным препятствием, которое он встретил во время своего похода к Висле. Поэтому сейчас речь уже не шла о персональных перемещениях на командных должностях – решение, которое мне предстояло принять, должно было многое изменить в организации и структуре управления, в распределении задач. Иначе идея захвата нами стратегической инициативы заранее была бы обречена на неудачу.

Эти два обстоятельства давили на меня невыносимым бременем, причем первое из них неизбежно тянуло вниз, к стратегическому абсурду, против которого восставал разум. Именно этот тяжкий груз больше всего мучил меня, когда в ночь с 5-го на 6 августа не на каком-то там совещании, а в полном одиночестве, в своем кабинете, в Бельведере, я терзался и изводил себя в поисках выхода, в поисках решения. Великий знаток души человеческой, великий психолог войны, Наполеон, говорил, что, когда ему надо принять важное военное решение, он чувствует себя «соmmе une fille qui accouche» – как молодая женщина во время родов. Часто после этой ночи я размышлял о великой утонченности мысли Наполеона, который, презирая слабость прекрасного пола, сравнивает себя, колосса воли и гения, со слабой женщиной, мучающейся в родовых схватках. Он говорил, что в эти моменты ощущает в душе какую-то неясную тревогу. Вот и я в этой тревожной муке не мог преодолеть чувства бессмысленности предстоящего сражения, ощущения нелепой пассивности моих главных сил, собранных в Варшаве. Я считал, что контратака из Варшавы и Модлина безнадежна. Везде она ударит во фронт главных сил противника, стянутых к Варшаве, а ведь до сих пор ни наши войска, ни командиры так и не смогли справиться с его мощным натиском. Кроме того, над всей Варшавой сгустился кошмар бессилия и трусости.

Верным тому доказательством была делегация горожан, которые пришли ко мне с мольбой о мире. Варшаву я заранее обрекал на пассивную роль, на сдерживание натиска, который на нее обрушится. Но разум мой не мог примириться с пассивностью большей части моих сил. Когда вновь и вновь я возвращался к мысли об уменьшении столичного гарнизона, находящегося практически в бездействии, меня охватывал страх, а выдержит ли Варшава, не приведет ли сам факт вывода из города какой-то части собранных там войск к подрыву и без того слабых моральных сил и к потере веры в возможность обороны столицы. На примере Львова я хорошо себе представлял, что может значить крупный город, когда на подступах к нему идут бои и когда по его улицам во всех направлениях растекаются остатки ближайших тылов тех частей, которые ведут бой. В такие минуты солдат должен жить одной жизнью с городом, и каждое колебание души города в ту или другую сторону подрывает или поддерживает силы солдата. Я хорошо помнил, что большая часть моих сил, собранных в Варшаве, пришла в столицу после целого ряда поражений и неудач. Уменьшение числа войск, находящихся в городе, вывод из него хотя бы нескольких частей – это представлялось мне небезопасным. Так что же, десять дивизий, почти половину польской армии, обрекать на пассивное бездействие? Вот вопрос, который я себе задавал. Вновь и вновь я тасовал силы, намеченные для обороны Варшавы и Модлина. Благодаря энергичным действиям, которые предпринял ген. Соснковский, сразу бросалась в глаза огромная, невиданная у нас прежде плотность артиллерии. Она приближалась к идеалу, который определил «опыт мировой войны». Артиллерия могла вести поистине ураганный огонь – не такой, каким меня часто кормили в донесениях. И мне показалось возможным, сообразуясь со смыслом войны, смыслом тактики, хоть часть пехоты, способной двигаться и маневрировать, компенсировать огневой мощью артиллерии. Сколько раз я пытался убедить себя в том, что нельзя отдавать такие абсурдные (а для меня это было очевидным) распоряжения, столько раз я откладывал принятие решения, задавленный бременем ответственности за государство и за столицу. Я не мог заставить себя поверить ни в моральную силу армии и жителей города, ни в надежность командиров одних и других. Эти проблемы измучили меня до такой степени, что иногда по углам кабинета мне стал мерещиться кто-то хихикающий и насмехающийся надо мной за то, что в основу своего решения я кладу нелепость и глупость.

Все ходы и комбинации, которые я прикидывал, чтобы хоть как-то организовать и расставить войска в положение, удобное для проведения маневра и атаки, неизбежно оказывались более слабыми и необеспеченными, чем силы, вынужденные против моей воли вести лишь пассивную оборону. Да и откуда же было взять столько войск? Бессилие так и плевало мне в лицо, когда вновь и вновь я принимался за расчеты в надежде найти способ перехватить инициативу. В этих расчетах у меня никак не сходились концы с концами. Первое, что бросалось в глаза, – это 4-я армия, медленно отступающая от Буга. Непрерывный натиск противника выводил ее к Висле между Варшавой и Демблином. Там не было ни мостов, ни переправ. В случае сильного удара противника она могла оказаться в критическом положении вплоть до опрокидывания в Вислу. Ее нужно было сдвинуть либо к Варшаве, либо к Демблину. А может, разделить ее надвое и направить одну часть на север, а другую на юг? Если всю 4-ю армию или большую ее часть отклонить к югу, то тогда можно было бы иметь немного свободных сил, не связанных Варшавой. Но для этого необходимо было хоть как-то прикрыть и укрепить западный берег Вислы между Варшавой и Демблином, и вновь пассивная часть войск вырастала за счет сил, которые можно было бы использовать для удара. Да и моральное состояние 4-й армии внушало некоторые опасения. Правда, она отступала так же долго, как и 1-я армия, имея за собой, может, даже меньше боев, но неожиданная потеря Бреста не вселяла в меня особого оптимизма в отношении ее боевого духа.

Вторым источником сил для меня могла быть южная группировка, из которой уже была взята 18-я дивизия.

Положение на юге было лучше, чем на севере, а напряженная боевая работа и неустанная активность командиров позволяли надеяться на хорошее моральное состояние этих войск. Ситуация облегчалась тем, что Буденный теперь находился перед фронтом наших войск, поэтому его подвижная конница не могла помешать железнодорожным перевозкам и пешим маршам. Но когда я пробовал подсчитать, какие силы я могу взять с юга, то непременно приходил к выводу, что я не вправе более или менее существенно ослаблять свою южную группировку. Победа над Буденным была половинчатой, и хотя казалось, что он не в состоянии сразу же начать новое наступление, однако в случае значительного ослабления наших сил не было гарантии, что конная армия, доставившая нам столько неприятностей, не возобновит свой поход. А естественным и наиболее опасным для нас направлением ее движения было бы воссоединение с главными советскими силами, с войсками под командованием п. Тухачевского. Таким образом, все расчеты, которые я производил в ночь с 5 на 6 августа, показывали, что я могу взять с юга, если не хочу слишком рисковать, всего-навсего два пехотных полка и еще, может, кавалерийскую бригаду. Такая немногочисленная группа вряд ли могла оказать существенное влияние на силу контрудара из-под Варшавы и укрепить боевой дух других войск. В итоге, сопоставив все данные, я приходил к одному и тому же выводу, что для контратаки можно использовать лишь три-четыре пехотные дивизии с небольшим количеством конницы. Ну и что могла дать такая контратака, если до сих пор противник успешно преодолевал сопротивление главных сил нашей армии?

Любой вариант упирался в недостаток силы, показывая всю бессмысленность борьбы или увеличивая до невероятных размеров риск, перед которым пасовала логика. Все представлялось в черном цвете, навевало безысходность и тоску. Единственным светлым пятном на моем горизонте было отсутствие в наших тылах конницы Буденного и бессилие 12-й армии, которая все никак не могла оправиться после поражения на Украине.

Реорганизация управления вырисовывалась достаточно четко. Как только большая часть войск будет собрана в Варшаве и ее предместьях, там необходимо поставить единое командование, а все имеющиеся силы разделить на две армии. Контратака, независимо от того, каким количеством сил она будет проводиться, должна управляться одним командующим. Южная группировка, которая прикрывала северную, тоже должна быть сосредоточена в одних руках. Это полностью ломало прежнюю структуру управления. Самая трудная задача выпадала на долю того, кто, будучи слабым, должен был дать силу и, вопреки здравому смыслу, решить исход сражения. Я с самого начала решил, что ни от кого из своих подчиненных не могу требовать, чтобы этот абсурд он возложил на свои плечи, и если уж я, как Верховный главнокомандующий, закладываю этот абсурд в основу своего решения, то я должен взять на себя и выполнение наиболее абсурдной его части. Поэтому я утвердился в мысли, что контратакующей группой, неважно, сильной или слабой, я буду командовать лично. На эту мысль меня навело и нежелание в ходе решающей операции находиться под давлением наших мудрствующих трусов и паникеров.

Сопоставив несколько раз все возможные варианты, я определил для себя две вещи: отвести на юг главные силы нашей 4-й армии, рискнув создать прикрытие с юга, и забрать из ее состава две дивизии, которые я считал лучшими, – но и 3-ю легионеров. Затем я окончательно решил, что контратаку поведу сам, хотя и отдавал себе отчет, что тем самым могу внести беспорядок в управление, так как беру на себя непосредственное командование лишь небольшой частью тех войск, для которых я оставался Верховным главнокомандующим.

6 августа утром прибыл за приказаниями ген. Розвадовский. Он вошел в мой кабинет, держа в руках схему – еще одно предложение. На схеме была представлена попытка решить вопрос, что делать с 4-й армией, которая была вынуждена отходить к участку Вислы без мостов и переправ. Ген. Розвадовский предлагал сосредоточить ее где-то, если мне не изменяет память, в районе Гарволина, и, предполагая, что противник стягивает все свои силы к Варшаве, ударить этой сконцентрированной группой на север, в направлении Варшавы. Я сразу отклонил этот проект, высказав сомнение в возможности такого сосредоточения. Противник, который имеет полное превосходство, без сомнения, не допустит изменения фронта, и тогда эта группа будет вынуждена либо убираться к Варшаве, либо, что еще хуже, будет опрокинута в Вислу, что само по себе означает катастрофу. Я поставил в известность своего начальника штаба, что 4-я армия своими главными силами должна отойти на юг, сосредоточиться там и перейти в контрнаступление. Я приказал также в связи с необходимостью снять с южного фронта две дивизии, 1-ю и 3-ю, для усиления контратакующей группировки. Принимая во внимание, что таким образом ослабленный Южный фронт скорее всего не сможет эффективно сдерживать натиск противника, я отдал указание нашей 6-й армии в случае наступления неприятеля медленно отходить ко Львову. Если же Буденный двинется на север, то вся наша конница и лучшая пехотная дивизия должны немедленно пойти вслед за ним и любыми способами помешать его продвижению. Посовещавшись, в качестве района сосредоточения мы выбрали место, защищенное сравнительно широкой рекой Вепрж, с опорой левого фланга на Демблин. Тем самым прикрывались мосты и переправы как через Вислу, так и через Вепрж. На этой основе и был разработан приказ от 6 августа, определяющий стратегическое построение войск в сражении под Варшавой.

Почти одновременно с моим приказом вышел приказ п. Тухачевского. Сопоставляя сейчас эти два документа, я очень жалею, что тогда не мог заглянуть хоть одним глазком в тайные замыслы п. Тухачевского. Какой же груз свалился бы с моей души! Сколько же других, более эффективных вариантов можно было бы разработать, если бы я знал или хотя бы предполагал, что п. Тухачевский вовсе не собирается наступать всеми своими силами на Варшаву! Это разделение надвое войск фронта и направление двух армий не для непосредственной атаки, а для долгого марша и, может, еще более долгой переправы через широкую Вислу – если бы я это знал, исчезла бы добрая половина страха и тревоги за судьбу Варшавы. И я уверен, что мне не пришлось бы мучиться над абсурдом, который я положил в основу своего решения. Две советские армии теряли время, направляясь в пустоту, а время тогда было очень дорого. То есть противник терял время, а я его без особых усилий выигрывал. Не мешая п. Тухачевскому в его предприятии, я бы попытался использовать свои сконцентрированные силы для действий по внутренним линиям и разгрома противника по частям. И кто знает, может, я и повернул бы нашу 4-ю армию не куда-нибудь, а к Варшаве.

Одно обстоятельство делало мой приказ от 6 августа еще более абсурдным – это то, что все пассивные группы либо уже были сформированы, либо получили указания отходить по прямым и естественным направлениям. Исключение, которое могло вызвать сомнения в реальности замысла, составляла как раз активная, ударная группа, так как все войска, которые должны были в нее войти, находились в непосредственном соприкосновении с противником, а направление их выдвижения в район сосредоточения требовало сложного маневра. Так, 14, 16-я и 21-я дивизии 4-й армии, ведущие 6-го и даже 7 августа упорные бои на Буге, должны были не только оторваться от противника, но и совершить рискованный, по сути дела, фланговый марш, чтобы выйти в район за Вепржем. Это особенно касалось 14-й дивизии, находившейся дальше всех на север, под Яново, так что ей предстояло совершить самый длинный марш наискось до самого Демблина. Малейшая случайность, более сильный удар противника в каком-нибудь месте, моральный надлом, время от времени случавшийся в той или иной дивизии или полку, – все это могло поставить весь маневр под знак вопроса и не давало никакой уверенности в том, что моя ударная группа своевременно соберется в назначенном районе и в таком составе, как я рассчитывал. Еще хуже складывалась обстановка для двух южных дивизий – 1-й и 3-й лег., назначенных мной для усиления контрудара. Я велел придать им часть конницы, для которой, естественно, отход был более легким делом. Но для обеих пехотных дивизий, удаленных на 150–250 км от района сосредоточения и находящихся в контакте с противником, такая задача была выше человеческих возможностей. В душе я надеялся, что ген. Рыдз-Смиглы, которому выпала эта задача, сумеет привести к месту сосредоточения хотя бы одну дивизию и одну кавалерийскую бригаду. О второй дивизии, которой также было приказано выдвигаться на север, я запретил себе даже думать.

Поэтому ничего удивительного, что с 6-го по 12 августа я лихорадочно следил за выполнением этого рискованного и ненадежного маневра. Наблюдение за противником и его действиями не пробудило во мне никакого подозрения, что войска п. Тухачевского, действуя согласно его приказу от 8 августа, обходят Варшаву. Правда, были маневры в западном направлении, то есть к Висле ниже Модлина. Были атакованы Цеханув и Млава, были слабые продвижения в направлении Плоцка и Влоцлавка. Но все это были выпады кавалерии, которая, как мне казалось, стремилась перерезать пути сообщения Варшавы с морем – с Гданьском. Что же касается отхода дивизий нашей 4-й армии, то он проходил почти беспрепятственно, так как противник своей 16-й армией явно стремился на север, имея южный фланг этой армии на шоссе Брест – Варшава. А когда две мои дивизии миновали это шоссе, направляясь на юг, к Вепржу, воздействие противника на них практически прекратилось. Теперь я мог быть уверен, что все три дивизии успеют прикрыться Вепржем и придут вовремя в мое распоряжение.

Ген. Рыдз-Смиглы справился со своей задачей отлично. Его операция и действия 1-й и 3-й дивизий составили одну из самых славных страниц в истории польской армии. Ген. Смиглы и обе дивизии нашли решение сложной задачи в активных действиях. Опираясь на высокий боевой дух войск, они перво-наперво решили ударить по противостоящему противнику, чтобы, выиграв таким образом время, спокойно отойти на север. Первая дивизия легионеров 8 августа разгромила советскую 24-ю дивизию, захватила недалеко от Горохова 8 орудий и ускоренным маршем двинулась на Сокаль, где ее ждали подготовленные эшелоны. То же самое предприняла 3-я дивизия под Грубешовом, но, к сожалению, не имея подготовленных эшелонов, вынуждена была совершать марш на север в пешем порядке. Опоздание этой дивизии было вызвано и несвоевременным вручением ей соответствующего приказа. Но перед своим отходом 3-я дивизия все-таки успела разбить противника, форсирующего Буг, отбросить его за реку и захватить богатые трофеи. Бои 1-й и 3-й дивизий имели еще одну очень интересную и характерную черту. У одного из наших офицеров, убитого где-то в районе Хелма, противник обнаружил текст моего приказа от 6 августа, определяющего новую группировку наших сил. Эта неосторожность, так часто встречающаяся на войне и в отношении которой есть соответствующие запреты в уставах любой армии, раскрывала Советам секрет наших маневров. Так вот, и у п. Тухачевского, и у п. Сергеева читаем, что главное командование советских войск не поверило этому документу, так как из той же 12-й армии пришло донесение, в соответствии с которым дивизии, выделенные для атаки на севере, то есть 1-я и 3-я, дерутся и побеждают на юге, под Грубешовом, а не где-то в районе Любартова, где им якобы предписывает быть приказ от 6 августа. Но п. Тухачевский, хоть и утверждает на стр. 41, что спорил по этому поводу со своим начальством, тем не менее не предпринял никаких действий, чтобы самому как-то прикрыть свой угрожаемый левый фланг и тылы.

Вечером 12 августа, перед своим отъездом из Варшавы, я еще раз собрал трех моих ближайших помощников и представил им свою точку зрения на сложившуюся обстановку. Во-первых, из 20 дивизий, которые должны были принять участие в решающих боях за Варшаву, почти 15, то есть ¾, вынуждены играть пассивную роль, и только ¼ сил, то есть пять с половиной дивизий, из которых к тому же одна еще не прибыла, способны вести активные действия. В Варшаве, где собрано десять с половиной дивизий, имеется, кроме того, большое количество артиллерии; на мой взгляд, одним только огнем этой артиллерии во взаимодействии с авиацией, также сосредоточенной в Варшаве, можно сравнительно легко остановить противника. Фактор времени не имеет особого значения. Напротив, интересы страны и столицы требуют нанести неприятелю в ходе его атаки возможно большие потери, связать его боем с варшавским гарнизоном так, чтобы он не смог оказать противодействие подходящим войскам под моим командованием, то есть пяти дивизиям. Во-вторых, войска, сосредоточенные для контратаки – те самые пять с половиной дивизий, – должны получить некоторое время для отдыха, перегруппировки и доукомплектования. Мне необходимо также время для смотра войск, так как у меня имеются опасения, что их боевой дух не вполне отвечает предстоящей трудной и рискованной операции. Поэтому, по моим подсчетам, операция может начаться не раньше, чем 15 августа. Я предполагаю, что через два дня с момента начала операции мне удастся подойти к атакованной Варшаве настолько близко, что станет возможным взаимодействие с главными силами, сосредоточенными в столице и ее предместьях. В это время было бы желательно, чтобы южный фланг обороняющихся войск при поддержке всех танков, которые следует заранее собрать на этом участке, начал наступление вдоль дороги, ведущей на Минск и Брест. Дело в том, что я намеревался атаковать очень широким фронтом, и тогда левофланговая 14-я дивизия, наступающая самостоятельно вдоль Люблинского шоссе, может натолкнуться на крупные силы противника и оказаться в очень трудном положении. В-третьих, я указал на опасность, которая превращает мой маневр в очень рискованное предприятие. Сняв с юга 1-ю и 3-ю дивизии легионеров, я как бы открыл своего рода ворота для конной армии Буденного. Несмотря на то, что там находится наша кавалерия с задачей задержать Буденного в его возможном походе на север, но предшествующий опыт не позволяет мне быть полностью спокойным на этот счет. Конница Буденного может дойти от Сокаля и Грубешова до моих непосредственных тылов очень быстро, а это в значительной мере сведет на нет все наши усилия. При этом я предупредил, что против советской 12-й армии на Буге оставляю очень слабые силы – 7-ю дивизию в районе Хелма и южнее нее – 6-ю украинскую дивизию.

И наконец, при прощании с ген. Соснковским я указал ему на хаос, царящий как в системе управления, так и в организации армии, и потребовал, чтобы он настойчиво и безжалостно ликвидировал различные группы, группки, подгруппы и надгруппы, предгруппы и загруппы, которых, несмотря на все мои старания, еще оставалось так много, что были командиры со штабами без войск, а в некоторых местах дошло до того, что сотню солдат делили на три группы, каждая во главе с генералом. Я его просил также, чтобы он и в дальнейшем оставался в роли примирителя вечно ссорящихся и спорящих генералов и всеми силами ограничивал анархию в управлении, которой я так опасался. Ибо без моего авторитета оборона столицы могла закончиться поражением даже тогда, когда у нас есть возможность одержать верх над врагом.

Отдав все эти указания, 12-го вечером я выехал из Варшавы. Я уезжал с чувством нелепости и даже некоторого отвращения к самому себе за то, что из-за польской трусости и немощи был вынужден пойти против всякой логики и против всех здравых законов войны. Но с другой стороны, признаюсь, я ощущал и сильное облегчение, так как покидал атмосферу, где минута тянется больше часа, час – больше суток, а сутки – больше недели.

Прибыв в Пулавы, где находилась моя штаб-квартира, и сориентировавшись в обстановке, я отметил для себя сразу несколько моментов. Прежде всего, что моральное состояние всех дивизий (а их было четыре) не такое уж плохое, как я думал раньше. И хотя как раз перед моим приездом одна из дивизий, 21-я, по старой, в течение месяца выработанной привычке ни с того ни с сего отдала немногочисленной группе противника предмостные укрепления на Вепрже – Коцк, который ей было приказано удерживать, тем не менее у меня сложилось впечатление, что трудный перелом в психическом состоянии, в боевом духе войск, который необходим контратакующим частям после длительного отступления, отнюдь не является делом невозможным. С другой стороны, пополнение дивизий было проведено очень непродуманно с точки зрения их вооружения. Например, батальоны с французским оружием попали в дивизии, оснащенные германскими маузерами или австрийскими манлихерами. Наведение порядка требовало времени. Кроме того, бросались в глаза неслыханные прорехи в экипировке и обмундировании солдат. Таких дедов, как я их называю, мне не приходилось видеть за всю войну. В 21-й дивизии почти половина людей маршировали передо мной босиком. Мне пришло на память, сколько же раз мои подчиненные относили свои поражения за счет плохой экипировки солдат. И я подумал с горечью, что большая часть запасов была выдана войскам, которые, по моему замыслу, не должны были играть решающей роли в этой войне. И, наконец, не было полной ясности в данных, которые я собрал о противнике. Если верить стратегическому приказу п. Тухачевского, то передо мной должна быть Мозырская группа. Ее состав и силы нам не были известны с достаточной точностью. Мы знали, что в нее входит 57-я дивизия и еще какие-то отряды, чем-то напоминающие и чем-то отличающиеся от группы войск, но, повторяю, достоверных данных у нас не было. Судя по ее действиям, это была очень сильная группировка. С 4 июля она наступала по двум расходящимся направлениям, причем там, где мы были наиболее сильными, – по Полесью и севернее него вдоль шоссе Бобруйск – Брест. В донесениях, поступавших в течение прошлого месяца, часто упоминались значительные силы противника, не без успеха атакующие нас то на одном, то на другом направлении. Тем временем сегодня, 13 августа, я видел перед собой, по сути дела, пустоту. Создавалось впечатление, что здесь были только дозоры; их было чуть больше у Коцка и Мачеёвиц на Висле, где эти немногочисленные группки как будто готовились к переправе через реку. Признаюсь, я принял их за партизанские отряды, разосланные по всей стране на поиски фуража, для реквизиций и грабежей. Наибольшее сосредоточение войск представляла собой 58-я дивизия 12-й армии, которая двигалась от Влодавы то ли в любартовском, то ли в хелмском направлении.

Донесения из Варшавы успокаивали: неприятель, по всей видимости, готовился к атаке и соответственно перегруппировывал свои силы. С юга тоже не поступало тревожных сообщений. Поэтому я утвердился в мысли, с которой уезжал из Варшавы. У меня было в запасе немного времени, и я решил начать свои действия не раньше, чем 17-го утром, когда наступление на столицу наберет обороты и прочно свяжет боем главные советские силы под Варшавой. За это время я мог еще сильнее сконцентрировать для удара свои немногочисленные силы и дождаться подхода запаздывающей 3-й дивизии легионеров.

Но на следующий день, 14 августа, обстановка изменилась не в лучшую сторону. Из Варшавы поступили тревожные телеграммы. При первой же атаке Советов было сломлено наше сопротивление и штурмом взят Радимин. В телеграммах чувствовалась та паническая атмосфера, которая царила в столице. Некоторое удивление у меня вызвали сообщения о нарастающем натиске войск п. Тухачевского в западном направлении – на Плоцк и даже на Влоцлавек и Бродницу. В телеграммах говорилось не только о коннице, как я предполагал раньше. Здесь была какая-то загадка, которую я никак не мог разгадать, потому что это противоречило моей полной уверенности, что п. Тухачевский подтягивает все свои силы для штурма Варшавы. Но в телеграммах, поступивших из столицы, меня недвузначно просили поспешить на помощь, и, поразмыслив, я принял решение немедленно идти вперед, хоть и был к этому не вполне готов. Все эти тревоги казались мне абсолютно нелепыми и абсурдными; но один раз я уже сделал уступку страху, исходя из здравого смысла войны, поэтому после некоторого колебания я все же перенес срок начала своих действий на один день раньше и известил Варшаву, что выступаю на рассвете 16 августа. Отданный мной приказ ставил в наиболее неблагоприятное положение две крайние дивизии – 14-ю на левом и 1-ю легионеров на правом фланге. Я решил ударить быстро и определил такой темп марша, который войскам, кроме 1-й дивизии, был непривычен. Приказ полностью запрещал обращать внимание на фланги: каждая дивизия должна была идти вперед с максимальной скоростью, не заботясь о том, успевают ли за ней соседи с одной и с другой стороны. Ожидая генерального сражения под Варшавой, самый быстрый марш я определил 1-й дивизии легионеров, которая уже на второй день должна была быть заходящим правофланговым плечом в случае, если бы вдруг левофланговая 14-я дивизия где-то в районе Колбели встретила сопротивление противника, успевшего организовать отпор нашим войскам, спешащим на подмогу к столице. Больше всего меня беспокоила так называемая Мозырская группа: я ничего не знал о ее составе и силах; в то же время данные воздушной разведки указывали на какое-то крупное скопление подвод, движущихся с востока и северо-востока в направлении Лукова и Желехова. Это могла быть какая-нибудь срочно высланная группа, может, даже и Мозырская, и таким образом, моя 1-я дивизия легионеров, ничем не прикрытая с востока, могла оказаться в очень опасной ситуации. В качестве общей задачи я приказал всем войскам, то есть четырем дивизиям, на второй день выйти на шоссе Брест – Варшава. Исключение составляла 3-я дивизия легионеров, которая была связана боем с 58-й советской дивизией, и я не мог на нее рассчитывать в сражении под Варшавой. Я больше надеялся на 2-ю дивизию легионеров, занимавшую пассивный участок на западном берегу Вислы севернее Демблина. Мое продвижение на север само собой снимало бы с этой дивизии все ранее поставленные задачи и автоматически отдавало ее в мое распоряжение.

15 августа известия из Варшавы были менее тревожными, но все бои свидетельствовали о том, что натиск противника все более усиливается как в окрестностях Радзимина, так и севернее Варшавы в районе Модлина. На юге же возобновила боевые действия конная армия Буденного, под ударами которой наша 6-я армия начала отходить в направлении Львова.

16 августа я выступил для проведения контратаки, если это вообще можно назвать контратакой. В этот день в бой вступила только 21-я дивизия, которая несколько дней назад неизвестно зачем отошла из Коцка, разрушив при этом мост, и теперь должна была вброд форсировать Вепрж, чтобы вновь овладеть Коцком. Остальные дивизии шли почти без контакта с противником, ибо я не решаюсь назвать контактом незначительные стычки с немногочисленными группами, которые сразу же разбегались в разные стороны. Весь день я провел в автомобиле в основном при левофланговой 14-й дивизии, накапливая данные и периодически собирая своих подчиненных. Не могу не сказать, что в этот день вечером, когда дивизии прошли на север уже добрых 30 километров, я не переставал ломать голову над главной для меня загадкой – тайной так называемой Мозырской группы. Собственно говоря, как таковой ее не было, кроме 57-й дивизии, и это волновало меня больше всего, потому что полностью разрушало образ, складывавшийся в моем сознании по крупицам в течение целого месяца. Ведь существовала же какая-то апокалипсическая бестия, перед которой целый месяц отступали наши дивизии! Это было как кошмарный сон. В конце концов я пришел к выводу, что где-то мне приготовлена западня. Левофланговая 14-я дивизия, беспрепятственно миновав Гарволин, уже с середины дня, по сути дела, вошла в зону действий советской 16-й армии, атаковавшей Варшаву. У меня были сведения, что эта армия должна форсировать Вислу в районе Гуры Кальварии. Но передовые отряды 14-й дивизии 16 августа уже находились в 20–25 километрах от Карчева и Вёнзовны, о которых в телеграммах говорилось, что они атакованы. А противника не было! Вечером я приказал 2-й дивизии легионеров немедленно сосредоточиться в Демблине и на всякий случай быть резервом в тылу, откуда можно было ждать любых неожиданностей. Ведь где-то должна быть непобедимая Мозырская группа, где-то должна быть 16-я армия, атакующая Варшаву!

День 17 августа не принес разгадку. Теперь я искал ее на правом фланге. Снова я провел целый день в автомобиле в поисках хоть какого-нибудь намека на таинственные ловушки. Ближе к вечеру в Лукове я нашел командира 21-й дивизии с его штабом, где они веселились после такого великолепного марша. Командиры бригад и некоторых полков окружили меня у стола и в один голос утверждали, что противника, как такового, нет. Они с воодушевлением рассказывали, как все местное население спешит к нам на помощь. Если какая-нибудь незначительная группа противника оказывает сопротивление, то бабы с серпами и мужики с вилами чуть ли не рвутся в босую атакующую цепь наших гуралей. Авангард гордой дивизии остановился на полпути между Луковом и Седльцами, и я приказал немедленно продолжить атаку на Седльце (Седлец в книге М. Тухачевского. – Примеч. перев.) в надежде, что, может, в этом центральном пункте найду, наконец, разгадку тайны Мозырской группы. С востока доносили, что 1-я дивизия легионеров, опередив всех, своими авангардами уже вышла к Белой и Мендзыжецы, еще дальше остановленная на марше 3-я дивизия легионеров разбила 58-ю советскую дивизию и двигалась, толкая ее перед собой, в направлении Влодавы и Бреста. Когда под вечер я возвращался по прекрасному шоссе из Лукова в сторону Гарволина и встретил под Желеховом тылы 16-й дивизии, идущей на Калушин, мне казалось, что все происходит в каком-то сне, в какой-то волшебной сказке. Я даже не мог понять, где сон, а где явь. Был ли сон тогда, когда еще совсем недавно меня душил какой-то кошмар, с непреодолимой силой протягивающий к горлу свои отвратительные лапы, чтобы сдавить его в смертельных тисках, или я сплю сейчас, когда пять дивизий свободно и беспрепятственно проходят по той же территории, которую не так давно в смертельном страхе отступления отдавали неприятелю? И хотя сон этот был радостным, я не мог поверить в его реальность. Магическое внушение, внушение бессилия перед насилием, продолжавшееся целый месяц, не хотело отпускать. Сон радости не мог быть реальным! В таком настроении я вечером приехал в Гарволин. Как сейчас, помню ту минуту, когда, допивая чай у приготовленной ко сну постели, я вдруг вскочил на ноги, ибо наконец услышал отзвук жизни, отзвук реальности: глухой гром пушек, долетающий откуда-то с севера. Есть противник! Он не призрак, не мираж! Не зря я стыдился того страха, которому поддался когда-то, страха перед отвратительным кошмаром, перед дикой фантасмагорией! Противник был и заявлял о себе музыкой боя на севере. И еще не раз я поднимал голову с подушки, чтобы поверить, не ошибся ли я. Глухое грохотание орудий размеренно, не торопясь сотрясало воздух, словно рассказывало мне о бое, который велся без нервов, спокойно, размеренно. Где-то в районе Колбели или несколько дальше сражалась в ночи моя 14-я дивизия. Я быстро рассчитал, что даже если бой не принесет успеха, даже если 14-я отступит, то своим боем она облегчит положение Варшавы, а я утром успею подтянуть к месту боя вторую дивизию легионеров из Демблина и соседнюю 16-ю с востока.

Когда 18-го утром я вскочил с постели, орудий уже не было слышно. Царила полная тишина. Я решил сразу же ехать на место и там сориентироваться в обстановке. Никогда не забуду то удивительное чувство, которое охватило меня, когда я беспрепятственно добрался до Колбели и застал там только тылы 14-й дивизии. Мне доложили, что дивизия вела ночной бой, а затем ускоренным маршем двинулась к Минску, чтобы в соответствии с моим приказом на рассвете третьего дня выйти на Брестское шоссе. А где же 16-я армия? По дороге к Минску я видел ее следы: пушки без упряжек и расчетов, брошенные в поле, огромное количество трупов людей и лошадей вдоль шоссе. Мой автомобиль часто останавливали местные жители и, узнав меня, с воодушевлением рассказывали, как «большевики» в панике и беспорядке убегали в разные стороны. Многие считали мою поездку небезопасной, так как в окрестностях бродили группы рассеянных «красных казаков». В Минске я застал 14-ю дивизию, которая стояла в боевых порядках вместе с 15-м полком улан. Из докладов я узнал, что 14-я дивизия встретила сопротивление южнофланговых дивизий советской 16-й армии (8-й и 10-й). Наша дивизия, понеся относительно небольшие потери (не более 200 человек), сломила сопротивление противника и обратила его в паническое бегство. Я узнал также, что, выполняя мой приказ, часть варшавского гарнизона, а именно 15-я дивизия, ударила вдоль шоссе Варшава – Минск и что сейчас она стоит неподалеку в Дембах Вельких. Я нашел ее там сосредоточенную и имеющую более чем странный боевой порядок: по обе стороны шоссе стояли батареи, одни повернутые на север, другие – на юг. Командир дивизии мне объяснил, что такое построение вызвано необходимостью, так как противник, поспешно отступающий из-под Варшавы, по сути дела, везде – и на севере и на юге. Я сориентировал дивизию на присоединение ее к нашей 4-й армии и приказал подготовиться к выступлению на север, чтобы форсировать Буг, за которым я рассчитывал найти противника. Для меня было очевидным, что удар, нанесенный так молниеносно, уже принес свои результаты под Варшавой. Все данные указывали на то, что уж если я нигде не могу найти так называемую Мозырскую группу, то советская 16-я армия практически прекратила свое сопротивление. Три ее дивизии (8, 10-я и 17-я) после короткого и отнюдь не кровопролитного боя были, по сути дела, полностью рассеяны. Не думаю, чтобы две оставшиеся дивизии этой армии (2-я и 27-я) были в состоянии оказать сопротивление согласованным действиям наших 14-й и 15-й дивизий с юга и дивизий варшавского гарнизона, выделенных для закрытия бреши под Радимином, – с запада. Поэтому более или менее упорное сопротивление я мог встретить только на Буге, куда противник был вынужден отвести свою 3-ю армию, которая вела бои под Зегже и далее, западнее Нарева. В противном случае эта армия могла оказаться в очень тяжелом положении, имея все пути отступления отрезанными вдвойне – противником и рекой Марев. Из этого я сделал вывод, что большая часть советских войск будет вынуждена отступать от Варшавы на восток и что с нашей стороны нужно как можно быстрее обеспечить абсолютное единство действий всех сил, собранных под Варшавой, чтобы, разбив одну из советских армий, энергичным преследованием и натиском со всех сторон завершить разгром остальных войск противника.

Я решил немедленно ехать в Варшаву, чтобы там на месте организовать и преследование, и общий удар всеми силами. Настроения в Варшаве были несколько не такие, каких я ожидал. Была и радость, и определенное чувство облегчения в связи с освобождением столицы от непосредственной угрозы, но было и беспокойство по поводу многочисленных атак на города в нижнем течении Вислы, такие как Плоцк и Влоцлавек, и тревога, вызванная все большим углублением неприятельских частей в так называемый Гданьский коридор. Всем, с кем мне приходилось разговаривать, наше стратегическое положение не казалось таким благоприятным и таким радикально изменившимся, как оно представлялось мне. И если в Варшаве еще явно ощущалось психологическое давление прежних успехов п. Тухачевского, то мне уже удалось сбросить с себя этот моральный груз, груз наших неудач в прошлом месяце. Единственную возможность для противника избежать грозящего ему разгрома я видел только в организации обороны на Буге – а туда уже подходили дивизии 4-й армии и войска ген. Рыдз-Смиглы.

Попытки ослабить напряжение на фронте восточнее Варшавы путем нанесения удара менее скованными войсками Северного фронта под Модлином (наша 5-я армия) принесли некоторые результаты. Мы продвинулись до Насельска и вдоль Нарева на север. Но теперь господам в Варшаве казалось, что в случае дальнейшего продвижения 5-й армии на север ее левый фланг окажется в слишком большой опасности; то же самое относилось и к той части 1-й армии, которая наступала по западному берегу Нарева. Я лично не усматривал здесь никакой опасности и был уверен, что в любом случае противник будет вынужден отступать. Но моя уверенность не встретила понимания в Варшаве. Страх за столицу там был еще очень силен, а вклинение противника на запад слишком велико, и мне стоило больших усилий, чтобы настоять на своем.

В приказе от 18 августа я ставил нашим армиям следующие оперативные задачи:

«3-й армии – прикрытие районов, прилегающих к Люблину и Хелму, выход на Буг, ведение разведки за Бугом, а также оказание помощи левому флангу Южного фронта путем воздействия с севера на части большевистской 12-й армии, не ограничивая свои действия южной границей своего участка.

2-й армии – активное преследование в северном направлении с задачей занять Белосток и атаковать с востока отходящие колонны противника; одновременно обезопасить себя с востока путем занятия Брест-Литовска (3-й див. лег., а также приданные 2-й армии 19-я пех. див. и 41-й пех. п. предназначаются для действий в районе Августов – Волковыск).

4-й армии – активное преследование в северном направлении с задачей быстро форсировать Буг на участке Брок (вкл.) – Гранне (иск.), занять Мазовецк и прижать противника к германской границе; быстрее действовать правым плечом для охвата противника с фланга.

1-й армии – фронтальное преследование в северо-восточном направлении. Ось преследования: Варшава – Вышков – Остров – Ломжа. Кавалерию использовать на левом фланге для закрытия промежутка между пехотой армии и границей.

5-й армии – полная ликвидация 3-го конного корпуса 4-й армии и тех частей 15-й армии большевиков, которые окажутся отрезанными в результате продвижения 5-й армии на север в направлении Пшасныш – Млава».

В дополнение к этому приказу поздно ночью 19 августа в Седльцах я написал письмо своему начальнику штаба, так как уже знал, что ни 4-я армия, ни войска ген. Смиглы не встретят на Буге серьезного сопротивления. Поэтому я посчитал возможным уменьшить количество войск, задействованных в непосредственном преследовании. Кроме того, войска, сосредоточенные в предместьях Варшавы, уже можно было вывезти частично на юг, а частично на восток для формирования нового фронта, повернутого не на север, как сейчас, а на восток. Зачатки такой реорганизации прослеживаются уже в приказе от 18 августа. В пункте III этого приказа я распорядился вывести из состава 5-й и 1-й армий 41-й сувальский полк и 19-ю дивизию, известную ранее как 1-я литовско-белорусская. Это было сделано для того, чтобы 41-й полк, сформированный из сувальских добровольцев, направить в родные места для их освобождения от советско-литовских захватчиков. В свою очередь 19-я дивизия, также состоящая из добровольцев с наших окраин, должна была выдвинуться, как сказано в приказе, «скорым транспортом» через Варшаву и Седльце в направлении на Черемшу, чтобы одной из первых очистить свою родину от врага. В письме начальнику штаба, во II пункте, я окончательно сформулировал свой замысел. Противника я считал разбитым, поэтому суть своего приказа я изложил следующим образом: «На 5-ю армию возлагается преследование. 4-я армия наступает в северном направлении, все более сужая все пути отступления. 2-я армия наносит внезапный удар с востока. Я не упоминаю о 1-й армии (находящейся посередине между 5-й и 4-й) только потому, что для нее, видимо, не найдется места, и ее придется разделить между 2-й и 3-й армиями. Последнюю целесообразно использовать не только для прикрытия Буга и Люблина, но и для удара в южном направлении с целью освобождения Галиции». Таким образом, уже к 20 августа я хотел покончить с тем стратегическим абсурдом, который я когда-то положил в основу битвы за Варшаву.

Мой приказ от 18 августа, несколько измененный на следующий день, 19-го, почти совпал по времени с приказом п. Тухачевского, датированным тем же числом, то есть 18 августа. Но при тщательном изучении материалов я нашел здесь столько противоречий, что должен остановиться на этом вопросе подробнее. Пан Сергеев на стр. 92 ясно пишет, что приказ был отдан 17 августа в 18 часов (в 6 вечера). При этом он утверждает, что 17-го утром в штаб фронта в Минске поступили сообщения о «начинающейся атаке каких-то польских сил из района Люблина, направленной прямо на север, и об одновременном разгроме Мозырской группы на широком фронте от Демблина до Влодавы». А п. Тухачевский на стр. 83 пишет, что, «к сожалению, о польском наступлении командование фронта узнало всего только 18 августа из разговора по прямому проводу с командармом 16. Последний об этом узнал только 17-го. Мозырская группа совсем ничего не донесла о происшедшем… Командарм 16 в своем разговоре по проводу, докладывая о сложившейся обстановке, высказал свое мнение о необходимости отойти для того, чтобы устроиться, но считал наступление белополяков несерьезным и предвидел возможность ликвидировать его». Я решительно заявляю, что какой-либо разговор командующего 16-й армией из Седлец с п. Тухачевским, находившимся в Минск-Литовске, 18 августа был невозможен, потому что еще 17-го вечером Седльцы в своей большей части были заняты нашей 21-й дивизией. И совершенно неправдоподобно, чтобы командующий 16-й армией, вынужденный поспешно менять место своего пребывания, мог 18-го разговаривать таким странным образом. Вечером и ночью 17 августа большая часть его армии (8, 10-я и 17-я дивизии) отступала в панике и беспорядке, и всякое сообщение между «командармом 16» и его дивизиями этой же ночью было перерезано. В воспоминаниях пана В. Путны «Под Варшавой», где описываются действия советской 27-й дивизии, которая входила в состав 16-й армии и которая атаковала и взяла Радзимин, читаем следующее: «В соответствии с приказом командующего армией, полученным в 27-й дивизии около 16 часов 17 августа, дивизии армии должны были отойти к реке Ливец». Причем п. Путна объясняет это тем, что 8-я и 10-я дивизии, находившиеся южнее 27-й, были нами, поляками, разбиты, а польские передовые отряды уже вошли в Минск. При этом он отмечает, что, выполняя приказ, 27-я дивизия в полночь 17 августа беспрепятственно отошла из-под Радзимина, уже имея перед собой в беспорядке отступающие части соседних южных дивизий. Сопоставив все эти факты, я думаю, что дата приказа п. Тухачевского была не 18 августа; либо это опечатка, либо п. Тухачевский умышленно изменил ее при написании своей работы. Поэтому и схема варшавского сражения, прилагаемая к моим рассуждениям, показывает обстановку на 17 августа, когда уже вступил в силу приказ п. Тухачевского и на следующий день начал действовать мой приказ.

Сразу должен отметить, что и тот и другой приказ постигла практически одна и та же судьба – в обеих армиях они были выполнены не всеми, а только частью войск. Приказ п. Тухачевского, как он сам признается, был отдан слишком поздно. Поводом к нему послужил факт, что на левом фланге советских войск обстановка складывалась критически. Пан Тухачевский добавляет, что из-за распыления усилий 4-й армии п. Сергеева при отдании приказа у него не было уверенности, что он сможет на своем правом фланге быстро добиться решающего успеха, к которому он так стремился. Таким образом, приказ об отходе из-под Варшавы был отдан советским полководцем под влиянием неожиданного для него наступления пяти польских дивизий. Если же он говорит, что приказ опоздал, то только потому, что, направляя свою левофланговую 16-ю армию на Ливец и пытаясь таким образом, как ему казалось, вывести ее из-под удара этих пяти польских дивизий, он не знал, что эта армия уже была неспособной к какому-либо сопротивлению.

На правом, северном фланге этой армии была 27-я дивизия, та самая, которая еще несколько дней назад захватила Радзимин, чем наполнила страхом всю Варшаву. Из описания действий этой дивизии, которое я уже цитировал, приведу дословно положение 16-й армии пополудни 18 августа: «Еще 18 августа утром выяснилось, что другие дивизии армии уже сошли со своих операционных линий отступления, и их части, за небольшим исключением, двигались в северо-восточном направлении, как наименее опасном. Полевые штабы 2-й и 10-й дивизий в полдень 18 августа находились: первый – в Паплине, второй – в Суднёве, оба на участке 27-й дивизии. По шоссе Венгров – Соколов – Дрогочин шли части 21-й дивизии (она уже относилась к 3-й армии и принимала участие в боях под Раздимином), тылы и обозы 27, 2, 17, 10-й и 8-й (это все пять дивизий 16-й армии – ни одна не пропала!). Дорога была заполнена медленно движущейся непрерывной колонной в два-три ряда. Полевой штаб 27-й дивизии прибыл в Соколов в 21.30 18 августа, когда выяснилось, что противник на рассвете 18 августа уже занял Седльцы и продвигался в направлении на Соколов и Дрогочин; примерно в 21 час поляки уже заняли окрестности Разбитого Камня, выбив оттуда 50-ю бригаду (17-я дивизия). Бронепоезд противника подошел к Соколову и обстреливал из орудий шоссе, по которому все еще шли в несколько рядов обозы всех дивизий 16-й армии. Некоторые поредевшие части 8, 10, 17-й и 57-й (из Мозырской группы) дивизий и обозы отходили через Соколов в северо-восточном направлении (то есть уже не на Дрогочин!!!). В такой обстановке и при отсутствии технической связи с командованием армии в дивизии решено отойти за Буг, о чем сообщено командованиям 2, 10-й и 21-й дивизий».

Таким образом, Ливец, назначенный п. Тухачевским как место остановки 16-й армии, уже 18-го вечером был оставлен всей этой армией под натиском авангарда нашей 21-й дивизии и принадлежавшего ему бронепоезда. Ко всему прочему, с Ливца ушла и одна дивизия советской 3-й армии. Эта картина, взятая не из наших боевых донесений, а из описаний самого противника, свидетельствует о плачевном состоянии 16-й армии, которая победоносно прошла огромный боевой путь от Березины до Варшавы. Теперь же эта армия, после сражения 17 августа, всего лишь с двумя нашими дивизиями (14-й и 15-й), не смогла решить ни одну из поставленных перед ней задач под натиском всего лишь авангарда одной дивизии (21-й). Добавлю, что все три наши дивизии: 14, 15-я и 21-я, которые 17-го и 18-го последовательно громили 16-ю армию, были ее старыми знакомыми, так как от Березины и до самой Варшавы они так или иначе находились с ней в постоянном контакте. Итак, 16-я армия приказ п. Тухачевского выполнить не могла.

Посмотрим на следующую, 3-ю армию. Приказ предписывал ей остановить противника. Мы уже видели, что ее правофланговая 21-я дивизия оказалась втянутой в катастрофу 16-й армии и разделила с ней ее безрадостную судьбу. Остальные три дивизии, еще недавно атаковавшие Варшаву и Зегже, сейчас отходили за Буг. Пан Сергеев пишет, что положение соседней с севера 15-й армии резко ухудшилось 19 августа, когда она на левом фланге потеряла связь с поспешно отходящей на восток 3-й армией.

Со своей стороны процитирую отрывок из моего письма ген. Розвадовскому, написанного в ночь с 19 на 20 августа: «Для меня до сих пор является загадкой, где находится 3-я армия противника, а также та часть его 15-й армии, которая не участвует в операциях севернее Модлина». Эту загадку я пытался разгадать и много позже, после войны. Мне известно, что 3-я армия очень слабо оборонялась на Буге, затем поспешно отходила через Остров, но в результате стремительного преследования нашей 4-й армии, действовавшей в соответствии с моим приказом от 19 августа, эта советская армия не смогла выполнить задачи, возложенные на нее п. Тухачевским, то есть не остановила противника. Правда, 20-го и 21-го время от времени случались стычки с небольшими отрядами, которые легко рассеивались, но настоящего и организованного сопротивления оказано не было. На последней схеме п. Сергеева я нахожу 3-ю армию 19 августа – под Вышковом, 20-го – за Островом, а 22-го она старательно обходит Белосток и Ломжу и уже устремляется в направлении Оссовца. И вновь я должен констатировать, что еще одна советская армия, 3-я, не выполнила приказ п. Тухачевского и, победоносно преодолев перед этим огромное расстояние от «извилистого ручейка Ауты» до полноводной Вислы, теперь быстро, очень быстро отступала, не желая выполнять приказ и вступать в бой с двумя польскими дивизиями, наступающими на нее с юга.

Приказ п. Тухачевского был выполнен только его 15-й армией, которая встала стеной для спасения положения. В ее задачу входило обеспечение отхода 4-й армии, авантюрно выдвинутой далеко на запад, и в течение 18 и 19 августа она старалась эту задачу выполнить. Но, как всегда бывает при поражениях, в худшем положении оказывается самый стойкий. 15-я армия была атакована тогда, когда другие армии либо поспешно отходили на северо-восток (16-я и 3-я), либо пытались собрать для отступления свои слишком разрозненные дивизии, как это делала 4-я армия, которая, кстати, слишком поздно получила приказ.

Ситуацию, в которую попали советские 15-я и 4-я армии, невозможно понять, не сопоставив ее с действиями наших войск западнее Нарева. Как я уже говорил, мой приказ от 18 августа не был в точности выполнен всеми войсками. Приказ ясно указывал общее направление наступления всем армиям, за исключением самой западной, 5-й, на северо-восток. 4-я армия должна была идти в общем направлении на Мазовецк с таким расчетом, чтобы сблизиться со слишком изолированной 2-й армией ген. Смиглого, движущейся к Белостоку. Эта 2-я армия имела двойную задачу: прикрывать нас с востока, выделив для этого большую часть сил, и одновременно попытаться перерезать пути отхода противника на восток на линии Бельск – Белосток. Сил для этого у нее было очень немного – естественный итог абсурда, заложенного в стратегическое построение для битвы под Варшавой.

1-я армия, освобожденная от какого-либо воздействия противника в результате моей удачной контратаки со стороны Вепржа, в приказе от 18 августа получила направление дальнейших действий на Ломжу – Остроленку. Этого она не выполнила ни 19-го, ни 20-го. Уже в приказе на 19 августа действия 1-й армии были как бы раздвоены. Выполняя мой приказ от 18 августа, 8-я и 10-я дивизии и 7-я резервная бригада начали выдвижение на Буг, выдерживая указанное направление на Ломжу и Остроленку, а действия остальной части этой армии как бы слились с действиями 5-й армии. Таким образом, когда противник, по сути дела, уже начал отступать, наша 1-я армия в соответствии с приказом ее командующего держала свои главные силы не восточнее, а западнее Нарева. Уже 20-го такая западная направленность мыслей и действий командования 1-й армии проявляется настолько явно, что вся армия, не исключая и дивизий, действовавших восточнее Нарева, получает приказ вернуться на западный берег Нарева. Это распоряжение, в корне противоречащее моему приказу от 18 августа, было вызвано предположением, что противник концентрирует две свои армии, то есть 4-ю и 15-ю, севернее Цеханова в районе Mлавы.

Когда я говорил, что единственной армией, выполнившей приказ п. Тухачевского, была 15-я, то не могу не признать, что в течение 18 и 19 августа она действовала очень доблестно, ибо вызвала концентрацию польских сил в западном направлении, наиболее непригодном для всей операции, тем самым отвлекая на себя целую нашу 1-ю армию. Это направление было тем более неудачным 20 августа, так как советская 15-я армия вечером 19-го решила отойти через Остроленку как раз в направлении на Ломжу, из которой по роковому приказу, противоречащему, повторяю, моим распоряжениям, ушли наши войска. Пан Сергеев на стр. 92 не оставляет в этом никаких сомнений. Он пишет, что приказ об отступлении получил в Сероцке только 19 августа. Он еще мог через Млаву и Пшасныш лично переговорить с п. Тухачевским, находившимся в Минске. И только после личного разговора с командующим фронтом он «убедился в необходимости отвести свои войска не под Цеханов, а значительно дальше на восток. Только 19 августа 4-я армия начала свой отход». Что касается 15-й армии, то п. Сергеев пишет, что 17, 18 и 19 августа она вела бои и еще держалась, «но не получив помощи на своем правом фланге от 4-й армии, а на левом потеряв связь с поспешно отходящей на восток 3-й армией, она решается, впрочем, в соответствии с директивой фронта, на отход и идет через Остроленку на Ломжу». На стр. 94 п. Сергеев рассказывает, что в тот же день, 19 августа, когда вновь прервалась связь с командованием фронта, он попытался ее установить через 15-ю армию и попал как раз на тот момент, когда ее арьергарды покидали Цеханов в направлении на Остроленку. Поняв, что он уже отрезан от 15-й армии, и не желая попасть в плен, он поехал на восток на Августов и Гродно. Итак, в то время, когда 19-го вечером 15-я армия поспешно отступала на восток, наша 1-я армия предпринимала забавный маневр форсирования Нарева в прямо противоположном направлении – на запад.

Этот странный и нелепый приказ, в немалой степени уменьшивший масштабы поражения советской армии под Варшавой, вызвал с моей стороны сильное негодование, но, к сожалению, слишком незначительные исправления. В специальном приказе, направленном на 8-ю дивизию, уже подошедшую к Острову, я ей запретил выполнять приказ комадующего своей армией и подчинил ее 4-й армии, которую и направил на осиротевшее направление – на Ломжу. Этим я ослабил натиск на отходящую советскую 3-ю армию, которая, по определению п. Сергеева, меньше других ощутила на себе последствия варшавского поражения. Этим же я подверг опасности армию ген. Смиглы и особенно ее правофланговую 1-ю дивизию легионеров, которая была обречена на действия в полной изоляции без какой-либо поддержки соседних армий[7].

Не раз по окончании войны я пытался проанализировать свои действия и действия других людей во время варшавского сражения. Мне всегда казалось, что я не полностью воспользовался обстановкой, сложившейся в результате атаки пяти наших дивизий от Вепржа. Этой атакой я достиг того, что 17 августа был отдан приказ об отступлении всех советских войск от Варшавы на восток. Но анализ всегда приводил меня к мысли, что с моей стороны имели место довольно существенные промахи, которые не позволили превратить разгром, нанесенный советским войскам под Варшавой, в окончательное поражение воюющего с нами государства, из которого оно уже не нашло бы выхода. Первый недостаток, который я оценил сразу, – это неэффективное использование времени 18 августа, то есть дня, который я провел в Варшаве. Этот день для нашей 4-й армии, а точнее – для ее последующего наступления, был практически потерян. Без моего непосредственного нажима эта армия почти ничего не предприняла, даже для выяснения обстановки. А если бы я ее продолжал подталкивать, она могла бы свободно выйти к Бугу и своими авангардами уже 18-го показать размеры поражения, которое потерпела советская 16-я армия, а также войти в соприкосновение с отступающей 3-й армией противника.

Такая возможность существовала, если учесть, что действия 4-й армии могли быть дополнены и поддержаны усилиями всей 1-й армии, если бы она в тот же день двинулась в направлении, определенном для нее только приказом от 18 августа пополудни. Я провел этот день в Варшаве, где, как я уже говорил, не хотели смотреть на обстановку так оптимистически и где пытались обойтись лишь половинчатыми мерами. Вторым промахом, вскрытым при тщательном анализе, было 19 августа, когда, увидев половинчатость мер, предпринимаемых господами в Варшаве, я не взял немедленно все бразды правления в свои руки и не ликвидировал в зародыше организационный хаос и бездеятельность в управлении, которые развивались и нарастали после моего отъезда из столицы 12 августа. Страх и абсурд, порожденные нашими неудачами и поражениями за последний месяц и положенные в основу решения на варшавское сражение, настолько сильно укоренились в столице, что люди с большим трудом освобождались от их влияния. Здесь постоянно ощущалось желание держать на непосредственном фронте у Варшавы побольше войск, как бы ограждающих город от страха. Быстрый, молниеносный поворот событий, совершенный мной при помощи столь мизерных сил, всем казался каким-то непрочным и ненадежным – ведь перед этим вся наша армия в течение полутора месяцев не могла справиться с неприятелем ни на юге, ни на севере. В такой атмосфере, когда по городу еще блуждал призрак недавнего кошмара, подхватывался любой слух о мельчайшем проявлении активности противника и на этом фоне раздувалось пламя панического страха перед все еще возможным поражением и гасилась всякая искра надежды на победу. В умах и сердцах как бы продолжалось затмение, в то время как я уже 19-го и 20-го чувствовал себя совершенно свободным от какого-либо страха. Я прекрасно понимал, что надо как можно скорее убрать из-под Варшавы этот стратегический абсурд – чрезмерное и бессмысленное скопление войск. Как уже говорилось, во время моего пребывания в Варшаве 18 августа самые горячие дебаты разгорелись вокруг известий из Плоцка, захваченного в этот день Советами, вокруг сообщений о штурме Влоцлавска и о передвижениях советских войск в предместьях Бродницы и Торуня. Этим как бы еще больше нагнеталась мнительность, порожденная нашими недавними поражениями, – враг продолжал продвигаться вперед, на запад, захватывая все новые города. Поэтому, признаюсь, я с удивлением читал у п. Тухачевского его жалобы на 4-ю армию, а у п. Сергеева – признание во всех грехах, которые приписывались 4-й армии в период варшавского сражения. Ну а нарекания п. Тухачевского уж совсем необоснованны. Ведь 8 августа он сам отдал приказ, предписывающий 4-й и 15-й армиям не взятие Варшавы, а «поход за Вислу».

Вот и пошли обе армии прямо на запад, мимо Варшавы, мимо сосредоточенных там польских войск. А до Вислы в районе Плоцка и Влоцлавка дошла только 4-я армия п. Сергеева, двигаясь, как и раньше, широким фронтом. Для идеи форсирования Вислы это был совсем неплохой способ. Так за что же п. Тухачевский жалуется на п. Сергеева? По-моему, оба автора, критикуя действия 4-й армии, испытывали чье-то влияние. Судя по цитатам, этим авторитетом был один из французских офицеров, который провел анализ, кстати, очень поверхностный, и издал брошюру об этом сражении. Сей француз с иронией замечает, что советская 4-я армия, вместо того, чтобы быть под Варшавой, боролась скорее с Версальским договором, чем с поляками. Он даже относит советское поражение в варшавской битве в какой-то степени за счет отсутствия взаимодействия 4-й армии с другими войсками. Для меня эта нелепая мысль вполне объяснима. Она основывается на самовнушении страха за Варшаву, когда все, даже не подозревая об этом, подсознательно хотели видеть войска п. Тухачевского, сосредоточенными у стен столицы, а не где-нибудь в другом месте. Тем временем, в соответствии с приказом от 8 августа, 4-я армия и не собиралась драться за Варшаву, как, впрочем, и самая многочисленная 15-я, которая обходила нашу столицу и вела бои только одним своим левым флангом. Надо прямо сказать, что Вислу в этом «походе за Вислу» увидела только одна 4-я армия п. Сергеева. Продвинувшись дальше всех на запад, она оказалсь при отходе в самом затруднительном положении по сравнению с другими армиями. Но ее заслуга состоит в том, что она долго сохраняла в нас, поляках, призрак наших былых поражений и этим очень помогла 3-й и 15-й советским армиям при их отступлении.

Вернемся, однако, к истории отхода советских войск и к анализу наших действий в этот период. Наша 1-я армия волей ее командующего подтягивалась на запад, а 4-я была направлена мной на Ломжу; туда же, к Ломже, устремилась вечером 19-го и отступающая в полном составе советская 15-я армия. Для прикрытия отхода 4-й армии она оставила одну дивизию севернее Цеханова. К поспешному отступлению 15-й армии присоединились некоторые части 4-й, успевшие миновать Цеханов. Уже 21 августа вся эта масса войск достигает Ломжи, прикрывая свой дальнейший отход боковой заставой в районе Снядово. Наша 4-я армия, вынужденная изменить направление и тем самым освободить от своего непосредственного натиска советскую 3-ю армию, не успела вовремя к своей новой цели, оставленной 1-й армией в результате странного и непонятного маневра на запад. Поэтому 21-го под Снядово в контакт с отступающей 15-й армией вступают только авангарды левофланговой 15-й дивизии. Правда, эти части взяли Снядово, что вызвало в советских войсках в Ломже настоящий переполох. Утром 22-го подходят главные силы нашей 15-й дивизии и сильным ударом вечером занимают Ломжу. В таких условиях, конечно, не могло быть и речи о каком-то упорядоченном отступлении. Когда на следующий день я приехал в Ломжу, мне рассказывали, что многие подчиненные п. Тухачевского расспрашивали жителей Ломжи не о чем другом, как только о дорогах, ведущих в Восточную Пруссию. То есть опять целая армия противника спешно отходила под натиском всего одной нашей дивизии.

Остается еще 4-я армия на западе. Она продвинулась дальше всех, вплоть до берегов Вислы, и позже всех получила приказ; к тому же она потеряла своего командующего, который совсем недавно шел от победы к победе, а теперь быстро, очень быстро ехал в направлении Августова и Гродно. Эта армия своими прежними победами и силой боевого духа нагоняла такой страх, приковывала к себе такое пристальное внимание, что все силы (кроме двух дивизий), собранные под Варшавой для отпора п. Тухачевскому, были брошены на нее, эту армию, чтобы окружить ее, опутать густой сетью и раздавить. С востока к ней движется наша 1-я армия, но связанная предписанными ей новыми разворотами и маневрами и вынужденная часто без мостов еще раз переходить Нарев, она не успевает никуда – ни в Ломжу, куда была направлена моим приказом от 18 августа, ни под Млаву, куда послали распоряжения собственного командующего. С юга на советскую 4-ю армию напирает наша значительно более активная 5-я армия. Но войска п. Сергеева и без своего командующего защищаются, как львы. 22 августа, когда Ломжа с ее мостом через Нарев была уже в моих руках, 4-я армия прорвала заслоны и открыла путь своей пехоте и обозам. На следующий день она смяла последний отряд, второпях высланный в Хожеле 5-й армией, и двинулась на запад. Но было уже поздно. Ей уже преградили путь две дивизии (14-я и 15-я) из состава нашей 4-й армии. После короткого боя и неудачной попытки прорвать и эту преграду 4-я советская армия отказалась от дальнейших действий, перешла границу Восточной Пруссии и сложила там оружие. Так закончилась историческая битва под Варшавой.

Пан Сергеев прилагает к своей книге схему этого сражения. Она несколько запутанна и не совсем точна в части, касающейся наших действий, которые он не мог полностью знать и понимать. Для характеристики действий советских армий я воспроизвожу эту схему в общих чертах, без мелких подробностей, иначе не каждый сможет разобраться в этой хаотично, плохо управляемой с обеих сторон битве. Подробный анализ сражения под Варшавой я оставлю на более позднее время!

Здесь же хочу ограничиться лишь его общей стратегической оценкой, поэтому в таком же плане воспроизвожу и упомянутую схему. Так можно более отчетливо представить себе стратегические действия войск п. Тухачевского, его отдельных армий. Обрисую коротко их судьбу, начиная с юга.

Мозырская группа показана на схеме линией, соединяющей 58-ю дивизию во Влодаве с какой-то стрелкой под номером 57 в районе Желехова, и таинственным кружком вокруг Лукова. Ни эта схема, ни действия моих войск не прояснили для меня тайну Мозырской группы, успешно наступавшей с 4 июля по двум направлениям, но не оказавшей абсолютно никакого сопротивления 16 и 17 августа; поэтому позволю себе ограничиться лишь краткой оценкой. 58-я дивизия два раза безрезультатно пыталась остановить нашу 3-ю дивизию легионеров, но, разбитая, была вынуждена отступить за Буг, отдав Влодаву и Брест, которые и были заняты 19 августа. В дальнейшем 3-я дивизия легионеров остановилась в Бресте и перешла к пассивному прикрытию Буга. Активные же действия войск ген. Смиглы в северном направлении свелись лишь к наступлению 1-й дивизии легионеров и кавалерийской бригады при поддержке с запада 21-й горной дивизией. Остальные силы Мозырской группы вместе с 57-й дивизией в расчет можно не принимать, так как они на самом деле были «рассеяны» до такой степени, что пленных из 57-й дивизии брали все наши войска, начиная от левофланговой 14-й до правофланговой 1-й дивизии легионеров, на всем пространстве от Вепржа до Белостока и Ломжи.

Затем мощный удар получила 16-я армия. Ее южные 8, 10-я и 17-я дивизии были атакованы 17-го вечером и 18-го утром с двух сторон в районе Колбели и Минска нашими 14-й и 15-й дивизиями. Часть советских дивизий сразу же рассеялась и начала отход в естественном для себя направлении, то есть туда, откуда пришла, – на восток, к Бресту. Это о них я писал в своем письме ген. Соснковскому. Большая их часть была выловлена местными жителями, которые устраивали на них настоящую охоту. На схеме п. Сергеева мы видим 16-ю армию, как 18 августа она собирается под Венгровом с намерением отступать на Дрогочин. Атакованная вечером того же дня авангардом только одной нашей дивизии (21-й) и зная, что конница и авангард 1-й дивизии легионеров уже перерезали ей путь в Дрогочине, 16-я армия отступает, как показано на схеме, на север, в сторону Вельска. Попытки организовать сопротивление на Буге терпят неудачу, главным образом благодаря обходному маневру 1-й дивизии легионеров; в районе Вельска небольшому количеству войск с частью обозов удается оторваться от преследования и уйти в направлении Волковыска. Отступление остальной армии оказывается отрезанным в результате занятия Вельска 20 августа частями нашей 1-й дивизии легионеров; не оказывая почти никакого сопротивления, 16-я армия устремляется на север в поисках выхода через Белосток.

Действия 16-й армии на схеме п. Сергеева обрываются в Вельске, далее показаны лишь разрозненные стрелки. Поэтому я позволю себе позаимствовать некоторые данные у п. Путны, историографа советской 27-й дивизии в этом походе. Он пишет, что 27-я дивизия попыталась вновь овладеть Вельском, а когда ей это не удалось, 16-я армия, не имевшая никакой связи ни со своим командующим, ни с другими советскими армиями, с трудом форсировала Нарев под Суражем и примерно в полдень 22 августа вышла к 12-й версте шоссе Белосток – Мазовецк, когда Белосток уже с утра 22-го был занят передовым отрядом 1-й дивизии легионеров. Вот как описывает п. Путна происходящее на той 12-й версте: «На шоссе скопились многочисленные обозы и отельные части трех армий (407, 408, 409-й полки и части 2, 3, 6, 8, 10, 17, 21, 55-й дивизий). Противник прочно удерживал Белосток и попытки частей 2-й и 21-й дивизий выбить его из города успеха не имели». Вечером одни предприняли новую отчаянную атаку на Белосток, а другие – ночной марш-обход. Некоторое время путь через город был даже открыт, но в результате всех этих действий в руках 1-й дивизии легионеров осталось большое количество военного материала и множество пленных. Состояние армии очень точно передает п. Сергеев:

«Всякий порядок был окончательно нарушен, и части 16-й армии вышли в виде мизерных остатков когда-то грозных дивизий». В примечании он добавляет: «Кое-какой порядок и боеспособность сохранили только по одной бригаде 8-й и 17-й дивизий и две бригады 27-й дивизии (из пятнадцати бригад, которые были в армии)».

Следующую, 3-ю советскую армию в варшавском сражении постигла несчастливая судьба. Приказ п. Тухачевского бросил ее в атаку на Модлин, а своим левым флангом она помогала 16-й армии; именно поэтому ее 21-я дивизия разделила участь соседней армии. При разгроме 16-й армии 3-я отошла за Нарев и предприняла робкую попытку закрепиться на Буге. Когда ей это не удалось, она прервала взаимодействие с 15-й армией, оставив ее на произвол судьбы, и, видя поражение 16-й армии, начала поспешно уходить вдоль шоссе Вышков – Остров – Замбров. На схеме п. Сергеева мы видим ее 19-го под Вышковом, 20-го под Островом, где она даже не пытается организовать сопротивление и отходит дальше, находясь еще наравне с отступающей в районе Остроленки 15-й армией. В дальнейшем же она вообще отказывается от какого-либо взаимодействия с другими армиями, спешит выиграть время, так как наша 4-я армия уже направилась к Ломже, а 1-я повернула на запад, за Нарев. На схеме мы видим, как 22 августа, в день разгрома 16-й армии под Белостоком и 15-й – под Ломжей, никому не помогая, она спешит тремя стрелками на северо-восток в направлении Осовца и Гродно. Пан Сергеев утверждает, что 3-я армия вышла из варшавского сражения с наименьшими потерями; я также это могу подтвердить, так как месяц спустя я столкнулся с ней, когда она упорно обороняла Гродно и переправы через Неман.

15-я армия не наступала на Варшаву – она обходила ее, направляясь к Висле в ее нижнем течении за Модлином. Наши войска под Варшавой она лишь задела своими левофланговыми дивизиями. Но 17-го вечером, не дойдя до своей цели, эта армия получает приказ отступить в связи с польским контрнаступлением со стороны Вепржа. Отступила – и приняла на себя всю тяжесть боев как раз тогда, когда уже ни одна армия не вела боевых действий. 19 августа мы видим ее сосредоточенной в районе Цеханова, Макова и Пшасныша, еще ожидающей подхода 4-й армии. Но видя полный разгром 16-й и отход 3-й, эта армия отступает. 20-го мы находим ее под Остроленкой, 22-го она в Ломже, откуда в тот же день уходит под натиском одной нашей, 15-й дивизии. Уходит поспешно, уже через Граево, касаясь тем самым границы с Восточной Пруссией. В последнем бою и в ходе дальнейшего отступления она оставила нам большое количество пленных, а немалая ее часть, измотанная и полностью потерявшая боеспособность, перешла границу с Восточной Пруссией и там позволила себя разоружить. И, наконец, 4-я армия в составе четырех дивизий и конного корпуса стекалась, как показано на схеме п. Сергеева, отовсюду – из-под Влоцлавка, Бродницы и из-за Вкры. 22-го под Млавой она разбивает первую преграду (нашу 18-ю дивизию), 23-го под Хожелями – вторую (один полк из так называемой сибирской бригады) и, в конце концов, 25-го под Кольно, остановленная 14-й и 15-й дивизиями, переходит границу и разоружается в Восточной Пруссии.

В истории варшавского сражения обращает на себя внимание странная, неожиданная и внезапная смена ролей противоборствующих сторон. В считанные дни побежденный становится победителем, победитель – побежденным. Но когда сопоставишь какой-то странный призрак польского поражения, который неотступно владел умами и сердцами людей не только у нас в Польше, но и во всем мире, когда сопоставишь бесспорный факт упадка моральных сил в молодом Польском государстве, выразившийся в отправке мирной делегации к стопам п. Тухачевского, когда сопоставишь все это с внезапным, молниеносным поворотом событий, то волей-неволей начинаешь искать каких-то сверхъестественных причин такого стремительного изменения, такого ошеломляющего поворота. Характеризуя победоносный поход п. Тухачевского, я говорил, что у нас создавалось впечатление калейдоскопа, сложенного из хаоса расчетов, приказов и донесений. Этот калейдоскоп вращался, может, медленно, но в нем один день был так непохож на следующий, словно в контрдансе, перемешались все фигуры: маневры дивизий и полков – с географическими фигурами. Но теперь настал мой день – день моего реванша и моего триумфа!

Не жалкий контрданс, а бешеный галоп играла музыка войны! Не день пролетал за днем, а час за часом! Калейдоскоп, раскрученный в такт бешеного галопа, не позволял никому из советских командующих задержаться хоть на одной фигуре. Они молниеносно рассыпались, подставляя ошеломленному взгляду новые фигуры и новые ситуации, которые превосходили все ожидания, разрушали все планы и замыслы. Не знаю, отдавали ли себе отчет мои подчиненные в этом галопе событий, что же все-таки происходит. Устремленные на запад – наверняка нет! Они еще пребывали во временах контрданса, причем замедленного. Зато я всегда с удовольствием вспоминаю, как, переводя калейдоскоп в такт бешеного галопа и непрерывно себя контролируя, я каждый раз с наслаждением констатировал, что остаюсь трезвым и хладнокровным военачальником, не теряющим голову от побед и не впадающим в панику от поражений. И когда Варшава очнулась наконец после долгого страха и начала праздновать и торжествовать, я в Седльцах продолжал войну и сразу после взятия Ломжи 23 августа составил план дальнейших операций. Прежде всего я изменил вынужденное направление фронта, северное – на простое и естественное, восточное. Я перераспределил войска по новым армиям, как победитель даруя прощение за хаос и неразбериху, царившие в управлении ими в период неудач и поражений.

Глава IX

Государство, которому служил п. Тухачевский, назначило его на столь высокий пост в армейской иерархии, что в своей деятельности он не мог не учитывать того, что является прерогативой высших звеньев управления во время войны, ибо полководец, находясь на верхней ступеньке этой лестницы, не имеет права, да и не может ограничиваться лишь решением технических задач, связанных с боевой деятельностью армии. Он должен четко представлять себе возможности, которыми обладают его подчиненные для выполнения поставленных перед ними задач, а также постоянно учитывать силы и боеспособность как своего государства, так и государства, с которым он ведет войну. Без этого высшее управление неизбежно становится слабым и неэффективным, и такого полководца легко сбить со строго военных анализов и оценок, подбросив в его работу элементы и данные, заимствованные из совсем ему чуждой, но постоянно над ним довлеющей области. Такой областью являются – воспользуюсь уже употребленным мной определением внутренние фронты обоих воюющих государств. Сила и направленность внутреннего фронта по отношению к ведущейся войне иногда значат много больше, нежели сила и боеспособность самой армии. Поэтому я не удивляюсь, что п. Тухачевский посвятил целую главу анализу именно этой области, тесно связанной с военным искусством. Принимая во внимание, что во время этой войны я занимал еще более высокую ступень, чем п. Тухачевский, ибо я не только командовал всей польской армией, но был одновременно и главой государства, я должен был учитывать все те же факторы. И сейчас, когда я пишу об этой войне, мне хотелось бы также в отдельной главе коротко сопоставить оба способа ведения такого учета и проследить их влияние на ход и исход войны.

Пан Тухачевский вел свои войска к Висле и за Вислу во имя и ради насаждения при помощи силы того, что он называет революцией. В соответствии с этим он выбрал и название главы – «Революция извне». Но цель войны, очерченная такими словами, уже сама по себе ясно показывает, что внутренняя революция у нас не существовала, если ее нужно было принести извне на острие штыков. Во всяком случае, не подлежит сомнению тот факт (и п. Тухачевский это подтверждает), что Советская Россия вела с нами войну под лозунгом навязывания нам, полякам, своего, то есть советского, строя, и такую цель она назвала «революцией извне». То, что Советы преследовали в войне именно такую цель, мне было хорошо известно с самого начала, поэтому я сразу же хочу отметить, что лично я воевал за то, чтобы эта революция извне не была принесена к нам на советских штыках. Война между Польшей и Советами началась еще в 1918 году; это был год, когда мы только два последних месяца начали жить самостоятельной жизнью. До этого времени, как известно, мы были вынуждены жить – тоже за счет штыков, уважаемый п. Тухачевский! – жизнью не польской, не устроенной самими поляками, а жизнью чужой, связанной с тремя государствами: Россией, Германией и Австрией. Это захватническое рабство продолжалось до конца 1918 года, более 120 лет. Более века при помощи штыков Польшу одаривали благами чужой и поэтому горячо ненавистной жизни. И только в начале зимы 1918 года после более чем вековой неволи для нее наступила весна свободной жизни. И хоть эта весна в нашей истории была кратковременной, хоть цветы, которые весна дарит людям, не закрыли разноцветным покрывалом плесень и замшелость векового рабства, тем не менее эта весна была достаточно дружной, чтобы наполнить силой огромные массы людей, не желающих еще раз попробовать, что такое штык п. Тухачевского, несущий на своем острие гибель нашей собственной жизни, а взамен – все равно, плохую или хорошую, главное – насильственную жизнь в неволе. Как глава Польского государства и Верховный главнокомандующий его вооруженными силами, я до сих пор испытываю чувство огромной гордости за то, что был выразителем интересов тех, кто провозгласил в Польше весну и защитил ее своей грудью.

Уже в 1918 году, независимо ни от кого, я поставил себе ясную цель в войне с Советами. Я решил приложить все силы к тому, чтобы сорвать любые попытки вновь навязать нам чужую, не самими поляками устроенную жизнь, причем сделать это как можно дальше от мест, где зарождалась и крепла новая жизнь. В 1919 году я эту задачу выполнил. Большевистские происки были сорваны так далеко, что Советы уже не могли препятствовать нам в возрождении нашей собственной жизни, хорошей или плохой – сейчас речь не об этом. Большое пространство, которым я отделился от «революции извне», имело в военном отношении и негативные стороны. При известном легкомыслии нашего народа, при, к сожалению, медленном и часто неумелом строительстве новой жизни были забыты законы, управляющие народом в военное время. Войну не видели вблизи, войну не принимали всерьез. Итак, намеченную цель я достиг в 1919 году. Но можно поставить вопрос, а не ошибся ли п. Тухачевский в своих расчетах? Ведь когда под влиянием его побед над нами у нас замерло построение новой жизни, когда он уже протянул руку к нашей столице – Варшаве, когда, наконец, штыки сделали свое дело, советская революция так и осталась на острие штыков, не встретив внутреннего отклика в Польше. А ведь все расчеты п. Тухачевского и его государства основывались на том, что штыки принесут только идею, что они помогут подняться силам советской революции внутри страны, в которую они пришли.

И вот п. Тухачевский пытается словами, фразами, всем своим стилем сделать то, чего он не смог сделать в 1920 году штыком и насилием. Легко противопоставлять слова словам, предоставив читателю возможность отдать свое сердце тому, чьи слова ему больше нравятся. Для примера я попробую это сделать. Итак, мы у п. Тухачевского – «бело-поляки». Может, у кого-то из читателей это и вызовет радостное сердцебиение – я на это не обижаюсь, ведь в гербе нашего государства – орел белого цвета, имеющий, как любой орел, кривой клюв и острые когти; в кампании п. Тухачевского 1920 года он расправил свои могучие крылья и сумел противостоять двуглавому уродцу, хоть тот и выкрасился в красный цвет. Пусть мы будем «белополяками», если наш орел белый. У него от природы одна голова, а когти достаточно остры, чтобы побеждать уродцев и защищать свое гнездо. Правда, мы еще и «панская Польша». Мне это очень напоминает детство, когда я с отвращением отбрасывал прочь книги такого известного русского автора, как Илловайский. Там тоже учили детей, какими великими щедротами одаривали «панскую Польшу» московские цари, какие великие заслуги они имеют перед Богом, человечеством, а значит, и перед Польшей; а эта, «мятежная», в каждом поколении отмечает весну своей жизни кровавым восстанием – «панская Польша»!!! Это мне напоминает хороший анекдот, как один русский «радикал» говорил, что Польша настолько проникнута «панской культурой» и мерзским «панским» образом мышления, что там даже к Богу обращаются на «Пан», а обычный туфель называют «пан-туфель» (panlofel – польск. туфель). В своих расчетах п. Тухачевский совсем не учитывает того, что, когда он совершал свой «поход за Вислу», у нас в Сейме самой сильной партией была партия крестьянская, которая тоже обращалась к Богу на «Пан», а туфли называла не иначе как «пан-туфли». Именно тогда, когда п. Тухачевский стучал в ворота нашей столицы, во главе правительства, защищавшего Польшу, стояли представители и крестьян, и рабочих – паны Витос и Дашинский. Но если, как я уже говорил, нет лекарства для полководца, который, сломленный морально, поддается воле противника, то на свете еще не найдено лекарство и для головы и глаз доктринера. Пан Тухачевский этих фактов не видит и не хочет их понимать. Realité des choses для него не существует. Не существует и во многих других случаях, когда он говорит о нас.

Так, например, на стр. 29 он пишет: «Еще до начала нашего наступления вся Белоруссия, находившаяся под гнетом польских помещиков и белопольских армий, бурлила и клокотала крестьянскими восстаниями». Честное слово, головы доктринеров великолепны! Пан Тухачевский не хочет видеть, что в течение всей войны, которую Советы вели с нами, в ближнем, а еще больше в глубоком тылу фронта, повернутого против нас, другие советские войска и другие собратья п. Тухачевского не занимались ничем другим, как только с трудом подавляли те или иные восстания против Советов! Да и большая часть армии п. Тухачевского начала войну с нами только после того, как подавила различные восстания где-то в глубине Советской России. В Польше ничего подобного не было. И войска, если только они были собраны, свободно могли быть направлены для борьбы с тем, кто стоит перед фронтом, а не с тем, кто находится за ним! За всю войну только в нескольких местах я был вынужден послать небольшие отряды, да и то не для боя, а для проведения массовых обысков и изъятия оружия, которым мне можно было угрожать. Помню, как одному высокому представителю одного из западных государств, который привык больше верить «цареславскому историку» Илловайскому, чем мне, и который, как и п. Тухачевский, ожидал, что что-то должно «бурлить» и «клокотать», я показывал, как в моем тылу железные дороги и телеграфы работают без всякой охраны. Может, п. Тухачевский усмотрит в этом, как и в других местах, недоразвитие «революции», и наоборот, в восстаниях, с которыми сам боролся в тылу своего фронта, – излишек контрреволюции. В полководческой стратегии и расчетах эти слова ничего не меняют. Факты говорят, что в своих расчетах п. Тухачевский ошибся, у меня же не было ошибки ни в сердце, ни в мыслях. Пан Тухачевский говорит, что у него еще есть «характерный блестящий пример классового укомплектования» в виде 30 000 мобилизованных, которые влились в его армии, идущие за Вислу. Если бы так и было, хотя в начале книги мы видели, как п. Тухачевский стыдливо не включил это «пополнение» в таблицы своих сил, то две наши так называемые литовско-белорусские дивизии в общей сложности дали такое же число добровольцев, воевавших против советских армий. И опять, для стратегии и военного искусства неважно, как назвать эти цифры, потому что в худшем для меня случае они свидетельствуют о равных для обеих сторон возможностях пополнять свои войска. Что касается меня, то в достижении своей цели – оставить между Варшавой и Советами возможно более широкое пространство – я действовал как человек, знающий театр войны как свои пять пальцев; каждый здесь принимал меня за своего, а не за чужого, и разговаривал со мной на вполне понятном мне языке. И я хорошо видел, что подавляющее большинство населения относилось к Советам и их господству с глубоким недоверием, а часто и с явной неприязнью, видя в них – обоснованно или необоснованно, это также для стратегии неважно, – разгул невыносимого террора, который получил название еврейского. Поэтому в течение всей войны я не чувствовал беспокойства за свой тыл, что там может вспыхнуть какое-то восстание.

Что же касается Польши 1920 года, которую п. Тухачевский описывает так, что никто из прошедших эту войну ее бы не узнал, то, отвечая ему, приведу отрывок из одного моего письма, написанного под Варшавой. Работая ночью с 19 на 20 августа в Седльцах, я сопоставил все данные о состоянии войск и населения. На основе такого анализа я несколько изменил свой приказ от 18-го, а о задачах, стоящих перед правительством, написал военному министру ген. Соснковскому: «То, что здесь творится, трудно себе даже представить. Ни по одной дороге нельзя проехать спокойно – столько здесь шляется по окрестностям разбитых и рассеянных, но также и организованных отрядов с пушками и пулеметами. Пока что с ними справляется местное население и тыловые органы различных наших дивизий, которые, однако, должны идти дальше, за своими дивизиями; после их ухода остается такая ужасающая пустота, что если бы не вооружившиеся крестьяне, то завтра или послезавтра окрестности Седлец, наверное, были бы во власти разбитых и рассеянных нами большевиков, а я с отрядами вооруженных жителей сидел бы в укрепленных городах. Передайте это Скульскому (министру внутренних дел) и скажите ему, что прошло уже три дня, как мы заняли Седльцы, а я до сих пор не вижу здесь не только никакой гражданской власти, но даже ни одного вооруженного полицейского». Такое положение главы Польского государства, который чувствует себя спокойно и безопасно, когда в городе нет никакой полиции, а вокруг противника, хоть и разбитого, больше, чем подчиненных ему войск, дает наглядную картину того, как относилась Польша 1920 года к советским благодетельствам, принесенным на штыках п. Тухачевского. И если п. Тухачевский предпочитает резолюции «массовых митингов» в Белостоке, то я, признаюсь, – свое положение в Седльцах.

Пан Сергеев более правдив, чем п. Тухачевский. На стр. 82 он пишет по этому поводу совсем другое. Вот его слова: «Расчеты на взрыв польской революции могли приниматься всерьез только в политических канцеляриях, и то достаточно удаленных от фронта. В войсках мало в это верили и, видимо, попытка формирования польской Красной Армии в Белостоке была достаточным доказательством того, что источники нашей информации слишком оптимистически смотрели на положение дел в Польше». Это высказывание п. Сергеева показывает, что все иллюзии Советов моментально улетучились, как только их войска столкнулись с realité des choses. Впрочем, п. Тухачевский в то время не был одинок в своих заблуждениях. Многие иностранцы, впервые посетившие Польшу и склонные, как и п. Тухачевский, больше верить школьным историкам Илловайским, чем realité des choses, в разговорах со мной часто задавали вопрос, не опасаюсь ли я, глава государства, распространения русской революции у нас в стране? И неизменно они получали от меня один ответ: если человечеству на роду написано пройти через русский эксперимент, в чем я сильно сомневаюсь, то мы, поляки, будем последними, кто на это пойдет. И всегда добавлял, что мы слишком близкие соседи с Россией, чтобы последовать ее примеру.

Весь набор громких фраз, которыми пользуется п. Тухачевский, мне давно и хорошо известен. Не один год своей жизни я посвятил социалистическому движению и боюсь, что п. Тухачевского еще на свете не было, когда литература с употребляемыми им словами и выражениями уже лежала на моем столе. Все его фразы заимствованы из трудов великого ученого и мыслителя – Карла Маркса. И хотя я никогда не был сторонником того, что называют материалистическим пониманием истории и что всегда кладут в основу всего суесловия марксистов, я всегда отличал величие трудов самого Маркса от вульгаризации его неизменно глубоких идей и мыслей. А когда я вижу п. Тухачевского, который вслед за князем варшавским Паскевичем стучит в ворота Варшавы, повторяя заклинания, почерпнутые у Маркса, не могу не ответить ему названием известной у нас в Польше брошюры другого великого теоретика социализма – Либкнехта – «Soll Europa kosakisch werden?» («Должна ли Европа стать казацкой?» – нем.).

Не касаясь образа мышления п. Тухачевского о нас, поляках, а учитывая только результаты его работы в высшем звене военного управления, следует отметить, что он ошибся, рассчитывая найти для себя в Польше во время войны какую-то существенную поддержку. Несомненно, это заблуждение оказало влияние на его методы управления, оно же подсказало ему аргументы и мотивы в пользу «похода за Вислу». Объективный анализ показывает, что он плохо учел соотношение сил своего государства и государства противника, и за эту ошибку пришлось расплачиваться и ему, и его войскам.

В заключение главы я хочу внести ясность в один вопрос политического свойства. Пан Тухачевский, как, впрочем, и п. Сергеев, во всех моих действиях усматривает какую-то подчиненность многим, хотя очень неопределенным и расплывчатым покровителям. Их немало. Это и Антанта, это и объединение капиталистов всего мира, это и заговор империалистов, это, наконец, штаб Антанты, а точнее, французский штаб. В этом п. Тухачевский на удивление похож на некоторых моих подчиненных и соотечественников, которые все наши поражения приписывают мне, а все победы – либо себе, либо – если знают, что им никто не поверит, – французам. Конечно, такая болезнь – видеть не то, что есть, а то, что хочется, – трудноизлечима, поэтому не с целью убедить тех, кто так высоко мнит о себе, а ради исторической правды скажу: во главе польских войск, как Верховный главнокомандующий армии, созданной из ничего, я встал сам, без чьего-либо разрешения и покровительства, ибо главой Польского государства меня единогласно избрал самостоятельный и независимый сейм; сейчас ни для кого не секрет, что оба эти события произошли не с благословения, а, напротив, вопреки воле того, что в те времена называли Антантой. Впрочем, я не вижу в этом ничего постыдного ни для себя, ни для Антанты. В политическом плане я всегда оставался на стороне тех, кто в период нашей, к сожалению, недолгой весны новой жизни собственной грудью защищал возрождающуюся Польшу, бережно извлекающую из трясины рабства крупицы своего независимого существования. Зная, как это трудно, я все свои усилия и мысли сосредоточил на одной этой цели, в то время как Антанта – и это тоже не секрет – больше была занята поисками решения русской проблемы, чем урегулированием тем или иным образом польских вопросов. В военных делах я тем более не был склонен с кем-либо советоваться. Вот и ген. Генри, представлявший в Польше военные интересы Франции (я о нем вспоминаю с большой теплотой), если и имел какие-то иллюзии на этот счет, то они у него быстро рассеялись. Впрочем, это и неудивительно, и не думаю, что обижу кого-нибудь, если повторю очень умную мысль другого представителя той же Антанты и того же французского штаба, генерала Вейганда, которую тот высказал как раз во время варшавского кризиса. Так вот, устав от борьбы с нашим внутренним бессилием, с пораженцами, которые в самую ответственную и опасную годину стремились к покорности и, следуя чьей-то указке, уже собрались посылать в Минск, в штаб-квартиру п. Тухачевского мирную делегацию, я хотел снять с себя в этот момент половину ответственности и предложил ген. Вейганду разделить со мной управление нашей армии. Он ответил отказом. Он очень умно заметил, что управлять армией, так внезапно сформированной, как у нас, не зная ни ее боеспособности, ни ее командиров, ни, наконец, того, чего можно требовать от войск, – эта задача для него слишком трудная и невыполнимая. Поэтому он ограничивался лишь высказыванием теоретических суждений и воздерживался, по крайней мере в отношении меня, от каких-либо попыток повлиять на мои решения. И если в качестве основы варшавского сражения я выбрал совершенно абсурдный, как считаю, принцип, выделив для пассивной обороны три четверти армии, а для атаки – одну четверть, то этот абсурд лежит только на моей совести, и ни на чьей другой.

Глава X

Война – это искусство. Искусство создает шедевры, а шедевром военного искусства всегда является победа. Поиск путей к победе – это работа каждого полководца, а победа – это результат такой работы, результат напряжения ума, нервов и воли. Действия войск, которыми управляет полководец, являются своего рода материализацией того, что он накануне продумал, пережил, проанализировал.

Пан Тухачевский, без сомнения, был неординарным военачальником. В предпринятом походе за Вислу он стремился претворить в жизнь все, о чем задолго до этого думал и размышлял, стремился материализовать всю предшествующую походу работу своего ума, своей души. Он одерживал победы – это бесспорно. И он должен был анализировать пути и методы, которыми добивался побед, обогащая тем самым и войска, которыми он управлял, и государство, которое представлял на войне.

С нашей, польской стороны эту войну вел я. Хорошо представляя себе характер работы полководца во время войны, я знал, что и противоположной, советской стороне в этот период было так же нелегко, как и мне. Поэтому временами, как говорилось в предисловии, я с отвращением отбрасывал книгу п. Тухачевского, книгу, в которой он в злобных выражениях пытается сделать то, чего не смог добиться в реальной жизни, – уничтожить своего противника, книгу, полную исторической фальши, книгу, вызывавшую у меня отвратительное чувство, словно кто-то грязными руками публицистики прикоснулся к великому и чистому делу военной истории. И в эти минуты меня поддерживала единственная мысль, что на примере п. Тухачевского я могу показать ту огромную работу, которую проделывает полководец, управляя войсками в столь необычных условиях.

Пан Тухачевский, как полководец, добивался побед. Но полководец отнюдь не обязан объяснять, как он этого достиг. В его обязанность не входит облекать свои действия в форму теоретических рассуждений, теоретических выводов, во что-то, напоминающее доктрину. Французская поговорка «critique est aisée mais l’art est difficile!» (Критиковать легко, а делать – трудно! – фр.) совершенно ясно указывает, кто создает шедевры, а кто занимается формулированием доктрин и теории искусства. Не каждый полководец, выигравший большую войну, поддавался соблазну облечь свою работу по управлению войсками в мантию теории, в мантию целостной доктрины. Но почти каждый, работая над своим шедевром – победой, пытался впоследствии хотя бы в общих чертах показать методы своей работы, проследить развитие своей мысли, которую он реализовал в бою, в действиях живой человеческой силы подчиненных ему войск.

Попробовал это сделать и п. Тухачевский, и, повторяю, несколько страничек, которые он посвятил именно этой области, являются, на мой взгляд, украшением его лекций, украшением, примирившим меня с работой, за которую я сначала взялся без особого на то желания.

Предпринимая свой поход за Вислу, п. Тухачевский находился за много сотен километров от объекта своих притязаний, от цели, которую сам себе определил. И прежде чем преодолеть с войсками это пространство шириною в пол-Европы, он прошел его в своих мыслях. Пол-Европы – нешуточное дело! В своей книжке он описывает методы управления войсками, методы работы полководца, сформировавшиеся у него еще до того, как они были применены на поле боя. Он говорит, что «при современных широких фронтах… скопление таранных масс является неминуемым следствием характера современной войны». Иными словами, в условиях прохождения войсками больших расстояний он ищет способ восполнять их силы путем создания, как он выражается, таранных масс, которые, будучи оперативным резервом в руках главнокомандующего, должны успеть всюду, где приостанавливается развитие операции. Этим резервом он намеревается сломить сопротивление противника везде, где оно будет оказано. Это единственный способ, утверждает п. Тухачевский, позволяющий проводить глубокие операции в условиях растянутых фронтов и больших расстояний.

Я не хочу подробно анализировать эти выводы п. Тухачевского. Признаюсь, мне было очень приятно читать их, ибо в них не прослеживается доктринерская слепота автора. В них чувствуется работа ума, взвешивающего аргументы за и против, ищущего выход из огромного напряжения мозга и нервов. К этим аргументам я могу добавить множество новых, заимствованных из моего собственного опыта, – видимо, и сам п. Тухачевский согласится, что не исчерпал здесь все имеющиеся возможности. Сейчас же я хочу только проследить действие того, что он называет таранной массой, в течение всего похода от Березины и Западной Двины до Вислы. Хочу понять, где и в какой степени материализовалась эта мысль п. Тухачевского в реальности, в бою, в действиях войск. Итак, 4 июля начинается бой на «извилистом ручейке» – Ауте. Построение войск п. Тухачевского мне представляется четким, хорошо продуманным и смелым. На фронте протяженностью 100 километров он сосредоточил три свои армии, чтобы разбить стоящую здесь нашу ко армию. Против крупных польских сил на Березине и в Полесье он выделил небольшое количество войск, стремясь добиться перевеса там, где он хотел решить исход сражения. Но тарана я там не вижу. Просматривая организацию войск п. Тухачевского, я предполагал, что таран сосредоточен в наиболее оснащенной 15-й армии. Однако ее боевое построение при наступлении не было эшелонировано в глубину и не могло обеспечить помощь там, где наступающие встретят сильное сопротивление. Более «таранным» выглядело построение обеих фланговых армий, особенно 4-й. Но это скорее соответствовало идее Седана, идее нанести противнику немедленное и полное поражение. Итак, тарана я там не нашел. Впрочем, п. Тухачевский не обязательно должен был реализовать свой замысел в самом начале операции. Он открывал «смоленские ворота», открывал их боем и боевой порядок войск строил для боя, а не для глубокой стратегической операции с далеко идущими целями, с необходимостью преодолевать большие расстояния и упорное сопротивление противника.

Таким образом, 4 июля тарана не было. Но в ходе боя, даже не дожидаясь его окончания, п. Тухачевский этот таран создает. При организации дальнейшего продвижения на запад он выделяет для этой цели две армии: 3-ю и 15-ю. Он даже не жалеет на это времени. Его идея ему дорога. Далеко, за несколько сот километров ему видятся башни Варшавы, широкая лента Вислы, а пройти эти километры предстоит ценой большого труда, ценой больших сил. И питать предстоящие бои, прорывать будущие преграды должны, по замыслу п. Тухачевского, именно 15-я и 3-я армии. Он направляет их туда, где трудно, туда, где стоят не измотанные боями польские войска, – на юг. Наша 4-я армия, стоящая на Березине, вот-вот примет на себя всю мощь материализованной мысли п. Тухачевского – действие тарана. При анализе этого маневра я сравнивал 15-ю армию, спокойно продвигающуюся в направлении Молодечно, со старой гвардией Наполеона. Она стоит с трубками в зубах, как последний резерв великого императора Франции, равнодушно взирая на кипящий пред нею бой; она знает, что пальму победы, привилегию сломить сопротивление противника и нанести ему сокрушительное поражение получит она, как только прозорливое око императора узрит подходящий момент.

И вот таран пошел. 3-я армия – на Минск, 15-я – на Молодечно. Но противник вовсе не хотел испытать на себе его действие и уклонился от удара (кстати сказать, п. Тухачевский не исключал такую возможность в своих теоретических рассуждениях). Таран, созданный из частей 3-й армии и нацеленный на Минск, нанес удар в пустоту. То есть получилось то, чего как раз и опасался п. Тухачевский. В свою очередь, 15-я армия, выдвигающаяся в направлении Молодечно, но задерживавшаяся на марше, пришла слишком поздно. Войска п. Сергеева, не дожидаясь возможности увидеть все прелести таранного удара, сами сломили сопротивление противника на голубой Вилии, «наших рек родительнице», прежде чем таран успел что-либо сделать. Наши войска вновь отступили, но не под действием тарана, не под сосредоточенным ударом всех армий п. Тухачевского, а под угрозой флангового обхода, условия для которого противник создал в результате трехдневных боев на Вилии. Таран и таранные массы не имели с этим ничего общего.

Проследим дальше попытки использовать таран. К моему великому удивлению, выбор дальнейшего направления для таранных масс вовсе не был продиктован стремлением найти для них участок с самым сильным сопротивлением противника. Наоборот, когда дело не выгорело на голубой Вилии, на пути п. Тухачевского встал ее серый любовник, Неман, который, защищая родную землю, диктовал п. Тухачевскому направление движения войск. Он вынудил его забыть о противнике и приспособить движение тарана к извилистому течению Немана. Таран, накрепко связанный с Неманом, уже не отвечает задачам боя, задачам поддержания слабеющих флангов. А фланги действуют абсолютно самостоятельно, без всякой связи с тараном. На пути встает новая преграда, преграда, на которой укрепился противник. Это – Неман и Шара.

Таран, стиснутый Неманом, суживается и уплотняется. В этом месте он идет наиболее плотной массой. Как будто п. Тухачевский предчувствовал, что именно правый фланг, его 4-я армия будет остановлена и ей потребуется помощь тарана.

Неман сломлен. Но кто его в конце концов форсирует? Опять не таран! Опять 4-я армия п. Сергеева со своей конницей! Опять фланговый обход, даже без попытки прорвать оборону тараном! Опять таранные массы болтаются без пользы, подчиняясь не указаниям п. Тухачевского, а велениям Немана!

Дальше возникает новая преграда. Не помогла Вилия, не помог Неман. Преградой встают опять две реки – Нарев и Буг. Таран, стиснутый еще Неманом, так и идет в плотном стратегическом построении, не расширяясь к югу: ударив на юге один раз в пустоту, он уже не хочет решать там исход операции.

Что же происходит на этих реках? Интересен в этом отношении приказ п. Тухачевского, датированный 1 августа 1920 года и приведенный в книге п. Сергеева. Цитирую дословно: «Перед фронтом 15-й армии противник оказывает упорное сопротивление в целях окружения и уничтожения противника; командующий фронтом приказал нашей армии: продолжать движение в направлении Остроленки, двумя дивизиями ударить по противнику в общем направлении на Мазовецк». То есть опять 4-я армия п. Сергеева, задержанная в это время тем же Наревом под Ломжей, должна помогать тарану, а не таран – 4-й армии. Так и хочется сказать: «В тревогу – мы к богу, а по тревоге – забыли о боге». Упорное сопротивление должно быть сломлено не тараном, а опять обходным маневром «нетаранной» северной армии.

Итак, таран пока нигде не дал результат: он либо бил в пустоту – как это было под Минском, либо опаздывал – как под Вильно, либо оставлял решающее слово за обходящей 4-й армией – как на Нареве. Может, он пригодился на последнем этапе похода, когда Висла предстала пред очами если не п. Тухачевского, то его войск? Не хочу быть злорадным. Мне известны тяготы управления войсками, я знаю, что ошибки иногда неизбежны. Но у меня мелькает мысль, что – кто знает – может, навязчивая идея тарана и привела п. Тухачевского к поражению под Варшавой. Построенная тараном 15-я армия, по его приказу от 8 августа, шла не для того, чтобы решить исход боев под Варшавой, ибо ее участие в них не предусматривалось, а имела задачу чисто географическую: перейти широкую Вислу, где противника не было.

И только последняя задача тарана, задача, рассчитанная не на победу, а на поражение, была выполнена «самой таранной» 15-й армией. Когда все другие армии или в беспорядке отступали (16-я), или спасались бегством, бросая своих товарищей по несчастью на произвол судьбы (3-я), 15-я армия в течение двух дней 18 и 19 августа пробовала играть роль старой гвардии, которая умирает, но не сдается.

Прослеживая с исторической точки зрения процесс материализации мысли п. Тухачевского, я не хочу сказать, что он витал в облаках, заранее обрекая себя на неудачу. Это не так. Его мысль имеет свою ценность, и немалую. В ней много того, над чем я советую задуматься всем, кто занимается военным искусством. Есть попытка, пусть неудачная и которая наверняка не удовлетворила и самого автора.

Когда я пытаюсь глубже вникнуть в мысль п. Тухачевского, когда стараюсь отыскать в его рассуждениях и выводах корень ошибки, я обнаруживаю ее всегда в одном и том же. Ошибка заключается не в таране, не в методах восполнения сил при ведении глубокой военной операции, заранее рассчитанных на сопротивление противника, но также заранее исключающих и саму мысль о том, чтобы диктовать противнику свою волю и навязывать ему способ действий, надеясь, что он будет сопротивляться только там, где этого пожелает замысел доктринера.

Ошибку в рассуждениях и выводах п. Тухачевского я вижу в том, что он старался провести параллель между своими действиями и действиями германской армии на французском фронте в 1914 году. В своем анализе на предыдущих страницах я усиленно пытался показать, какими опасными ловушками могут быть для полководцев слова, фразы, геометрические фигуры и географические названия – все то, что вызывает гневный протест великого Наполеона, до сих пор взывающего из-под купола Дома Инвалидов: «Mais c'est la realité des choses qui commande messieurs!»

Итак, поход немцев на Париж, к Сене и за Сену. Неужели п. Тухачевскому не приходило в голову, что этот поход – плод великой мысли и огромной работы ума и нервов Шлиффена – тесно связан с попыткой решить проблему, которая в его времена встала перед стратегией и дождалась попытки своей реализации в 1914 году? Это была попытка решить проблему масс, создать стратегию масс. Когда в невообразимой погоне за количеством, за численным превосходством, в погоне, характерной для стратегии после прусских побед 1870 года, армии Европы вышли далеко за рамки миллиона человек, возникла новая, неизвестная дотоле проблема: как сочетать движение с массой? Как согласовать маневр с множеством сооружений, необходимых для войны, с огромным количеством артиллерии, с бесчисленными обозами, со всей массой приспособлений, без которых война с ее современными средствами ведения борьбы была бы бессильна? Стратегия масс и их движение ради победы! Вот то, над чем в тиши кабинетов напряженно работали высшие офицеры, вот то, что занимало многие умы, мечтающие о новых Каннах и Седанах, Йеннах и Аустерлицах!

Я знаю, что мою книгу будут читать люди, которые над этими вопросами не ломали себе голову и не трепали нервы, поэтому приведу одно сравнение, которое, возможно, покажет всю величину и значимость данной проблемы.

Возьмем миллионный город, например Варшаву, и поставим вопрос о ее переносе куда-нибудь в Псе-Вульки или в Псе-Кишки, из которых и вылазить-то неполитично, как говаривал Заглоба. Представим себе Варшаву, передвигающуюся изо дня в день, пешком, на колесах, со всем гигантским хозяйством каждодневных нужд и забот.

А дьявольская погоня за количеством уже превышала пять миллионов. И стратегия масс требовала, чтобы пять Варшав стремились к победе, чтобы пять Варшав могли жить каждый день на новом месте, чтобы пять Варшав, обеспечивая дело победы, ежедневно отбрасывали отходы военной деятельности куда-то в далекий тыл и ежедневно же поставляли новую пищу орудию войны, вечно ненасытным орудийным пастям и винтовочным стволам. Стратегию масс связать с движением, а через движение прийти к победе! Вот проблема, которая была поднята в походе немцев к Сене и за Сену.

И если п. Тухачевский свою 15-ю армию, сжатую в таран, называет «массой», то позволю себе напомнить ему, что по его же подсчетам в 15-й армии было в общей сложности 46 883 бойца. В одном германском корпусе было больше людей! И когда он употребляет слово «масса» в отношении 15-й армии, когда загоняет ее в якобы тесный для нее коридор и замедляет ее движение – пусть он прочитает описание перемещения пяти корпусов германской 1-й армии Клюка через настоящую теснину – город Аквизгран, и пусть сравнит это перемещение с действиями своего тарана на широких пространствах от Глубокого до Молодечно! Может, тогда он не назовет так нескромно свою 15-ю армию «массой» и не будет искать вдохновения для решения своих проблем в стратегии масс, которых не имел.

В 1914 году стратегия масс не принесла успеха ни одной из сторон. Великие победы, одержанные Гинденбургом и Людендорфом, их смелые маневры на полях сражений в Польше и Восточной Пруссии не имели ничего общего со стратегией масс, ибо масс в строгом смысле слова эти полководцы не имели. Стратегия масс не могла привести к победе. Движение масс, о котором она мечтала, быстро выродилось в застойной войне, если говорить о Западе.

Основным в стратегии масс было соединение миллионов людей в единую, непрерывно взаимодействующую солдатскую, воинскую массу. Все части должны быть друг с другом в тесном контакте. Плотность войск на пространствах, занятых войной, была так же велика, как плотность населения в городах, при этом должно было быть обеспечено тактическое взаимодействие в виде взаимной поддержки огнем или немедленным маневром. И пусть п. Тухачевский не строит себе иллюзий, будто правый фланг у фон Клюка был открыт только потому, что тот не хотел втягивать в войну новые пространства и наводнять их войсками. У него просто не хватало для этого войск! Тактические и стратегические связи неизбежно бы нарушились, если бы он дотянул свой фланг до моря. Таким образом, стратегия масс, кроме огромного количества войск, требовала сплоченности, требовала возможности осуществлять тактическое взаимодействие в самом узком смысле этого слова.

Как я уже сказал, стратегия масс не привела ни к чему. Она заглохла в бездействии и инертности. Движение и маневр отступили перед силой окопа, перед силой заграждений, которые понастроили противники друг перед другом. И с этого момента начинается борьба с окопом, борьба с препятствиями, выросшими на пути ослабевшего движения. Каждая попытка прорвать окоп, возродить движение и маневр оплачивалась огромными жертвами, и несмотря на то что над этим работали самые лучшие, самые светлые умы, проблему долго не удавалось решить. А за победу движения и маневра платили много, очень много. Помню, как маршал Петэн, показывая мне залитые кровью холмы под Верденом, говорил, что в этой перепаханной снарядами земле лежит более миллиона человек! Миллион живых существ исчезли без следа, и кости противников перемешались так, что даже родственники не могут найти своих близких! Такие огромные жертвы ради возрождения движения, погребенного в мрачных окопах!

Я хорошо помню то время. Мне тоже пришлось поработать над окопом в захолустных лесах Волынского Полесья. Вековые сосны падали под ударами топора, чтобы замостить дороги там, где раньше ходили только лоси. В местах, доступных лишь волкам, протянулись телефонные и телеграфные провода. В проволочных полях перед окопами на самом деле можно было заблудиться даже днем. Строились убежища и под землей из гигантских стволов деревьев, и над землей из не менее гигантских бетонных плит, чтобы люди могли жить в этих дремучих местах. Прокладывались железные дороги там, где раньше людям было достаточно одной лошаденки, едва тащившейся по болотистым дорогам. По железнодорожным веткам к нам текли не только запасы продовольствия для нового военного города, выросшего в глухом лесу, не только масса строительного материала, который с криками: еще! еще! ежедневно расходовался в неимоверных количествах; к нам стекались и целые эшелоны с живым военным материалом – людьми. Куда? Из одного окопа – в другой, из одного военного города – в другой, также внезапно выросший среди леса.

Я был в окопах. Помню, я не мог удержаться от смеха, когда однажды на р. Стоход только одну мою роту, отправлявшуюся в поиск, поддерживало более двадцати батарей различных орудий и различных калибров. Это было настоящее огненное пекло! А в великолепном разноцветье фейерверка сигнальных ракет, выстреливаемых в воздух, эти дикие и безлюдные места казались большим и богатым городом во время праздника.

В те времена мне казалось, что война не только вырождается, но что она вообще должна сгинуть на веки вечные. Если движение, как главный элемент победы, исчезло, то война становилась каким-то бессмысленным, диким способом массового убийства людей. Я не мог себе представить, чтобы человечество еще хотя бы раз решилось пойти на такое испытание. Чтобы еще хотя бы раз захотело перевернуть жизнь целых стран и народов только для того, чтобы они питали ненасытную утробу окопа, а стратегия и военное искусство, закрыв от стыда глаза, только бы подсчитывали число убитых, число уничтоженных живых существ, чтобы из этих чудовищных расчетов вынести мысль о победе. Тогда я радовался в окопах. Война исчезнет! И призрак, витавший над многими поколениями, раз и навсегда сам себя уничтожит! Война выродится настолько, что военное искусство, отнюдь не украшающее жизнь, одной своей мерзостью массового, как на конвейере, уничтожения людей отвратит от себя даже самых ярых своих адептов. Война исчезнет со всеми ее последствиями! Это принесет облегчение и моей Родине, жертве войны! Но одновременно мне было и жаль этого неземного искусства, которым человечество тысячелетиями отмечало свой путь. Военного искусства, породившего столько великих людей, наделенных такой чудодейственной силой, что своими шедеврами – победами – они создавали новые шедевры, живущие в веках. Найдет ли человечество более короткий и более гуманный путь к историческим свершениям? Вот те вопросы, которыми я, скромный бригадир, затерявшийся в окопах, задавался, рассуждая о будущем.

По возвращении из Магдебурга в Польшу волею судьбы в моих руках практически одновременно сосредоточилась власть политическая и власть военная. Я уже заранее знал, что иду на новую войну, что меня ждет новая военная буря со всей тяжестью Верховного главнокомандования, которую я взвалил на свои плечи. Новая война с новыми неизвестными проблемами. Я не был настолько наивным, чтобы следовать стратегии масс без самих этих масс. Я слишком отчетливо чувствовал все бессилие слабости, чтобы пытаться скрасить свои трудности словесами и фразами, почерпнутыми из роскоши бесчисленных войск, которая расцвела в 1914 году. Выиграть войну, добиться победы таким способом можно было только во сне, обманывая себя бессмысленным и бессодержательным пустословием. Вместо корпусов – батальоны, вместо армий – дивизии; где же те массы, ради которых стратегия масс мозолила себе язык, разрабатывала способы и методы? Мне всегда была ненавистна слабость, которая стремится приукрасить себя пустыми звуками ничего не значащих слов! Пан Тухачевский идет другим путем. Он любит слова, но не вкладывает в них содержание. У него 15-я армия – это таранная масса, какие-то две тысячи всадников (то есть половина дивизии 1914 года), это конная масса, для пущей важности названная корпусом.

Мне это хорошо знакомо. Не раз приходилось наблюдать попытки приукрасить и нашу армию пышными словами из совершенно другой области, словами, где-то и когда-то означавшими силу, где-то и когда-то возникшими в поисках победы иными, недоступными нам путами. Я никогда не позволял вводить себя в заблуждение даже самыми красивыми разноцветными кругами и кружочками, черточками и стрелочками, нарисованными на карте и обозначающими мельчайшие отряды и группы – разбросанные по карте, они создавали иллюзию массы, сильной своей многочисленностью. Не могли меня обмануть и солидно звучащие слова в так называемых «легендах», заимствованные из стратегии масс, жаждущих победы.

Но к победе надо стремиться. На то и война, на то и полководцы. Поэтому, просматривая труд п. Тухачевского, я каждый раз пытался понять его мысли, методы его полководческого труда, старался найти ответ на вопрос, как он преодолевал трудности, как, не имея настоящих масс и не будучи в состоянии (что наблюдалось и у нас) связать войска в единую, мощную, тактически взаимодействующую цепь, – как он решал основную проблему, над которой и я сам бился столько времени? Эта проблема с самого начала встала передо мной во всей своей ужасающей наготе. Проблема пространства и заполнения его боевыми действиями. Пространства огромного: тысяча километров фронта – вся цивилизованная Европа не знала такого пространства! А войск и сил, чтобы вести на этом пространстве боевые действия, чтобы овладевать им со всеми его взаимосвязями, не хватало ни у меня, ни у п. Тухачевского. Все мои попытки как-то связать эту сложную проблему с опытом минувшей войны и найти там ответ были тщетны. Ни стратегия масс, ни стратегия, связующая воинские части единым тактическим взаимодействием, ни, наконец, стратегия окопов не могли мне помочь в решении этой проблемы. А обманывать себя словами, фразами, забираться в ловушку пустых, бессмысленных звуков, как это делали многие, я не хотел и не мог.

Повторяю, стратегия масс основывалась как на существовании миллионных армий, пребывающих в непрерывном движении, так и на тактическом взаимодействии всех частей, неразрывно связанных друг с другом тесными контактами. Я называл эту стратегию «stratégie serrée» (стратегия уплотнения – фр.) – ибо она уплотняла войска в их движении так, чтобы придать им силу массы, или «stratégie encadrante» (стратегия обеспеченных флангов – фр.) – потому что обеспечивала каждой части непосредственную поддержку соседей. Стратегия окопов ничего не изменила в этой области, наоборот – усугубила. Она несравненно умножила массы, так как не боялась проблемы миллионов, заперев их недвижимо в окопах, а контакты между частями облекла в материальную плоть, связав массы непрерывной линией колючей проволоки и окопов. Вот почему последователи этой стратегии с таким запалом требовали: «Faites une ligne forte!»

У п. Тухачевского я не заметил стремления решить эту важнейшую проблему – проблему борьбы с пространством, которое он не мог, не был в состоянии заполнить войсками. Может, потому и не осуществилась его идея таранных масс, питающих силы войск при проведении глубоких операций на больших пространствах и при растянутых фронтах, что с самого начала он допустил эту основную ошибку. Играл словами без содержания. Не имел масс, не мог превратить их в реальную, сплоченную силу.

Я заканчиваю свои размышления по поводу попыток п. Тухачевского решить наконец великую проблему, стоявшую и перед ним, и передо мной, когда я был вынужден вести войну в таких же условиях, что и он. При этом я не хочу анализировать те способы и методы, которыми данную проблему решал я, стремясь добиться того, к чему призывает стратегия, – победы и для себя, и для войск, и для страны, которую я защищал. Скажу только, что с моей стороны все два года войны были отмечены победами. Каждый раз, когда я вершил дело войны своими собственными руками, я одерживал победы, которые в истории этой войны становились эпохами, ибо всегда были победами стратегическими, а не результатом тактического превосходства. Я вынуждал противника изменять его стратегическое построение, я заставлял его искать в ходе боя новые способы всей организации боевых действий, так как все его предварительные заготовки рушились в огне сражений под влиянием моих побед.

Так, в начале 1919 года мне понадобилось всего несколько дней, чтобы одним броском на Вильно отодвинуть фронт на 200 километров к востоку, преодолев огромное расстояние относительно малыми силами. Когда, еще раз испытывая свой метод на полях Украины, я вел войска в наступление, я умышленно встал во главе одной из армий (3-й), чтобы самому проверить правильность своих мыслей, не отягощая чрезмерными, как мне казалось, требованиями никого из своих подчиненных. Двух дней боя было достаточно, чтобы противостоящая мне советская 12-я армия была разбита до такой степени, что до самого конца войны уже не смогла оправиться от этого поражения. Помню радостную минуту, когда у себя на столе я нашел текст телеграммы командующего этой 12-й армией, открытым текстом посланную в эфир по радио: «Где мои дивизии?» Ответ он получил только от одного комдива, который по рации, укрытой в каком-то лесочке, передал: «Нахожусь там-то и там-то, а где мои войска – не знаю».

В третий раз я взял управление войсками на себя в битве под Варшавой. И хотя я с горечью вспоминаю всю абсурдность своего замысла на это сражение и, наверное, никогда не смогу избавиться от этого чувства, тем не менее минута, когда в бешеном галопе сражения еще недавно победоносные армии противника в панике бежали, раскалываясь одна за другой как орехи, – эта минута навсегда останется свидетельством триумфа полководческой мысли, триумфа воли к победе.

И, наконец, на сером рыцаре Немане, любовнике Вилии, непосредственно управляя половиной наших войск, я победоносно закончил эту войну. И вновь повторяю, я не обязан разъяснять свои методы и способы управления войсками на поле боя, придавая им вид доктрины. Я только знаю, что, будучи бессильным, численно бессильным по сравнению с пространством, охваченным боевыми действиями, я сумел украсить победой знамена наших войск. А добился этого не стратегией масс, которых у меня не было, не стратегией уплотнения или стратегией обеспеченных флангов, не стратегией окопов, которых не строил. Я воевал другим способом, который назвал «stratégie de plein air»– стратегией вольного воздуха, в которой всегда воздуха больше, чем солдат на полях сражений, стратегией, где волки и лоси могут свободно бегать, не мешая войне, не мешая победе.

Я знаю, что многие из тех, кто ломал голову над той же проблемой, что и я, пытаясь описать способы, которыми я эту победу достиг, в бессилии опустили руки, говоря, что да, победа была, но только потому, что война была ненастоящая. Какая-то полувойна или даже ее четвертушка; какая-то детская возня, перед которой великая теория войн с презрением захлопывает свои двери.

Я не противлюсь. Хочу только заметить, что эта возня затронула судьбу двух государств, насчитывающих вместе 150 миллионов человек. Хочу только напомнить, что эта война чуть не перевернула судьбу всего цивилизованного мира, что ее кризисы были кризисами миллионов и миллионов живых существ, а победа, дай Бог надолго, укрепила исторические основы обоих воюющих государств. Пусть будет возня, если для нее не нашлось подходящей доктрины.

Приложение

Советско-польская война глазами красных командиров[8]

Внешняя и внутренняя политическая обстановка в начале 1920 г. Взаимоотношения Советской России и Польши. Подготовка обеих сторон к продолжению войны

Нарушение контрреволюционных сил, возглавляемых ген. Деникиным, содействовало окончательному выявлению тех течений английской политики, выразителем которых являлся Ллойд Джордж и которые возникли еще с осени 1919 г. Под их влиянием английская политика стремилась к установлению деловых отношений с советской властью в надежде на ее последующее перерождение мирным путем, под влиянием установления торговых связей с капиталистическим Западом. При господстве такой точки зрения продолжение Гражданской войны в России и поддержка ее не отвечали уже видам великобританского правительства. Поэтому оно поспешило предложить ген. Деникину свое посредничество в капитуляции его перед советской властью.

Что же касается Франции, то падение власти Деникина не повлекло за собой каких-либо изменений в руководящих линиях французской политики в отношении русского вопроса. Как нами уже указывалось, Франция вынуждена была еще весной 1919 г. отказаться от прямого вооруженного вмешательства в Гражданскую войну в России, но это нисколько не помешало ей укреплять вооруженную мощь лимитрофных государств, в первую очередь Польши и Румынии, а также продолжать снабжение деньгами и материальной частью остатки белых армий. Сохраняя по-прежнему непримиримое и враждебное отношение к советской власти и ее государственности, Франция мыслила посредством лимитрофов, с одной стороны, обеспечить Европу от заразы большевизма, а с другой стороны, при помощи их вооруженной силы добиться восстановления своих экономических интересов на юге Украины и в Донбассе. Главной же ее заботой по-прежнему являлось поддержание того клина, в виде белой Польши, который Антанта в результате Версальского мирного договора вогнала между Советской Россией и побежденной Германией. Казалось бы, что особый интерес и значение для Франции приобретали те остатки Вооруженных сил Юга России, которые нашли убежище в Крыму. Но судьба последних считалась уже предрешенной, и ставка на них была более чем сомнительной. Поэтому все внимание французской политической мысли привлекала к себе Польша как «восточный бастион военного могущества Франции».

Польша при экономической и военной помощи Франции значительно окрепла в течение 1919 г. К началу 1920 г. внешняя и внутренняя политическая обстановка складывалась для нее благоприятно. При содействии держав Антанты Польша благополучно для себя разрешила все свои недоразумения с Чехо-Словакией. Под гнетом Версальского договора Германия вынуждена была смириться с решениями Антанты в отношении своих пограничных споров с Польшей, и последняя могла быть спокойной за свою германскую границу. Благодаря военно-экономической помощи Франции Польше удалось утвердиться в Восточной Галиции, население которой вело упорную борьбу за свою независимость в 1919 г. Жесткий режим оккупации подавил в Галиции все признаки сопротивления. Таким образом, во внешнеполитическом отношении Польша могла быть спокойной за свой тыл и сосредоточить все свои силы и внимание на разрешении тех задач, которые она считала необходимым достигнуть на Востоке. Правда, на этом почти безоблачном горизонте намечалось маленькое темное пятнышко в виде отношений с Литвой, но слабость последней в политическом и военном отношениях исключала возможность ее самостоятельных активных действий против Польши.

Внутреннее политическое положение Польши характеризовалось приходом к власти мелкой буржуазии; в войне против Советов это мелкобуржуазное шумливо-патриотическое правительство могло рассчитывать на поддержку не только буржуазии и кулацких слоев деревни, но и помещиков.

Мировая война, длительный режим австро-германской оккупации всей своей тяжестью легшие на рабочий класс Польши и малоземельное крестьянство, распылили и ослабили силы последних. Слагавшаяся, таким образом, для Польши обстановка делала особенно несговорчивыми и требовательными ее руководителей государственной политики. Они мыслили, что настало удобное время для завершения объединения Польши в пределах 1772 г., что знаменовало насильственное включение в ее состав Белоруссии, Правобережной Украины и значительной части Литвы.

В начале 1920 г., как и в течение всего предшествующего года, советское правительство твердо проводило свою мирную политику в отношении польского народа. Даже в то время, когда полным ходом шло сосредоточение польских сил и средств к нашей границе, российское и украинское советские правительства неоднократно пытались протянуть через линию фронта руку дружбы польскому народу.

В ноте от 28 января 1920 г. Совет народных комиссаров торжественно заявлял польскому правительству и народу, что «не существует ни одного вопроса: территориального, экономического или иного, который не мог бы быть разрешен мирно, путем переговоров, взаимных уступок и соглашений». 2 февраля ВЦИК обратился с воззванием к польскому народу, в котором указывал, что «стремление к миру с Польшей есть искреннее и глубочайшее желание рабочих и крестьян», и призывал польский народ «покончить с кровопролитной войной, дабы оба народа могли начать войну с гнетущими их бедствиями – холодом, голодом, тифом и безработицей». Эти призывы остались без ответа со стороны польского правительства; 6 марта 1920 г. правительство России повторило их, подчеркивая, до «какой степени состояние войны является вредным для интересов обоих народов». Только 27 марта последовал ответ польского правительства, предлагавшего избрать местом мирных переговоров г. Борисов, причем перерыв боевых действий предлагался не на всем фронте, а лишь в районе Борисова.

Чтобы понять весь внутренний смысл этого предложения, необходимо иметь в виду, что польское командование как раз в это время, предполагая сосредоточение значительных наших сил на Борисовском направлении, подготовляло в свою очередь сосредоточение крупного ударного кулака на Украине. Таким образом, польскому командованию было выгодно связать дипломатически наши вооруженные силы на Борисовском направлении и сохранить себе оперативную свободу на всех прочих участках фронта, главным образом на Украине. На это советское правительство пойти не могло. Оно предлагало избрать местом переговоров какую-нибудь нейтральную территорию, но польское правительство отвергло это предложение. В ноте от 2 апреля 1920 г. советское правительство вынуждено было возложить на польское правительство ответственность за все бедствия, которые явятся следствием продолжения войны, а в ноте от 8 апреля оно вынуждено было признать себя «поставленным перед печальной необходимостью признать крушение переговоров с Польшей из-за вопроса о месте переговоров».

Однако нельзя сказать, что работа советского правительства в пользу мира являлась совершенно безрезультатной. Искренность и прямота советских предложений не могли не подействовать отрезвляющим образом на некоторые польские политические круги, что вызвало известный раскол в едином фронте польской буржуазии. По свидетельству ген. Сикорского, между польскими буржуазными политическими партиями начались споры о целях войны. Но что всего важнее, это то, что голос советского правительства, обращенный непосредственно к широким массам польского народа, нашел в них свой отклик. Ген. Сикорский подтверждал, что мирные предложения советского правительства произвели сильное впечатление не только на народ, но и на солдатскую массу в армии. Несомненно, что эти же предложения не прошли мимо внимания общественного мнения масс окружающих Польшу государств. Нежелание польского правительства пойти навстречу этим предложениям создало в дальнейшем для Польши обстановку обособленности и вызвало усиленную активность международного пролетариата, направленную на пользу Советской России.

Неизбежность кампании на Польском фронте являлось вполне выяснившейся данной для советского командования в общей стратегической подготовке. По своей численности, снабжению и подготовке польские армии должны были явиться главнейшим противником Красной Армии в течение 1920 г. Что же касается другого намечавшегося противника в виде остатков Вооруженных сил Юга России, то некоторое время не исключалась возможность полной его ликвидации путем капитуляции. По крайней мере, в этом направлении деятельно работало великобританское правительство. Не изжитые еще после падения Новороссийска панические настроения среди остатков белой армии создавали благоприятные предпосылки для такого именно решения вопроса. Остатки Вооруженных сил Юга России не помышляли пока ни о чем ином, как только о возможности оправиться и отсидеться в Крыму.

Советское правительство не признавало иного выхода для этих сил, как полной и безусловной их капитуляции. Великобританское правительство стремилось выговорить для них условия почетной сдачи на условиях равенства договаривающихся сторон. Переговоры затягивались.

Таким образом, в 1920 г. советской стратегии пришлось иметь дело с двумя активными противниками, действовавшими несогласованно ни в политическом, ни в военном отношениях. Нахождение этих противников на удаленных друг от друга театрах вызвало разобщение в пространстве советских сил, действовавших против них. Последнее же обстоятельство требовало образования двух совершенно самостоятельных театров военных действий.

Таковыми явились, во-первых, Польский театр, которому в кампании 1920 г. в силу причин, указанных нами выше, принадлежало главное значение. Этот театр захватил весьма обширное пространство. Границы его можно довольно точно установить по водным рубежам – pp. Зап. Двины, Днепра, Днестра и Вислы. Внутри рамки, образованной этими водными артериями, и разыгрались наиболее значительные события польско-советской кампании 1920 г. Весьма значительные размеры этого пространства обусловили, в свою очередь, наличие на нем двух театров, каковыми были Белоруссия и Украина. Значение Белорусского театра заключалось в том, что через него пролегали кратчайшие и удобнейшие операционные направления, ведшие к важнейшие политическим и промышленным центрам обеих воюющих сторон – Варшаве и Москве. Меньший по площади, чем Украинский, этот театр обладал достаточно развитой дорожной сетью, но был более беден местными средствами, чем Украинский. Он отличался большой однородностью населения в национальном и классовом отношениях, причем в обоих этих отношениях условия на нем складывались благоприятно для Красной Армии, что обеспечивало спокойствие ее тыла в течение всей кампании. Свойства местности и развитие сети путей допускали движение и боевые действия значительных войсковых масс. Наиболее значительные водные рубежи лежали на самых границах театра, причем рубеж реки Днепр из-за направления его верхнего течения мог быть обойден по промежутку между ним и рекой Зап. Двиной. Этот промежуток получил характерное название Смоленских ворот. При операциях наших войск в направлении на Варшаву правый фланг их примыкал к территориям нейтральных государств и обеспечивался ими. Вторым театром являлся Украинский, который по своей значительной пространственности и наличию на его границах государств, из которых одно – Польша – уже находилось в открытой войне с Советской Россией, а другое – Румыния – сохраняло враждебный нейтралитет, мог приобрести и самостоятельное значение в случае активного выступления Румынии. Этого не случилось, но и при борьбе с одной Польшей на нем можно было преследовать самостоятельные цели в виде вторжения в Восточную Галицию. В таком случае объектами для действий могли явиться главный политический и административный центр Восточной Галиции и мощный узел путей в виде г. Львова и нефтеносный район Стрый – Дрогобыч. Политическая обстановка, сложившаяся на Украине, вызывала особый интерес к этому театру со стороны Польши. Однако Главное советское командование не придавало самостоятельного значения Украинскому театру, рассматривая его как вспомогательный театр для Белорусского. Сеть железнодорожных путей на этом театре была развита также вполне удовлетворительно, и он изобиловал местными средствами. С национальной и классовой точки зрения население Украинского театра представляло более пеструю картину, чем население Белорусского. Враждебность некоторых слоев населения Украинского театра к советской власти нашла свое отражение в довольно сильном развитии бандитизма, социальные корни которого глубоко уходили в толщу анархо-кулацкой стихии. Таким образом, в отношении состояния тыла положение действующих на Украине советских войск должно было явиться менее благоприятным, чем в Белоруссии. Так же, как и в Белоруссии, движения и действия значительных войсковых масс не могли встретить препятствий в свойствах местности. Соседство с юга скрытно-враждебной Румынии не давало возможности считать левый фланг действующих на Люблинском и Львовском направлениях войск столь же надежно обеспеченным, как правый фланг наших войск на Белорусском театре.

Значительный по размерам лесисто-болотистый район бассейна Припяти, известный под названием Полесья, разделял оба театра. По своим свойствам он был отличен от обоих. Он характеризовался в общем закрытым характером местности, обилием болот и меридиональных водных рубежей в виде северных и южных притоков р. Припяти, сравнительно слабым развитием путей, малочисленностью и разбросанностью населения и бедностью местных средств. Хотя под влиянием завоеваний культуры он в значительной степени и утратил свою недоступность, но все-таки действия войсковых масс могли на нем встретить более значительные затруднения в условиях местности, чем в Белоруссии и на Украине. Своеобразие Полесья в связи с его обширностью придавало ему значение самостоятельного, но второстепенного театра, связывающего Украинский и Белорусский театры. Северное и Южное Полесье было включено советским командованием соответственно в Белорусский и Украинский театры.

Такова общая характеристика трех театров, на которых разыгрались главнейшие события Польско-советской войны 1920 г. Из нее читатель может усмотреть, что общим признаком всех трех театров являлась их равнинность. Поэтому для обеих сторон особое значение должны были приобрести в качестве опорных рубежей на местности водные и озерно-болотистые рубежи, находящиеся внутри общих границ театров. Рассматривая их под углом зрения наступающего в глубь Польши с линии р. Березины, мы прежде всего должны остановить наше внимание на системах pp. Неман и Зап. Буг. Система этих рек с их притоками и лежащими между ними солидными лесными массивами в виде Белостокских лесов и Беловежской Пущи является, с одной стороны, естественной тыловой границей между восточными передовыми театрами военных действий Польши и внутренними областями страны, а с другой стороны, служит естественным оборонительным рубежом для этих областей. Этот естественный оборонительный восточный рубеж Польши усиливал крепостями Гродно на р. Неман и Брест на р. Зап. Буг.

Неман отличается не столько шириной и глубиной, сколько свойствами своей долины и ее краев. В верхнем течении реки эта долина болотиста, покрыта лесами, почему труднодоступна для войск. Далее река прорывается через возвышенную и холмистую местность, причем берега ее, совпадая с краями долины, часто образуют обрывы высотой от 20 до 30 м. Лишь приближаясь к пределам Литвы и выходя за границы описываемых нами театров, река снова течет по широкой долине с отлогими краями и принимает характер вполне равнинной реки. Достигая ширины до 200 м в своем среднем течении, р. Неман, начиная от м. Лунно (к юго-востоку от крепости Гродно), представляет уже достаточно серьезное препятствие для форсирования, лежащее на путях войск, наступающих внутрь Польши со стороны Смоленских ворот. Беловежская Пуща, занимающая площадь в 1500 кв. км, закрывает промежуток на местности между средними течениями pp. Неман и Зап. Буг. Этот солидный и трудно проходимый вне малочисленных дорог лесной массив является задерживающим препятствием для значительных масс войск, пытающихся пройти по нему мимо. Однако надо заметить, что в связи с широкими лесными разработками этот район стал значительно проходимее после империалистической войны.

Река Зап. Буг на своем среднем участке медленно течет по широкой заболоченной долине. В районе Дрогичина Зап. Буг меняет направление своего течения с севера на северо-запад и, описывая широкую дугу, затем, по принятии в себя притока Нурец, прямо поворачивает на запад и сохраняет такое направление своего течения вплоть до впадения в р. Вислу.

Миновав вышеуказанный рубеж, мы вступаем в пределы собственно Польши. Местность сохраняет свой, в общем, равнинный характер. Лишь на юге в Люблинском районе она начинает носить более возвышенный, холмистый и пересеченный характер, особенно сильно заметный в районе между верхним Бугом и участком реки Вислы от Завихвоста до Демблина. Эта местность носит название Люблинской возвышенности (высота до 200 м над уровнем моря). На северном крае равнины, частично уже за пределами описываемого нами театра, местность также носит возвышенный характер, все более резко выраженный по мере приближения к району восточно-прусских озер (высота некоторых гряд холмов на восточно-прусской границе достигает 313 м над уровнем моря). Таким образом, и в пределах собственно Польского театра под военным углом зрения наше внимание к себе преимущественно должна привлечь система водных рубежей.

Главной водной артерией на Польском театре является р. Висла с сильно развитой системой правых притоков, главнейшими из которых являются pp. Зап. Буг, Нарев, Вепрж. Все эти реки являются типичными равнинными реками. Все они отличаются небольшим падением, низкими, болотистыми берегами, широкими и мокрыми долинами, легко заливаемыми водой во время половодья и дождей. В большинстве песчаное дно этих рек часто меняет свой характер, отчего зависит и частая перемена на них фарватера. Такой же, в общем, характер имеет и главная водная артерия страны р. Висла. В описываемых нами границах она должна привлечь наше внимание, начиная от Демблина. От этого пункта она протекает по широкой долине со слабо обозначающимися ее краями и носит характер весьма серьезной водной преграды.

Под Варшавой ширина реки достигает уже 1000 м, но ниже Варшавы ширина реки опять суживается, причем на участке Плоцк – Нешева ее ширина не превосходит 400–600 м, а ниже, где русло реки уже урегулировано, ширина на всем дальнейшем протяжении реки не превышает 700 м. Дно Вислы песчаное и очень сильно меняется. Фарватер реки извилистый, капризный, подверженный частым переменам. Средняя глубина реки под Варшавой не превышает 1 ½ м, но постоянных бродов на реке нет. Течение быстрое. Ширина долины реки у Варшавы достигает 12 км, но у устья Зап. Буга она суживается до 3 км.

Под Варшавой командование принадлежит левому краю долины, но ниже устья Зап. Буга командует преимущественно правый край долины. От Завихоста до Модлина р. Висла течет почти прямо в северном направлении. Крепость Демблин, расположенная у устья р. Вепрж при впадении его в Вислу, преграждает здесь операционное Люблинское направление, ведущее в обход Варшавы с юга.

Под Модлином Висла принимает свой многоводный правый приток Буго-Нарев и отсюда начинает описывать большую дугу, выгнутую к западу до района Фордон, где она выходит за пределы описываемого нами театра.

Этот участок реки представляет для нас интерес не столько по свойствам своего течения, сколько по количеству, местоположению и свойствам своих постоянных переправ. Они в 1920 г. состояли из трех мостов. Один в Вышгороде, другой в Плоцке и третий во Влоцлавске. Наличие трех постоянных переправ, сравнительная узость долины и самой реки и, наконец, преимущественное командование правого края долины над левым – все эти обстоятельства делают Вислу наиболее доступной для переправы именно на ее участке ниже Варшавы – Модлина.

Для выхода на линию средней Вислы от Демблина до Модлина, имеющую наибольшее значение в связи с нахождением на этом участке столицы государства – Варшавы, можно воспользоваться двумя операционными направлениями. Северное берет начало от Гродно, являющегося узлом всех путей, ведущих к вышеуказанному участку р. Вислы с северо-востока. Восточное направление проходит через крепость Брест и выводит прямо на Варшаву. Это направление, более короткое, находится, однако, под фланговой угрозой со стороны Люблинской возвышенности, приобретающей значение самостоятельного маленького операционного театра. Прикрытая с севера и северо-востока течением р. Вепрж, эта возвышенность характеризуется целою сетью дорог, идущих от нее прямо на север, т. е. выводящих прямо на фланг Варшавско-Брестскому операционному направлению. Таковыми являются пути, идущие с Люблинской возвышенности через Влодаву на Брест, через Париев на Белу и Мендзыржец, через Лысобоки на Луков, от Демблина на Седлец и Минск-Мазовецкий (Ново-Минск).

Политическим, административным и торговым центром Польши является Варшава. В 1920 г. она являлась не только узлом путей, но и узлом, связывавшим воедино политически три основные части польского государства, входившие до сих пор в течение продолжительного времени в состав трех империй (Австро-Венгрии, России и Германии).

Обратимся теперь к обзору и характеристике тех вооруженных сил обеих сторон, которые приняли главное участие в боевых событиях 1920 г.

Польская вооруженная сила росла и складывалась в обстановке войны, образовавшись из самых разнообразных формирований:

1) отрядов легионеров, созданных во время мировой войны австрийцами (Пилсудский), и польских формирований в составе регулярной австро-венгерской армии (некоторые немецкие историки определяли эти формирования силой до дивизии);

2) смешанной бригады легионеров, сформированной германцами на территории оккупированной Польши;

3) польских формирований старой русской армии, созданных в 1917 г. (сюда относится и корпус Довбор-Мусницкого);

4) армии Галлера, сформированной зимой 1918/19 г. во Франции из польских военнопленных срединных держав и американских поляков (пять дивизий и одна резервная дивизия); как мы уже выше отмечали, армия Галлера весной 1919 г. была переброшена из Франции в Польшу для борьбы с Советами;

5) познанских отрядов самообороны, организованных в Познани в конце 1918 г. во время немецкой революции польским населением.

Наличие трех военных школ – австрийской, немецкой и русской, – естественно, не могло не сказаться отрицательно на единстве молодой армии.

Благодаря материальной помощи держав Антанты поляки имели возможность относительно гораздо полнее развернуть свои вооруженные силы, чем Советская Россия. К весне 1920 г. общая численность всех вооруженных сил Польши достигала 738 000 человек. В момент наивысшего напряжения боевой мощи страны, что произошло в августе 1920 г., когда боевые действия сторон происходили уже на берегах Вислы, Польша призвала в войска 16 возрастных классов и довела общую численность своих вооруженных сил до 1 200 000 человек, в том числе 164 615 добровольцев. Будучи удовлетворительно снабжена технически, польская армия страдала от разнокалиберности своего вооружения, явившейся следствием того обстоятельства, что польские вооруженные силы возникали из развалин армий империалистических держав: Австро-Венгрии, Германии и России. Одновременно на разнокалиберности вооружения сказывалась и помощь Франции в снабжении польской армии материальной частью. В течение одного только 1920 г. Франция направила в Польшу 1494 орудия разных калибров, 291 самолет, 2600 пулеметов, 327 000 винтовок и пр., не считая запасов снаряжения и обмундирования, в котором, впрочем, польская армия периодически испытывала нужду.

Тактическая подготовка польской армии была неоднообразна опять-таки в силу той же основной причины, которая влияла на разнокалиберность ее вооружения (русская, австрийская и германская школы). Боевая подготовка солдат старших сроков службы, имевших за собой в огромном большинстве опыт мировой войны, была вполне удовлетворительной. Обучение солдат молодых сроков службы, проходивших кратковременный курс обучения в запасных батальонах, оставляло желать много лучшего. На приемах управления и способах действий крупных тактических единиц в отрицательную сторону сказывались привычки позиционного периода мировой войны. Ввиду недостаточной опытности высшего командного состава служба разведки в польской армии и связь между пехотой и артиллерией стояли не на должной высоте. Оборона носила пассивный характер, и значение маневра в обороне мало оценивалось.

В боевом отношении с лучшей стороны в смысле стойкости и боеспособности показали себя дивизии, сформированные в Познани, затем дивизии из бывшей армии ген. Галлера, которая в конце мировой войны формировалась попечением Франции на Французском фронте мировой войны из польских эмигрантов и военнопленных, и, наконец, дивизии легионеров, сформированные из уроженцев и солдат бывших австрийской и русской Польши. Наиболее слабыми в боевом отношении оказались так называемые литовско-белорусские дивизии, которых было две (1-я и 2-я). Эти части давали наибольший процент перебежчиков и дезертиров.

Положение польских сил, глубоко вторгшихся в пределы Белоруссии к концу 1919 г., являлось по отношению к тылу малообеспеченным. Коммуникационные линии чрезвычайно удлинились. Служба железнодорожного транспорта протекала с большими перебоями. Закрепление тыла встречало затруднения как в силу этих причин, так и в силу, главным образом, враждебного отношения основной массы населения к польской армии.

Несмотря на все отмеченные недостатки, польская армия к весне 1920 г. представляла из себя серьезную боевую силу. В этом отношении чрезвычайно интересно привести ту характеристику, которую дал польской армии командовавший красным Западным фронтом т. Тухачевский после первых боевых столкновений с нею. «Управление войсками у противника отличное, – писал т. Тухачевский. – Как состав штабов, так и способ ведения войны обращает на себя внимание в смысле подготовленности и постановки дела на масштаб регулярной маневренной войны… Тактическая подготовка также хорошая. Отдельные единицы – дивизии, полки и батальоны – прекрасно маневрируют. Все это указывает на тактическую слаженность частей и высокий уровень командного состава». В заключение командзап подчеркивал, что «от польской армии веет европеизмом».

Последовательное нарастание польских сил на их Восточном фронте началось еще с зимы 1919 г. К 1 января 1920 г. силы польского Восточного фронта насчитывали в своем составе 121 200 штыков и сабель при 594 орудиях, 2910 пулеметах и 95 самолетах; из этого количества на Белорусский театр приходилось 59 800 штыков и сабель.

В течение февраля и марта польский Восточный фронт усилился тремя пехотными дивизиями и четырьмя кавалерийскими полками, освободившимися от оккупации спорных между Германией и Польшей областей, и, кроме того, было влито 53 438 чел. пополнений. В апреле ожидались еще пополнения в количестве 60 000 чел. К концу апреля общая численность польских вооруженных сил на Восточном фронте достигала 369 887 чел. Наши же разведывательные данные исчисляли общее количество сил противника на его Восточном фронте между 1 и 15 мая 1920 г. всего лишь в 115 700 штыков и сабель, причем эти силы, согласно данным нашей разведки, группировались преимущественно на Белорусском театре, а именно: на Белорусский театр приходилось из этого количества 65 500 штыков и сабель, а на Украинский – 50 200 штыков и сабель. Исходя из соображений, что 1 января 1920 г. общая численность едоков на польском Восточном фронте составляла 213 320 чел., причем штыков и сабель из них было 121 200, можно приблизительно считать, что при возрастании количества едоков к 1 апреля 1920 г. до 369 887 чел. количество штыков и сабель должно было также хоть сколько-нибудь возрасти, и, таким образом, расчеты наших разведывательных органов оказывались значительно преуменьшенными. Последующие события также показали, что к середине апреля 1920 г. центр тяжести сосредоточения этих сил был перенесен на Украину, а не в Белоруссию.

В общем, в середине апреля 1920 г. польское Главное командование закончило на своем Восточном фронте сосредоточение всех тех сил, которые предназначались им для ведения кампании.

Советское Главное командование приступило к планомерному усилению красных армий Западного и Юго-Западного фронтов лишь тогда, когда неизбежность продолжения войны с Польшей стала очевидной. Это обстоятельство, в связи с общим расстройством транспорта, обусловило запоздание во времени сосредоточения главной массы наших сил на Польском фронте. Так, за три месяца – с марта по май включительно – он был усилен 5 ½ стрелковой и одной кавалерийской дивизиями, а за июнь 1920 г. усиление красных армий Украинского и Белорусского театров выразилось цифрой в 13 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий.

С самого начала сосредоточения наших сил против Польши Главное командование четко проводило линию преимущественного усиления Белорусского театра, придавая ему главное значение. К середине апреля 1920 г. общая численность наших сил на Польском фронте не превышала 86 338 штыков и сабель; из них на долю Белорусского театра приходилось 70 684 штыка и сабли и на долю Украинского театра – 15 654 штыка и сабли.

Таким образом, нетрудно видеть, что к началу решительных действий на Польском фронте противник, в силу вышеуказанных нами причин, располагал значительным численным превосходством по сравнению с красными армиями. Ставя очередной целью своей внешней политики распространение пределов польской государственности на востоке до границ 1772 г., польское правительство, считаясь с общественным мнением народных масс Европы и своей страны, не могло открыто провозгласить эти цели единственными причинами дальнейшего продолжения войны.

Поэтому в польской литературе о сущности польского плана войны мы находим не указания на эти цели, а целый ряд предлогов, оправдывающих переход польской армии в наступление. В общем же, польский план войны сводился к следующему. Желая упредить своим наступлением удар советских войск, Пилсудский решил нанести свой удар на Украине, подкрепляя свое решение следующими соображениями: на Украине находилась, по его мнению, главная масса советских сил; на Украине представлялось более легким разрешить все вопросы по довольствию войск; при операциях на Украине правый фланг польских армий обеспечивался территорией дружественно-нейтральной Румынии, примыкая к ней. Кроме того, мыслилось, нанося удар на Украине, создать продовольственные затруднения для Советской России, лишив его украинского хлеба, и привлечь к себе симпатии украинского населения, объявив независимость Украины.

Пилсудский отказывался от нанесения главного удара на Белорусском театре, потому что в таком случае сильно растягивался его левый фланг, причем не исключалась возможность нанесения по нему удара литовской армией с тылу. Польские армии втягивались в разоренный и лишенный продовольственных запасов край с враждебно настроенным населением.

Исходя из этих предпосылок, Пилсудский отдавал предпочтение второстепенному Украинскому театру за счет главного. В одной из последующих глав мы подробнее остановимся на тех последствиях, какие повлекло за собою это решение, продиктованное, главным образом, соображениями политического порядка, и приведем мнения по этому вопросу польской военной литературы. Здесь же обратим внимание читателя на искусственность мотивов, приводимых Пилсудским для обоснования своего решения.

Как мы показали цифрами, на Украине вовсе не было никакого сосредоточения главной массы советских сил. Лишение украинского хлеба в 1920 г. не могло быть особенно чувствительным для Советской России, так как в это время в его распоряжении были уже богатые хлебом области Северного Кавказа и Сибири.

В основу плана войны советского Главного командования против Польши легли соображения, вытекавшие из общей оценки советским правительством внешней политической обстановки 1920 г. Эта оценка учитывала в числе наших активных противников на западе, кроме Польши, еще Литву и Латвию, поскольку с двумя последними государствами еще не было заключено мира. Основным театром военных действий должна была явиться Белоруссия. Красные армии Западного фронта должны были нанести главный удар в направлении Игумен – Минск, демонстрируя и отвлекая силы противника на Полоцком и Мозырском направлениях. Армии Юго-Западного фронта, усиливаемые 1-й конной армией, получали первоначальную задачу активно сковать противника. На них же выпадала задача уничтожения армии Врангеля. Мыслилось, что выполнение последней задачи не представит особых затруднений.

Последующие события кампании показали, что наше Главное командование вполне правильно оценило значение Белорусского театра. В своей оценке обстановки оно исходило из очень осторожных политических предпосылок о возможности выступления Латвии и Литвы на стороне наших врагов, но зато недооценило значения и боевого удельного веса армии Врангеля, которая создала для нашего командования ряд затруднений в течение лета и ранней осени 1920 г. По расчетам Полевого штаба РККА, для успешного разрешения задачи на Польском фронте там надлежало сосредоточить 225 000 штыков и 16 000—18 000 сабель, причем 122 000 штыков и сабель из этого количества предполагалось развернуть севернее линии Барановичи – Могилев-на-Днепре. Эти расчеты полностью не оправдались, главным образом, в силу причин, приведенных нами выше. Из дальнейших глав будет видно, что только в июле 1920 г. общее количество сил на всем Западном фронте удалось довести до 108 000 штыков и сабель.

План нашего Главного командования окончательно оформился в 20-х числах марта 1920 г. Тогда же командующие обоими нашими фронтами приступили к подробной разработке своих предположений. Вступивший в командование Западным фронтом 30 апреля т. Тухачевский изменил первоначальные предположения о направлении главного удара армий этого фронта. Он перенес центр тяжести активных действий на свой правый фланг, которым решил развивать главный удар в общем направлении на Вильно, с тем чтобы затем отбросить противостоящие ему польские силы в полесские болота. Во исполнение планов своих командований обе стороны к 20-м числам апреля 1920 г. развернулись следующим образом.

На Белорусском театре, включая и Полесье, действовали 1-я и 4-я польские армии (стык обеих армий в районе Лепеля), занимавшие фронт Дрисса (искл.) – Диена – Лепель – Борисов – Бобруйск, выдвигая свои передовые части на левый берег Березины у Борисова и Бобруйска и занимая промежуток между этими пунктами по правому берегу Березины; далее фронт их шел по правому берегу Березины до высоты слободы Якимовской (искл.); отсюда линия Польского фронта уклонялась прямо на юг и шла в общем направлении на ст. Хойники, проходя западнее последнего, а затем на устье р. Словечна. Особая Полесская группа, занимавшая фронт по р. Словечна, связывала армии Белорусского театра с армиями Украинского театра, из которых на Волыни располагались 3-я польская армия по линии pp. Уборть и Случ и 2-я польская армия на фронте Нов. Мирополь (вкл.) – Летичев (искл.). На Подолии располагалась 6-я польская армия на фронте Летичев (искл.) – р. Калушик, до ее устья. 1-я обсервационная армия, находившаяся в зачаточном состоянии, располагалась по демаркационной линии с Литвой. 5-я армия временно не была образована. Центр тяжести группировки этих сил, как мы уже отметили, был отнесен на Украину. В качестве резервов на северном Польском театре (Белорусский театр и Полесье) располагались: в резерве 4-й польской армии 6-я пехотная дивизия в с. Осиповичи; на Полесье в ее же резерв направлялась из внутренних областей страны 16-я пехотная дивизия. В Лиде в резерве Главного командования стояла 17-я пехотная дивизия. В глубоком тылу в качестве общего стратегического резерва находились 11-я пехотная дивизия и заканчивавшая свое формирование 7-я пехотная резервная бригада.

Против этих сил в Белоруссии и Полесье были развернуты 15-я и 16-я армии нашего Западного фронта на линии Дрисса – Диена – Лепель, далее на Борисов (все эти пункты исключительно), а затем по левому берегу Березины (причем предмостье у Борисова и крепость Бобруйск находились в руках противника) до сл. Якимовской включительно, а от этой последней линия их фронта спускалась прямо на юг до с. Хойники. На Украине развернулись 12-я и 14-я армии Юго-Западного фронта по линии pp. Словечна – Уборть – Случ – Калушик, поддерживая боевое соприкосновение с вышеуказанной линией Польского фронта на Украине. За правым флангом Западного фронта, в треугольнике Полоцк – Витебск – Толочин, сосредоточивались резервы Главного командования, передаваемые им в распоряжение командования Западным фронтом.

К 24 апреля они состояли из пяти стрелковых и одной кавалерийской дивизий (4, 6, 1, 29, 56-я стрелковые и 15-я кавалерийская дивизии).

Таким образом, на Польском фронте обе стороны развертывались, имея свои ударные кулаки сосредоточенными на противоположных флангах.

Вступая в третий год Гражданской войны, советская политика и стратегия могли записать в свой актив ликвидацию главнейших фронтов Гражданской войны. Внутренняя контрреволюционная коалиция была разбита; оставалось добить ее остатки в виде врангелевщины. Результаты побед Красной Армии на внутренних фронтах косвенно оказали свое воздействие и на внешнее окружение России. Начали намечаться возможности дипломатических и торговых взаимоотношений Советского государства с некоторыми капиталистическими странами. Путь непосредственного военного сокрушения пролетарской революции для капиталистических держав оказался неосуществимым.

Борьба между советской системой и империализмом после двухлетних вооруженных схваток, приведших к утверждению власти Советов на ⅙ части мира, начала переводиться постепенно на чисто экономические рельсы. В апреле 1920 г. В.И. Ленин наметил в одной из своих речей, что международный капитал попытается проникнуть в пределы Советской страны в качестве торгового гостя. Он предвидел, что этот гость попытается сплотить свои усилия с родственными ему группами внутри страны и создать для нас новые затруднения, «приготовить новый ряд ловушек и западней».

1920 г. мы начинали под знаком суженного экономического базиса. Правда, восстановление хозяйственной целости советской территории – объединение производящих и потребляющих районов страны открывало целый ряд благоприятных видов на будущее. Но настоящее было довольно печально. О состоянии народного хозяйства красноречиво говорили следующие цифры. Добыча угля в 1920 г. выразилась 27 % по отношению к добыче довоенного времени (в 1919-м – 29 %). Производство чугуна выражалось ничтожной цифрой 2,4 % (в 1919-м – 2,7 %). Производство льняной пряжи – 38 % (в 1919-м – 45 %). Посевная площадь сократилась до 68 % довоенной нормы, а урожайность ржи упала до 36,1 % пуда с десятины (в 1919-м – 38,6 %). Железнодорожный транспорт продолжал катастрофически разрушаться: в 1920 г. насчитывалось 61 % больных паровозов. Попутно продолжался процесс распыления пролетариата: число рабочих сократилось больше, чем вдвое, упав с 3 000 000 чел. до 1 340 000. К этому присоединились еще специальные обстоятельства. Засушливое лето 1920 г. оказалось весьма неблагоприятным для некоторых губерний средней полосы РСФСР (Орловской, Тульской, Рязанской и др.).

Из приведенных цифр ясно, что тяжелая промышленность базировалось исключительно на старых запасах. Естественно, что при наличии этих условий военная промышленность не могла давать достаточных средств для возмещения расходов и изнашиваемости военных предметов. Таким образом, советская стратегия в своем построении исходила также из наличия старых запасов.

Особенно остро в 1920 г. стоял вопрос о недостатке боеприпасов. Не располагая сведениями в общереспубликанском масштабе об этом главнейшем средстве войны, мы можем привести только несколько характерных примеров. Летом 1920 г. одна из групп 13-й красной армии на Крымском фронте, по численности равная целой армии (правобережная группа в составе четырех стрелковых и одной кавалерийской дивизий, имевшая в своем составе до сотни тяжелых и легких орудий), получила для начала весьма важной и рассчитанной на несколько дней операции в свое распоряжение всего 5000 снарядов (что составляло только 50 выстрелов на орудие на всю операцию) и 800 000 ружейных патронов. Командующий группой тщетно просил о доведении отпуска до 3 000 000 ружейных патронов и 25 000 снарядов. При такой скудости боеприпасов предельной нормой патронов, на которую мог рассчитывать стрелок, было 90 штук.

Итак, недостаток боеприпасов лишил Красную Армию одного из главнейших преимуществ современного вооружения – его скорострельности.

При такой скудной внутренней материальной базе большое значение в планах стратегии должен был приобрести расчет на перевернутые базы – на нахождение всего нам необходимого за линией неприятельского фронта. Эти расчеты могли подкрепляться прошлым опытом, ибо война на главнейших фронтах в предшествующие годы давала много примеров перевернутых баз. Припомним, например, что разгром Колчака и вторжение в глубь Сибири сразу повысили численность красных армий притоком партизан, открыли широкие возможности снабжения страны и армии хлебом, улучшили материальную часть армии запасами вооружения и снаряжения, отбитыми у противника, и т. д. Такая же примерно картина наблюдалась и на Южном и Северном фронтах при их ликвидации. Значит, теория перевернутых баз полностью оправдала себя в период Гражданской войны.

1920 г. проявил некоторые новые черты во взаимоотношениях между двумя главнейшими силами революции: пролетариатом и крестьянством. С разгромом Колчака и Деникина непосредственно нависавшая над крестьянством угроза возвращения помещика казалось ликвидированной. Врангелевская же опасность, недостаточно выявившаяся к тому времени, еще не имела для крестьянства большого значения. Между тем экономическая политика, установившаяся за годы Гражданской войны (продразверстка и вся система мероприятий, с ней связанных), чувствительно отзывалась на экономике деревни (особенно зажиточной части). Отдавая под нажимом продовольственного аппарата государства хлеб городу, деревня взамен почти ничего не получала из города. Когда грозила опасность возвращения помещика, основная масса крестьянства так или иначе мирилась с продразверсткой, понимая, что, получив землю, крестьянин должен нести бремя войны. Когда же непосредственная опасность помещика миновала, деревня начала протестовать. Поэтому активная зажиточная верхушка деревни могла найти для своей антисоветской деятельности весьма благоприятную почву. Таково было внутреннее содержание и значение тех контрреволюционных крестьянских движений, в которых ведущую роль пытался присвоить себе кулак и которые, зародившись еще в 1919 г. на Украине (григорьевщина и махновщина), в первой половине 1920 г. возникают и в черноземной полосе РСФСР (антоновщина в Тамбовской губ.), а затем развиваются и в Сибири. В рамки нашей работы не входит подробный анализ и исследование этих движений. Мы упомянули о них постольку, поскольку они являлись одной из данных политической обстановки войны 1920 г.

Остатки партии эсеров пытались возглавить движение кулаков и политически оформить его под новыми лозунгами. Идея Учредительного собрания была уже даже в сознании эсеров похоронена навсегда, и на ее место они выдвигали теперь лозунг крестьянского союза и «вольных советов». Однако ни перемена лозунгов, ни союз с кулаками не избавили этой партии от окончательного развала.

До перехода к продналогу и отмены продразверстки внутри страны не раз создавались довольно острые политические положения, сильно затруднявшие военную работу на фронтах.

Теперь в нескольких словах охарактеризуем работу и военные действия партии в начале и в течение польско-советской кампании.

Разбив Колчака и Деникина и загнав Врангеля в Крым, Советская Россия занялась хозяйственным строительством. Не будет преувеличением сказать – и подтверждением тому является пресса тогдашнего времени, – что вопросы войны отошли в сторону. Позднее, 10 июля 1920 г., когда уже началось наступление Врангеля, ЦК РКП(б) в своем обращении к организациям партии отметил, что «на Крымском фронте мы теперь расплачиваемся только за то, что зимой не добили остатков деникинских белогвардейцев. Голод, разруха транспорта, нехватка топлива будут длиться дольше потому, что в свое время не было проявлено достаточной энергии, настойчивости и решительности в доведении до конца уничтожения южной контрреволюции».

С началом польского наступления партия очень быстро перестроилась с рельс мирного строительства на военный лад. Уже 24 апреля 1920 г. партийные и советские газеты вышли с лозунгом «На Западный фронт». Но способы вливания в армию актива или ударного ядра отличались от времен колчаковской и деникинской кампаний.

Вместе с партийными мобилизациями, которые сейчас же начали производиться, особое значение приняло добровольчество. Мобилизации проходили успешно: Петроград уже 4 мая отправил на Польский фронт первую партию коммунистов (300 чел.), Московский комитет партии выполнил 82 % нарядов ЦК по мобилизации; в Оренбурге мобилизовали 5 % членов партии; в Н.-Новгороде городской совет мобилизовал 10 % своего состава.

Добровольчество получило самое широкое развитие. В Москве запись добровольцев происходила при бюро Московского совета, при ЦК и МК РКП, при районных комитетах и при ЦК союза молодежи. Число добровольцев росло с каждым днем. Среди добровольцев в Москве было до 20 % беспартийных и преобладали рабочие.

Кампания помощи Польскому фронту развертывается по всей стране. В Калуге записались сразу 200 добровольцев; в Челябинске караульный полк в полном составе изъявил желание отправиться на Западный фронт; в Ташкенте в два приема записалось на фронт несколько сот человек, и из них половина беспартийных. Из Пятигорска, Симбирска, Омска и других мест сообщали, что рабочие готовы по первому зову отправиться на Западный фронт для защиты революции.

Второй особой чертой польской кампании явилось известное изменение взаимоотношений РКП(б) к ряду других партий, а также перелом в рядах интеллигенции по отношению к советской власти. На торжественном заседании Московского совета в начале мая выступал от имени московских меньшевиков Мартов, который, в общем, «считал советскую политику в польском вопросе правильной, а борьбу на Западном фронте – кровным делом русского пролетариата».

Это выступление, конечно, менее всего обозначало переход самих Мартовых и Абрамовичей на сторону революционного пролетариата России, но в то же время оно показывало, что меньшевизм в массах потерял уже всякую опору. Различные социалистические группировки, и в том числе украинские, окончательно расползались и в лучших своих частях придвигались к РКП(б). Это обстоятельство, как и поворот фронта интеллигенции, позволило партии гораздо шире и совершенно иначе, чем прежде, провести ряд мер по усилению боеспособности Советской России.

Так, при главнокомандующем было организовано особое совещание из видных представителей старой армии под председательством А.А. Брусилова. Затем появилась возможность более широкого, чем прежде, использования бывших офицеров, или скрывавших свое звание, или участвовавших в белых армиях и находившихся в концентрационных лагерях.

Помимо опубликованного 30 мая воззвания особого совещания при главнокомандующем за подписью А.А. Брусилова и других «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились», 2 июня появилось по подобному же вопросу обращение Совета народных комиссаров, подписанное т. Лениным. В Москве до 1500 бывших белых офицеров комплектовались и получали ускоренную политическую подготовку для дальнейшей отправки на фронт.

Гораздо более сильно выраженной, чем прежде, оказалась во время польской кампании и помощь Советской России со стороны международного пролетариата. Инициатива партии и профсоюзов Советской России в этом отношении была очень велика. Центральный комитет железнодорожников и водников обратился в начале июня с воззванием к союзам транспортных рабочих Англии, Италии, Германии, Австрии, Норвегии, Швеции, Дании и Голландии. Воззвание требовало прекращения погрузки и перевозки оружия и военного снаряжения для польских белогвардейских легионов.

В конце июня в Копенгагене заседал международный съезд рабочих по металлу. Центральный комитет Всероссийского союза металлистов отправил съезду радио с приветствием, в котором также требовал «энергичного и сильного отпора попыткам удушения рабочих России». Производите оружие, говорило радио, но только против своих врагов – против капитала всех стран.

По Советской России прокатилась целая волна иностранных рабочих делегаций, приехала даже делегация английских профсоюзов, представители которой на Западном фронте, в Петрограде, Москве и ряде других городов выступали против польского нападения на Советскую Россию. Огромное значение имел приезд итальянской делегации, ее обращение к международному пролетариату. И, наконец, дело было завершено II Конгрессом Коминтерна, открывшим свои заседания как раз в разгар польской кампании.

Известен целый ряд выступлений рабочего класса в Англии, Италии, Норвегии и т. д., когда рабочие препятствовали отправке полякам вооружения, создание комитета «Руки прочь от России» и т. д. Если и не произошло могучего единовременного выступления пролетариев ряда стран за Советскую Россию, то отдельные движения и выступления сыграли огромную роль.

Одной из форм помощи фронту, которая только теперь нашла себе широкое применение, явились те «недели Западного фронта», которые начали проводить партийные комитеты. Суть этих недель состояла не только в широкой агитации, но и в действительной помощи фронту в виде добровольных отчислений, субботников, сборов и т. д. Такое же практическое значение имели устраивавшиеся Дни всеобуча и красного командира, особенно когда армия испытывала все больший и больший недостаток в красном командном составе.

Украинская операция белополяков. Березинское сражение. Контрманевр красных армий на Украине

22 апреля 1920 г. деятель польского государства Юзеф Пилсудский и вождь украинских мелкобуржуазных шовинистов Симон Петлюра, именовавший себя «головным атаманом» Украины, подписали между собой соглашение об освобождении Украины от советской власти. Это соглашение, делавшее фактически из Украины колонию буржуазно-дворянской Польши, было необходимо Пилсудскому как политический предлог для оправдания вторжения на Украину польских легионов. Этим соглашением Пилсудский хотел ввести в заблуждение общественное мнение народных масс Польши и Европы, так как иначе наступательные действия на Украине шли бы вразрез со всеми предшествующими заявлениями польских государственных деятелей и печати о том, что Польша находится в положении стороны, обороняющейся от «красного империализма» большевиков. Пилсудский при этом не смущался тем, что одна из подписавших договор сторон являлась политически неправомочной.

Договор был подписан и вступил в силу тогда, когда польские силы на Украине заканчивали свое сосредоточение и развертывание.

К 25 апреля 1920 г. силы противника на Украине развернулись следующим образом. Вдоль р. Славечна, от ее устья и далее до с. Милашевичи включительно, на фронте в 120 км, располагалось Полесская группа полковника Рыбака численностью в 1500 сабель с неизвестным количеством штыков (3 пехотных и 3 кавалерийских полка), оперативно подчиненная соседней справа 3-й польской армии. Эта последняя занимала фронт вдоль pp. Уборть и Случ, от Милашевичей (исключительно) до железной дороги Ровно – Бердичев (исключительно), на фронте в 140 км, имея в своем составе до 14 000 штыков и свыше 2000 сабель (1-я пехотная дивизия легионеров, 4,7-я пехотные дивизии, 3-я кавалерийская бригада и сводная кавалерийская дивизия ген. Ромера). С юга к ней примыкала 2-я польская армия на участке протяжением в 80 км от линии железной дороги Ровно – Бердичев (вкл.) до г. Летичев (вкл.). На этом участке противник располагал 10 486 штыками и 500 саблями (15-я пехотная, Украинская пехотная, 13-я пехотная дивизии). Наконец, крайний правый фланг польского Украинского фронта образовала 6-я польская армия в составе 16 700 штыков и 1600 сабель (5, 12, 18-я пехотные дивизии, украинские отряды), стоявшая на фронте протяжением 90 км от Летичева (искл.) через м. Деражня и далее вдоль р. Калушик до ее устья. Всего же на Украине на фронте 430–450 км развернулось свыше 40 000 штыков и 4000 сабель противника. Учитывая не подсчитанные нами в количестве штыков три пехотных полка группы полковника Рыбака и 5-ю польскую кавалерийскую бригаду, можно смело округлить эти цифры до 45 000 штыков и 7000 сабель.

Группировка этих сил не была равномерна на всем фронте. Плотность ее уменьшалась от правого фланга к левому. Наименьшей она была на участке 3-й польской армии, которая в плане Пилсудского получала ударное назначение. На участке этой армии, в свою очередь, две пехотных дивизии и одна кавалерийская бригада (1-я пехотная дивизия легионеров, 7-я пехотная дивизия, 3-я кавалерийская бригада) образовали ударную группу ген. Рыдз-Смиглыго.

Этим силам противника командование Юго-Западным фронтом могло противопоставить 12-ю красную армию (Меженинов), занимавшую фронт от устья р. Славечна через м. Славечно – Емельчин – Новоград-Волынск – с. Барановка-Острополь – ст. Сенява (все эти пункты исключительно) общим протяжением в 340–360 км, силами в 6849 штыков и 1372 сабли (47-я стрелковая, 7-я стрелковая, 17-я кавалерийская, 44-я стрелковая дивизии), имея в армейском резерве в районе Житомира 58-ю стрелковую дивизию в составе 855 штыков, а всего 7904 штыка и 1372 сабли и 14-ю красную армию (Уборевич) в составе 4866 штыков, занимавшую фронт от Летичева (искл.) через м. Деражня (искл.) по речке Калушик и далее – вдоль по Днестру на его устье против Румынии, причем противопольский участок фронта 14-й армии до устья р. Калушик, на протяжении 90 км, был занят собственно двумя стрелковыми дивизиями (45-я и 60-я стрелковые дивизии) общей численностью в 2768 штыков. Всего же на Украине мы располагали 10 672 штыками и 1372 саблями против 50 000 штыков и сабель противника, т. е. он располагал почти пятерным превосходством в силах.

Наши силы были растянуты равномерным кордоном на фронте от Припяти до Днестра, причем как характерную особенность их расположения следует отметить то обстоятельство, что направление вдоль железной дороги Новоград-Волынск – Житомир, наиболее сильно занятое противником, было с нашей стороны прикрыто лишь 17-й кавалерийской дивизией, слабой количественно и качественно и располагавшейся на растянутом фронте в густой полосе лесов. Эта группировка наших сил была точно известна противнику.

Готовясь к нанесению удара на Украине, Пилсудский решил руководить им сам. Не оставляя общего командования всеми польскими армиями, он вступил в командование 3-й польской армией, на которую, согласно его плану, выпадала главная роль. План же Пилсудского преследовал цель полного разгрома 12-й красной армии как правого фланга главной массы советских сил, сосредоточенных, по его мнению, на Украине. Прорвав фронт этой армии на Житомирском направлении с одновременным ударом по ее правому флангу со стороны Полесской группы, Пилсудский рассчитывал этим двойным ударом окончательно уничтожить весь северный фланг Юго-Западного красного фронта, что открывало ему путь на Киев, являвшийся политической целью похода. Как ближайшие цели на местности план преследовал захват конницей ст. Малин и Катин – тыловых узловых пунктов, которых красные никак не могли миновать, по мнению Пилсудского, при своем отступлении. Во время совершения этой операции 14-ю красную армию предполагалось сковывать сильными атаками с фронта, чтобы она не могла помочь 12-й армии.

Достигнув линии р. Тетерев, Пилсудский предполагал сосредоточить главную массу своих сил в треугольнике Житомир – Бердичев – Казатин, чтобы оттуда, смотря по обстоятельствам, действовать либо на Киев, либо против 14-й красной армии.

Обращаясь к оценке плана Пилсудского, мы должны прежде всего отметить, что он исходил из ложных политических и стратегических предпосылок, что и определило его конечную неудачу, несмотря на временный первоначальный успех. Ложность политической предпосылки заключалась в том, что Пилсудский, переоценивая значение своего союза с Петлюрой, совершенно неверно оценивал настроения и симпатии широких масс украинского населения, рассматривавших вторжение польских легионов на Украину как очередную интервенцию. Пилсудскому, таким образом, для прочного утверждения на Украине необходимо было предусматривать ее оккупацию, а для этого сил Польши было недостаточно. Опыт 1918 г. показал, что для оккупации Украины австро-германским интервентам пришлось назначить 250-тысячную армию, причем их господство распространялось только на крупнейшие административные центры и железнодорожные магистрали, а по всему остальному пространству судорогами проходили волны народных волнений.

В стратегическом отношении положение Пилсудского на Украине также не смогло считаться особенно прочным до тех пор, пока на ближайших операционных направлениях к главнейшему политическому центру польского государства Варшаве прибывали, сохраняя свою оперативную свободу и увеличиваясь численно, армии красного Западного фронта.

Таким образом, польское наступление могло рассчитывать на успешное разрешение на Украине только одной, чисто местной задачи – разгрома одной или двух советских армий, а этого можно было достигнуть без пятикратного превосходства в силах, полученного за счет ослабления польских сил главного театра.

Такого же мнения придерживались и многие польские авторы. Один из них, полковник Малышко, писал: «Пренебрежение обстановкой на севере перед Киевской операцией было политической и стратегической ошибкой»; другой польский автор, Фалевич, оценивая то влияние, которое украинская операция Пилсудского имела на весь последующий ход войны, говорил: «Кампания эта хотя и закончилась успехом, была, однако, поражением, сопряженным с разорением половины страны, а ее материальные и моральные последствия мы ощущаем и до сих пор». Наконец, косвенное полупризнание в своей ошибке мы находим и в воспоминаниях самого Пилсудского. В своей книге «1920 год» он утверждал, что главный удар на Украине решено было наносить потому, что там была сосредоточена главная масса советских сил, а указания об этом исходили от тогдашнего начальника его штаба – ген. Галлера.

Армии Юго-Западного фронта на Украине с конца марта 1920 г. имели оборонительные задачи. Они ожидали пополнения и сосредоточения тех сил, которые следовали на Юго-Западный фронт согласно общим предположениям о развертывании наших сил против Польши, после чего командование Юго-Западным фронтом намеревалось перейти в наступление.

Кроме значительного численного превосходства, которым, как мы видели, удалось заручиться Пилсудскому, обстоятельства привходящего порядка значительно благоприятствовали ему в выполнении его задачи. Эти обстоятельства заключались в следующем. В состав одной дивизии 12-й армии (44-й стрелковой) и двух дивизий 14-й армии (45-й и 41-й стрелковой) входило по бригаде галицийских стрелков, образованных из бывшей Галицийской армии после ее перехода на сторону советской власти ранней весной 1920 г. Две из этих бригад, входивших в состав 14-й армии, поддавшись влиянию противосоветской агитации, возмутились как раз за два дня до начала общего польского наступления. Борьба с этим мятежом поглотила все свободные резервы 14-й красной армии, а кроме того, отразилась и на положении соседней справа 12-й армии. Хотя стоявшая на ее левом фланге первая галицийская бригада оказалась вполне лояльной по отношению к советской власти и в последующих боях доказала свою верность ей, но на всякий случай часть свободных резервов 12-й армии была пододвинута к ее левому флангу – в затылок галичан, что еще более обнажало опасное Житомирское направление.

Кроме мятежа галицийских бригад, поглотившего остатки скудных резервов обеих наших армий, другая причина, более длительного характера, подтачивала их силы. Кулацкое повстанчество, руководимое национально-шовинистическими партиями, свило себе прочное гнездо на Правобережной Украине в ближайшем тылу наших армий. Огромная полоса местности к востоку от железнодорожной линии Винница – Слободка вплоть до берегов р. Днепр оказалась охваченной бандитизмом.

Большинство банд, действовавших на Правобережье, имело ярко выраженную петлюровскую окраску; только в юго-восточном углу Правобережья (район Херсона, Николаева и Кривого Рога) махновщина оспаривала у Петлюры право на гегемонию. Петлюровские банды организационно строились по тем же принципам, как и регулярная армия Петлюры. Во главе их в большинстве случаев стояли офицеры петлюровской армии, оставшиеся в тылу Красной Армии при ее победоносном продвижении после разгрома Деникина. Осевшие в ее тылу кадры петлюровских частей послужили тем цементирующим материалом, который обеспечил желтоблокитному бандитизму на Украине известную устойчивость и живучесть. Неорганизованное аморфное кулачество получало в лице этих кадров необходимую организующую силу. По целому ряду документов мы приходим к тому выводу, что оседание кадров и агентов Петлюры при отходах его регулярной армии совершалось по известному заранее продуманному и составленному плану. Наиболее густо эти кадры оседали в районах основных железнодорожных узлов. Организовывая вокруг этих узлов кольцо банд, Петлюра держал под постоянной угрозой сообщения Красной Армии, периодически нарушая их работу.

Еще за 2–3 недели до начала польского наступления в районе Балта – Ананьев происходит под руководством Тютюнника объединение действовавших здесь банд. Почти одновременно плотным кольцом банд окружается важнейший железнодорожный узел – Знаменка. Весь ближайший тыл 12-й и 14-й армий кишит большими и маленькими бандами, совершающими налеты на обозы и железнодорожные станции, дезорганизуя подвоз и питание этих армий. Бандитские атаманы руководствуются указаниями польского командования, получаемыми ими через Петлюру. По мере продвижения поляков отдельные банды (например, Тютюнника) вливаются в регулярную петлюровскую армию.

На основании внимательного изучения целого ряда материалов мы считаем необходимым отмести утверждения некоторых источников, что наступление польских армий, якобы, сопровождалось широкими восстаниями крестьянских масс в тылу красных армий. Шумливые атаманы своими действиями и опереточными восстаниями действительно иногда создавали неверные представления о размерах их влияния. В большинстве же случаев петлюровские банды возникали не в результате крестьянских восстаний, а в итоге кропотливой организационной работы заранее создавать подпольные центры. При слабости или, вернее, при полном отсутствии советского аппарата в деревне по-военному организованные, партизански действующие, опиравшиеся на сочувствие кулачества и временные колебания середнячества банды даже при сравнительно малой численности имели возможность безраздельно властвовать в целых районах. Процесс советизации, требовавший больших ресурсов и сил, в конце 1919-го и начале 1920 г. не поспевал за темпом продвижения красных армий, преследовавших остатки Деникина. Создался прорыв, в который устремились петлюровщина и махновщина.

В противоположность бандитизму на Правобережной Украине махновщина, охватившая огромное пространство Левобережной Украины, формально не была связана ни с Врангелем, ни с польско-петлюровским блоком. Объективно же, разрушая тыл Красной Армии, отвлекая с фронта ее силы, махновщина может нами расцениваться как союзник и того и другого. В прокламациях – вопль о борьбе на два фронта; на деле – односторонняя борьба против советской власти; в прокламациях – трескучие левореволюционные фразы о третьей сверхсоциалистической революции; на практике – кулацкая контрреволюция и… кулацкий обрез, расчищающий дорогу Врангелю. Такова сущность махновщины в 1920 г.

К весне 1920 г. Махно наладил организацию своих банд, носивших у него общее собирательное название «повстанческой армии Украины». Он разделил свою армию на три корпуса. Каждый корпус состоял из неопределенного количества полков весьма разнообразного состава. Полки собирались из бродячей вольницы. Бандит, собравший такой полк, являлся и его бессменным командиром. В большинстве своем полки были конные. Если банде удавалось разжиться большим количеством пулеметов, то она образовывала пулеметный полк.

Притаившийся зимой 1919/20 г. в своем районе Махно с наступлением весны 1920 г. вновь проявил себя и начал партизанскую войну на тылах 13-й красной армии. Махновцы взрывали мосты на железнодорожных линиях, нападали на ж.-д. станции, обозы, отдельные части Красной Армии. Борьбу с ними вела 42-я стрелковая дивизия и бригада Эстонской дивизии. Эти части заняли основную базу Махно – г. Гуляй-Поле, захватили почти всю его артиллерию, но сам Махно со своими отрядами оставался неуловимым, и борьба с ним не прекращалась почти в течение всего лета 1920 г., пока политическая обстановка властно не заставила его вновь занять примирительную позицию в отношении советской власти.

На Правобережной Украине борьба с бандитизмом также требовала сил и средств со стороны военного командования. Сил местных гарнизонов, очень малочисленных, не хватало для борьбы с этим злом. Недостающие силы приходилось черпать из состава полевых войск, опять-таки ослабляя их численность. В частности, одна лишь 12-я армия выделила для этой цели из своих частей восемь экспедиционных отрядов численностью от 150 до 200 бойцов каждый.

Наряду с полевыми войсками борьбу с бандитизмом ведут запасные части, разбухшие команды военкоматов и батальоны войск внутренней охраны. «Внутренний фронт» требует пристального внимания со стороны командования. В апреле – мае некоторые банды оперируют уже в непосредственной близости к Харькову (месту нахождения штаба фронта и украинского правительства). В последних числах апреля на несколько дней прерывается железнодорожное сообщение между Полтавой и Харьковом (Ковягское восстание); банды угрожают основным коммуникациям 12-й и 14-й армий, действующих против наступающих поляков. Польское наступление сопровождается, как мы уже отметили, резким усилением и оживлением деятельности всех банд петлюровского толка. «Внутренний» и внешний фронт взаимодействуют друг с другом.

Напряженность обстановки в тылу действующих армий потребовала от командования и правительства ряда организационных мероприятий для обеспечения нормальной, бесперебойной борьбы с бандитскими группировками. Разрозненные, неорганизованные усилия отдельных армий и военкоматов по ликвидации «внутреннего фронта» не давали необходимых результатов. К маю на Украине окончательно оформляется аппарат по руководству борьбой с бандитизмом. При реввоеннсовете фронта учреждается должность начальника тыла. Такие же должности начальников тыла создаются во всех армиях и губернии. Политическое руководство борьбой сосредоточивается в особых органах, так называемых постоянных совещаниях по борьбе с бандитизмом, составляемых из представителей командования, ревкомов (исполкомов), партийных организаций, земельных и продовольственных органов. В мае в исполнение должности начальника тыла вступает т. Дзержинский, командированный на Украину правительством РСФСР. Борьба с бандитизмом требует от войск большого боевого напряжения. По-партизански действующий, изворотлитвый, неутомимый, подвижный, обладающий прекрасным знанием местности противник требует тех же качеств от отрядов Красной Армии. Войска и командный состав на ходу переобучаются, приобретая в практике борьбы необходимые навыки партизанских действий. Тыл поглощает значительные силы. К осени 1920 г. на Украине все части, имеющие своим назначением борьбу с бандитизмом, сведены уже в 5 дивизий внутренней службы 3-бригадного состава (войска Внус). Наряду с ними, как мы уже отметили, борьбу с бандитизмом ведут и другие части (запасные и т. д.). Части внутренней службы в борьбе с бандитизмом постепенно приобретают нового союзника в лице формируемых крестьянской беднотой отрядов (отряды незаможних селян).

Мы совершенно сознательно несколько задержались на характеристике тыла красных армий на Украине. Проблема фронта и тыла в революционно-классовой войне ставится значительно по-иному, чем в войнах предыдущих эпох. Борющиеся стороны в революционно-классовой войне больше, чем в любой другой войне, имеют возможность опираться на вооруженное содействие сочувствующих слоев в тылу своего противника. Вряд ли есть надобность доказывать, что именно в этом направлении перед армией пролетарской революции открываются исключительные возможности.

Всякая война, которую когда-либо будет вынуждена вести Советская Россия, будет войной революционно-классовой. В этом исследовании мы считаем своей задачей вскрывать попутно те черты и признаки, которые, по нашему мнению, выделяют революционно-классовую войну из ряда других войн. Будущая революционно-классовая война по опыту войны 1918–1921 гг. нами мыслится как сочетание современной большой войны с так называемой малой войной. Командный состав Красной Армии еще в мирное время должен быть подготовлен не только к действиям в большой войне (это главное), но и к решительным партизанским действиям, иначе говоря – к малой войне.

Таково было общее положение на фронте и в тылу обеих наших армий, когда на рассвете 25 апреля 1920 г. противник перешел в общее наступление на участке от Припяти до Днестра. Ударным группам противника без труда удалось прорвать жидкий фронт 12-й красной армии. Группа Рыбака в тот же день, т. е. 25 апреля, заняла г. Овруч, а группа ген. Рыдз-Смиглыго, развивая энергичное наступление, причем ее пехота (1-я пехотная дивизия легионеров) частично двигалась на грузовых автомобилях в течение суток, покрыла 80-километровый переход и на рассвете 26 апреля овладела Житомиром после боя на ближайших подступах к нему с 58-й стрелковой дивизией. В этот же день противник занял Коростень и Радомысль, утвердившись, таким образом, на рокадной железнодорожной линии, проходившей позади фронта 12-й красной армии (Коростень – Житомир). В результате этих действий противника на второй же день после начала его наступления 12-я армия перестала существовать как управляемая единица: четыре ее дивизии (47, 7, 58-я стрелковые и 17-я кавалерийская), потеряв связь со штабом армии и между собой, уже отходили в восточном направлении, стремясь выйти на свои тыловые военные дороги. На фронте продолжала бороться с противником только левофланговая дивизия армии – 44-я стрелковая. Однако под натиском противника ей также пришлось уступить ему 30 км пространства, отойдя от м. Чуднов на фронт Китхи – Бейзымовка. Более удачно отбивалась от демонстративных атак противника на своем участке 14-я армия.

Таким образом, замысел Пилсудского принес свои плоды уже 26 апреля. Последующие дни на участке 12-й армии характеризуются новыми достижениями противника и тщетными попытками командования 12-й армии упорядочить отход своих дивизий и организовать сопротивление на промежуточных рубежах. Ни того ни другого достигнуть ему не удалось: первого – в силу утраты связи со своими дивизиями; второго – в силу отсутствия в его распоряжении свободных свежих резервов. В ночь с 26 на 27 апреля конница Рыбака захватила ст. Малин, а сводная кавалерийская дивизия Ромера атаковала узловую станцию Казатин и овладела ею, уничтожив в ее районе тыловые части 44-й стрелковой дивизии. Последняя вынуждена была в силу этого обстоятельства круто уклониться в своем отходе к югу, направившись на Махновку и Самгородок, и надолго из-за этого вышла из состава своей армии.

Захват Малина и Казатина не создал, однако, непреодолимых пробок в тылу отступавших частей 12-й армии, к чему стремился Пилсудский. 44-я стрелковая дивизия, как мы уже видели, обошла эту пробку, а 7-я стрелковая дивизия, отступавшая компактно, в ночь с 27 на 28 апреля выбила польскую пробку на ст. Малин, отбросив занимавшую ее польскую конницу на север, и открыла путь на Киев себе и остаткам 47-й стрелковой дивизии. Однако эти тактические успехи не меняли общего тяжелого стратегического положения. Между 12-й и 14-й армиями образовался значительный разрыв, в который устремился противник. 14-я армия, меняя фронт своего правого фланга (45-я стрелковая дивизия) круто на север, должна была также начать свой отход в общем направлении на Жмеринку, чтобы прикрыть затем Одесское направление.

До сих пор операции 3-й польской армии развивались с чрезвычайными быстротой и энергией. Понятие о них дают следующие цифры: 6-я кавалерийская бригада из группы Рыбака сделала в двое суток 180 км; 1-я пехотная дивизия легионеров в одни сутки прошла 80 км. Но в дальнейшем, когда первая часть операции была выполнена и дело заключалось в преследовании остатков 12-й армии, темп преследования значительно ослабел, и самое преследование начало носить скачкообразный характер.

На это были свои причины, имеющие объяснение в колебаниях польского главного командования. Несмотря на его сравнительную близость к войскам (штаб Пилсудского находился в Ровно), оно из-за быстрого нарастания событий и противоречивости доходивших до него сведений не имело ясного представления о слагавшейся обстановке, которая, к тому же, представлялась ему в искаженном виде. Так, 28 апреля Пилсудский не имел еще никаких сведений о событиях под Малином и на основании ложных слухов считал, что кавалерийская дивизия Ромера разбита под Казатином; единственная положительно известная ему данная обстановки заключалась в том, что сопротивление 14-й армии оказалось непредвиденно упорным и что группа Рыдз-Смиглыго своими передовыми частями вышла на линию р. Тетерев.

Обеспокоенный этим обстоятельством, Пилсудский на следующий день задержал на месте свой левый фланг, незначительно продвинул вперед свой центр и собрал в свой резерв 15-ю пехотную дивизию на случай необходимости более решительных действий против 14-й армии. Пользуясь этой задержкой, части 12-й армии оторвались от противника и совершали свой отход в более спокойных условиях. В связи с общей обстановкой командование красным Юго-Западным фронтом приняло решение ограничиться обороной на Киевском и Одесском направлениях до подхода на Юго-Западный фронт 1-й конной армии.

В свою очередь, и следующий день прошел для Пилсудского в колебаниях. Он стоял перед выбором двух решений: либо отрезать 14-ю армию от переправ на Днепре, направив всю свою конницу на Черкассы и Знаменку, либо, отнеся центр тяжести своей группировки на Киевское направление, преследовать свою конечную цель – захват Киева. Занятие Белой Церкви польской конницей окончательно убедило Пилсудского в том, что между 12-й и 14-й красными армиями существует значительный и ничем не заполненный разрыв, и положило предел его колебаниям. 3 мая он решил избрать главным объектом своих действий Киев. Взятие его возлагалось на группу ген. Рыдз-Смиглыго, которая, получая в свой состав 15-пехотную дивизию и сводную кавалерийскую дивизию, переименовывалась в 3-ю армию.

Согласно плану киевской операции, 3-я армия должна была выйти на линию р. Днепра от устья р. Припяти до устья р. Красной, 2-я польская армия должна была обеспечивать ее с юга, а 6-й польской армии ставилась задача прочно обеспечивать с юга железнодорожную линию Могилев – Казатин – Киев.

Содействуя 3-й польской армии, 4-я польская армия в Полесье должна была 7 мая начать наступление на участок р. Днепр, между устьями рек Припяти и Березины. Тем временем к концу дня 5 мая остатки 12-й армии, насчитывавшие в своих рядах всего лишь 2511 штыков и 893 сабли, расположились на ближайших подступах к г. Киеву, за р. Ирпень, загибая свой левый фланг через с. Вета к самому Днепру. Значительно южнее их, на фронте Винцетовка – Тараща, обнаружилась 44-я стрелковая дивизия. В промежутке между этими двумя группами на левом берегу р. Днепр в районе с. Гусенцы находился небольшой сводный отряд т. Дегтярева. Наконец, на Одесском направлении в районе ст. Вапнярка группировалась 14-я армия, имея на фронте Шарапановка – Мясковка 60-ю стрелковую дивизию, в то время как 45-я стрелковая дивизия отходила от г. Тульчина на Тростянец. В г. Звенигородке находилась одна бригада 21-й стрелковой дивизии (63-я стрелковая бригада, переброшенная на Юго-Западный фронт распоряжением главкома).

Готовясь к овладению Киевом, ген. Рыдз-Смиглый в ожидании упорной борьбы за этот крупный политический центр Украины сосредоточил на узком фронте три свои пехотные дивизии для атаки Киева с запада, в то время как группа Рыбака должна была повести атаку на г. Киев с севера. В целях обеспечения этой операции 2-я польская армия сильно растягивалась к востоку, меняя свой фронт почти прямо на юг. Однако занесенный Рыдз-Смиглым удар пришелся почти впустую. Совершенно ослабленные и обескровленные части 12-й армии не выдержали нажима передовых частей противника и под натиском их оставили линию р. Ирпень. 6 мая 1920 г. командарм 12-й вынужден был отдать приказ об оставлении Киева и об отходе советских войск на левый берег р. Днепр.

9 мая противник переправил часть своих сил на левый берег р. Днепр против Киева и занял плацдарм на левом берегу реки. Стремление 12-й армии отбросить противника обратно положило начало ряду частных боев в этом районе, которые продолжались в течение всего мая с частичными колебаниями линии фронта в ту и другую сторону. Так же складывалась обстановка и на участке 14-й армии. Действия противника после падения Киева, несмотря на его частичные успехи, принимали, по существу, характер лишь активной обороны. Здесь сказывалось влияние закона пространства, в конце концов поглотившего энергию польского наступления, а также отсутствие свободных сил, которые были отвлечены на Белорусский театр с Украины активными действиями советского Западного фронта. Эта активность привела обе стороны к первому крупному сражению этой кампании в Белоруссии – на р. Березине.

Мелкие боевые эпизоды под Киевом завершили собой Украинскую операцию противника, характеризующуюся полным господством его инициативы. На фоне этих эпизодов назревали новые события, связанные с приближением к Украинскому фронту 1-й конной армии и положившие начало новой операции на этом фронте, протекавшей под знаком господства нашей инициативы. Но прежде чем перейти к ее рассмотрению, постараемся в нескольких словах подвести общие итоги только что минувшему периоду кампании на Украине.

Как мы уже отметили, предпринимая наступление на Украину, Пилсудский преследовал цели политического и стратегического порядка; оперативная задача – разгром 12-й красной армии – не являлась самоцелью, а была лишь промежуточной задачей в процессе достижения обеих конечных целей. Ни та ни другая из этих целей не были достигнуты. Объявление независимости Украины не обеспечило Пилсудскому политической базы на Украине. Стратегическая цель, которая в общем плане войны мыслилась как разгром главной массы советских сил, сосредоточенных на Украине, также не была достигнута по той причине, что налицо там этих сил не было; они сосредоточивались и развертывались в это время на белорусском театре. Таким образом, стратегический удар Пилсудского оказался нанесенным мимо этих сил, и когда энергия его удара растворилась в украинских просторах, его стратегическое положение оказалось менее выгодным, чем в начале операции. Сражение на Березине вскоре заронило первые искры беспокойства в умы и сердца польских политиков и стратегов.

Посмотрим теперь, в какой мере удалось осуществить Пилсудскому оперативные задачи, стоявшие на пути к достижению его конечных целей. И они, на наш взгляд, не были разрешены в той мере, в какой это могло быть достигнуто при столь значительном численном перевесе польских сил. Правда, 12-я красная армия была основательно потрепана, и в течение всей последующей кампании она испытывала на себе моральные последствия полученного ею удара, но ее разгром не был завершен энергичным преследованием. 14-я красная армия была оставлена без внимания. Противник упустил случай нанести ей отдельное поражение, к чему представлялась полная возможность, начиная с 28 апреля. Сохранившая свою боеспособность 14-я армия продолжала сковывать значительные силы противника. Активность армии, в связи с необходимостью для противника обеспечивать два расходящихся и лежащих на противоположных флангах операционных направления – Киевское и Одесское, создала то кордонное расположение его сил на Украине, которое в дальнейшем обеспечило красному командованию выполнение его контрманевра. Эти ошибки не вытекали из оперативного замысла Пилсудского, достоинства которого мы отметили. Они являлись следствием, с одной стороны, неправильных политических и стратегических предпосылок всего плана действий, а с другой стороны – тех колебаний и нерешительности, которые наступили в действиях польского главного командования, после того как им были достигнуты первоначально поставленные себе цели в виде разгрома 12-й красной армии. Эти колебания и отразились на ослаблении темпа преследования и оставлении без внимания на своем правом фланге тех не расстроенных советских сил, которые представляла собой 14-я армия.

В создавшейся для советских армий на Украине обстановке весною 1920 г. основной причиной неудачи 12-й и отхода 14-й красных армий является чрезвычайно неблагоприятное соотношение сил. Никакой гибкий контрманевр немыслим был при таком их соотношении. Единственно правильным решением явился бы заблаговременный отход 12-й армии под прикрытием арьергардов из-под занесенного над ней удара. Это решение повлекло за собой и отход 14-й армии и временную добровольную уступку значительной части территории. Если Главное командование и командование Юго-Западным фронтом по политическим соображениям не могли решиться на эту энергичную меру, то оставалось делать только то, что они делали: стараться удерживаться на промежуточных рубежах в целях выигрыша времени до подхода свежих сил. Недостатком этого способа действий является сильное изнашивание боевых организмов, чему примером и была 12-я армия.

Главное красное командование, исходя из правильной оценки размеров польского наступления на Украине, единственную возможность решительной перемены обстановки в свою пользу усматривало во введении в дело крупного ударного кулака на решительном направлении. До сосредоточения этого кулака, в виде 1-й конной армии, его мероприятия сводились, во-первых, к сохранению этого кулака в целости, не растрепывая его преждевременно, и во-вторых, к созданию благоприятных условий для действия этого кулака. Поэтому главком С.С. Каменев еще 8 мая требовал возможно большей активности от 12-й армии для связывания на фронте значительных сил противника. В свою очередь, 14-я красная армия должна была маневрировать таким образом, чтобы на Одесское направление также стянуть значительные силы противника. Растянув таким образом общий фронт последнего, предполагали облегчить 1-й конной армии возможность нанесения удара по внутреннему флангу одной из польских армий; тогда же, примерно, намечалось направление ее удара на железнодорожный узел Казатин.

Окончательное оформление и выполнение этого плана явилось содержанием следующего периода кампании на Украине, отмеченного рядом блестящих успехов красного оружия и во времени почти совпавшего с оживлением боевой деятельности на Крымском направлении, характеризующейся также первоначальным господством инициативы противника и его успехами в пространстве.

Остановка на мертвой точке размаха польского наступления на Украине во времени почти совпала с оживленными активными действиями красных армий Западного фронта.

Однако, предпринимая эти действия, командование Западным фронтом имело в виду не столько помощь Юго-Западному фронту, сколько стремление предупредить общее наступление противника в Белоруссии. Активность 4-й польской армии, по мнению командзапа, давала основания для таких предположений.

4-я польская армия, содействуя операциям 3-й польской армии на Киевском направлении, развила энергичное наступление своим правым флангом и в течение 8 и 9 мая продвинулась до р. Днепр и овладела г. Речица. Желая сохранить свое положение и «не дать возможности полякам втянуть нашу основную группировку в навязанные ей действия», командзап сам решил перейти от обороны к наступлению. 12 мая 1920 г. он отдал приказ о переходе в энергичное наступление, не дожидаясь сосредоточения всех своих сил, с целью «разбить и отбросить польскую армию к Пинским болотам».

Особые причины благоприятствовали выполнению плана командзапа. Они заключались не в численном соотношении сил, а в их относительном положении. Абсолютное соотношение сил противников было таково: 61 000 штыков и 5000 сабель Западного фронта противостояли 50 800 штыкам и 4500 саблям поляков. Но польские силы были растянуты почти равномерным кордоном на протяжении 500 км от р. Западной Двины до м. Лоева на Днепре, тогда как командование Западным фронтом располагало в ближайшем тылу за своим правым флангом массивной группировкой в 5 стрелковых и 1 кавалерийской дивизии общей численностью в 35 736 штыков и 2416 сабель, которую командзап решил развернуть на участке Янополье – Паулье – Камень – Грачевичи – Чашники протяжением в 60 км. Таким образом, командзап обеспечивал за собой решительное превосходство сил на избранном им направлении для удара.

В нанесении этого удара решающая роль, согласно замыслу командзапа, выпадала на долю 15-й армии т. Корка, в состав которой поступали все вышеуказанные дивизии; она наносила главный удар в направлении Ушачь – Зябки. Ее операциям, охватывая фланг противника с севера, должна была содействовать Северная группа т. Сергеева, образованная еще 5 мая. Но она не успела своевременно сосредоточиться, и поэтому для активных действий командующий ею мог выделить лишь небольшую ударную группу (два полка 164-й стрелковой бригады) в составе всего 700 штыков и 8 орудий. В то же время 16-я армия т. Соллогуба, перейдя в наступление на Игуменском направлении и переправившись через р. Березину, должна была связать противника с фронта и воспрепятствовать его возможному контрманевру против 15-й армии.

Таким образом, на 16-ю армию, по замыслу командования Западным фронтом, в предстоящей операции выпадало нанесение вспомогательного удара. Следует отметить, что выполнение этой задачи требовало предварительной перегруппировки этой армии. Главная масса ее сил была сосредоточена на ее левом фланге на Мозырском направлении (10, 17, 57-я стрелковые дивизии). Борисовское и Бобруйское направления обеспечивала одна лишь 8-я стрелковая дивизия, растянутая на 200-километровом фронте. По расчету времени и пространства командарм 16-й т. Соллогуб считал, что перенос центра тяжести сосредоточение его сил на Игуменское направление может быть выполнен не ранее 19–20 мая. Командзап приказал 16-й армии форсировать Березину не позже 17 мая.

Желая избежать лесисто-болотистых верховьев р. Березины, командарм 15-й решил первоначально наносить свой удар в общем направлении на Ушачь – Зябки с последующей переменой направления этого удара на Молодечно. Развертывание 15-й армии в одну линию дивизий на указанном фронте закончилось к утру 12 мая.

К этому времени общая группировка сил обеих сторон на Белорусском театре представлялась в следующем виде:

1-я польская армия (ген. Жигалдович) – 34 000 штыков, 1300 сабель (1-я и 2-я кавалерийские бригады, 1-я Литовско-белорусская дивизия, 3-я пехотная дивизия легионеров, 8-я и 10-я пехотные дивизии) – была развернута на фронте: оз. Пелик (вкл.) – Ушачь – ст. Фарианово – г. Диена общим протяжением (за округлением) 150 км.

4-я польская армия (ген. Шептицкий) – 17 200 штыков, 3200 сабель (9-я пехотная дивизия, кавалерийская бригада, 14-я пехотная дивизия, бригада 6-й пехотной дивизии, 2-я пехотная дивизия легионеров) – была развернута на фронте: Лоев – Речица – Горваль – Бобруйск – Борисов – оз. Пелик (искл.) общим протяжением (за округлением) – 350 км.

Резерв Главного командования – 17-я пехотная дивизия (4800 штыков) – находился в районе г. Лида. Подходившая в резерв 4-й армии 16-я пехотная дивизия (4800 штыков) по-бригадно направлялась на Борисовское и Жлобинское направления.

Против этих сил противника красные армии Западного фронта развернулись следующим образом: Северная группа Сергеева своей ударной группой (700 штыков) против г. Диены; 15-я армия Корка (6, 53, 4, 11, 56, 29-я стрелковые, 15-я кавалерийская дивизии) – 35 736 штыков, 2416 сабель – на участке Янополье – Камень – Грачевичи – Чашники на фронте общим протяжением 60 км (за округлением). 16-я армия Соллогуба (8, 10, 17, 57-я стрелковые дивизии) – 28 449 штыков – начала свою перегруппировку 6 мая и продолжала ее, не слишком форсируя движение. 17-я стрелковая дивизия подтягивалась в район Тетерин – Шепелевичи – Головчин (50 км северо-восточнее м. Березино); южнее 8-я стрелковая дивизия побригадно приступила к сдаче своих участков: 24-я стрелковая бригада сдавала участок Оздятичи – Бацевичи – сл. Якимовская бригаде 10-й стрелковой дивизии. 23-я стрелковая бригада занимала фронт против Борисова в ожидании смены ее, долженствующей прибыть головной бригадой 21-й стрелковой дивизии.

Общий переход в наступление был назначен на 14 мая. Как и следовало ожидать, действия ударной группы Сергеева, хотя и удачно для себя переправившейся через р. Западную Двину, не оказали особого влияния на развитие действий 15-й армии, которые и без ее содействия шли успешно, причем левому флангу армии, на котором действовала так называемая Южная группа, образованная из 29-й стрелковой дивизии и входящих в нее частей, не удалось избегнуть лесисто-болотистых верховьев р. Березины.

По мере продвижения 15-й армии вперед увеличивался и ее фронт. 18 мая он проходил по линии Лужки – Глубокое – оз. Межужол – М. Березина – оз. Домжерицкое, причем фланги армии оказались уже заваленными назад по отношению к центру, а общее протяжение фронта достигало до 110 км.

До сих пор 15 армия оставалась предоставленной исключительно собственным своим силам. 16-я армия только на рассвете 19 мая переправила две свои неполные дивизии (17-ю и 8-ю стрелковые) на правый берег р. Березины, южнее г. Борисова, и начала развивать свой удар на г. Игумен. Боевые действия здесь с 19 по 23 мая приняли чисто местное значение. Несмотря на то что нашим частям удалось продвинуться до г. Игумена и овладеть им, сил 16-й армии было недостаточно для расширения клина своего вторжения, и основание его начало сразу же испытывать удары резервов противника, которые грозили отрезать наши части от переправ на р. Березине. Значительное расстояние между внутренними флангами 15-й и 16-й армий, достигавшее 120 км, исключало взаимную увязку в их действиях и облегчало противнику его контрманевр против 16-й армии.

Только 22 мая, усилившись головными частями подходившей от Полоцка 18-й стрелковой дивизии, Северная группа Сергеева начала выдвигаться на одну высоту с правым флангом 15-й армии. Последняя в это время готовилась переменить направление своего движения на Молодечно. Этот маневр свелся к почти равномерному распределению всех сил 15-й армии по трем расходящимся направлениям: Поставскому (53-я стрелковая дивизия, 15-я кавалерийская дивизия и армейский резерв – 6-я стрелковая дивизия в м. Глубокое), Молодечненскому (4, 11, 56-я стрелковые дивизии) и Зембинскому (Южная группа – около двух дивизий) с активными задачами для каждой из этих групп, преследующими цель выхода на фронт Поставы – Войстом – Радашковичи.

Северная группа Сергеева в составе пока одной только стрелковой бригады нацеливалась в то же время на северо-запад – в общем направлении на Брацлав. Таким образом, наметились четыре расходящиеся направления в расстояниях 55, 75 и 55 км друг от друга, по которым должны были с 23 мая начать действовать Северная группа и наносящая главный удар 15-я армия, что и повело к фактическому рассасыванию последней в пространстве, хотя до 27 мая наступление 15-й армии, в силу первоначальной инерции, продолжало развиваться. Лишь с 27 мая оно начало встречать более упорное сопротивление противника, и линия фронта местами заколебалась под влиянием начавшего уже обнаруживаться нажима противника на Зембинском направлении, с постепенным распространением этого нажима на Молодечненское направление. Северная группа встретила упорное сопротивление противника на Брацлавском направлении, и бои на нем приняли нерешительный и колеблющийся характер.

Все эти данные свидетельствовали о назревании общего сдвига обстановки не в нашу пользу и явились результатом начала подготовки польского контрманевра. Приняв первоначально наступление 15-й армии за демонстрацию, Пилсудский затем быстро разобрался в обстановке. Объединив управление обеими своими армиями в Белоруссии в руках командарма 4-й польской армии ген. Шептицкого, он приказал перебросить на Минское направление с Украины заблаговременно вытянутые там в резерв две пехотные дивизии и одну пехотную бригаду с фронта и изнутри страны двинул на Свенцяны 7-ю пехотную резервную бригаду и некоторые другие части, образовав в районе Свенцян кулак в виде резервной армии ген. Соснковского силой в четыре пехотные дивизии и одну кавалерийскую бригаду (8, 10, 11-я пехотные дивизии, бригада 5-й пехотной дивизии, 7-я резервная бригада, 1-я кавалерийская бригада) и такой же кулак на Минском направлении в районе Зембина – группа Скерского: 1 ½ пехотной дивизии (15-я пехотная дивизия и бригада 4-й пехотной дивизии).

Он мыслил ударом по обоим флангам 15-й нашей армии в направлениях на Поставы и Шклянцы зажать ее в клещи и уничтожить. Но для обеспечения этой операции надлежало первоначально покончить с Игуменским клином 16-й армии, и на него обрушиваются первые удары подходящих на Минское направление подкреплений; в течение 22 и 23 мая они ударами с юга и севера по основаниям клина быстро заставляют его голову втянуться назад от Игумена обратно к Березине (к 26 мая); в последующие дни 16-я армия отходит на левый берег реки. Удар по клину 16-й армии явился прологом к более обширному контрманевру против 15-й армии, этот контрманевр начал развиваться, как мы видели, с Зембинского направления ударной группой ген. Скерского из состава 4-й польской армии. Правильно оценивая изменение обстановки на участке 15-й армии, командзап сам принял меры к установлению взаимодействия внутренних флангов обеих наших армий. 29 мая он приказывает 16-й армии вновь переправиться через р. Березину, на этот раз севернее Борисова, но перегруппировка для выполнения этого приказания требует нескольких дней.

Несмотря на растяжку своих тылов и обнаружившееся нарастание сил противника, 15-й армии приказано энергично продолжать наступление. Поэтому командарм 15-й стягивает на Молодечненское направление (в Шклянцы) все свои свободные резервы, обнажая Поставское направление; на последнем он, кроме того, предполагает сильно растянуть к югу фронт 53-й стрелковой дивизии. Таким образом, на этом направлении для противника облегчаются условия маневра.

31 мая полностью развертывается контрманевр противника против 15-й армии. В этот день резервная армия ген. Соснковского переходит в энергичное наступление на Поставском направлении и рвет стык между 15-й армией и Северной группой. Менее успешно развиваются действия противника на Молодечненском направлении и на Зембинском направлении, где действует уже потрепанная 1-я польская армия – 3 ½ пехотной дивизии (3-я пехотная дивизия легионеров, 1-я Литовско-белорусская дивизия, 17-я пехотная дивизия и бригада 6-й пехотной дивизии), чем решает воспользоваться командзап и нанести сильный удар противнику на Зембинском направлении. Для этого в распоряжение командарма 15-й передается в ночь с 1 на 2 июня фронтовой резерв – 12-я стрелковая дивизия, только что прибывшая в м. Глубокое. Усилив этой дивизией свою Южную группу, командарм 15-й должен был развить его удар на Смолевичи. Содействие ему должна оказать 16-я армия, которой приказано на рассвете 3 июня переправиться через Березину севернее Борисова и наступать на Жодин – Смолевичи. Таким образом, каждая из сторон стремится добиться решения на своем противоположном фланге. Но командование Западным фронтом для осуществления своей идеи должно еще более обнажить Поставское направление, на которое сильно напирает противник. Это направление весьма важно для обеих сторон, так как выводит противника на тылы 15-й армии.

Командарм 15-й своими распоряжениями еще более облегчил для противника эту задачу. Он направил в м. Шклянцы всю 12-ю стрелковую дивизию, а вслед за ней туда же только что подошедшую на участок 15-й армии бригаду 54-й стрелковой дивизии и 15-ю кавалерийскую дивизию. Ни одна из этих частей не дошла по назначению. Пока они двигались 2 июня на Шклянцы, противник окончательно прорвал фронт 53-й стрелковой дивизии. Повернутые на марше вновь на Поставское направление резервы 15-й армии пакетами вводились в бой, но не могли восстановить положения. Таким образом, день 2 июня явился кризисом всей операции. Последующие дни ознаменовались общим отходом 15-й армии и Северной группы. Не будучи в состоянии удержаться на р. Мнюта, обе они 8 июня отошли на более сокращенный и имевший опору в водных рубежах фронт, проходивший по линии: озеро Бол. Ельна – озеро Жадо – р. Аута, упираясь левым флангом в р. Березину. В результате своего контрманевра, начавшегося 1 июня и закончившегося 8 июня, противнику удалось почти полностью восстановить свое положение на р. Березине.

В Березинском сражении ни одна из сторон не достигла полного осуществления своих целей. Нам не удалось сбросить противника в Пинские болота, а ему не удалось уничтожить 15-ю армию. Вся тяжесть боевой работы в этом сражении легла на 15-ю армию. Северная группа до 22 мая была слишком слаба, чтобы существенно помочь ей, а действия 16-й армии не были увязаны с нею ни во времени, ни в пространстве. Это были объективные причины, затруднявшие положение 15-й армии. Субъективные причины, облегчившие выполнение противником его задачи, выразились в маневрировании 15-й армии при перемене ею направления на Молодечно по трем расходящимся направлениям и в ослаблении Поставского направления в момент, когда на нем обнаружился удар резервной армии противника. 15-й армии был облегчен выход из клещей противника, потому что армия последнего на Молодечненском направлении, не дождавшись выявления маневра охватывающих групп, сама устремилась вперед и вдавила внутрь голову клина 15-й армии.

Березинское сражение, в которое вылилось превентивное наступление армий красного Западного фронта, несмотря на ряд трений в области его организации и управления, которые нами отмечены выше и которые в известной мере являются неизбежными на войне, все же достигло тех ограниченных целей, ради которых оно было предпринято командованием Западного фронта. Мы же указывали выше, что главной своей целью командзап ставил сорвать намечавшееся польское наступление. Как теперь известно, у Пилсудского действительно был план: тотчас по окончании белополяками Киевской операции развить операции против левого фланга армий Западного фронта в общем направлении на Жлобин. Для этой цели противник уже заранее группировал свои маневренные резервы на рокадной железнодорожной линии Бердичев – Житомир – Коростень – Калинковичи – Жлобин, соединявшей Украинский и Белорусский театры. Но эти резервы пришлось перебросить на Полоцкое и Минское направления и использовать их для парирования наших ударов. Мало того, наше превентивное наступление оказало свое влияние и на весь дальнейший ход войны. Кампанию на Украине белополякам пришлось ограничить лишь чисто оборонительными целями – удержанием захваченного пространства, так как свободные оперативные резервы пришлось быстро перебрасывать в Белоруссию. Колебания Польского фронта на кратчайших операционных направлениях к Варшаве заставили противника нервничать и перестроить свой план. Даже глубокие резервы, заканчивающие еще свое формирование (7-я резервная бригада), испытали на себе влияние нашего удара. Не менее важны были и моральные результаты нашего наступления. Они свидетельствовали о наступательном порыве и боеспособности наших частей.

Эти результаты могли бы быть и значительнее, если бы не некоторые наши промахи чисто технического порядка.

Техника организации и выполнения операции постигается путем долгого опыта. Этот опыт мы приобретали не сразу. Начиная с Березинского сражения, наша воля к победе начинает властно и в течение долгого времени тяготеть над подавленной психикой польских военачальников. Дерзания революционной стратегии вполне оправдали себя и еще раз подчеркнули значение морального элемента на войне – данной, которую очень часто упускают из виду. Если Березинское сражение в целом содействовало моральной депрессии противника, то, с другой стороны, оно не могло не вызвать подъема настроения в рядах Красной Армии. Это было особенно важно для основных дивизий Западного фронта, проведших на нем кампанию предшествующего года под знаком обороны. Эти дивизии увидали, что и они, подобно дивизиям с других фронтов, привыкших к смелым наступательным операциям, могут наступать и должны наступать.

Наконец, Березинское сражение было ценно для нас и с точки зрения своего организационного опыта. Оно выявило некоторые наши организационные недочеты (малоразвитые армейские аппараты управления, малое количество средств связи и пр.), а наступивший период затишья по мере возможности позволил исправить их.

В то время как Березинское сражение вступило в период упорной борьбы за инициативу с обеих сторон, с преобладанием господства инициативы противника, совершенно обратная картина создалась на Украине. Здесь наконец появилась долгожданная, шедшая походным порядком с Кавказа 1-я конная армия. 18 мая ее главные силы в количестве 16 700 сабель, 48 орудий, 5 бронепоездов, 8 бронеавтомобилей и 12 самолетов обозначались в окрестностях Елисаветграда. В тот же день командюж Егоров наметил образование на Правобережной Украине трех оперативных групп: Фастовской – Якира в составе двух стрелковых дивизий (44-я и 45-я и отдельная кавалерийская бригада Котовского), Казатинской – Буденного в составе всей 1-й конной армии и Жмеринской у Боровичи в составе всей 14-й армии, т. е. 2 ⅔ стрелковой и одной кавалерийской дивизии (41, 60, 8-я кавалерийская дивизия, только что переброшенная с Крымского фронта, 21-я и 63-я стрелковые бригады). Казатинская конная группа являлась ударной группой, действовавшей в обрамлении двух пехотных групп, обеспечивавших ее фланги.

Ко времени вступления в дело 1-й конной армии фронт противника на Украине окончательно установился, и противник на всем его протяжении перешел к обороне. 3-я армия поляков в составе трех неполных дивизий (группа полковника Рыбака, 1-я пехотная дивизия легионеров и 6-я украинская дивизия) и одной кавалерийской бригады (7-я), занимающая фронт от устья р. Припяти до г. Белой Церкви (включительно) с плацдармом на левом берегу Днепра против Киева, имела задачей обеспечение Киевского района с востока и юга. 2-я польская армия в составе двух пехотных и одной кавалерийской дивизий (7, 13-я пехотные дивизии, кавалерийская дивизия быв. Ромера), расположившись на фронте от Белой Церкви (искл.) до г. Липовец (вкл.), должна была обеспечивать Казатинский железнодорожный узел. 6-я польская армия в составе четырех неполных дивизий (12-я и 18-я пехотные, украинская, бригада 5-й пехотной дивизии) на фронте Липовец (искл.) – Гайсин – Ямполь прикрывала направление на Жмеринку. Общая численность всех польских сил на Украине достигала 60 000 штыков и сабель; они были расположены почти равномерным кордоном от устья Припяти до Днестра на протяжении свыше 400 км. Этим силам противника даже с прибытием 1-й конной армии командюз мог противопоставить всего 36 985 штыков и сабель, но в группировке, обеспечивающей сосредоточение на направлении главного удара на Казатин, было 16 000 с лишним сабель.

Определяя общее количество сил противника в 58 000 штыков и сабель и считая, что центр тяжести его группировки отнесен на Киевское направление, командюз решил избрать главной целью своих действий Киевскую группу противника. 12-я армия должна была переправиться через Днепр севернее Киева и наступать в общем направлении на ст. Коростень, перехватив железную дорогу между Коростень и Киев у ст. Бородянка; группа Якира, наступая на Белую Церковь, имела целью привлечь на себя возможно больше сил противника, облегчая тем самым задачу 1-й конной армии. Эта последняя, энергично наступая на Казатин, должна была захватить его не позднее 1 июня и, обеспечившись заслоном на запад, действовать на тылы Киевской группы противника. 14-я армия в демонстративных целях не позднее 1 июня должна была овладеть районом Винница – Жмеринка. Начало операции намечалось на 26 мая. Она развернулась следующим образом. На участке 12-й армии и группы Якира бои первоначально имели переменный характер с местными колебаниями линии фронта в ту или другую сторону. 12-я армия, ведя бои на фронте, ожидала полного сосредоточения в г. Остер подходившей на ее усиление 25-й стрелковой дивизии, чтобы приступить к переправе через р. Днепр.

1-я конная армия 29 мая натолкнулась на укрепленную позицию 13-й пехотной польской дивизии, прикрывающую железнодорожный узел Казатин, вводя в дело по частям свои дивизии, в ряде фронтальных атак пыталась прорвать ее. 14-я армия вела бои местного значения. Только 5 июня, сосредоточив все свои силы к своему правому флангу, командарму 1-й конной удалось прорваться в тыл противника на стыке между 6-й и 3-й польскими армиями. Этот прорыв во времени совпал с переправой на правый берег р. Днепр выше Киева головных частей ударной группы Голикова из состава 12-й армии (7, 25-я стрелковые и Башкирская кавалерийская бригада).

В течение 7 и 8 июня ударная группа Голикова медленно развертывалась на правом берегу Днепра, направляя ось своего движения на Бородянку; в то же время 1-я конная армия устремилась не на тыл 3-й польской армии, а на Бердичев и Житомир, минуя также и мощный Казатинский узел. 7 июня Житомир и Бердичев с их складами были захвачены 1-й конной армией, но зато 3-я польская армия получила в свое распоряжение два ценных дня, а 6-я польская армия успела обеспечить Казатинский узел двумя пехотными и одной кавалерийской дивизией.

Таким образом, пока результаты прорыва 1-й конной армии имели более моральный, чем стратегический характер.

В последующие дни 1-я конная армия была связана боями с кавалерийской дивизией противника. 8 июня, судя по его директиве, командюз предполагал, по-видимому, захватить в клещи 3-ю польскую армию только группами Якира и Голикова. Первому ставилась задача не позднее 10 июня перехватить шоссе Киев – Житомир, а 12-й армии предлагалось не позднее 12 июня перерезать железнодорожную магистраль Киев – Коростень на участке Бородянка – Ирша. В свою очередь главком, учитывая успех группы Голикова, принимал меры к быстрой переброске водой к месту переправы 24-й стрелковой дивизии из Гомеля, назначенной первоначально в состав Западного фронта.

При первых сведениях о прорыве 1-й конной армии Пилсудский решил очистить киевский плацдарм на левом берегу р. Днепр, занять на Украине более сокращенный фронт, а 3-й польской армией ударить по тылам 1-й конной армии, двинув ее по Житомирскому шоссе. Однако последнее распоряжение не дошло своевременно до командарма 3-й польской. Считая, что с 1-й конной армией должен разделаться польский кулак, собираемый в Казатине, Рыдз-Смиглый решил отводить свою армию на Коростень, имея осью своего движения железную дорогу Киев – Коростень.

Пилсудский принимал меры к обозначению на фронте Коростень – Шепетовка новой линии фронта путем новой переброски сил с Белорусского театра и из тыла. В ночь с 8 на 9 июня 3-я польская армия, готовясь к отходу, начала сосредоточиваться в треугольнике рек Днепр, Ирпень и Стугны фронтом на три стороны. 10 июня передовые части группы Голикова вышли на фронт м. Иванков – Дымер, а ее кавалерийская бригада направилась на ст. Тетерев. Группа Якира сильно разбросалась: ее 45-я стрелковая дивизия подходила к Фастову, в то время как кавалерийская бригада Котовского заняла м. Романовка. Таким образом, перед 3-й польской армией оставался еще свободный промежуток для отхода шириной в 75 км. Этот промежуток мог быть заполнен 1-й конной армией, которая покинула район Житомир – Бердичев – Фастов и направилась на восток. 9 июня она сосредоточилась в районе Корнин – Ходорков – Войтовцы, а 10 июня две ее дивизии направились на Фастов, где вошли в связь с частями группы Якира.

Однако и на этот раз мышеловке, приготовленной для 3-й польской армии, не суждено было захлопнуться. 10 июня командюз вновь направил 1-ю конную армию в район Бердичев – Житомир, считая, по-видимому, что одна группа Голикова, выйдя на фронт Радомысль – Макаров, будет в состоянии окружить 3-ю польскую армию. Но, компактно отходя тремя сильными колоннами, эта последняя в течение 11 и 12 июня выбила те слабые пробки, которыми Голиков пытался преградить путь ее отхода вдоль железной дороги Киев – Коростень, и открыла себе путь на Коростень. Вновь заняв район Житомира 12 июня и спокойно простояв в нем 13 июня, командарм 1-й конной только 14 июня получил директиву командюза от 11 июня о направлении двух его дивизий спешным порядком в район Чеповичи – Малин ввиду обнаружения отхода главной массы 3-й польской армии на Коростень и приступил к ее выполнению.

Попытка задержать отход 3-й польской армии и на этот раз не удалась. Обе дивизии, действуя разъединенно, так как одна двигалась на Коростень, а другая шла на Радомысль, не могли справиться с сильными боковыми авангардами 7-й пехотной польской дивизии и были отброшены ими. Дальнейший отход 3-й польской армии совершился беспрепятственно, так как она вошла в связь с теми польскими частями, которые начинали обозначать новую линию Польского фронта по р. Уж и Случе. На этот фронт, т. е. тот самый, который польские армии на Украине занимали до 20 апреля, Пилсудский и решил 12 июня отвести свои украинские армии. Это решение знаменовало начало нового периода кампании на Украине, который можно охарактеризовать как стратегическое преследование противника.

Таким образом, стратегические результаты контрманевра Юго-Западного фронта свелись к крупному успеху в виде ликвидации всех предшествующих территориальных достижений противника. Однако успех был неполон. Нам не удалось внести достаточного расстройства в живую силу противника и, в частности, уничтожить 3-ю польскую армию. Главной причиной неудачи явились, с одной стороны, ряд прогульных движений конной армии с 5 по 12 июня в треугольнике Бердичев – Житомир – Фастов; преувеличенная оценка возможностей окружения противника одной группой Голикова; медленность движения и растяжка последней в силу неблагоприятных условий местности (лесисто-песчаный район), а с другой стороны, искусная организация отхода командармом 3-й польской ген. Рыдз-Смиглым.

Операции армий Юго-Западного фронта имели не только стратегические, но и моральные последствия: прорыв 1-й конной армии, по словам Пилсудского, произвел огромное впечатление не только на армию, но и на всю страну.

Главком С.С. Каменев считал, что при преследовании главное внимание Юго-Западного фронта должно быть обращено на Киевскую группу противника, так как ожидалось ее усиление тремя дивизиями, перебрасываемыми из Белоруссии. Поэтому он предлагал конную армию направить на Ровно, ударной группе 12-й армии взять твердое направление на фронт Овруч – Коростень и направить особый отряд на Мозырь. В своей директиве от 15 июня командюз внес видоизменения в эти указания. Он направлял главные силы 12-й армии на Овруч, две дивизии конной армии на Коростень, а две ее другие дивизии вместе с подчиненной ей 45-й стрелковой дивизией – на Новоград-Волынск. Такая разброска сил конной армии повела к затяжным боям ее на линии р. Случи под Новоград-Волынском с пехотой противника, прибывшей из Белоруссии (бригада 6-й и 3-я пехотная дивизия легионеров), так как только 20 июня все дивизии 1-й конной вновь сосредоточились на Новоград-Волынском направлении.

Только 27 июня 1-й конной армии удалось преодолеть сопротивление противника под Новоград-Волынском, быть может, главным образом потому, что в это время уже две стрелковые дивизии 12-й армии (25-я и 7-я) нависли над левым флангом противника, дойдя до района м. Олевск и завязав там упорные бои. Передвижение четырех стрелковых дивизий 12-й армии по Южному Полесью развязало левый фланг Западного фронта, как только начала обозначаться угроза правому флангу и тылу польских частей, действовавших на Гомельском направлении. 18 июня Мозырская группа Западного фронта, образованная еще 19 мая из левофланговых частей 16-й армии, двинулась вслед за отходящим на ее фронте противником, заняла г. Речицу и направлялась на г. Мозырь. Однако этот последний уже 29 июня был занят правофланговой дивизией 12-й армии.

27 июня командюз Егоров решил окончательно разорвать Польский фронт на Украине, отбросив северную его часть в Полесские болота, а южную часть – на нейтральную румынскую территорию. Для этого 12-я армия не позднее 28 июня должна была овладеть Мозырем и Олевском, затем не позднее 3 июля ударной группой совместно с 1-й конной армией овладеть районом Костополь – Ровно, после чего энергично развить удар в обход Сарны в общем направлении Степань – Чарторийск. 1-я конная, преследуя противника, не позднее 3 июля должна была занять район Ровно. 14-я армия не позднее 29 июня должна была овладеть районом Старо-Константинов – Проскуров, стараясь при этом нанести уничтожающий удар Днестровской группе противника, отрезая ее от галицийской границы и прижав к р. Днестр.

Оценка этого плана требует предварительного уяснения положения обеих сторон к 1 июля и их относительной численности.

К 1 июля 3-я польская армия (три пехотные дивизии и одна кавалерийская бригада) – 16 000 штыков и сабель – занимала фронт по линии р. Уборти, имея в районе Голыши 1-ю пехотную дивизию легионеров. Вновь образованная 2-я польская армия (три пехотные дивизии, одна кавалерийская дивизия) – 14 000 штыков и сабель – располагалась по линии р. Горынь, между м. Тучин и г. Острог, имея на своем левом фланге 6-ю пехотную дивизию, выдвинутую в район м. Людвиполь, и на правом фланге – две пехотные бригады (10-я и 1-я резервная) в районе Изяславль – Острог. В центре по обе стороны Ровненского шоссе располагалась 3-я пехотная дивизия легионеров, а между ее правым флангом и Острогом – 1-я кавалерийская дивизия. 6-я польская армия (три пехотные дивизии и Украинская армия, по численности равная одной польской дивизии) – 27 000 штыков и сабель – занимала фронт от м. Грицев, через Летичев и Бар до Днестра.

В группировке сил противника обращает на себя внимание разрыв между внутренними флангами 2-й и 1-й польской армий, достигавший 80 км, положение на уступе назад 2-й польской армии по отношению к 6-й и наибольшая по сравнению с прочими двумя армиями численность 6-й польской армии.

К 1 июля фронт частей 12-й армии, находившихся в непрерывном движении, можно примерно обозначить по линии Ельск – сс. Перга-Зубковичи; здесь действовали пять стрелковых дивизий 12-й армии и 1 кавалерийская бригада (7, 24, 25, 44, 58-я и одна кавалерийская бригада), всего свыше 12 000 штыков и сабель.

1-я конная армия (за округлением, 16 000 сабель) своими передовыми частями двинулась на фронт Людвиполь (исключительно) – Межиречье – Аннополь. Приданная ей 45-я стрелковая дивизия с кавалерийской бригадой Котовского (1215 штыков, 210 сабель) двумя своими бригадами вышла на фронт Корчик – Шепетовка, заняв 3-й бригадой м. Грицев. 14-я армия (41, 60-я, сводные стрелковые дивизии и 8-я кавалерийская дивизия), за округлением, 7400 штыков и 2195 сабель, имея на своем правом фланге в районе восточнее ст. Сенява 8-ю кавалерийскую дивизию, вела упорные бои с противником на фронте Ново-Константинов – Летичев (оба пункта искл.) – Мордин – Стодульцы – Копайгород – Могилев-Подольский (оба пункта искл.).

Таким образом, каждая из наших армий имела против себя примерно по армии противника, причем соотношение сил на трех направлениях, которые можно посчитать за оси действий этих армий, а именно Сарненском, Ровненском и Проскуровском, складывалось следующим образом: на Сарненском направлении против 16 000 штыков и сабель противника свыше 12 000 штыков и сабель, т. е. здесь силы противника превышают наши. На Ровненском направлении против 14 000 штыков и сабель противника 16 210 наших сабель и 1215 штыков (всего 17 425 штыков и сабель), т. е. здесь у нас небольшое численное превосходство. На Проскуровском направлении против 27 000 штыков и сабель противника 9595 наших штыков и сабель, т. е. здесь у противника почти тройное численное превосходство.

Ясно, что при таком соотношении сил командование Юго-Западным фронтом не могло рассчитывать на достижение тех решительных результатов, к которым оно стремилось, особенно это относится к задаче, поставленной 14-й армии, если только противник не был окончательно деморализован и не собирался совершить крупных ошибок. В замысле командюза решающим направлением должно было явиться Ровненское, но группировкой сил на нем это недостаточно подчеркивалось; правда, 12-й армии было предложено уплотнить свой левый фланг, имея на Ровненском направлении ударную группу силою не менее трех дивизий, но по расчету времени она вряд ли могла это сделать. Во всяком случае нельзя было задаваться одинаково решительными целями и на Ровненском, и на Проскуровском направлениях. И если в дальнейшем мы увидим все-таки достижение весьма крупных результатов нашими 1-й конной и 14-й армиями, то это еще раз подчеркивает значение энергии и дерзания на войне и значение высокой доблести войск.

В развернувшейся новой операции, в которой командование Юго-Западным фронтом стремилось достигнуть вышеуказанных целей, а польское командование Украинским фронтом активной обороной сохранить свое положение, центральное место принадлежит борьбе за Ровно. В причинной связи с ней находятся и действия обеих сторон в Изяславльском районе как результаты стремления командарма 6-й польской ген. Ромера помочь своей соседке слева, направив одну из своих дивизий (18-ю пехотную) для действия во фланг и тыл 1-й конной армии.

Прологом к Ровненскому сражению явились разрозненные наступательные попытки 2-й польской армии. Они были следствием стремления польского командования испытать новые методы активной обороны на растянутых фронтах. Поэтому 1 июля командование польским Украинским фронтом приказало 3-й пехотной дивизии легионеров перейти во фронтальное наступление против 1-й конной армии вдоль Ровненского шоссе. 1-я пехотная дивизия легионеров 3-й армии должна поддержать это наступление фланговым ударом из района Голыши. Однако приказ об этом наступлении 1-й пехотной дивизии легионеров своевременно ею получен не был. 3-я пехотная дивизия легионеров перешла в наступление одна, была встречена сначала 4-й кавалерийской дивизией красных, а затем на помощь ей подошла бригада 6-й кавалерийской дивизии. Эти части в результате целого дня боя отбросили 3-ю пехотную дивизию легионеров за р. Горынь на фронт Тучин – Гоща, забрав у нее 1000 пленных, 40 пулеметов и 4 орудия. Не зная о результатах боя 1 июля, командующий польским Украинским фронтом ген. Рыдз-Смиглый на 2 июля приказал всей 2-й польской армии перейти в наступление.

Наступление 3-й пехотной дивизии легионеров должно было продолжаться на прежнем направлении, а 1-я кавалерийская дивизия должна была наступать через Аннополь в охват левого фланга главных сил 1-й конной армии.

В свою очередь командарм 1-й конной т. Буденный на 2 июля решил на Ровненском направлении оставить в виде заслона лишь 4-ю кавалерийскую дивизию; главные силы своей армии (три кавалерийские дивизии) направить на г. Острог с целью охвата с правого фланга главных сил 2-й польской армии. 45-я стрелковая дивизия нацеливалась как бы для параллельного преследования противника; ей указывалось выйти на фронт Варковичи – Обов. Наконец, кавалерийская бригада Котовского, состоящая при 45-й стрелковой дивизии, направлялась на Старо-Константинов. По замыслу командования, ударом во фланг 6-й польской армии она должна была помочь развитию наступления 14-й красной армии. В результате этих решений и распоряжений обеих сторон 2 июля произошло встречное столкновение на р. Горынь всей 1-й конной армии с 3-й пехотной дивизией легионеров и 1-й кавалерийской дивизией противника. 6-я польская пехотная дивизия, долженствовавшая содействовать им, в этом сражении не участвовала. С нею случилось то же, что накануне с 1-й пехотной дивизией легионеров: она своевременно не получила приказа.

Встречное столкновение 2 июля завязалось удачным действием нашего Ровненского заслона против 3-й пехотной дивизии легионеров. Внезапным огневым нападением смяв ее авангард, наша 4-я кавалерийская дивизия сама перешла в наступление и отбросила 3-ю пехотную дивизию за Горынь; 1-я польская кавалерийская дивизия под натиском трех наших кавалерийских дивизий также вынуждена была отойти за р. Горынь. На Изяславльском направлении в этот день 18-я пехотная польская дивизия выбила кавалерийскую бригаду Котовского из м. Грицев. 3 июля 2-я польская армия уже только оборонялась за р. Горынь. Однако поздно вечером наша конница переправилась через Горынь севернее Острога. Этот успех отразился уже на участке соседней с севера 1-й польской армии, так как из ее состава была спешно двинута 1-я пехотная дивизия легионеров на усиление 2-й польской армии, но она опоздала к бою за г. Ровно. В свою очередь, и командарм 1-й конной, обеспокоенный положением дел на участке 45-й стрелковой дивизии, которая, будучи отброшена 18-й пехотной польской дивизией к Шепетовке, доносила, что против нее действуют три дивизии противника, направил туда свой резерв – отдельную кавалерийскую бригаду, что ослабило его на следующий день в решительной борьбе за Ровно.

4 июля 2-я польская армия продолжала упорное сопротивление на сокращенном фронте под Ровно. Однако поздно вечером это сопротивление было сломлено обходом Ровно с запада частями 14-й кавалерийской дивизии и захватом его. 2-я польская армия потеряла свою прямую коммуникационную линию на Брест и оказалась отброшенной к северу от Ровно, опирая свой тыл на железнодорожную линию Ровно – Сарны и таким образом сохраняя свою связь с Брестом. Только поэтому ее неудача и не приняла размеров стратегической катастрофы. Но непосредственные стратегические результаты падения Ровно заключались в том, что конной армии удалось прорвать фронт противника на 80 км, что вынудило польское командование на Украине принять решение об отводе своих армий на 100 км назад. В связи с этим решением бесцельными являлись все предшествующие действия 18-й пехотной польской дивизии, которая в тот же день, т. е. 4 июля, заняла Изяславль, а теперь, в связи с новым решением польского командования, готовилась к отходу на Броды. Единственным результатом ее появления в Изяславле было выделение против нее двух дивизий 1-й конной армии, что, вызвав разброску ее сил в пространстве, облегчило в последующие дни 2-й польской армии выход на новую линию Польского фронта опять-таки через Ровно.

Не без влияния на решение об общем отходе польского командования оказались и действия 14-й армии. Последняя успешно разрешила поставленную ей задачу, прорвав своей пехотой фронт противника на участке, прилегающем к Проскуровской железной дороге, и пустив в прорыв свою конницу (8-ю кавалерийскую дивизию). Эта последняя в ночь с 3 на 4 июля, выйдя на тылы 6-й польской армии, внесла в последнюю полное расстройство и даже захватила г. Проскуров, где находился штаб армии, которому удалось, однако, спастись. Но сил 8-й кавалерийской дивизии было слишком мало, чтобы помешать планомерному отходу сильных колонн 6-й польской армии, и, запутавшись между ними, 8-я кавалерийская дивизия должна была спешно искать выход на присоединение к своим главным силам.

Задание командюза о занятии переправ через р. Икву и Стырь на участке Дубно – Тарговица привело к дальнейшей разброске сил в пространстве 1-й конной армии, которая начала уже вновь обозначаться после занятия ею Ровно. У командарма 2-й польской создалось даже представление, что вся 1-я конная армия двигается на Дубно, и он решил действовать на ее тылы, вновь заняв Ровно. Наступая с севера, 2-я польская армия к концу дня 8 июля заняла Ровно после упорного боя с двумя кавалерийскими дивизиями 1-й конной армии.

На следующий день, т. е. 9 июля, командарм 1-й конной подтянул к Ровно еще одну дивизию и собирался вновь атаковать город, но это явилось излишним. 9 июля вся 2-я польская армия оставила Ровно, отходя на новую линию фронта, и 1-й конной пришлось иметь дело лишь с ее арьергардами.

Новый взлом Польского фронта на Украине был выполнен почти исключительно силами одной красной конницы, имевшей дело с пехотой противника. Эта характерная черта, не наблюдавшаяся в истории прежних кампаний, свидетельствует о большом изнашивании пехоты обеих сторон в моральном отношении, что явилось, очевидно, следствием слабости или убыли в боях ее основных кадров.

Пока Польский фронт на Украине сначала заколебался, а затем покатился назад под мощными ударами красной конницы, армии Западного фронта усиленно готовились к повторению своей наступательной операции в более широком и решительном масштабе. Здесь командование Западным фронтом на первое место ставило строгий расчет и тщательность подготовки операции на основе учета всех данных только что минувшего боевого опыта. Такой образ действий диктовался всеми условиями слагавшейся обстановки. Необходимо было привести в порядок и пополнить дивизии, участвовавшие в сражении на р. Березине. В зависимости от быстроты разрешения этого вопроса командование Западным фронтом рассчитывало свои возможности начать новую и на этот раз решительную операцию.

Главное командование усиленно побуждало командование Западным фронтом к скорейшему переходу в наступление. 8 июня главком требовал от командзапа величайшего напряжения его армий, чтобы воспрепятствовать переброске противником его частей на Юго-Западный фронт. 9 июня главком требовал от армий Западного фронта уже прямо короткого удара по противнику. В пределах возможного командование Западным фронтом пошло навстречу этим требованиям, организовав ряд коротких ударов на всем фронте противника.

За этот период времени внимание командования Западным фронтом было поглощено главным образом вопросами организационного порядка. Задавшись целью удвоить число штыков в своих стрелковых дивизиях, командование Западным фронтом нашло обильный источник пополнения в виде жителей армейских фронтовых тылов, укрывавшихся от мобилизации или дезертировавших из частей. По свидетельству М.Н. Тухачевского, энергично поведенная в этом отношении кампания дала фронту до 100 000 пополнения, большая часть которого была направлена для обработки в запасную армию фронта, образованную 26 июня. Проведение кампании по борьбе с дезертирством и уклонением от мобилизации удалось осуществить благодаря организации целой сети широко разветвленных органов для борьбы с этим злом в общереспубликанском масштабе. А именно были образованы комиссии по борьбе с дезертирством: центральная, фронтовые, армейские и дивизионные; глубокий тыл имел также соответствующую сеть этих органов.

Но не только в укомплектованиях выразилось усиление Западного фронта. За время с 5 июня по 5 июля его силы увеличились еще на пять стрелковых и одну кавалерийскую дивизию (2, 16, 27, 33, 5-я и 10-я кавалерийская дивизии). Количество армейских аппаратов, увеличение количества оперативных единиц особенно остро ставило вопросы организации управления и связи. Практика сражения на Березине показала, что существовавшая организация полевого управления не отвечала условиям маневренной войны. Поэтому одним из главных мероприятий командования Западным фронтом было увеличение количества армейских аппаратов управления. Северная группа Сергеева была преобразована в 4-ю армию; Южная группа 15-й армии выделилась из последней и образовала 3-ю армию (на фронте оз. Сшо искл. – оз. Пелик искл.).

Но увеличение армейских аппаратов управления влекло за собой обострение вопроса об организации связи и управления тылом. Развертывание масштаба боевых событий показывало, что существующее количество единиц железнодорожных и технических войск не отвечает всей потребности в них. Формирования центра успевали удовлетворять запросам мест. Поэтому места, т. е. в данном случае фронты, в частности Западный, стремились усиленной самодеятельностью восполнить этот недостаток. Несмотря на бедность материальных и технических средств связи, Западному фронту за время его подготовки ко второму наступлению удалось значительно двинуть вперед организацию своих войск связи и железнодорожных. К разрешению вопроса связи командование Западным фронтом шло и иным путем. Впервые на Западном фронте возникла и нашла свое осуществление идея оперативных пунктов, получившая ныне свое окончательное выражение в виде скаголов (головной пункт связи). Оперативный пункт двигался в голове восстанавливаемого тяжелого провода, и далее раскатывали полевую связь до штаба армии. Правильно понятая идея оперативных пунктов, конечно, в значительной мере разрешала вопрос организации связи. Но расширение рамок деятельности оперативных пунктов в виде превращения их в малые оперативные штабы (16-я армия), подменявшие в известной степени аппарат командования, встречавшееся в единичных случаях, конечно, не могло иметь полезных результатов.

Для обеспечения своего второго наступления Западный фронт располагал запасами продовольствия на 30–60 дней и запасами фуража от 1—20 дней. Обмундированием фронт был обеспечен на все 100 %, но винтовок имелось только 49 % на все наличное количество бойцов фронта; зато число станковых пулеметов несколько превышало штатное количество, а именно – достигало 106 %. Фронт испытывал нужду в снарядах для полевой артиллерии, лучше был обеспечен снарядами для артиллерии среднего калибра и хорошо был обеспечен снарядами для тяжелой артиллерии. Средствами связи удалось обеспечиться только на 61 %, и распределение их было неравномерно.

Казенных транспортов хватало только на ⅓ потребности в них фронта. Поэтому были приняты меры к созданию транспортов из реквизированных подвод. Таковых потребовалось для 4-й армии – 8000, для 15-й и 3-й – 15 000 и для 16-й – 10 000. Коммуникационная линия 4-й армии шла по железнодорожной линий от Полоцка до Великих Лук; кроме того, эта армия располагала участком водной коммуникации от Полоцка до г. Диены. 15-я армия пользовалась железнодорожной линией Полоцк – Витебск – Смоленск и водным участком от Полоцка до Витебска. 3-я армия базировалась на железнодорожную линию Коханово – Орша – Смоленск; 17-я армия имела в своем распоряжении две железнодорожные линии: Могилев – Орша – Смоленск и Могилев – Гомель – Брянск. Наконец, в распоряжение Мозырской группы предоставлялась железнодорожная линия Калинковичи – Гомель – Брянск.

Вот весьма краткий обзор мероприятий командования Западным фронтом по подготовке второй наступательной операции. Если в дальнейшем и выяснились такие недочеты, как слабое обеспечение транспортом, недостаточность артиллерии, боеприпасов, средств связи, то виной этому были, главным образом, общие объективные условия и то состояние «отчаянного разорения», по словам В.И. Ленина, в котором стране приходилось вести войну. Мы отмечаем это обстоятельство еще и потому, что ныне некоторые историки при оценке мероприятий комзапа по материальной подготовке операции склонны недооценивать общей обстановки того времени. Вместе с тем мы подчеркиваем, что даже в той тяжелой обстановке, в какой развертывалась подготовка Красной Армии к польско-советской кампании 1920 г., ресурсы страны и армии позволяли более полное материальное обеспечение наметившейся операции. Несмотря на ряд новых мероприятий красного командования в этом направлении, наиболее резко сказавшихся в деятельности командзапа, вдумчивый, объективный историк не может не констатировать на опыте польской кампании консервативной силы механического переноса в изменившуюся обстановку опыта накопления в иных условиях, при другом противнике, в иной обстановке соотношения классовых сил.

Методы оперативного управления (сюда мы относим и мероприятия по материальной подготовке операции), оправдавшие себя в борьбе с Колчаком и Деникиным, потребовали поправок и дополнений к новой, усложнившейся обстановке польско-советской войны.

Командование Западным фронтом исчисляло силы находившегося перед ним противника в 95 000 штыков и сабель, считая 28 200 штыков и сабель в запасных и этапных частях армий; согласно данным противной стороны, их должно было быть 87 600 штыков и сабель (с этапными, но без запасных частей) при 265 легких и тяжелых орудиях.

Всеми предшествующими мероприятиями численность армий Западного фронта (не считая запасной армии) была доведена до 96 801 штыка и сабли при 395 орудиях. Таким образом, уступая противнику в количестве артиллерии, мы значительно превосходили его в числе штыков и сабель. Соотношение сил, вытекавшее из группировки в пространстве, было опять не в пользу противника. Он с незначительными видоизменениями восстановил свое кордонное расположение между pp. Зап. Двиной и Припятью, тогда как командование Западным фронтом, готовясь к повторению своего наступления, по-прежнему группировало главную массу своих сил (4, 15, 3-ю армии) на участке г. Дрисса – оз. Пелик, протяжение в 135 км. Здесь к началу июня оно располагало 60 000 штыков и сабель против 33 000 штыков и сабель 1-й польской армии, т. е. на участке будущего решительного удара мы обладали почти двойным превосходством и в живой силе.

Генеральное сражение в Белоруссии. Преследование польских армий в Белоруссии и на Украине

Намечая начало своего наступления на 4 июля, командзап оставлял в силе основную идею своего майского наступления, а именно, последовательно упираясь своим правым флангом в Литву и Восточную Пруссию, он рассчитывал отбросить польские силы к болотистому Полесью. Осуществить эту идею предполагалось обходным движением 4-й красной армии севернее оз. Б. Ельня, причем пехота этой армии направлялась на Германовичи, а конница (III конный корпус) нацеливалась глубоким обходом вдоль берега р. Зап. Двины на Свенцяны. Наиболее сильная 15-я армия наносила фронтальный удар на Глубокое, в связи со вспомогательным фланговым ударом 3-й армии на Парафианово. В то же время 16-я армия, наступая на Игуменско-Минском направлении, должна была связать силы противника на его центральном участке, а Мозырская группа, уже занявшая к этому времени Мозырь, должна была содействовать 16-й армии, развивая удар на Глуск.

К этому времени группировка сил обеих сторон и соотношение их были следующие:

Красные. 4-я красная армия Сергеева (12, 18, 48, 53-я стрелковые дивизии), бригада 55-й стрелковой дивизии (164-я), III конный корпус – 13 831 штык и сабля – развернулась на фронте от г. Опочки до оз. Жадо включительно, имея главную массу своих сил, сосредоточенную на фронте Дрисса – оз. Бол. Ельня – оз. Жадо (искл.) Общее протяжение фронта 160 км.

15-я красная армия Корка (4, 11, 16, 33, 54-я стрелковые дивизии и разные части) – 25 918 штыков и сабель, развернута на фронте оз. Жадо – оз. Сшо. Общее протяжение фронта 35 км. На 1 км фронта приходится около 741 штыка и сабли (за округлением). 3-я красная армия Лазаревича (5, 6, 21, 56-я стрелковые дивизии, разные части) – 20 128 штыков и сабель – занимала фронт оз. Сшо – оз. Межужол – оз. Пелик, протяжением 80 км. На 1 км фронта приходится 252 штыка и сабли (с округлением).

16-я красная армия Соллогуба (2, 8, 10, 17, 27-я стрелковые дивизии, разные части) – 24 998 штыков и сабель – расположена на фронте оз. Пелик – Паричи, протяжением 200 км. На 1 км фронта приходится 125 штыков и сабель (с округлением).

Мозырская группа Хвесина (57-я стрелковая дивизия, сводный отряд, разные части) – 6588 штыков и сабель – в связи с продвижением правого фланга Юго-Западного фронта выдвинулась на фронт Паричи (искл.) – Мозырь (вкл.) протяжением 80—100 км. На 1 км фронта – от 83 штыков и сабель до 66 штыков и сабель (с округлением).

Всего командование Западным фронтом располагало 91 463 штыками и саблями. Против этих сил у противника развернуты были (считая только боевые части) в непосредственном боевом соприкосновении с ними следующие силы.

1-я польская армия ген. Жигадловича (группа ген. Желиговского, 8-я и 10-я пехотные дивизии и разные части на Свенцянском направлении; группа ген. Енджеевского: 7-я пехотная дивизия, 7-я резервная бригада, бригада 5-й пехотной дивизии на направлении Глубокое – Дуниловичи и группа ген. Ржондковского: 1-я Литовско-белорусская дивизия, 11-я пехотная дивизия). Всего в состав 1-й польской армии входило 35 100 штыков и сабель, развернутых на фронте от г. Дрисса до оз. Межужол. Общее протяжение фронта армии составляло 190 км. На 1 км фронта приходилось 390 штыков и сабель (с округлением).

4-я польская армия ген. Шептицкого (2-я пехотная дивизия легионеров, 4-я и 15-я пехотные дивизии, бригада 6-й пехотной дивизии). Всего 29 500 штыков и сабель; 4-я армия была развернута на фронте от оз. Межужол до железнодорожной линии Жлобин – Каминковичи. Общее протяжение его фронта достигло 300 км. На 1 км фронта здесь приходилось только 99 штыков и сабель. Полесская группа ген. Сикорского (9, 14, 16-я пехотные дивизии), всего 8000 штыков и сабель, прикрывала фронт от железнодорожной линии Калинковичи – Жлобин до устья р. Уборти и далее по р. Уборти до установления соприкосновения с левым флангом 3-й польской армии в Южном Полесье. Фронт группы Сикорского имел весьма ломаное начертание. Его линия шла от железнодорожной линии Калинковичи – Жлобин по р. Птичь до ее устья; отсюда вдоль р. Припяти до устья р. Уборти, а отсюда перекидывалась на р. Уборть. Общее протяжение фронта достигало 200 км. Насыщение 1 км фронта составляло только 40 штыков и сабель.

Всего ген. Шептицкий, в оперативное подчинение которого входили и 1-я польская армия, и Полесская группа, располагал 72 600 штыками и саблями. В виде ближайших поддержек он мог рассчитывать на этапные и тыловые части 1-й и 4-й польских армий в количестве 15 000 штыков и сабель и на 2-ю Литовско-белорусскую дивизию – 2700 штыков и сабель.

Из приведенных цифр видно, что силы красных примерно на 25 000 превосходили силы поляков. Кроме того, польский фронт по-прежнему был растянут равномерным кордоном, тогда как расположение красных частей на их ударном фланге намечается в виде сильных кулаков (4-я и 15-я армии). Такой группировкой первоначальное абсолютное численное превосходство красных увеличивается еще и относительно. Действительно, против 35 100 штыков и сабель 1-й польской армии командзап располагал 59 977 штыками и саблями (4, 15, 3-я армии), т. е. почти двойным численным превосходством. Однако группировка этих сил командзапа в пространстве не совсем отвечала основному замыслу его маневра (мощный центр 15-й армии и ослабленные крылья 4-й и 3-й армий).

Некоторые наши и иностранные исследователи усматривали в этой группировке несоответствие основному замыслу операции. В случае успешного наступления 15-й армии она вытолкнула бы назад противостоявший ей участок фронта противника, прежде чем сказались бы результаты охватывающих действий 4-й и 3-й армий.

Но группировка командзапа находит свое объяснение в причинах организационного порядка, который не считал возможным излишним количеством организационных единиц перегружать слабые и едва лишь возникшие к жизни аппараты армейского управления 4-й и 3-й красных армий, обладавших крайне слабыми тылами и средствами связи. Это была объективная причина, не зависевшая от воли командования фронтом и свидетельствовавшая об организационных недочетах, для устранения которых командование фронтом приняло все зависящие от него меры.

В развитии плана командзапа 4-я армия нацеливала свой главный удар вдоль берега р. Зап. Двины, предполагая двинуть в дальнейшем свою конницу (III конный корпус) прямо на запад, а пехоту свернуть круто к югу на помощь 15-й армии. Командарм 15-й избрал направление своего главного удара на ст. Парафианово, а 3-я армия готовилась нанести такой же удар на м. Докшица, 16-я армия подготовилась к наступлению своими главными силами на Смолевичи – Минск, двигая свои левофланговые части в направлении Осиповичей с целью перерезать железную дорогу Бобруйск – Минск.

В конце июня 1920 г. Пилсудский, учитывая тяжелое положение на Украине и отсутствие готовых стратегических резервов внутри страны, готов был пойти на значительное сокращение своего Белорусского фронта с целью образовать необходимые резервы для восстановления положения на Украине. Основную линию обороны в Белоруссии Пилсудский теперь намечал линию Барановичи – Лида – Ораны и по возможности Вильно. Располагаясь на этой линии, северные польские армии должны были закрыть свободный промежуток между р. Неманом и Полесскими болотами. Эти предложения были сообщены ген. Шептицкому в письме начальника Генерального штаба (генерала Галлера) 28 июня 1920 г. Вместе с тем Галлер указывал Шептицкому, что необходимо, по мнению Пилсудского, всемерно воспрепятствовать установлению связи между Красной и литовской армиями. Поэтому левое крыло фронта Шептицкого в случае отвода его армии на указанную линию все-таки должно было быть протянуто до Двинска. В этом же письме давались указания на случай, если северным польским армиям не удастся сохранить своего положения под натиском красных. Тогда надлежало начать отход с левого фланга фронта, твердо удерживая на месте свой правый фланг, для чего последний и должен быть сильнее.

Сущность этого предложения сводилась к отходу польских северных армий назад на 200 км, чем достигалось сокращение общей длины их фронта между Зап. Двиной и р. Припятью на 300 км, имея при этом возможность некоторой частью нового фронта опереться на линию старых германских окопов. С этой точки зрения предположения Пилсудского в сложившейся обстановке, на наш взгляд, являлись вполне целесообразными. Ген. Шептицкий был против этого плана. Он считал, что отступление вредно подействует на настроение войск; что занятие сплошной линии германских окопов требует большего количества войск, чем узловое оборонительное расположение, а следовательно, не обещает больших тактических выгод. Поэтому Шептицкий настаивал на принятии генерального сражения на линии pp. Ауты и Березины и сумел добиться согласия Пилсудского.

Согласно плану командзапа главный удар красных армий Западного фронта должен был обрушиться на 1-ю польскую армию. К 4 июля после частичных перегруппировок она занимала следующее положение: группа ген. Ржондковского (бригада Литовско-белорусской дивизии и 11-я пехотная дивизия) занимала участок фронта между оз. Долгое и р. Березиной. Группа ген. Енджеевского (7-я резервная бригада и бригада 5-й пехотной дивизии) располагалась на р. Ауте. Группа ген. Желиговского (10-я пехотная дивизия) главной массой своих сил располагалась в промежутке между озерами Ельня и Жадо, а также к югу и северу от этих озер. Резервы армии располагались: бригада 1-й Литовско-белорусской дивизии в Тумиловичах и 8-я пехотная дивизия была передвинута в м. Лужки. В ночь с 3 на 4 июля командование 1-й польской армии, убедившись в сосредоточении значительных сил красных в районе г. Диены, приступило к рокировке своих резервов и резерва фронта (17-я пехотная дивизия) в сторону своего левого фланга. 8-я пехотная дивизия направлялась из м. Лужки на с. Погост (20 км), а 17-я пехотная дивизия должна была перейти из Голубичей в с. Плисса (10 км). Таким образом, оголялся от резервов центральный участок армии. В процессе этой перегруппировки 1-я польская армия была атакована главными силами 4-й и 15-й красных и частью сил 3-й красной армии.

На 90-километровом фронте возникло несколько отдельных очагов боя. Главные силы 4-й красной армии, наступавшие в промежутке между оз. Бол. Ельня и р. Зап. Двиной, обрушились на отряд полковника Савицкого (в количестве четырех батальонов, двух эскадронов и пяти батарей) и после нескольких часов упорного боя смяли его. III конный корпус красных двинулся в прорыв и начал быстро продвигаться на Свенцянском направлении. Главные силы 10-й пехотной польской дивизии, атакованные только одной дивизией красных (18-й стрелковой), удерживали свою позицию. Группа ген. Енджеевского на рассвете 4 июля была атакована всей 15-й армией, была быстро смята, утратив связь с соседней справа группой ген. Ржондковского и начала откатываться на Запад. Откат ее был так стремителен, что к 7 часам красные начали угрожать м. Плисса, лежавшему в 15 км за линией фронта. В то же время, развивая свой прорыв на р. Ауте в сторону группы ген. Ржондковского, части 15-й армии заставили откинуться назад ее левый фланг (11-я пехотная дивизия). К полудню 4 июля остатки группы Енджеевского пытались еще удерживаться на линии р. Мнюта; в то же время группа Ржондковского, угрожая охватом с левого фланга и сильно атакованная на правом фланге частями 15-й и 3-й красных армий, была отброшена к западу. Таким образом, уже к 9 часам 4 июля первая оборонительная линия 1-й польской армии была прорвана в центре по обе стороны железной дороги Полоцк – Молодечно и охвачена с левого фланга в промежутке между оз. Бол. Ельня и р. Березиной. Вначале ген. Жигалдович не оценил размеров поражения своей первой линии, почему и не ввел в дело своих армейских резервов. Но вернее, что он не мог установить сразу связи со своими передвигавшимися на север двумя дивизиями (17-й и 8-й). Во всяком случае, только одна из них, а именно 17-я, получила его приказ (хотя и считалась во фронтовом резерве) о переходе в контратаку в направлении от Подсвилье на Прошково, что приводило к нанесению удара по голове клина вторжения 15-й армии. В силу необходимости предварительно испросить разрешение на использование 17-й пехотной дивизии, контрманевр этой дивизии развернулся лишь около 17 часов дня. В это время группы Енджеевского и Ржондковского, особенно первого, уже безнадежно откатывались назад, почему и не могли пристроиться к флангам наступающей 17-й пехотной дивизии. Ее контратака после небольшого кратковременного успеха закончилась полной неудачей. Что же касается 8-й пехотной дивизии, то одновременно с задачей, данной 17-й пехотной дивизии, ген. Жигалдович пытался задержать эту дивизию опять в районе м. Германовичи, но было уже поздно. Дивизия находилась на марше на Погост, командование армией не могло установить с ней связи в течение целого дня, и в день 4 июля эта дивизия никакого участия в боевых действиях не приняла. Бригада 1-й Литовско-белорусской дивизии, находившаяся за правым флангом 1-й армии (группа Ржондковского), не оказала особой помощи правому флангу группы Ржондковского, ее полки вводились в контратаку пакетами по частям. Они произвели несколько разрозненных контратак, но существенного влияния на задержку наступления 3-й красной армии они не оказали. К концу дня глубина проникновения красных частей на участке 1-й польской армии достигала уже 15–20 км, так что можно считать, что уже в течение первого дня генерального сражения в Белоруссии левый фланг польских армий был разбит, и таким образом командование красным Западным фронтом достигло своей ближайшей цели. Действительно, к концу этого дня разрозненные и утратившие связь между собой и отчасти с командованием отдельные группы 1-й польской армии оказались в следующем положении: группа Ржондковского была отброшена за линию Тумиловичи – Глино. Отдельным высунувшимся вперед клином левее ее располагалась 17-я пехотная дивизия, которой удалось удержаться на фронте Прошков – Боровые. Остатки группы Енджеевского оставили линию р. Мшоты – Плисса и откатывались на запад. Группа Желиговского (10-я пехотная дивизия) отошла в сравнительном порядке на фронт Боярщина – Лужки, но была обособлена в пространстве; левый фланг группы Енджеевского (7-я резервная бригада) как управляемая единица более не существовал, а остатки отряда Савицкого откатывались на Меры. 8-я пехотная дивизия достигла наконец Погоста, т. е. находилась в 30 км позади остатков боевого фронта 1-й польской армии. Основной причиной поражения 1-й польской армии в день 4 июля явилось крайне невыгодное для нее соотношение сил. Таранная группировка на этот раз вполне оправдала себя.

В этом неуспехе поляков значительная вина падает на Шептицкого, который упорно настаивал на принятии боя на линии pp. Ауты и Березины, вопреки более осторожному и предусмотрительному предположению Пилсудского. Размеры же самого поражения зависели главным образом от распоряжений и действий ген. Жигалдовича. Как известно, вся система обороны польских армий была построена на основании инструкции Пилсудского об обороне на растянутых фронтах (от 21 марта 1920 г.). Суть этой инструкции заключалась в применении узловой или групповой системы обороны на переднем крае оборонительной полосы (а не сплошной оборонительной линии, как это практиковалось в мировую войну), причем центр тяжести успеха обороны переносился на активный маневр глубоко эшелонированных в тыл резервов. Опыт боя 4 июля показал, что активное маневрирование этими резервами является наиболее трудной операцией для высшего командования и что эти резервы для проявления своего полезного действия должны быть весьма значительны. Ген. Жигалдович не справился с маневрированием своими резервами. Он с сильным запозданием во времени более или менее планомерно развернул для контратаки только 17-ю пехотную дивизию. Это произошло от того, что, предпринимая сложный маневр рокировки массы своих резервов вдоль фронта в сторону своего левого фланга, ген. Жигалдович и его штаб, по-видимому, мало проработали вопрос об установлении прочной связи с ними. Поэтому-то 8-я пехотная дивизия в течение целого дня 4 июля гуляла в тылу поля сражения, не принимая в нем участия. Наконец, армейский резерв в виде бригады 1-й Литовско-белорусской дивизии, по-видимому, также был использован не планомерно, а случайно. Нельзя поставить в особую вину ген. Жигалдовичу опоздание в правильной оценке им общей обстановки. Она в условиях маневренной войны на растянутых фронтах меняется настолько быстро, что сведения об обстановке в крупных штабах, более удаленных от линии фронта, обычно уже не отвечают действительности, как бы хорошо ни была налажена связь. Но в ночь с 4 на 5 июля Жигалдович имел уже достаточно времени, чтобы разобраться в обстановке и убедиться, что все его планы об организации крупной контратаки 5 июля являются построенными на песке. Тем не менее его колебания продолжались всю ночь. Он лишь на рассвете 5 июля отдал приказ об организации обороны на линии Докшица – Погост, но в это время остатки его отдельных групп уже перевалили эту линию и находились в полном отступлении. Только около полудня 5 июля ген. Жигалдович представил Шептицкому свое мнение о необходимости дальнейшего отступления для приведения в порядок 1-й армии.

5 июля Шептицкий приказал: 1-й польской армии оторваться от красных и отходить главной массой своих сил в общем направлении на Лиду, прикрывая группой Желиговского (8-я и 10-я пехотные дивизии) Свенцянское направление, а тем самым и г. Вильно.

В связи с отходом правого фланга 1-й армии должен был начаться отход 4-й армии в виду угрозы ее левому флангу. Общий приказ об отходе 4-й армии последовал в тот же день согласно приказанию Пилсудского об общем отступлении польских армий Белорусского фронта на линию старых германских окопов. Одновременно 2-я Литовско-белорусская дивизия передавалась в распоряжение Шептицкого, и он получил задачу оборонять Вильно, загнув свой фронт от Свенцян к северу.

В то же время командзап приказывал своим армиям энергично развивать достигнутый успех, причем 16-й армии указывалось переправиться через Березину на участке Любоничи – Паричи, а Мозырской группе – наступать в северно-западном направлении и 7 июля выйти на фронт Бобруйск – Глуск – Лесковичи – Медухов. Этой директивой командование Западным фронтом намечало уже образование клещей на обоих флангах Польско-белорусского фронта.

В течение дня 5 июля остатки групп 1-й польской армии отходили, стремясь выйти на свои тыловые дороги, вне всякой связи со своим командованием. Авангарды красных армий теснили их. III конный корпус по занятии Браслава двинулся на Свенцяны. К концу дня 5 июля только 1-я Литовско-белорусская дивизия была обнаружена в Небышена. Впоследствии оказалось, что Желиговский со своей группой (8-я, 10-я пехотные дивизии) от Постав пошел не на Свенцяны, а через Кобыльник прямо на Вильно. Остатки группы Ржондковского стремительно откатывались на Молодечненском направлении, обнажая левый фланг 15-й пехотной дивизии (4-я армия). В такой обстановке приказ Шептицкого, отданный в ночь с 5 на 6 июля о порядке занятия линии старых германских окопов, являлся запоздалым. Согласно этому приказу Шептицкий отводил назад свою Полесскую группу в связи с 3-й польской армией в южном Полесье. 4-я армия, имея осью своего движения Минское направление, отходила прямо перед собой на линию старых германских окопов, а 1-я армия, отходя на ту же линию через Вилейку и Молодечно, должна была для обеспечения Вильно протянуть свой левый фланг по западному берегу оз. Свирь и далее на Линтупы – Свенцяны – Маляты. 2-я пехотная Литовско-белорусская дивизия спешно стягивалась для этой цели в Свенцяны. Однако положение групп 1-й польской армии к концу дня 5 июля исключало уже возможность выполнения и этого приказа в отношении левого фланга 1-й польской армии.

К утру 6 июля все три группы 1-й польской армии оказались сильно разбросанными в пространстве, что давало возможность легко разбить их по частям. Однако вместо этого боевое соприкосновение в день 6 июля между сторонами было утрачено, а это дало возможность противнику упорядочить свою перегруппировку. Утрата боевого соприкосновения явилась следствием нескольких причин. 4-я красная армия 6 июля замедлила темп своего продвижения. Она только к концу дня 6 июля вышла на фронт Мосарж – Дуниловичи. Между тем Желиговский покинул Дуниловичи еще на рассвете 6 июля. 15-я армия 6 июля медленно продвигалась вперед, что дало возможность группе Енджеевского благополучно совершить в этот день свой фланговый марш от Глубокого на Молодечно. Этому движению противника не могла помешать и 3-я армия, которую командзап в день 6 июля круто уклонил в юго-западном направлении, нацелив ее на Минск для помощи 16-й армии, и она поэтому совершала перегруппировку, меняя направление своего движения.

Лишь 7 июля более или менее удалось привести в порядок части 1-й польской армии, и 8 июля она уже отходила группой Желиговского на Вильно, группой Енджеевского – на Молодечно и Ржондковского – на Долгинов – Шипки; 4-я армия также отходила по всему фронту в тесном соприкосновении с авангардами 16-й красной армии, которая 7 июля переправилась через р. Березину. В этот день армии красного Западного фронта уже только преследовали противника. III конный корпус, ведя параллельное преследование, подходил к Свенцянам; маневренная ось 4-й армии нацеливалась от Шарковщизны на Гадуцишки, 15-я армия главной массой своих сил шла на Молодечно, 3-я армия продолжала уклоняться на Минск, а 16-я армия основную свою группировку направляла на Минск через Игумен.

Таким образом, начиная с 7 июля, генеральное сражение в Белоруссии, к которому столь тщательно в течение месяца готовилось командование Западным фронтом, превратилось в беспорядочный отход противника, предпринятый им без упорной борьбы за инициативу, из-за основательного разгрома 1-й польской армии в первый же день боя, т. е. 4 июля. Сражение не успело созреть и вылиться в законченные формы. Сильно пострадавшей оказалась только 1-я польская армия, 4-я польская армия и Полесская группа отходили добровольно и в порядке. С нашей стороны сражение вылилось в форму оттеснения внутрь разгромленного «тараном» 15-й армии левого фланга польского Белорусского фронта. Маневр охвата его конницей в дни 4 и 5 июля не успел еще сказаться из-за быстрого назревания событий на фронте 1-й польской армии. В дальнейшем разгром противника мог достигаться лишь при условии крайней энергии наступления 4-й красной армии. Однако дивизии 4-й армии выказали ее далеко не достаточно, потеряв немало бесполезного времени на берегах р. Вилии, чем был значительно ослаблен замах правого фланга красного фронта.

Последующие распоряжения Пилсудского свидетельствуют, что неудачи в Белоруссии и на Украине застали его врасплох и вынудили действовать от случая к случаю. Хотя он и утверждает в книге «1920 год», что восстановление положения на Украине и борьба с конницей Буденного в этот период времени являлись его главной целью, а Белорусский фронт имел для него второстепенное значение, и действия на нем должны были лишь преследовать цель выигрыша времени, но его директивы свидетельствуют о противном: 9 июля он указал своим командующим армиями, что последней линией отхода является линия р. Збруч – р. Стырь – Лунинец – линия старых германских окопов – Вильно. С этой линии в скором времени предстоял переход в наступление. В то же время он начал переговоры с литовцами о соглашении, но последние упорно настаивали на передаче им г. Вильно.

Совершенно правильно говорит ген. Фори в своей рецензии, что наиболее важным следствием этого нового успеха красных армий Западного фронта был не выигрыш территории, а упадок моральных сил польской армии. С этой точки зрения Фори совершенно правильно расценивает июльское генеральное сражение в Белоруссии как поражение поляков, несмотря на то, что им удалось ускользнуть от решительного материального разгрома.

Вместе с тем интересной является точка зрения Фори на события в июне на Украине и в июле месяце в Белоруссии.

Устанавливая взаимную связь между обоими событиями, Фори подводит их под масштаб единого пограничного сражения. Здесь мы усматриваем некоторое преувеличение, что не исключает, однако, возможности принятия точки зрения Фори.

Внутри Польши происходили усиленные формирования резервов, которые направлялись на р. Зап. Буг и в бои 1-й и 4-й польских армий пока не втягивались. Последующие события показали, что последним предположениям маршала Пилсудского не удалось осуществиться ни во времени, ни в пространстве. Конницу Буденного ликвидировать не удалось на Украине. Опорная точка будущего маневра польских армий на линии Зап. Буга – крепость Брест попала в руки советских войск прежде, чем на р. Западный Буг удалось собрать значительные силы, да их и неоткуда было взять, поскольку борьба на Украине продолжалась с прежним ожесточением.

Все эти обстоятельства перенесли решение судеб всей кампании на берега р. Вислы и под стены самой Варшавы. Но пока они назревали, на главном театре продолжали благоприятно для нас развиваться наступательные операции армий Западного фронта.

9 июля наши части захватили г. Игумен; 10 июля противник очистил крепость Бобруйск, предварительно взорвав ее укрепления; 11 июля Минск был занят частями 16-й армии; 13 июля противник пытался оказать сопротивление на линии старых германских окопов, но и здесь его сопротивление было непродолжительно. 14 июля наши войска после упорного боя с частями группы ген. Желиговского на р. Вилии вступили в Вильно, причем это вступление ознаменовалось почти одновременным выступлением против польской армии литовской армии со стороны ст. Ландварово и Новые Троки. Выступление литовской армии угрожало левому флангу и тылу Польского фронта, что принудило группу ген. Желиговского начать поспешное отступление не на Гродно, а прямо на юг – на г. Лиду, чтобы удалиться от литовской границы.

Взаимодействие литовской и Красной армий было бы весьма выгодно для обеих сторон в стратегическом отношении, если бы литовское правительство пошло до конца по этому пути. Но этого не произошло. После 4-дневных переговоров с литовцами было заключено соглашение, согласно которому правый фланг Западного фронта не должен был переходить крупными силами условной линии Новые Троки – Ораны – Гродно – Сидра. Впоследствии была установлена новая разграничительная линия: Ораны – Меречь – Августов. К северо-западу от этой линии литовская армия пользовалась полной оперативной самостоятельностью.

После падения Вильно Пилсудский 15 июля приказал отвести армии своего Белорусского фронта на линию: Пинск – Огинский канал – Шара – Неман до Гродно. Но уже вечером 16 июля у Пилсудского возникла новая мысль: отводя 1-ю польскую армию на Неман, нанести короткий удар 4-й армией на Лиду, группируя ее резервы за ее левым флангом на линии Немана. Во исполнение этих указаний Шептицкий, задерживая отход 4-й армии, принялся рокировать ее влево: 2-я пехотная дивизия легионеров и 15-я пехотная дивизия подтягивались в район Новогрудка, 14-я пехотная дивизия по железной дороге должна была быть переброшена в Мосты. Но и этому решению белополяков не суждено было осуществиться. Между тем армии Западного фронта продолжали преследование противника. 16 июля они вновь нанесли сильный удар 1-й польской армии. В ночь с 16 на 17 июля части красных прорвались между внутренними флангами 1-й и 4-й польских армий и заняли м. Николаев на Немане. Таким образом, последний план Пилсудского был сорван энергичным преследованием красных, прежде чем удалось приступить к его осуществлению. Единственным результатом его была задержка темпа отступления польских армий вопреки обстановке, что повлекло для них, как сейчас увидим, дальнейшее ее ухудшение. То, что 1-я польская армия не устояла на линии старых германских окопов, явилось результатом охватывающего маневра 4-й красной армии со стороны Вильно на помощь 15-й красной армии, задержанной упорными боями под Сморгонью. Обходное движение 18-й стрелковой дивизии 4-й красной армии и усиление 15-й армии одной дивизией из состава 3-й красной армии решили участь боя под Сморгонью в пользу красных. Все эти обстоятельства заставили Шептицкого отказаться от указанного Пилсудским контрманевра, и 18 июля он отдал общий приказ об отводе своих армий за Неман и Шару.

К концу дня 19 июля красные армии Западного фронта вышли на линию р. Неман – ст. Барановичи – ст. Лунинец, причем III конный корпус, двигаясь все время на уступе вперед перед правым флангом 4-й армии, энергичным налетом 19 июля 1920 г. захватил укрепленный Гродно.

Занятие Гродно III конным корпусом было произведено по директиве командзапа. Согласно той же директиве армии Западного фронта должны были форсировать линии pp. Шары и Немана в течение 21–22 июля. 4-я красная армия нацеливалась на участок р. Неман южнее Гродно; южнее ее через Неман должна была переправиться 15-я армия; 3-й армии указывалось форсировать Неман в районе устьев Шары; 16-й армии ставилась задача переправиться через Шару к северу от Слонима. Противник в это время находился в полном отступлении на линию этих рек. 1-я польская армия шла двумя колоннами с линии Лида – Радунь на фронт Василишки – Щучин, имея в виду переправиться через Неман у Гродно и м. Мосты. 4-я польская армия отходила четырьмя колоннами на р. Шару, на участок ее Бытень – Велька Воля. Отступление носило форсированный характер. Некоторые дивизии в сутки делали переход до 60 км. Захват Гродно III конным корпусом ставил 1-ю польскую армию в чрезвычайно трудное положение между двух огней. В свою очередь в такое же положение попал III конный корпус в дни 20 и 21 июля.

В рамках указанной общей обстановки получилось чрезвычайно интересное тактическое положение для 1-й польской армии. При первых известиях о захвате Гродно красной конницей Шептицкий приказал 1-й польской армии отобрать его обратно при содействии бригад 9-й пехотной дивизии, направленной на Гродно от Белостока. Ген. Жигаддович разрешил эту задачу следующим образом. На Гродно с юго-востока через м. Скидель он направил группу ген. Желиговского (8-я и 10-я пехотные дивизии). Для обеспечения этой группы с тыла он приказал группе Ржондковского (1-я Литовско-белорусская и 17-я пехотная дивизии) перейти в наступление из района Мосты в общем направлении на м. Щучин на участке 15-й красной армии. Наиболее потрепанная группа Енджеевского (11-я пехотная дивизия, остатки 7-й пехотной резервной бригады и бригады 5-й пехотной дивизии) получила задачу: обеспечивая возможность перехода обеих первых групп через Неман южнее Гродно, занять оборонительную позицию по левому берегу Немана между устьями pp. Свислочь и Шары. В свою очередь угрожаемый противником с обеих сторон командир III конного корпуса т. Гай против Белостокской группы противника выдвинул 15-ю кавалерийскую дивизию к м. Кузница, а против группы Желиговского – 10-ю кавалерийскую дивизию к м. Скидель. Головные части 4-й красной армии в это время подходили к м. Озеры. 20 июля события развернулись следующим образом. Белостокская группа противника атаковала 15-ю красную кавалерийскую дивизию, отбросила ее к западным предместьям Гродно, но далее продвинуться не могла. Желиговский начал теснить 10-ю кавалерийскую дивизию к Гродно, но в свою очередь был атакован красными со стороны Озеры в свой правый фланг. В то же время атака Ржондковского на Щучин не только была отбита, но его группа под натиском 15-й армии начала спешно отходить на Мосты, обнажая тыл Желиговского. В таком положении последний 21 июля вынужден был прекратить бой под м. Скидель и спешно уходить за Неман в районе м. Лунно. Ржондковский переправился через эту реку у м. Мосты.

Под влиянием успехов красного оружия заговорила и дипломатия Антанты. 12 июля английское правительство в лице лорда Керзона обратилось к советскому правительству с предложением о заключении в недельный срок перемирия с Польшей. Предварительным условием ставился отход советских войск от естественных и этнографических границ Польши. Фактически это означало, что советские войска не должны были переходить линии р. Зап. Буг. Равным образом и польские войска должны были отойти с территории Советской Федерации, что означало для них продолжение отхода за линию р. Зап. Буг. В дальнейшем Керзон предлагал на конференции в Лондоне обсудить условия мира РСФСР и Польши, намечая границу между ними согласно плану Верховного союзного совета, принятому в 1919 г., т. е. по линии р. Зап. Буг. Отказ советского правительства от принятия этого предложения должен был повлечь за собой помощь держав Антанты Польше всеми доступными для них средствами.

Нота лорда Керзона не имела никаких дальнейших дипломатических и политических последствий. Советское правительство 17 июля решительно отклонило предложение английского правительства. Однако оно оказало свое влияние на стратегические предположения нашего Главного командования. Усматривая в заключительных словах ноты угрозу активного выступления на стороне наших врагов Румынии, Финляндии, а может быть и Латвии, и особенно опасаясь выступления Румынии, Главное командование считало возможным докончить разгром Польши наличными силами Западного фронта, даже ослабив его на одну армию (16-ю), держа ее в резерве на случай выступления Латвии. Центр же тяжести приложения усилий Юго-Западного фронта оно предполагало перенести более к югу, чтобы иметь достаточные силы на берегах Днестра на случай выступления Румынии. Поэтому в своей директиве от 21 июля 1920 г. Главком указывал командованию Юго-Западным фронтом действовать на Ковельском направлении лишь сильной ударной группой для связи с левым флангом Западного фронта, а всеми остальными силами фронта нанести решительное поражение польским армиям, действующим на Украине, отбросив их на юг – к границам Румынии, использовав для этой задачи конную армию.

Последующие события показали, что эти опасения не оправдались, почему рядом последующих распоряжений главкома эта директива в дальнейшем была фактически отменена. Подобный анализ политической целеустановки советского правительства и решений главного командования по планированию конечной кампании в борьбе с белополяками будет приведен в следующей главе. Тем временем операции армий обоих наших фронтов развивались по-прежнему успешно, 16-я красная армия овладела г. Слоним; 25 июля наши части Западного фронта захватили г. Волковыск и оттеснили 4-ю польскую армию за реку Свислочь. Двумя днями раньше Мозырская группа овладела г. Пинском. Охватывающее движение III конного корпуса Гая на крайнем правом фланге Западного фронта продолжало оказывать свое влияние, препятствуя противнику организовать прочное сопротивление на путях к Варшаве.

27 июля конница Гая овладела крепостью Осовец, а 29 июля заняла Ломжу и Новоград, чем содействовала продвижению вперед 4-й и 15-й красных армий, которые овладели Белостоком и Бельском и вышли за линию р. Нарев и р. Нурец тоже 29 июля.

Наступление 16-й армии было несколько задержано упорным трехдневным боем под Пружанами и Кобриным, овладев которыми, 16-я армия облегчила продвижение Мозырской группе и, преследуя противника, быстро выдвигалась на линию р. Зап. Буг. Мозырская группа, задержанная затянувшимися боями за Кобрин, находилась на уступе позади нее. В таком положении командование 16-й красной армии не считало возможным форсировать р. Зап. Буг, имея на своем фланге сильный узел сопротивления противника, хотя и полуразрушенной, но все-таки крепости – Брест-Литовска, где, к тому же, противник производил сосредоточение каких-то сил. Поэтому командование 16-й армии решило проявить инициативу и, обеспечивая свой левый фланг, овладеть Брестом, хотя он и находился в пределах разграничительных линий Мозырской группы. Выполнение задачи было возложено на левофланговую дивизию 16-й армии (10-ю стрелковую) и дивизию армейского резерва (2-ю стрелковую). Под ударами обеих дивизий и успевшей подойти к Бресту Мозырской группы, штурмовавших правобережные форты крепости, Брест-Литовск пал 1 августа 1920 г. Чтобы осознать все стратегическое значение взятия Бреста, следует иметь в виду, что Пилсудский рассматривал Брест-Литовск как опорный пункт его будущего контрманевра против армии Западного фронта с линии р. Зап. Буг. Этот маневр Пилсудский предполагал окончательно развернуть после ликвидации успехов красной конницы Буденного на Украине. Поэтому еще 30 июля он запрашивал ген. Сикорского (командующего Полесской группой), сколько времени может держаться Брест. Последний гарантировал ему 10-дневный срок. Падение Бреста повлекло за собой и другие результаты: дальнейший отход 3-й польской армии на Украине за р. Зап. Буг, не говоря уже о том, что план контрманевра Пилсудского с линии р. Зап. Буг был сорван.

Ген. Фори указывает, что операция на Зап. Буге, задуманная Пилсудским, преследовала единственную цель выигрыша времени для перегруппировки на Висле в целях перехода в решительное наступление.

Операции Юго-Западного фронта за это же время протекали под знаком упорной борьбы с противником за инициативу. Насыщенные боевым содержанием, они в силу этого обстоятельства не отличались быстротой развития в пространстве, но тем не менее сопровождались постоянными успехами: 9 июля 14-я армия овладела Проскуровом, а 12 июля – Каменец-Подольском; 14 июля наши части вышли на рубеж pp. Верхняя-Стырь, Иква и Збруч. За этим рубежом противник решил оказать упорное сопротивление. Он особенно упорно оборонялся в гористом и пересеченном Дубно-Ровненском районе, неоднократно переходя в контратаки. Однако и здесь его сопротивление в конце концов было сломлено 1-й конной армией, вписавшей в этих боях славную страницу в свою историю.

В то же время на Ковельском направлении 20 июля части 12-й армии вышли на линию нижнего течения р. Стырь, утвердившись на ее восточном берегу – до м. Колки. Далее фронт армий Юго-Западного фронта шел через Луцк – Торговица на Дубно – Млынов и, минуя г. Кременец, за обладание которым шли упорные бои, перекидывался на р. Збруч. Здесь по всему течению реки и особенно в районе Волочиска 14-я красная армия в упорных боях с 6-й польской армией оспаривала у нее рубеж этой реки, готовясь к вторжению в пределы Галиции. Такова была общая обстановка на Юго-Западном фронте, когда директива его командующего от 24 июля определила дальнейшее приложение его главных усилий на Львовском направлении. Согласно этой директиве непосредственное содействие Западному фронту возлагалось лишь на численно слабую 12-ю армию, которая должна была овладеть в кратчайший срок г. Ковелем. Выставив затем заслоны в сторону Бреста, эта армия должна была перейти в решительное наступление в направлении Холм – Красник – Аннополь и не позднее 15 августа выйти на рубеж pp. Вислы и Сан, заняв переправы через них в районе Аннополь – Ниско.

Такая постановка задачи определила содействие 12-й армии скорее Юго-Западному, чем Западному фронту, если сопоставить ее с постановкой задач прочим армиям Юго-Западного фронта. Действительно, согласно той же директиве главная масса 1-й конной армии направлялась для захвата Львова, а 14-я армия главную массу своих сил должна была нацелить в общем направлении Тарнополь – Перемышляны – Городок, что определяло ее содействие 1-й конной армии о захвате ею Львова.

Эта директива окончательно определила тяготение главной массы сил Юго-Западного фронта ко Львовскому, а не Варшавскому направлению. Во времени она совпала с начинавшейся общей перегруппировкой противника на его фронте, имевшей целью стянуть возможно большее количество своих сил на Варшавское направление и усилить, с другой стороны, части 2-й польской армии, имевшей против себя конницу Буденного. Поэтому-то Ковельское направление, на котором действовала 12-я армия, оказалось прикрытым сравнительно слабо. Продвижение 12-й армии, являвшейся в то время связующей группой между Западным и Юго-Западным фронтами, облегчилось. 27 июля 12-я армия переправилась через р. Стырь, встретив лишь слабое сопротивление противника; 30 июля она вышла на линию р. Стоход и в ночь с 1 на 2 августа также успешно преодолела это препятствие на всем своем фронте и двинулась к рубежу р. Зап. Буг.

Пока происходило это успешное продвижение 12-й армии, 1-я конная армия вела упорные бои с переменным успехом в районе г. Броды со 2-й польской армией, которая встречным наступлением пыталась отбросить ее от прямых подступов ко Львову, в чем выразилось осуществление вышеуказанного нами плана Пилсудского об уничтожении 1-й конной армии. В результате этих боев противнику удалось лишь на короткое время утвердиться в г. Броды, но так как в связи с падением Бреста, последовавшим, как мы указали, 1 августа, польское Главное командование вынуждено было отказаться от организации своего контрманевра с линии р. Зап. Буг и отнести линию своего сопротивления на р. Вислу, то в связи с этим 2-я и 3-я польские армии, действовавшие на Ковельском направлении, получили приказание о дальнейшем отходе на запад. 12-й армии оставалось только воспользоваться столь благоприятно слагавшейся для нее обстановкой и преодолевать только пространство для скорейшего выхода на одну высоту с левым флангом Западного фронта. В пределах своих возможностей она и стремилась к этому. В ночь с 3 на 4 августа она овладела г. Ковелем, а 6 августа вышла на линию р. Зап. Буг – на фронте Опалин – Корытница. Оперативная свобода конной армии восстановилась позднее. Задержанная боями под Бродами, она только 7 августа получила возможность начать свое продвижение к верховьям Зап. Буга в общем направлении на Буск. На этом рубеже она вновь завязала упорные бои с противником, который энергично оборонялся, и лишь 15 августа ей удалось утвердиться на Верхнем Буге, овладев г. Буском и выйдя таким образом на прямые пути ко Львову, который и явился теперь ближайшей целью ее действий. Успехи наших армий Юго-Западного фронта на Ковельском и Львовском направлениях принудили 6-ю польскую армию, расшатываемую ударами с фронта нашей 14-й армии, оставить линию р. Збруч, что означало распространение военных действий на территорию Восточной Галиции.

Эти удачные операции на Юго-Западном фронте протекали под знаком некоторой заминки на Западном фронте. Армии последнего в свою очередь встретили упорное сопротивление противника на рубежах pp. Нарев и Зап. Буг.

Атака 3-м конным корпусом укрепленной Ломжинской позиции 29 июля положила начало 6-дневным упорным боям на левом берегу Нарева, который не могла собственными силами преодолеть наша 15-я армия. В этом отношении ей помогла 4-я армия. Последней удалось перебросить на левый берег Нарева две свои дивизии, которые вели там борьбу за расширение своего плацдарма. В целях оказания поддержки 15-й армии командзап приказал не только 4-й, но и 3-й армии помочь 15-й армии, нацеливая их обе в общем направлении на Остроленку (4-ю армию из района Ломжа – Тыкоцин, а 3-ю по свободному от местных преград промежутку между pp. Зап. Буг и Нарев). Отсюда уже началось еще усиленное в дальнейшем тяготение главной массы сил Западного фронта к северу от р. Зап. Буг. В результате согласованных действий наших армий противник очистил рубеж р. Нарев перед фронтом 15-й армии, которая благодаря этому получила возможность дальнейшего продвижения, и 3 августа частями этой армии был занят г. Остров.

В это же время 16-я армия вела не менее упорную борьбу с противником на рубеже Зап. Буга. К 1 августа за Зап. Буг отошли сильно потрепанные и поредевшие части отступивших польских дивизий, которые здесь оперлись на новые формирования из добровольцев и запасных частей. Первая попытка переправы через р. Зап. Буг была предпринята 2 августа частями 16-й армии на участке Янов – Брест-Литовск искл. (17, 8,10-я стрелковые дивизии). Она закончилась неудачей при стремлении расширить свой плацдарм на левом берегу реки, несмотря на то, что некоторым из наших дивизий удалось довольно глубоко проникнуть к западу от этой реки. Так, 8-я стрелковая дивизия продвинулась на целый переход к западу и вела упорный бой за г. Белу. Только 4 августа 27-й стрелковой дивизии – правофланговой дивизии 16-й армии – удалось овладеть м. Дрогичин на Буге и утвердиться в нем, войдя в связь с левым флангом 3-й армии, что означало фактическое падение оборонительного рубежа р. Зап. Буг. Два дня спустя, 6 августа, 4-я армия после упорных боев овладела г. Остроленка. Так складывалась общая обстановка на Западном фронте перед началом операции на берегах Вислы, явившейся переломной для всей кампании 1920 г. на Польском фронте.

Поскольку на судьбы этой операции сверх причин оперативного порядка оказало свое отрицательное влияние и общее состояние наших армий, мы считаем необходимым несколько остановиться на последнем.

Все эти явления, как то: растяжка тылов, ослабление боевых рядов и пр., были естественными и неизбежными трениями в условиях проведения длительных операций на протяжении 500 км преследования. Несомненно, такой образ действий повлек за собой те «трения» для нас, на которые мы указали выше. Но ведь на войне «трения» – вещь неизбежная, и риск, создаваемый этими трениями, должен быть перестрахован целым рядом организационных мероприятий, о чем речь будет идти ниже. Правильно ли поступило командование Западным фронтом, требуя чрезвычайных напряжений от своих войск? Вполне уместно будет здесь ответить на этот вопрос устами наших противников. Предоставим прежде всего слово самому Пилсудскому: «Столь длинные марши, прерываемые к тому же боями, могут служить к чести как армии, так и ее руководителей. Особенно же нельзя отнести к числу средних величин и посредственностей главнокомандующего, который имеет достаточно сил и энергии, воли и уменья, чтобы проводить подобную военную работу».

Эта цитата, вышедшая из-под пера маршала Пилсудского пять с лишним лет спустя после описываемых событий, свидетельствует о высокой оценке длительного марша войск Западного фронта и о том впечатлении, которое он производил на главную польскую квартиру. Полагаем, что эта цитата достаточно показательна.

Не мешает теперь остановиться на иных мнениях, исходящих из того же лагеря. Ген. Сикорский писал, что слишком поспешное преследование красных армий, предпринятое командованием Западного фронта в расчете на перевернутую политическую и материальную базу, не оправдало себя и повело к ослаблению красных армий, вынужденных наступать без оборудованного тыла и восстановленных железных дорог. Такие же мысли высказывают и некоторые из наших писателей. Но это неверно. Как раз в период своего наступления на линию р. Зап. Буг командование Западным фронтом проявило чрезвычайно энергичную работу по восстановлению железнодорожных сообщений и по организации тыла.

О быстроте восстановления железнодорожной сети свидетельствует тот факт, что к моменту начала боев на линии р. Вислы, т. е. к середине августа 1920 г., были уже открыты железнодорожные головные станции Вышков и Седлец. Таким образом, железнодорожная связь армий с своим тылом была, можно сказать, своевременно восстановлена. Но вся беда заключалась в слабом умении пользоваться этой сетью. Тыловые армейские аппараты, отчасти в силу недостаточности колесного транспорта, плохо справлялись с организацией подвоза от головных железнодорожных станций к войскам. Но главную роль играла здесь плохо налаженная, еще не сложившаяся служба полевого управления военной дороги, в которой работа головного участка железной дороги была оторвана от работы на грунтовых путях. Кроме того, недостаток подвижного состава, особенно паровозов, препятствовал развитию интенсивного движения по железным дорогам. Поэтому те 60 000 пополнений, которые запасная армия Западного фронта подготовила и выслала на фронт, не успели достигнуть его в нужное время. Чрезвычайно быстрое продвижение красных армий вперед заставило командование Западным фронтом искать новых путей в деле устройства тыла и пересмотреть вопрос о взаимоотношениях фронтовых и армейских баз. Малоподвижные и громоздкие армейские базы в условиях сложившейся обстановки являлись уже излишней промежуточной инстанцией, застрявшей при этом глубоко в тылу. Так, база 15-й армии находилась в г. Великие Луки, а база 16-й армии – в г. Новозыбкове. Во избежание усложнения и перекрещивания перевозок командование Западным фронтом выбросило впереди них фронтовые склады в Молодечно и Минск; из этих складов к фронту выбрасывались снабженческие, главным образом, артиллерийские летучки. Они находились на головных участках железных дорог и выдвигались туда тотчас же по их открытии. Эти летучки и снабжали уже непосредственно дивизии. Вот на этом последнему звене в силу трудности урегулировать распределение и возникали перебои. Летучки оказывались предоставленными самим себе и, не получая определенных указаний, что и кому выдавать, делали это на свой риск и ответственность. Можно сказать, что в эту кампанию мы постепенно нащупывали пути к правильной и гибкой организации тыла, которая, конечно, хоть сколько-нибудь совершенной признана быть не может. Приходится также признать, что, несмотря на ряд правильных организационных мероприятий, организация тыла при данной операции не соответствовала ее размаху. Это оказало крупное влияние на исход операции, но в то же время это ни в коем случае не может явиться мотивом для отрицательной оценки самого оперативного замысла. Тем более что и сам-то оперативный план был обусловлен целым рядом соображений, далеко выходящих из сферы оперативных соображений.

Иначе складывалась обстановка для противника. Положение последнего по мере его отхода внутрь собственной территории непрерывно улучшалось, так как, сокращая линию своего фронта, польские армии в то же время на марше назад сближались со своими основными базами и источниками пополнения.

Угроза судьбам польской буржуазной государственности побудила правительство последней к весьма энергичной деятельности. Правительство объявило мобилизацию мужского населения до 35-летнего возраста и организовало широкую добровольческую кампанию. В своей организационной работе оно не было одиноко. Державы Антанты – в лице Англии и Франции – по мере своих возможностей старались поддержать Польшу. Первая не оставляла мысли о дипломатическом воздействии на РСФСР, а вторая помогала не только морально, но и материально. Франция направляла в Польшу артиллерию, технические средства борьбы и огнеприпасы, которые следовали через Данциг. Многочисленная французская военная миссия делом и советом помогала реорганизации и обучению польской армии.

Однако перед лицом грозных событий, тот или иной поворот которых, как это хорошо чувствовалось обеими сторонами, мог изменить весь ближайший ход мировой истории или, по крайней мере, истории Европы, пролетариат нашей республики не остался одиноким. Он чувствовал за собой поддержку европейского пролетариата, протягивавшего ему руку помощи. 21 июля II Конгресс Коммунистического интернационала обратился к пролетариям всех стран с призывом не пропускать через свои территории военные припасы в Польшу.

31 июля на территории Польши образовался Временный революционный комитет, который обратился к населению с призывом о свержении правительства Пилсудского и о заключении мира с Советской Россией. В свою очередь коммунистическая партия Польши обратилась с воззванием к пролетариату всех стран, указывая, что польское правительство полтора года правит на основе особого положения, что профессиональные союзы закрываются, что рабочие кооперативы преследуются, тюрьмы переполнены рабочими и что в борьбе польского пролетариата за свое освобождение самым тяжелым ударом было бы низвержение советской власти в России. Международный пролетариат в дни решения кампании на берегах Вислы широко откликнулся на эти призывы. Август 1920 г. характеризуется подъемом волны рабочего движения в Англии и Франции. В Англии образовались рабочие «Советы действия», оказывавшие сопротивление всякой попытке вооруженного вмешательства Англии в борьбу между Советской Россией и Польшей, добивавшиеся отозвания всех морских сил, действующих против Советской России, признания Советской России и заключения торгового договора с ней. Это последовало в ответ на угрозу английского правительства вновь предпринять блокаду Советской России, если только немедленно не начнутся переговоры между ней и Польшей. В то же время в Германии и Чехословакии рабочие отказывались грузить и пропускать по железным дорогам военные грузы для Польши. На фоне этих крупнейших событий международного значения оказалось не столь заметным событие, укреплявшее наше внешнее положение, а именно – заключение мира с Литвой, которое последовало 12 июля.

Очевидно, не только отзвуки побед Красной армии, но и глухие раскаты революционной бури, надвигавшейся изнутри, побудили польское правительство пытаться отсрочить казавшийся ему неизбежным приговор истории путем вступления в мирные переговоры. 22 июля оно обратилось с предложением к советскому правительству о немедленном установлении перемирия и начале мирных переговоров. Это предложение было принято нами. Но прибывшая в г. Барановичи 1 августа польская делегация представила полномочие на ведение переговоров о перемирии, подписанное лишь военным командованием, поэтому ей было предложено вернуться обратно за надлежащими документами. Тем временем польское правительство вновь начало вести двойную игру. Уже 7 августа оно заявило о готовности выслать своих представителей в Минск для переговоров о перемирии и мире, но они, вместо того чтобы немедленно прибыть к нашим передовым частям, оказались в г. Седлеце, где и были обнаружены нашими частями по занятии ими этого города. 10 августа польское правительство обратилось к советскому правительству с просьбой о предоставлении условий мирного договора, что и было исполнено. Одновременно с этим условия мирного договора были сообщены и английскому правительству. Только когда наши части подошли уже под стены самой Варшавы, польская мирная делегация добралась до Минска, где и начались переговоры о мире между обоими правительствами.

Условия мира, предъявленные Польше советским правительством, были следующие: 1) ограничение численного состава польской армии до 50 000 чел. и создание, помимо этого, вооруженной милиции из городских и промышленных рабочих под контролем рабочих организаций России, Польши, Норвегии; 2) демобилизация остальной части польской армии с передачей излишней части вооружения и снабжения Советской России и Украине; 3) демобилизация военной промышленности; 4) возврат ранее оккупированным областям захваченного у них подвижного состава и лошадей и оказание помощи разоренному населению опустошенных польской армией местностей; 5) участие в мирных переговорах представителей рабочих и батрацких организаций; 6) в территориальном отношении РСФСР делала Польше большие уступки, чем те, которые предусматривались нотой Керзона; 7) для экономических целей РСФСР стремилась получить в свое распоряжение участок железной дороги Волковыск – Белосток – Граево; 8) польское правительство должно было наделить безвозмездно землей семьи польских граждан, убитых на войне или утративших трудоспособность; 9) военнопленные польские офицеры являлись заложниками за польских коммунистов.

Эти условия положили решительный предел империалистической политике польского правительства и в итоге должны были упрочить братское сожительство между польским народом и народами России. Однако польское правительство затягивало переговоры в ожидании кризиса кампании, который в это время назревал на берегах р. Вислы.

Подготовка операции на Висле

Переходя к оценке подготовки операции на Висле, вполне уместно будет бросить взгляд на вооруженные ресурсы республики вообще и на их распределение, а также на ту оценку силы сопротивляемости польского государства, которая слагалась в период от подготовки к войне и до самого сражения на Висле.

Польское государство, только что объединенное из трех различных частей, переживавшее глубокую классовую борьбу, сопровождаемую чрезвычайной пестротой партий и политических группировок, несомненно, находилось в таком состоянии, когда война для Польши была делом нелегким и весьма рискованным. Однако слабые стороны польского государства расценивались преувеличенно. Значительная часть польских коммунистов рассчитывала на то, что в случае вступления Красной Армии на польскую территорию, в случае перехода ею западных границ Белоруссии революция в Польше неизбежна.

Тов. Ленин в своем докладе на X съезде партии указывал, что в войне с Польшей была сделана ошибка, причем Ленин не стал «разбирать – была ли эта ошибка стратегическая или политическая». «Но во всяком случае, – указывал Ленин, – ошибка налицо, и эта ошибка вызвана тем, что перевес наших сил был переоценен нами».

Недооценка сил противника наблюдалась и у нашего Главного командования. В разговоре с Реввоенсоветом Юго-Западного фронта 26 февраля 1920 г. оно высказывало предположение, что самым легким фронтом, если ему суждено быть активным, будет польский, где еще до начала активных действий противник имеет достаточное число признаков своей внутренней слабости и разложения. Эта переоценка внутренней слабости Польши сказывалась и дальше. Так, Полевой штаб предполагал, что Западный фронт даже при условии вывода в резерв 16-й армии силами остальных своих трех армий сумеет достигнуть окончательного разгрома Польши (доклад предреввоенсовету от 21/VII 1920 г.). Как показала история войны, такая политическая и военная оценка не соответствовала действительным силам польского государства. Националистические настроения, охватившие мелкую буржуазию и интеллигенцию Польши, создали достаточный цемент для объединения дотоле разрозненных частей ее. Крестьянство в лучшем случае оставалось нейтральным, а иногда под влиянием агитации ксендзов в отдельных случаях выступало даже враждебно. Наконец, недооценена была та военная помощь, которую Франция при наличии у нее колоссальных военных запасов, оставшихся после окончания войны, могла оказать Польше. Как показал опыт, эту помощь Франция осуществила не только материально, но и путем посылки личного состава специалистов – от летчиков до высших руководителей включительно. Вся сумма этих элементов наложила свою печать на наши оперативные планы и на их проведение. Но было совершенно неправильным и безусловно вредным делать общие выводы противоположного порядка. Во-первых, несомненно, что расчеты наши на революцию в Польше имели под собой неоспоримое основание. Революционная ситуация в Польше безусловно была налицо. Движение рабочего класса в Варшаве и Лодзи и сопровождавшие его репрессии польской буржуазии, встреча рабочим классом Красной Армии в Белостоке и т. д. – все это является неоспоримым тому доказательством. Рабочий класс Польши начал формировать свою Красную армию для борьбы с польской буржуазией. То, что расчеты на классовый фронт в нашей революционной войне с белополяками имели под собой прочное основание, говорит и факт широкой волны революционного движения, прокатившейся по Европе и поднявшейся особо резко в Германии, Италии и Англии. Эти факты неоспоримы и говорят за то, что наша политическая оценка ситуации была верна. Но зато в оценке сил польской буржуазии, ее классовой организованности, ее влияния на крестьянство и в оценке помощи Польше со стороны Франции нами до начала решительных операций были допущены преуменьшения, что и было доказано дальнейшим ходом событий.

Переоценка слабости польского государства сказалась и на использовании наших вооруженных сил. Это касается не только тех сил, которые имелись в распоряжении полевого командования, но вообще всех тех ресурсов, которыми располагал Народный комиссариат по военным и морским делам. Как известно, Красная Армия имела в это время около 3,5 млн чел. В это число входят и войска ВНУС (ВЧК). Казалось бы, что при такой общей численности вооруженных сил, при условии окончания войны на большей части наших фронтов, можно было бы достигнуть действительно подавляющего превосходства на Польском театре войны. Однако этого не было. Из 3,5 млн чел. за полевым командованием числилось всего только 639 845 чел. (к 1 июня 1920 г.). В подчинении командований военных округов состояло 2 810 357 чел.; в трудовых армиях – 20 276 чел.; остальные силы также несли службу в тылу. Таким образом, в то время как страна задыхалась от тяжести содержания многомиллионной армии, фактическую войну вела лишь незначительная часть этих вооруженных сил.

Суженное использование вооруженных сил для борьбы на Польском фронте сказывается в дальнейшем. К моменту назревания кризиса всей кампании на Польском фронте, т. е. к моменту сражения на берегах Вислы, общее количество сил главного советского командования, развернутых на западе, на Таврическом участке и на Кавказе, достигало 210 840 штыков и сабель. Из этого количества на Западный фронт приходилось 52 763 штыка и сабли; на Юго-Западный фронт, включая его Таврический участок, – 122 786 штыков и сабель, на Кавказский фронт – 35 291 штык и сабля; это составляет 59 % всех сил (за округлением) – на Украинском театре, только 25 % – на главном Западном театре и 16 % – на Кавказском. Такой перенос центра тяжести группировки активных боевых сил республики на второстепенный Украинский театр в течение лета 1920 г. можно объяснить лишь большой активностью армии Врангеля и ее успехами. На самом Украинском театре наличные боевые силы красных распределялись следующим образом: на польский участок фронта приходилось 35 000 штыков и сабель, или 21 % наличных боевых сил фронта (за округлением), а на таврическом участке действовали 87 561 штык и сабля, или 79 % наличных боевых сил фронта (за округлением). Произведя такой расчет для наличного количества боевых сил республики, введенных ею на Польском и Врангелевском фронтах, нетрудно видеть, что советской стратегии пришлось распределить их поровну между обоими.

Итак, в направлении решающего фронта было сосредоточено около 87 000 штыков и сабель из общего числа в 210 000 с лишком. А если учесть ту группу вооруженных сил, которая реально должна была решать задачу на Польском фронте, то для «окончательного разгрома Польши» назначалось лишь до 53 000 штыков и сабель, или не более 25 % тех сил, которыми Главное командование располагало на европейских театрах войны.

В этой области к началу войны с белополяками сделал крупную ошибку и полевой штаб. Недопустимое несоответствие активных штыков и сабель с громадным числом тыловиков вызывало резкие нарекания со стороны армейских работников. Требования о более рациональной организационной деятельности нажимали на полевой штаб со всех сторон. В такой обстановке ему следовало бы опереться на общественное мнение армии и решительно добиться перелома в лучшую сторону. Вместо этого полевой штаб путем отмены учета штыков и сабель и перехода на учет бойцов пехоты, конницы, артиллерии и прочих войск вплоть до комендантских команд пытался создать внешне более приличную организационную картину. Однако эта картина не соответствовала действительной боеспособности отдельных частей, ослабляла борьбу за организационную рационализацию и порождала оптимизм при расценке соотношения сил с противником, силы которого разведупр арифметически продолжал учитывать на штыки и сабли. Насколько такой пересчет имел громадное значение, будет видно из следующего примера. Ко времени сражения на Висле 11 августа полевой штаб оценивал силы белополяков в 101 500, а наши силы, действовавшие против них, – в 156 133 бойца. Силы одного Западного фронта оценивались в 112 939 бойцов. Однако на деле картина была другая. Западный фронт в действительности имел лишь 45 000—50 000 штыков и сабель, т. е. вдвое уступал силам противника.

Взгляд на ведение войны с белополяками, оценка соотношения сил и средств борющихся сторон не представляли собою в 1920 г. чего-либо застывшего, неизменного. Развитие событий накладывало свою печать на различные этапы войны. Мы говорили уже выше об оптимизме, характеризовавшем начало кампании 1920 г. с нашей стороны. Ленин говорил об этом на X партийном съезде. И все же надо сказать, что Ленин даже до начала наших активных действий уже давал директиву о напряжении всех сил для войны с белополяками. 5 мая в Моссовете т. Ленин говорил следующее: «Товарищи, когда мы сейчас стоим перед новой надвигающейся войной, мы должны все наше внимание направить в эту определенную сторону. Мы прекрасно знаем, что тот неприятель, который стоит перед нами сейчас, не страшен нам после того, что было уже пережито, но мы прекрасно знаем, что, как только этот неприятель будет иметь хоть немного успеха, он будет способен причинить нам много серьезных бедствий, потому что буржуазные государства, которые сейчас оставляют его в стороне, не преминут примкнуть к нему, не преминут затормозить нашу работу и наше строительство.

Нужно сказать, что то наше правило, которого вы держались во все предыдущие войны, должно быть целиком применено и к этой войне, так как оно является существенным средством, которое всегда обеспечивает за нами огромный успех. Это правило сводится к тому, что раз дело дошло до войны, все интересы страны и ее внутренняя жизнь должны быть подчинены войне».

Развитие боевых операций на Западном фронте в июле – августе, поражение и длительное отступление польских армий, революционное движение в западноевропейских армиях преобразило значение войны и для Советской России, и в международном масштабе. Размах целей войны и средств, потребных для нее, прогрессивно возрастал. Характеризуя на сентябрьской партийной конференции ход войны, т. Ленин анализирует главным образом именно эту операцию и ее значение:

«Война с Польшей, вернее июльско-августовская кампания, коренным образом изменила международное политическое положение».

Оборот дела на Западном фронте и нота Керзона поставили перед партией во весь рост серьезность обеспечения войны необходимыми силами и материальными средствами. И вот здесь-то, на этом рубеже войны не было обеспечено необходимого напряжения сил и средств.

16 июля главнокомандующий подал на имя предреввоенсовета доклад, в котором выставлял следующие положения:

под давлением Англии и Франции к Польше могут присоединиться Румыния, Финляндия и, может быть, Латвия. Главком просил ориентировать его по этому вопросу, так как иначе надо заранее делать перегруппировку сил;

по условиям снабжения главком считал, что Западный фронт может рассчитывать лишь на два месяца напряженной борьбы;

в случае действий против одной Польши можно рассчитывать на окончательное падение сопротивления Польши в этот срок;

активное выступление прочих государств ориентировало главнокомандование на остановке по линии этнографической границы Польши. В последнем случае главком предполагал произвести перегруппировку сил на Западном и Юго-Западном фронтах.

По этому докладу главкома Троцкий получил исчерпывающее решение правительства, изложенное им в почтотелеграмме № 707 от 17 июля на имя главкома в копии, адресованной ЦК РКП.

Директива начинается словами: «Нота лорда Керзона свидетельствует о том, что капиталистическое правительство Антанты считает наши успехи на Польском фронте крайне угрожающими для того неустойчивого международного и внутреннего режима, который установился после Версальского мира». В этой характеристике положения красной нитью проходит оценка, данная Лениным по вопросу о влиянии на положение Антанты наших успехов на Западе.

На сентябрьской партийной конференции т. Ленин сформулировал это так: «Наше продвижение к Варшаве оказало столько могучее воздействие на Западную Европу и всю мировую ситуацию, что совершенно нарушило соотношение борющихся внутренних и внешних политических сил. Приближение нашей армии к Варшаве неоспоримо доказало, что где-то близко к ней лежит центр всей системы мирового империализма, покоящейся на Версальском договоре».

В своей речи на съезде рабочих и служащих кожевенного производства 8 октября он к этому добавлял еще:

«Если бы Польша стала советской, если бы варшавские рабочие получили помощь от Советской России, которую они ждали и которую приветствовали, Версальский мир был бы разрушен, и вся международная система, которая завоевана победами над Германией, рушилась бы».

Таким образом, мы видим, что уже в середине июля, отклоняя ноту Керзона, Ленин ясно видел, какое политическое воздействие окажет в Европе наше наступление на Польшу. Английское посредничество расценивалось как очередной маневр для усиления наших врагов. Отсюда же вытекала и потребность сосредоточения максимума сил против Польши и ускорения действий наших фронтов до того, как Антанте удастся втянуть в дело Румынию и усилить Врангеля. Директива формулирует это так: «Исходя из такой общей оценки положения, главному командованию и всем другим органам военного ведомства необходимо принять меры к тому, чтобы всесторонне обеспечить наше быстрое и энергичное продвижение вперед на плечах отступающих польских белогвардейских войск и в то же время, ни на минуту не ослабляя направленных против буржуазно-шляхетской Польши сил, подготовлять резервы на случай, если бы Румыния, потеряв голову, вступила на путь Польши».

Отсюда мы видим, что правительство правильно расценило позицию Румынии, отклоняя вопрос о перегруппировке нашего Польского фронта, и даже более того, предлагало принять все меры для усиления и обеспечения наступательных сил. На случай выступления Румынии предлагалось формировать новые резервы, но не разрешалось ни одного человека оттягивать с Польского фронта.

В отношении недостаточной углубленности подготовки к нависавшей над нами войне с белополяками мы должны указать еще на слабую подготовку организации полевого управления на Западном фронте. Полевой штаб не предпринял никаких мер для увеличения числа армейских управлений в связи с сосредоточением новых сил на Западном фронте, а также не обеспечил намечавшегося размаха операций техническими средствами и в первую очередь средствами связи с железнодорожными войсками. Этот недодел, как и недостаточная организация фронтового и армейских тылов, отрицательно сказался в ходе дальнейших операций.

В докладе главного командования на имя предреввоенсовета от 16 июля мы видим, что Главное командование считало затяжку войны далее осени рискованным. Все это говорило за то, что летом с белополяками должно быть покончено и что для этого необходимо сосредоточить такие силы и такие технические ресурсы, которые наши цели войны могли бы полностью обеспечить. На невыполнении этих требований в известной степени опять-таки сказалась оптимистическая оценка нашего положения на Польском фронте.

Между тем польская буржуазия напрягала все свои силы: 16 возрастных классов были призваны под знамена. Мобилизацией уже были захвачены люди 35-летнего возраста. Усиленным темпом велись новые формирования. Франция доставляла вооружение, снаряжение, авиацию и инструкторов.

Имели ли мы силы, достаточные для выполнения задачи, поставленной правительством? Об этом говорят цифры. Польская армия насчитывала от 131 000 до 143 500 штыка и сабли. С нашей стороны им было противопоставлено 87 763 штыков и сабель. Из ранее приведенных цифр мы знаем, что мы при более жесткой организаторской деятельности Наркомвоенмора во исполнение директив правительства могли бы значительно увеличить наши силы и средства. Даже те немногие силы, которые действовали против Польши, едва не выполнили своей задачи. «Красная армия прошла без перерыва 500, даже 600, во многих местах до 800 км и дошла до Варшавы. Варшава считалась почти погибшей для Польши. Так по крайней мере считала вся международная печать».

«Оказалось, что война дала возможность дойти почти до полного разгрома Польши, но в решительный момент у нас не хватило сил».

«Наша армия показала, что большая, но разоренная Советская страна летом 1920 г. была в нескольких шагах от полной победы».

Некоторые историки войны с белополяками высказывают мнение об ошибочности действий военного командования, наступавшего к Висле безостановочно, и утверждают, что стратегически правильнее было бы остановиться где-нибудь на границе Польши или на Зап. Буге. По нашему мнению, так рассуждать могут только те, кто противопоставляет стратегию политике. При изложении директивы правительства мы уже указывали, что возможность выдвижения против нас Антантой новых врагов заставляла правительство требовать от армии скорейшего разгрома Польши, и потому от нее категорически требовалось «быстрое и энергичное продвижение вперед на плечах отступающих польских белогвардейских войск». Поэтому совершенно ясно, что возможность для стратегии остановки на Буге была исключена.

Помимо соображений о возможности появления новых врагов политика не могла не учитывать и учитывала еще и тот грандиозный рост революционного движения, который имел место в этот период и который был охарактеризован Лениным в следующих словах:

«Когда красные войска подходили к границе Польши, победное наступление Красной армии вызвало неслыханный политический кризис». И далее: «С приближением наших войск к Варшаве вся Германия закипела. Там получилась картина, какую можно было наблюдать у нас в 1905 г., когда черносотенцы поднимали и вызывали к политической жизни обширные, наиболее отсталые слои крестьянства, которые сегодня шли против большевиков, а завтра требовали всей земли от помещиков». И далее: «Наступление на Польшу произвело такой перелом, что английские меньшевики вступили в союз с русскими большевиками. Вот что сделало это наступление».

Вся английская буржуазная пресса писала, что «Комитет действия» – не что иное как Советы. И она была права. Это не называлось Советами, но по существу это то же самое. И наконец, он же указывал: «Вы также знаете, какое отражение нашел европейский кризис в Италии. Италия – страна-победительница, а когда победы Красной армии вызвали движение в Германии и перелом в английской политике, в Италии борьба обострилась до того, что рабочие стали захватывать фабрики, брать квартиры фабрикантов, поднимать на борьбу сельское население. Италия находится теперь в таком положении, которое ни в какие мирные рамки не укладывается».

Добавим к этому, что успешное наше наступление в значительной степени деморализовало, по свидетельству польских источников, и польское правительство, и польское Верховное командование, о чем речь будет идти ниже.

Нелишне здесь привести и оценку, данную сентябрьской Всероссийской партийной конференцией.

Общероссийская конференция РКП, заслушав доклад представителя польских коммунистов т. Улановского, только что прибывшего непосредственно из Варшавы, с радостью отмечает, что передовые рабочие Польши вполне солидарны с образом действий РСФСР и оценивают события последних месяцев так же, как оценивают их коммунисты России. Польские рабочие-коммунисты вполне признавали поддержку вооруженной рукой для советизации Польши и не делали ни малейших уступок ни национализму, ни пацифизму.

Конференция с удовлетворением констатирует, что отдельные «критические» голоса польских коммунистов, раздавшиеся в Берлине (статьи в «Роте Фане»), не являлись голосом польской коммунистической партии.

В полной солидарности взглядов польских и русских коммунистов конференция видит залог того, что окончательная победа будет нашей, несмотря на все тяжести предстоящей еще борьбы.

Конференция шлет братское приветствие польским рабочим-коммунистам.

Теперь нам необходимо, приступая к изложению последовательного оформления плана операции на Висле, вернуться несколько назад к тем основным указаниям, которые Главное командование отдало в развитие полученной им политической директивы.

Первые указания главкома общего характера последовали 20 июля в директиве № 4315/оп. Эта директива указывала обоим фронтам «продолжать энергичное развитие операций, согласно отданных им директив, не ограничивая таковых границей, указанной в ноте Керзона». 21 июля главком представил доклад предреввоенсовета (№ 481), который в значительной мере проникнут осторожностью. Опасаясь выступления Румынии, «которая уже имеет для этого достаточные силы и возможности» на поддержку Польше, главком считал, что «наше глубокое продвижение в пределы Галиции явилось бы в этом случае весьма опасным», и предлагал поэтому для Юго-Западного фронта операцию с ограниченной целью, а именно, разгром правофланговой польской армии, «дабы этим путем отрезать польский фронт от румынского и получить возможность часть сил Юго-Западного фронта обратить для борьбы с Румынией». Далее главком считал возможным на случай необходимости дальнейшего усиления эвентуального Румынского фронта задержать в резерве и 16-ю красную армию. Эта армия могла бы явиться резервом и на случай выступления Латвии. Главное командование считало, что для окончательного разгрома Польши будет достаточно сил остальных трех армий Западного фронта. Архивные дела не сохранили нам ответа на это предложение главкома. Но более подробные указания главкома обоим фронтам, последовавшие 21 и 22 июля, позволяют судить, что в основном предложения главкома получили санкцию предреввоенсовета. Эти предложения нашли свое выражение в директивах главкома на имя командующих Юго-Западным и Западным фронтами, отданных им в Минске 23 июля 1920 г. Первой по времени последовала директива командюзу № 4343/оп. В ней главком ставил командюзу задачу «нанести решительное поражение 6-й польской и украинской армиям противника, отбросив их на юг к границам Румынии, использовать для этой задачи конную армию». Директива требовала использования сил конной армии при выполнении этой задачи на узком фронте, на определенно выбранном направлении и без распыления сил. Кроме того, Юго-Западный фронт к 4 августа должен был сильной ударной группой правого фланга овладеть районом Ковель – Владимир-Волынский, поддерживая связь с левым флангом армий Западного фронта и обеспечивая свой левый фланг. На следующее утро 23 июля главком директивой № 4344 поставил Западному фронту задачу «нанести противнику окончательное поражение и не позже 12 августа овладеть Варшавой».

Разграничительная линия между обоими фронтами устанавливалась через Ратно, Влодаву, Новую Александрию (Пулавы) на Висле. Все эти пункты отходили к Западному фронту. Хотя последующие распоряжения Главного командования и внесли ряд существенных изменений в постановку задач Юго-Западного фронта, но поскольку основная задача Западного фронта осталась и в последующем неизменной, а директива от 23 июля сохраняла свое значение для Юго-Западного фронта до начала августа 1920 г., то представляется нелишним теперь же остановиться на анализе обеих директив. Это тем более необходимо, что обе они фигурируют во всех трудах, имеющих своей темой операцию на Висле. От них начинают разбор работы управления и командования в переломный момент нашей польской кампании. На них же базируются стороны во взаимных обвинениях или оправданиях. Основываясь на формулировке задач обеих директив, выраженных настолько ясно, что кривотолков быть не может, мы приходим к следующим выводам.

В середине июля Главное командование считало возможным для окончательного разгрома главных сил противника обойтись только наличными силами Западного фронта. Однако уже к началу августа Главное командование учло силу сопротивления Польши.

Чем объяснить, что Главное командование на этот раз допустило чрезмерный оптимизм?

На этот вопрос можно ответить целым рядом соображений. Во-первых, решаясь на снижение Юго-Западного фронта к румынской границе, Главное командование учитывало опасность нависания румынской армии над левым флангом Юго-Западного фронта до тех пор, пока не занят Брест-Литовск и пока Юго-Западному фронту не обеспечены будут коммуникации на север через Полесье. Во-вторых, главком мог рассчитывать на быструю развязку операции против 6-й польской армии, после чего он мог во исполнение своего прежнего решения перегруппировать главные силы Юго-Западного фронта к Бресту и Люблину. В этих расчетах, как мы увидим далее, Главное командование просчиталось. Непредвиденных трений оказалось больше, чем это можно было предполагать.

В своей июльской директиве командзапу Главное командование ставило ближайший объект на местности в виде Варшавы. Целеустановка для Юго-Западного фронта была поставлена шире в том смысле, что ему представлялся более свободный выбор объектов для нанесения своего главного удара. Львов как главный объект операции не фигурирует в директиве № 4343/оп. В отношении конной армии сказано только, что она наносит свой удар, «обеспечивая себя со стороны Львова», но неоспоримо, что директива переносит центр тяжести приложения усилий Юго-Западного фронта настолько круто к югу по сравнению с предложением командюза Егорова от 22 июля, что Львов неизбежно должен встать на пути осуществления директивы № 4343/оп как главный объект действий.

Таким образом, обе директивы № 4343/оп и № 4344 можно рассматривать в их совокупности как компромисс между указаниями правительства в его директиве от 17 июля и предложениями главкома в его докладе № 481 от 21 июля. Первым результатом такого компромисса является постановка себе задач в двух расходящихся направлениях. С одной стороны, Варшава, а с другой – Румыния как отдаленный объект действия, на пути к которому в виде ближайшего объекта встал Львов. Не приходится оспаривать важности и значения таких объектов, как Львов и Варшава, и особенно последнего.

Мы уже дали определение этого пункта как связывающего узла всех центростремительных сил польского правительства. Кроме этого политического значения она являлась в это время и главнейшим материальным центром страны. Вот что говорит по этому поводу ген. Сикорский. «Варшава к тому же являлась одним из главнейших материальных центров Польши. Падение ее было равнозначно проигрышу генерального сражения. Выбор ее как главного объекта для действий угрожал перенесением района военных действий далеко в глубь страны и являлся действительно удачным примером постановки себе стратегической цели». Но другое дело, можно ли было при том соотношении сил, которое мы привели в начале главы, задаваться двумя столь крупными целями сразу. Приходится признать, что, по-видимому, мыслилось закончить войну победоносным ударом по Варшаве. Этот удар возлагался исключительно на Западный фронт. Хотя директива № 4343/оп и предусматривает выдвижение сильной ударной группы из состава Юго-Западного фронта в район Ковель – Владимир-Волынский к 4 августа, но по духу директивы можно считать, что эта группа рассматривается скорее как связующее звено между внутренними флангами обоих фронтов, чем как активный кулак.

Лишь в последующие дни именно уже к концу июля 1920 г. у главного командования начинают намечаться первые сдвиги в отношении пересмотра вопроса о задачах Юго-Западного фронта во время операции на Висле. Эти сдвиги, возможно, явились результатом впечатления от повысившейся упорности противника на Буге и Нареве. В разговоре с командюзом по прямому проводу 28 июля Главное командование высказывает мысль о передаче «в связи с решением Брестского узла» сначала 12-й армии, а затем и дальнейшего крыла польского участка Западному фронту. Эта передача, конечно, должна была повлечь и изменение целеустановок для входящих в состав этого крыла армий с переключением их работы на линию активного содействия Западному фронту, что, вполне естественно, должно было поставить на второй план вопрос о взятии Львова. Однако никаких дальнейших последствий этот разговор в то время не имел.

Складывавшаяся к этому времени на Юго-Западном фронте обстановка отлагала решение задачи армиями этого фронта, согласно директиве № 4343/оп, на определенное время. На Бродском направлении 1-я конная армия вела упорные бои со 2-й польской армией и частью 6-й польской армии. Такое же упорное сопротивление встречала и 14-я красная армия. Более успешно, как мы видели, продвигалась лишь 12-я красная армия. Таким образом, следует признать, что нам не удалось довести до конца по не зависящим от нас обстоятельствам ту операцию с ограниченной целью Юго-Западного фронта, идейным вдохновителем которого мы считали наше Главное командование, а никого другого, и результатом которой должен был явиться разгром 6-й польской армии. Теперь этот вопрос затягивался, а между тем ко 2 августа обстановка уже радикально менялась по сравнению с обстановкой, существовавшей в 20-х числах июля.

Существенное изменение обстановки заключалось в том, что последовало падение Бреста. Это означало выход армий Западного фронта на западную окраину Полесья; в то же время к левому флангу Западного фронта быстро подтягивалась 12-я армия Юго-Западного фронта. Румыния активно не выступала, а сопротивление польских сил на рубеже р. Зап. Буг значительно возросло. Вполне уместно было в такой обстановке центр тяжести своего внимания сосредоточить главным образом на нашем Западном фронте, которому предстояло разрешить судьбу войны. Мы считаем, что Главное командование вполне правильно и своевременно пошло теперь именно по этому пути. Отныне в его концепции польское крыло Юго-Западного фронта должно выполнять соподчиненную роль в операциях Западного фронта, всецело помогая последнему.

Теперь, рассматривая истекшие события с дальности почти десятилетней исторической перспективы, мы можем лишь выразить сожаление, что это решение, вполне логичное и правильное по существу, не было осуществлено быстро и решительно. Пути предварительного разрешения вопроса об установлении взаимодействия фронтов носили чрезмерно согласовательный характер. Между тем этот вопрос не представлял собой чего-либо нового и неожиданного. Он рассматривался еще задолго до того времени, когда пришлось приступить к его реальному осуществлению. Хотя историк современности находится в менее выгодном положении по сравнению с историком последующих поколений в том отношении, что ему недоступны многие из тех архивных документов, которые доступны историку будущего, но у него есть огромное преимущество по сравнению с последним. Оно заключается в показаниях живых достоверных очевидцев и свидетелей. В тех случаях, когда наша путеводная нить в архивах обрывается в силу тех или иных причин, мы вынуждены вступать на этот путь. Так мы поступили и на этот раз. По словам т. Тухачевского, вопрос о взаимодействии фронтов встал в порядок дня еще в апреле 1920 г. В конце апреля он обсуждался на заседании РВСР под председательством т. Склянского. Тогда от имени правительства было уже предложено объединить армии, действующие на Польском фронте под единым руководством. Главное командование, принципиально разделяя ту же точку зрения, настояло на осуществлении этого предложения лишь по выходе наших армий на меридиан Бреста, т. е. отложило решение вопроса до того момента, когда лесисто-болотистый район Полесья, разделяющий наши Западный и Юго-Западный фронты, окажется за ними.

После падения Бреста, последовавшего, как известно, 1 августа, главком и приступил к осуществлению решения об установлении взаимодействия фронтов согласно решению, принятому на заседании РВСР в конце апреля 1920 г. Об этом говорит его директива № 4578/оп/987/ш от 3 августа. Она предусматривает передачу в ближайшие дни в распоряжение командзапа 12-й и 1-й конной армий и содержит в себе ряд указаний об установлении связи с этими армиями командованием Западным фронтом.

При осуществлении перехода 12-й и 1-й конной армий в состав армий Западного фронта разграничительная линия между фронтами круто должна была снизиться к югу, проходя через Бердичев – Старо-Константинов – Белозорка – Поморжаны – Миколаев – Самбор – Воля-Михова, причем все эти пункты, за исключением Бердичева и Старо-Константинова, отходили в состав Западного фронта. Директива не меняла целеустановок Юго-Западного фронта, вернее его польского крыла, которое продолжало еще действовать в духе директивы главкома № 4343/оп от 23 июля, а это означало фактическое санкционирование главкомом продолжения львовской операции. По-видимому, Главное командование считало, что командование Западным фронтом успеет своевременно дать новые целеустановки 12-й и 1-й конной армиям по установлению связи с ними и, не желая связывать его решений или навязывать ему свое, пока предоставляло событиям на Юго-Западном фронте развиваться в том направлении, какое они приняли.

Последующие события показали, что Главное командование в этом случае недостаточно взвесило элемент времени и те трения, которые в условиях наших пространственных театров возникают при перемене операционных направлений крупных войсковых организмов.

Собственно, уже 3 августа назрел момент для существенного изменения целеустановок для армий польского крыла Юго-Западного фронта. Мы не вправе предъявлять требования к командованию Юго-Западного фронта об изменении им задач трем его армиям с самостоятельных на вспомогательные, раз этого не было еще указано главкомом.

Из книги т. Егорова «Львов – Варшава» видно, что командование Юго-Западным фронтом рассматривало свою роль на Польском фронте как самостоятельную от начала и до конца и намечало свой собственный план глубокого вторжения в Галицию, первым шагом к осуществлению которого должен был явиться захват переправ на нижнем Сане. Тов. Егоров считает, что таким образом было бы наилучше осуществлено взаимодействие обоих фронтов на Польском театре.

Намечая передачу двух армий Юго-Западного фронта в подчинение командования Западным фронтом, Главное командование, по-видимому, в силу изложенных выше соображений, не только не ознакомило командование Юго-Западным фронтом со своей точкой зрения на возможное дальнейшее использование этих армий, но и своими последующими распоряжениями еще более утвердило командюза в намерении продолжать львовскую операцию и даже, если можно так сказать, подтолкнуло его к югу само. Об этом свидетельствует телеграмма главкома № 4592/оп от 3 августа, требующая резкого выдвижения 12-й армии в направлении на Владимир-Волынский, т. е. более к югу, в связи с обстановкой на фронте 1-й конной армии. Таким образом, директива командюза № 707 (сек.) 4433/оп являлась непосредственным следствием этой телеграммы и уклоняла главные силы 12-й армии круто на юг в направлении Владимир-Волынский – Томашев, ставя в то же время задачу 1-й конной армии разбить в кратчайший срок Львовскую группу противника.

Эта директива имеет большое принципиальное значение. В ней следует искать причины несвоевременного выхода на новые операционные направления тех армий Юго-Западного фронта, которые переподчинялись Западному фронту. Директива главкома от 6 августа за № 4634/1001/ш предусматривала включение в состав армий Западного фронта еще и 14-ю армию, что означало, как говорит т. Егоров в своей книге, полную ликвидацию управления польским крылом Юго-Западного фронта его командованием.

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению событий, остановимся на характеристике работы управления за истекшие четыре дня (3–6 августа). Они являются переходным этапом к моменту, когда в сознании Главного командования четко оформилась наконец идея восстановления взаимодействия обоих фронтов. Но здесь скоро начинают обнаруживаться трения пока технического порядка. Командзап в своей телеграмме от 7 августа (№ 0209/оп) указывает, что установление прямой связи с тремя южными армиями потребует от 10 до 14 дней. Он предвидит большие затруднения с организацией тыла этих армий. Поэтому он просит о передаче в свое распоряжение этих армий со всеми обслуживающими их базами и средствами связи. 8 августа командюз (телеграмма № 150 сек. 4526/оп) возражает против этого проекта, указывая, что он равнозначен парализации всего управления Юго-Западным фронтом, имеющего еще ответственную задачу борьбы с армией генерала Врангеля.

Таким образом, можно считать, что еще 8 августа вопрос об установлении взаимодействия обоих фронтов на важнейшем фокусе борьбы, решающем судьбы войны, который уже определенно начинает намечаться на средней Висле, висит еще в воздухе. В это же время командование Юго-Западным фронтом (в ночь с 7 на 8 августа) директивой № 748/сек. предпринимает шаги к осуществлению своей идеи глубокого вторжения в Галицию. Оно нацеливает главные силы 12-й армии (3 стрелковые дивизии) на фронт Томашев – Рава Русская, что должно привести к эксцентрическому приложению усилий внутренних флангов Юго-Западного и Западного красных фронтов, одновременно оно и принимает меры к выводу в резерв 1-й конной армии.

В таком положении находился вопрос о взаимодействии фронтов, когда окончательно оформлялся и начинал уже находить свое определенное выражение план операции на Висле армией Западного фронта.

Главком обратил внимание командзапа в своей директиве от 7 августа на то обстоятельство, что Ивангородское (Демблинское) направление является при дальнейшем наступлении неизбежным для левофланговой 16-й армии, так как временно на помощь 12-й армии она рассчитывать не может, ввиду предстоящего ее уклона круто к югу в целях вывода конной армии в резерв.

В директиве от 8 августа за № 4681/оп/1023/ш главком указывает командзапу, что передача польского крыла Юго-Западного фронта (12-я, 1-я конная и 14-я армии) уже решена. Эта директива, по-видимому, явилась ответом на несколько ранее происшедший разговор главкома и командзапа по прямому проводу. Этот разговор заключает в себе план операции армий Западного фронта и вполне своевременное указание командзапа о том, что общая обстановка требует срочного объединения всех армий в одних руках.

При рассмотрении плана действий Западного фронта следует иметь в виду, что командование Западным фронтом после своей телеграммы главкому 7 августа, о которой мы говорили выше, со дня на день рассчитывало на передачу в его распоряжение трех армий Юго-Западного фронта (12-й, 1-й конной и 14-й).

В своем плане варшавской операции командзап исходил из следующих предпосылок:

1. Силы противника на берегах р. Вислы должны значительно превосходить наши (он их оценивал до 70 000 штыков и сабель, а свои в 40 000 штыков и сабель), но мы располагаем значительным моральным превосходством.

Вот что по этому поводу говорит очевидец и участник событий на польской стороне французский генерал Фори.

«И действительно, в этот период общественная психология Польши переживала настоящую депрессию; рабочий класс, распропагандированный коммунистами, мог легко выступить на помощь красным; крестьянство и то, что на востоке называется “интеллигенция”, чувствовали себя усталыми. Все привыкли к легким успехам, и война, шедшая где-то на отдаленных границах, больше никого не интересовала.

Армия подвергалась поражению и не имела никакой поддержки с тыла. Она чувствовала себя духовно покинутой, и еще перед решительным наступлением большевиков имелись некоторые симптомы упадка, которые серьезно беспокоили польское командование. Удар противника, нанесенный в подобных условиях, являлся настоящей катастрофой».

2. Главная масса сил противника в начале августа группируется севернее р. Зап. Буг, отступая к Модлину и Варшаве.

Исходя из этого, левый фланг всей польской группировки на Висле является главнейшим и должен быть ближайшим объектом наших действий, так как при невыгодном для нас соотношении сил никакой иной одновременной крупной целью мы задаваться не можем.

3. Общее сосредоточение и усиление левого фланга обеспечивалось сосредоточением на Люблинском направлении 12-й и 1-й конной армий, вопрос о передаче которых в состав Западного фронта был поднят командованием последнего еще в начале августа, но задерживался разрешением по неготовности связи и должен был состояться между 13 и 15 августа.

4. Если бы противник решил дать сражение на Буге, то можно успеть «по обстановке» снизить на юг 3-ю и 16-ю армии от устья р. Зап. Буг.

В вопросе об оценке группировки сил противника между главкомом и командзапом в период около 7 августа наметилось расхождение. Главком считал, что главная масса сил противника находится южнее р. Зап. Буг, а командование Западным фронтом, наоборот, относило место их нахождения севернее р. Зап. Буг.

Исходя из своего предположения, Главное командование стремилось покончить с живой силой противника где-нибудь между реками Зап. Буг и Вислой, пока она не успела еще оправиться после ряда понесенных неудач, не успела пополниться, перегруппироваться и опереться на мощный рубеж р. Вислы с его оборонительной системой в виде укреплений Модлина (Новогеоргиевска), Згержа, Варшавских предмостных укреплений и укреплений Деблина (Ивангорода). В сложившемся невыгодном для нас общем соотношении сил выигрыш времени в целях использования морального превосходства приобретал решающее значение.

Эту мысль главком С.С. Каменев настойчиво проводит в своих директивных указаниях и разговорах по прямому проводу с командзапом, начиная с 7 по 10 августа. Он предлагает ему снизить на юг, на Демблинское направление наши 3-ю и 16-ю армии, растянув соответственно фронт наших 4-й и 15-й армий севернее р. Зап. Буг.

Уже к 8 августа командзап уловил признаки какой-то перегруппировки противника на его фронте и пришел к выводу, что противник намерен уклониться от розыгрыша генерального сражения между pp. Зап. Буг и Вислой. Поэтому командзап считал, что уклонение 3-й армии круто к югу окажется маневром впустую. И действительно, как увидим дальше, согласно решению Пилсудского от 6 августа, польские армии, принимая новую группировку для контрудара, начали быстрый отход к Висле.

Основываясь на этих предпосылках, командзап 10 августа отдал директиву, ставя следующую общую задачу фронту: «Противник по всему фронту продолжает отступление. Приказываю окончательно разбить его и, форсировав реку Вислу, отбросить его к юго-западу». В дальнейшем, согласно этой директиве, после переправы через Вислу наш ударный кулак круто снижался к югу, из чего можно заключить, что в дальнейшие намерения командзапа входил захват Варшавы с ее укреплениями с тыла, если бы до этого времени она не пала под ударами с фронта. Наши силы, находившиеся южнее р. Зап. Буг, нацеливались: 16-я армия главными своими силами на участок р. Вислы, севернее Варшавы – Модлин искл. – Яблонна вкл., а Мозырская группа – на участок р. Вислы, севернее Демблина, где она также должна была форсировать эту реку (у Козенице). Крайний правый фланг фронта (4-я армия) должен был переправиться через Вислу 15 августа, а все прочие армии – 14 августа.

Таким образом, мы видим, что план командзапа по замыслу является весьма активным, предусматривая наступательные задачи для всех армий. Командование Западным фронтом, находившееся в это время в г. Минске, оставляло за собой руководство всеми пятью своими армиями (считая в том числе и Мозырскую группу), к которым оно вскоре рассчитывало присоединить еще две (12-ю и 1-ю конную), что, конечно, усложняло вопросы управления и связи. Продвижение штаба фронта вперед не успело осуществиться ввиду затруднений установления связи с армиями Юго-Западного фронта.

Согласно этому плану получалась следующая группировка наших сил: севернее Варшавы на фронт в 100–110 км двигался ударный кулак трех армий силой в 40 000 с лишком штыков и сабель, что составляет около 80 % всех наличных сил Западного фронта (за округлением). Южнее Варшавы на фронте 100–170 км наступали 10 000 штыков и сабель части сил 16-й армии и Мозырской группы, что составляет около 20 % наличных сил фронта. Наиболее растянутым здесь являлся участок Мозырской группы (4193 штыка и сабли, увеличившийся с 12 августа еще 58-й стрелковой дивизией из состава 12-й армии, что довело ее численность, согласно данным некоторых авторов, до 6600 штыков и сабель), достигавший 100 км. Эта группа до сосредоточения 1-й конной и 12-й армий на Люблинское направление, по существу, являлась группой, обеспечивающей на Иваногородском направлении операцию всего фронта. Своевременный выход на это направление двух наших армий, общая численность которых достигала 26 225 штыков и сабель (12-я армия – 11 225 штыков и сабель; 1-я конная – 15 000 сабель), вместе с 6600 штыками и саблями Мозырской группы должен был образовать на Люблинско-Демблинском направлении второй сильный ударный кулак численностью в 32 885 штыков и сабель. Тогда получалась очень рельефная группировка, вполне отвечающая решительности намерений командования Западным фронтом: сильный ударный кулак на Модлинском направлении численностью в 40 000 с лишком штыков и сабель, менее сильный, но все же мощный кулак на Демблинском направлении численностью в 32 885 штыков и сабель и связующий их слабый центр в виде части сил 16-й армии.

В дальнейшем, после изложения оперативных планов противной стороны, мы постараемся дать общий анализ плана командзапа, а пока отметим лишь, что главной целью, которую он себе ставил, являлись не пространство или тот или иной географический объект как самоцель, а в первую очередь, живая сила противника. Но эта живая сила в данный момент, как увидим ниже, уже вплотную оперлась на свои главные источники материального питания. Поэтому судьба их была уже тесно связана с судьбой обороняемой территории и с главным материальным фокусом ее – Варшавой. Вот почему последняя не являлась самоцелью для командования Западным фронтом, а стала основным фокусом операции, поскольку привлекла на себя главную массу противника.

Как видно из книги А.И. Егорова, командование Юго-Западным фронтом задавалось весьма широкими задачами для польского крыла своего фронта. Оно еще 23 июля рассматривало львовскую операцию как преддверие своего глубокого вторжения в Галицию, стремясь утвердиться в дальнейшем на линии р. Сан от Перемышля до Радымно, а затем движением через Красник и Янов выйти на участок р. Вислы – Аннополь – Завихост. Эта точка зрения осталась неизменной у командюза до того самого момента, как обе его правофланговые армии перешли фактически в подчинение командзапа. Но поскольку Львовская операция затянулась, командование Юго-Западным фронтом фактически свои намерения в жизнь провести не могло, ибо все его распоряжения в дни, предшествовавшие передаче 12-й и 1-й конной армий (4 и 7 августа), были соподчинены интересам львовской операции, а не выхода на линии р. Сан и Вислы. Сравнение же идейной стороны планов обоих командующих представляется вопросом крупнейшего теоретического значения, поскольку оно привлекает наше внимание к старому, но постоянно возрождающемуся вопросу о взаимоотношениях между маневром и сражением.

В своем плане командзап являлся определенным сторонником разрешения кризиса войны решительным сражением во фронтовом масштабе. Он искал живой силы противника для того, чтобы ее уничтожить на тех направлениях, где ее вероятнее всего было встретить, т. е. на направлениях, ведущих к Варшаве как к ближайшему и главнейшему для обеих сторон объекту действий.

Командюз по логике своего оперативного плана задался целью достигнуть удаленных объектов на местности, причем на тех направлениях, которые по условиям сложившейся к тому времени обстановки приобретали второстепенное для противника значение, что он и показал, как увидим ниже, почти совершенно обнажив границы Галиции от войск, перетянув все свободные силы на Среднюю Вислу.

Таким образом, действия правофланговых армий Юго-Западного фронта, если бы им удалось приступить к выполнению плана командюза, свелись бы к простому захвату пространства, малоценного в данное время для армии противника, судьба которой решалась под стенами Варшавы.

До разгрома основной живой силы противника, сосредоточенной на направлениях, прикрывающих Варшаву, нечего было и думать о глубоком вторжении в сердце Польши через Галицию.

Вообще мы считаем, что поход на Краков без предварительного разгрома сгустка польских сил под Варшавой явился бы дележом шкуры неубитого медведя.

В последние дни, остававшиеся до перехода правофланговых армий Западного фронта в ведение командзапа, командование Юго-Западным фронтом остается на позиции формального исполнителя директив главкома. Однако необходимо тут же заметить, что версия о будто бы имевшем место отказе командюза выполнить директиву главкома о переброске 1-й конной армии не соответствует действительности.

Теперь нам надлежит опять вернуться к вопросу о взаимодействии обоих фронтов, поскольку он после отдачи командзапом своей директивы о походе к Висле вступил в новую и на этот раз окончательную фазу своего развития.

Толчком для окончательного разрешения вопроса послужил разговор, происшедший между главкомом и командзапом в ночь с 10 на 11 августа. Самому же разговору предшествовала директива командзапа о походе на Вислу за № 236/оп/сек. В этой директиве говорилось:

«Противник по всему фронту продолжает отступление. Приказываю окончательно разбить его и, форсировав реку Вислу, отбросить к юго-западу. Для чего:

1. 4-й армии, обеспечивая правый фланг фронта, частью сил овладеть районом Яблонов – Грауденц – Торн, форсировав остальными силами 15 августа р. Вислу в районе Влоцлавск – Добржин. В районе Цеханов – Плонск оставить одну стрелковую дивизию во фронтовом резерве.

2. Командарму 15-й и 3-й форсировать Вислу не позже 15 августа. Командарму 3-й из района Залубице ударом в направлении Праги отбросить от Варшавы противника, отходящего перед 16-й армией.

3. Командарму 16-й 14 августа форсировать р. Вислу главными силами севернее Варшавы.

4. Мозырской группе 14 августа овладеть районом Козенице – Ивангород. В подчинение командующему Мозырской группы распоряжением главкома передается 58-я стрелковая дивизия.

5. Разграничительные линии: между 4-й и 15-й армиями: Ойржень – Плоцк – Пионтек (вкл. 15-й армии); между 15-й и 3-й армиями: Насельск – Длутово – Вышгород – Сохачев (вкл. 3-й армии); между 3-й и 16-й армиями: Новогеоргиевск – Блоне (вкл. 3-й армии).

6. Политическая обстановка требует немедленного полного разгрома живой силы противника.

В ночь с 10 на 11 августа имел место вновь разговор главкома с командзапом по прямому проводу. Ему принадлежит не менее решающее значение для операции, чем вышеприведенная директива, ибо после него главком отдал директиву о перегруппировке 1-й конной армии на Люблин. Правда, в нем опять проглядывает расхождение во взглядах главкома и командзапа на оценку группировки и намерений противника, поскольку главком все еще считал возможным достигнуть решающего сражения между Вислой и Зап. Бугом, не давая возможности противнику уйти за р. Вислу, но в конце концов по заслушивании соображений командзапа и был утвержден план действий командзапа следующими словами: «Предоставляю вам свободу действий, но оставляю задачу скорейшего разгрома польских сил без увлечения глубокой стратегией, так как в этом отношении опасаюсь, что у нас не будет времени, необходимого для такого рода решений».

Подробный анализ планов и решений всех инстанций нашего высшего командования мы решили сделать после изложения планов противной стороны. Тогда ярче выступят положительные и отрицательные стороны тех или иных решений.

Установление взаимодействия фронтов

В ночь с 10 на 11 августа главком прекращает действия конной армии против 6-й польской армии. Отданная главкомом в 3 часа 11 августа директива № 4738/оп 1041/ш характеризуется четкой оценкой общей обстановки и ставит определенные задачи польскому крылу Юго-Западного фронта. В ней главком совершенно правильно устанавливает соотношение удельного веса Львовской и Варшавской операций и центр тяжести приложения усилий польского крыла Юго-Западного фронта, осуществляемого пока 1-й конной и 12-й армией, переносит в сторону содействия их главной операции Западного фронта. В связи с этим решением 12-я армия главными силами должна наносить удар в общем направлении на Люблин, а главные силы конной армии должны выйти в район Грубешов – Замостье – Томашов. «Вместе с тем, – указывает главком далее, – является существенно необходимым скорейшая передача сперва 12-й, а затем и конной армии в непосредственное подчинение комфронту Тухачевскому». Далее главком просит «срочного заключения по изложенному» у командюза. Последняя фраза директивы как-то не вяжется с общим тоном всей директивы. Это, на первый взгляд, мелочь, но чреватая последствиями. Она дает формальное право некоторым утверждать, что директива № 4738 носила не исполнительный, а предварительный характер.

Но Главное командование, по-видимому, само придавало ей совсем иной смысл. Это следует из второго разговора главкома с командзапом, имевшего место в 0 ч. 35 мин. 12 августа (т. е. в ночь с 11 на 12 августа). Этот разговор еще более ярко подчеркивает идею главкома о взаимодействии фронтов и об относительной их роли в решающий момент кампании. «Сейчас, – говорил главком, – Юго-Западный фронт имел своей задачей разбить противника, прикрывающего Львов, и в этих целях естественно снижал на юг армию Буденного и 12-ю армию. Теперь, когда вы резко поднимаете ваши части на север, приступая к окончательному решению, является необходимым и 12-ю армию, и Буденного поднимать на север, дабы у вас в центре не было разжижения сил». Далее главком подчеркнул значение теснейшей связи работы 12-й армии с левым флангом Западного фронта, почему считал необходимым, чтобы командование Западным фронтом сейчас же взяло под свое управление не только 58-ю стрелковую дивизию, а целиком 12-ю армию, «… иначе, думаю, ваш центр может не справиться с своей задачей и, пожалуй, лопнет, как перетянутая струна».

Командзап считал возможным принять 12-ю армию в свое подчинение немедленно. С конной армией командзап мог уже иметь связь через Бердичев по аппарату Морзе, а более надежную связь с нею рассчитывал получить уже 12 августа.

Этот разговор в связи с вышеприведенной директивой также имеет первостепенное значение, свидетельствующее, во-первых, о полном согласии во взглядах главкома и командзапа о формах использования правофланговых армий Западного фронта. Он указывал на возможность фактического руководства действиями этих армий, начиная с ночи 11 на 12 августа.

Таким образом, общая оперативная обстановка в отношении возможности сразу же приступить к фактическому осуществлению взаимодействия фронтов складывалась настолько благоприятно, что это можно было сделать исчерпывающим образом даже 10 августа, как указывал это А.И. Егоров («Львов – Варшава», стр. 171–172), и 11 августа.

Но здесь, когда Главное командование приняло четкое решение, безусловно обеспечивающее нашу победу на Висле, на сцену выступают такие трения в работе аппарата управления, что решение главкома почти сводится на нет.

У многих участников Гражданской войны из-за малочисленности опубликованных исторических документов, относящихся к войне, осталось впечатление, будто бы командование Юго-Западного фронта отказалось от выполнения директивы главкома. На самом деле это не соответствует действительности. К тем недочетам, которые касаются исполнения этой директивы командюзом, мы еще вернемся, но не они имели решающее для нас значение. В данном случае эту роль сыграла плохо еще в то время налаженная полевая служба штабов.

Обратимся к рассмотрению этого крупнейшего вопроса, остро ставящего проблему необходимости подготовки гибкого, энергичного и инициативного полевого управления армии. Решение главкома из-за плохо работавшего аппарата управления не успело вовремя оказать своего решающего влияния на судьбы всей кампании на берегах Вислы.

Директива главкома о перегруппировке конармии была отдана в ночь с 10 на 11 августа. Элементарные условия службы штаба требовали в таких условиях от полевого штаба и его оперативного управления ряда мероприятий, обеспечивавших проведение в жизнь нового решения главкома. Это было тем более необходимо, что новое решение должно было преодолеть ту «Львовскую инерцию», которая уже две недели въедалась в оперативные целеустремления всего Юго-Западного фронта. Надо было по прямому проводу предупредить штаб Юго-Западного фронта и также конную армию о новой задаче, ибо она переходила в новое подчинение и на незнакомое ей направление. Это тем более необходимо было, что главком весьма беспокоился за Люблинское направление, и полевой штаб, естественно, должен был проявить в этом вопросе свою организаторскую энергию.

Однако директива главкома без отдачи каких-либо предварительных распоряжений была подвергнута зашифрованию и отправлена по назначению. По несчастной случайности в зашифровке были допущены ошибки и искажения. Штабы фронтов после значительной потери времени на безуспешную расшифровку запросили полевой штаб о перешифровке, что и было исполнено. В 13 ч. 35 мин. 13 августа эти телеграммы с исправленной шифровкой были вновь переданы в Харьков и Минск. Если предварительные распоряжения по новому решению главкома штабом отданы не были, то и необходимо было проследить за своевременностью вручения командующим фронтами новой директивы. Если было обнаружено искажение шифра, то надо было бы немедленно по проводу изложить ее основную идею. Нельзя объяснить этого и сугубой секретностью. Мы видим ежедневные разговоры главкома с командзапом об этих секретах. Мы видим здесь печальный, но поучительный пример того, как решение главного командования было сведено на нет исполнительным аппаратом из-за нечеткости его работы.

Необходимо также признать досадным обстоятельством приписку главкома внизу директивы (с запрашиванием мнения командюза), что ослабляло ее императивный характер. Однако дальнейшие распоряжения главкома подтверждали ее обязательность.

Под вечер 11 августа Главное командование, действуя в духе уже принятого им решения, сочло необходимым, повидимому, усилить впечатление своей директивы за № 4738/оп/1041/ш, поэтому директивой № 4752/оп/1044/ш указывало на необходимость поскорее подтолкнуть вперед 12-ю армию на Люблинском направлении, ссылаясь на то, что Мозырская группа уже находится на высоте Коцка.

Между тем 12 августа Юго-Западный фронт продолжал развивать еще свою инерцию в духе директивы от 23 июля.

Командование Юго-Западным фронтом решило еще раз энергично нажать на Львовский узел, что оно и сделало своей директивой № 764/сек/4626/оп, приказав 1-й конной и 12-й армиям продолжать самым решительным образом выполнение задач по овладению Львовским узлом и выдвижению в район Томашев, после чего выбросить конницу для быстрого захвата переправ через р. Сан на участке Синява – Радымно. Таким образом, с 12 августа начинается определенный разнобой в работе Главного командования и командования Юго-Западным фронтом, сорвавший наладившееся было взаимодействие фронтов. Нельзя, к сожалению, утверждать, что этот разнобой обусловливался чисто объективными причинами; их могло бы и не быть, если бы техника штабной службы в это время у нас стояла на должной высоте.

Директивой № 767/сек/4639/оп командюз дал, если так можно выразиться, окончательную зарядку, и 12-й армии, которая, как увидим дальше, продолжала оказывать воздействие на командование 12-й армии почти в течение всей операции на Висле, несмотря на то, что эта армия уже начала получать директивы командзапа, формально войдя в его подчинение.

В директиве № 767 командюз требовал скорейшего овладения ударной группой (т. е. главными силами 12-й армии) районом Томашев – Рава-Русска и переправами на р. Сан в районе Синява и Радымно. Правым флангом 12-й армии по занятии Холма надлежало стремительно преследовать противника на Красник для занятия в кратчайший срок переправ на Висле в районе Аннополь – Завихост и на Сане в районе Развадув – Ниско.

Таким образом, обе эти директивы командюза фактически в деле осуществления взаимодействия обоих фронтов возвращали нас к положению, которое имело место 4 августа. Положение можно, пожалуй, считать даже более трудным, так как в день 12 августа 1-я конная армия еще до получения директивы № 764 сама приступила к введению в дело своих конных резервов на линию р. Стырь.

В день же 12 августа командюз в порядке предложения выдвигает новый вариант использования конной армии, предлагая вывести ее в резерв в район Проскурова на случай выступления Румынии. В ночь с 12 на 13 августа в разговоре главкома с командзапом был решен вопрос о формальном принятии в свое ведение командзапом 12-й и 1-й конной армий Юго-Западного фронта с временной передачей им распоряжений командзапа через штаб Юго-Западного фронта. Срок передачи их в свое ведение командзап наметил 24 ч. 13 августа, а еще лучше 12 ч. 14 августа.

Директива главкома по выполнению этой передачи (в 12 ч. 14 августа) последовала в ночь с 12 на 13 августа (в 3 ч. 10 мин. № 4774/оп).

Однако вопросу об установлении взаимодействия между фронтами суждено было пройти еще через последние трения. Получив около 16 ч. 30 мин. 13 августа расшифрованные директивы главкома от 11 августа за № 4738 и 4752, командюз донес, что 12-я и 1-я конная армии уже приступили к выполнению задач, поставленных им 12 августа, почему он считал невозможным «изменение основных задач армиям в данных условиях». В ожидании ответа на свое донесение командюз составил проект директивы армиям фронта о переходе в подчинение командзапа 1-й конной и 12-й армий. Но в этой директиве ничего не было сказано о постановке 12-й и 1-й конной армиям тех новых задач, которые вытекали для них из директивы главкома № 4738/оп от 11 августа. Между тем, по точному смыслу директивы такие задачи должен был поставить этим армиям командюз. Разумеется, что по получении новых задач армии могли приступить к требовавшейся от них перегруппировке в связи с новыми задачами еще в ночь с 13 на 14 августа. Но командование Юго-Западным фронтом предпочло формально выполнить лишь последнюю директиву главкома от 13 августа за № 4774 о переподчинении 12-й и 1-й конной армий командзапа. Директива № 776/сек/4654/оп командюза о переходе 1-й конной и 12-й армий в подчинение командзапа с 12 час. 14 августа по ряду обстоятельств была отдана только в 1 ч. 02 мин. 14 августа.

Таким образом, формальное осуществление вопроса о взаимодействии фронтов, предусмотренное еще в конце апреля, окончательно назревшее 3 августа, свое разрешение получило лишь в ночь с 13 на 14 августа, да и то в незаконченном виде.

Мы в течение продолжительного времени занимали читателя вопросом о взаимодействии фронтов.

В этот вопрос постоянно упирается мысль исследователя, как только он подходит к операции на Висле. Разные исследователи освещали этот вопрос по-разному. Значит, необходим был предварительный тщательный анализ всех фактов, чтобы, не руководствуясь ничьими суждениями, никакими авторитетами, прийти в этом отношении к собственным выводам.

Эти выводы должны дать ответ на следующие вопросы. Ясно ли было осознано значение взаимодействия фронтов нашими высшими руководящими органами? Существовало ли между ними единство взглядов по этому вопросу? Своевременно ли было осуществлено решение об установлении взаимодействия фронтов? Какие формы оно получило и в силу каких причин оно не дало практических результатов?

Ответить на первый вопрос не трудно. Значение взаимодействия фронтов ясно осознавалось всеми нашими высшими руководящими органами, начиная от правительства, которое ставило этот вопрос еще в апреле 1920 г., и кончая главнокомандующим и командующим Западным фронтом.

По второму вопросу имеем полное основание сказать, что полного единства взглядов не было. Главное командование и командование Западным фронтом вполне последовательно от начала и до конца кампании придерживались той точки зрения, подтверждаемой и большинством польских авторов, что главным театром действий является Северный театр, на котором действуют армии Западного фронта. К моменту перелома кампании на этом театре выявился главный фокус действий в виде Варшавско-Модлинского района, притянувший на себя, как увидим ниже, главную массу польских войск. В этом районе в силу причин политического и экономического порядка выделялся такой объект, как Варшава, но взятие ее не могло явиться самоцелью операции. Падение Варшавы должно было явиться естественным результатом разгрома живой силы противника, прикрывавшей этот тупик. Поэтому командзап в своей директиве от 10 августа, определившей марш-маневр наших армий к линии р. Вислы, ни словом и не упомянул о взятии Варшавы.

При сложившемся соотношении сил на Польском театре мы не могли позволить себе такой роскоши, как две самостоятельные операции на нем в роде операции по захвату рубежа средней Вислы, что перешибало становой хребет всей польской обороны и должно было повлечь за собой паралич всех функций государственного организма и операции по захвату Галиции.

Ясно, что действия польского крыла Юго-Западного фронта должны были быть соподчинены интересам и целям Западного фронта. Это одно давало нам необходимое сосредоточение всех наших усилий на одной действительно важной цели. Всякое иное решение должно было повлечь за собой распыление наших усилий в пространстве.

Но командование Юго-Западным фронтом, как мы теперь знаем, мыслило взаимодействие фронтов в форме двух самостоятельных операций фронтов на Варшавском и Краковском направлениях.

По поводу этого проекта мы не можем не привести одной исторической аналогии. Не напоминает ли это положение той обстановки, в которой оказалась Ставка русского Верховного командования в мировую войну, когда оба ее фронта также стремились к самостоятельным действиям на Берлин и на Вену, причем каждый из фронтов расценивал себя за главный?

Известно, как тогда Верховное командование стало на позицию примирителя обоих фронтов и превратило себя не в командную высшую инстанцию, а в какого-то третейского судью между ними, и известны, наконец, те отрицательные для русской стратегии последствия, к каким привела такая политика русской Ставки.

С удовлетворением отмечаем, что наше Главное командование нашло в себе достаточно силы воли, чтобы в решительный момент пойти по тому пути, на который его наталкивало ясное оперативное сознание и правильное понимание обстановки в целом.

Отмечая здесь эту положительную заслугу Главного командования, мы должны, однако, сказать, что оно запоздало с оформлением своего плана по разгрому армий противника, иначе говоря, с оформлением своей идеи о взаимодействии фронтов. Она должна была созреть раньше, и через р. Зап. Буг мы должны были перейти уже с готовым планом Главного командования. Не повлиял ли здесь на наше запоздание до какой-то степени тот оптимизм, который порождало лавинное наступление армий Западного фронта? А с другой стороны, не играла ли тут роль некоторая переоценка значения возможного румынского выступления и тяготение внимания Главного командования к врангельскому участку Юго-Западного фронта? На эти вопросы мы ответить сейчас категорически не можем, пока молчат лица, могущие вплести новые нити в канву истории.

Для того чтобы ответить на третий вопрос о том, своевременно ли было осуществлено решение о взаимодействии фронтов, нам придется, с одной стороны, несколько забежать вперед, а с другой стороны, прибегнуть к расчету времени и пространства.

Как скоро будет видно, польское Главное командование, задумав план широкого контрманевра, опираясь на линию средней Вислы, обеспечивало его на Люблинском направлении заслоном в 7500 штыков и сабель. Этот заслон был развернут на фронте Холм – Грубешов. Ген. Сикорский в своем труде указывает, что этот заслон, за исключением 7-й пехотной дивизии, состоял из одних только фикций, а не войсковых частей. К таким фикциям он причисляет 6-ю пехотную украинскую дивизию, боевой состав который был менее 1000 чел., «белорусскую народную армию» численностью не свыше 1600 чел. и различные польские добровольческие формирования, сведенные в оперативные группы, но не представлявшие, по словам ген. Сикорского, «ни качественности, ни силы регулярного войска». Совершенно правильно указывает ген. Сикорский на величайший риск польского контрманевра, обеспечиваемого с востока столь ненадежным заслоном.

Против этого заслона 12 августа на фронте, примерно, Влодава – Устилуг мы имели уже 12-ю армию на расстоянии от 35 до 25 км, т. е. одного перехода. Таким образом, если бы 12-я армия сосредоточила свои усилия сразу на одном определенном направлении, поставив себе ближайшей целью сбить польский заслон, то к выполнению этой задачи она могла бы приступить в течение суток, самое большее – двух суток. Но, как мы знаем, в ее задачу входило крутое снижение к югу на фронт Грубешов – Рава Русска. Практическое осуществление этой задачи приводило к снижению главных сил 12-й армии параллельно фронту польского заслона, лишь косвенно затрагивая его в районе Грубешова.

Еще утром 12 августа главная масса конных дивизий 1-й конной армии находилась в районе Радзехов – Топоров, т. е. в 70 км от 12-й красной армии и в 100 км от польского заслона на Люблинском направлении.

Совершенно прав т. Егоров, когда говорит, что раз решение об использовании ее на Люблинском направлении окончательно созрело в ночь с 10 на 11 августа, то уже с утра 11 августа она могла и должна была получить указания Главного командования через штаб Юго-Западного фронта о своем новом назначении. Но этого не было сделано. Нас сейчас, однако, интересует другой вопрос. А именно – откуда, с какого рубежа, из какого района должно было начаться оперативное воздействие 1-й конной армии на осуществление польского контрманевра, и так ли важно было захватить этот контрманевр до начала его развития, а не в процессе его развития?

Тов. Егоров считал, что для срыва польского контрманевра 1-я конная армия должна была вплотную подойти к линии р. Вепрж, за которой сосредоточивалась основная ударная польская группировка (4-я армия), и определял расстояние по воздушной линии, которое предстояло преодолеть 1-й конной армии, в 240–250 км. Далее он считал, что, даже начав движение 10–11 августа (внося поправку за счет сопротивления противника), 1-я конная армия ранее 21–23 августа не могла выйти на линию р. Вепрж. Тов. Егоров считал, что оказать сопротивление 1-й конной армии, кроме вышеупомянутого нами польского заслона, могли бы еще 3-я пехотная дивизия легионеров у Замостья, 1-я пехотная дивизия легионеров у Люблина, и, наконец, высаженная из эшелонов 18-я пехотная дивизия также у Люблина.

Из последующих событий стало известным, что эти дивизии как раз входили в ударный кулак Пилсудского. Исходя из аргументации самого т. Егорова, рассасывание этого кулака началось бы, таким образом, гораздо ранее достижения 1-й конной армией района Ивангород – Коцк, где сосредоточивалась 4-я польская армия.

Из этого ясно, что одно лишь приближение 1-й конной армии к линии р. Вепрж оказало бы непосредственное воздействие на оперативную свободу противника. И мы считаем, что оно начало бы сказываться уже по выходе 1-й конной армии на фронт Грубешов – Замостье.

Теперь посмотрим, так ли необходимо нам было вывести 1-ю конную армию в этот район непременно до начала польского контрнаступления? Тов. Егоров сам перечислил те выгоды, которые мы могли от этого получить. Сущность их заключалась в том, что угрожающее для противника продвижение конной армии навязывало ему импровизированную перегруппировку и наполовину рассасывало его южный ударный кулак.

Но если бы 1-я конная армия вышла в указанный район позднее, т. е. достигла бы линии р. Вепрж к моменту, когда все польские ударные группы пришли бы уже в движение на намеченных для них осях наступления, тогда 1-й конной армии в сотрудничестве с 12-й армией пришлось бы преодолеть лишь тонкую паутину одного польского заслона, чтобы оказаться на ничем не защищенных тылах южных польских армий. Стоит ли говорить о том, какие блестящие перспективы при этом открылись бы для нашей 15-тысячной конницы.

Все сказанное должно явиться основанием для следующих наших утверждений. Во-первых, конная армия с не меньшим, если не с большим успехом могла быть введена в дело не только до начала польского контрманевра, но и в момент его развития. Во-вторых, для того чтобы воздействие появления 1-й конной армии начало сказываться на оперативной свободе противника, а главное, на его психике, вовсе не требовалось, чтобы она уперлась прямо лбом в Коцк или Демблин. Для этого ей достаточно было появиться в районе Грубешова не позднее 15–17 августа.

Исходя из данных предпосылок, необходимо выяснить, могла ли 1-я конная армия появиться в этом районе к указанному сроку при условии начала своего движения 14 августа? Считая от района Радзехов до района Грубешова 100 км по воздушной линии и суточный переход конницы в 30–35 км, мы приходим к заключению, что к концу дня 16 августа 1-я конная армия могла выйти в район Грубешова.

Значит, оперативное взаимодействие внутренних флангов обоих наших фронтов в той концепции, которая сложилась у главкома 11 августа, было возможно и осуществимо даже в условиях запоздалого получения Юго-Западным фронтом директивы главкома 13 августа. Эту мысль подтверждает и ген. Сикорский в своем труде, указывая, что вмешательство 1-й конной и 12-й армий в операцию на Висле было возможно и сыграло бы в ней крупнейшую роль.

Если же директива главкома начала бы исполняться 12 августа, то контрудар Пилсудского вообще не мог бы состояться.

Таким образом, ответ на последний вопрос совершенно ясен. На вторую часть последнего вопроса частично ответ нами дан в предшествующем изложении. Поэтому здесь мы сделаем краткую сводку причин, не позволивших осуществиться взаимодействию фронтов. Эти причины в большинстве своем были субъективными, т. е. зависевшими от свободной воли лиц, так или иначе связанных с вопросом об объединении деятельности фронтов. Причины субъективного порядка, которых могло и не быть и являвшихся вполне устранимыми, но создавших целый ряд тех трений, которые в общем и сорвали план взаимодействия наших фронтов, сводятся к следующему: запоздалая постановка как Главным командованием, так и командованием фронтов вопроса о взаимодействии, запоздалое, но вполне осуществимое по расчету времени и пространства еще и 11 августа решение главкома. Плохая налаженность техники штабной работы, приведшая к тому, что весьма важные директивы главкома от 11 августа стали известны командюзу только 13 августа. Эту причину надо считать основной. Невыполнение командюзом 13 августа той части директивы главкома, в которой на него возлагалась задача по новой перегруппировке 1-й конной армии.

К этим первоначальным причинам следует добавить, несколько забегая вперед, последующие, которые начали сказываться уже во время перехода 1-й конной и 12-й армий в подчинение командзапа.

Они заключались в промедлении 1-й конной армии с выполнением директивы командзапа о выходе из боя за Львов и о сосредоточении ее четырьмя переходами в район Владимира-Волынска; в упорном стремлении командования 12-й красной армии развивать свой главный удар не на Люблинском направлении, как того требовал командзап, а на юго-запад в направлении на фронт Томашов – Рава Русска – Каменка, т. е. выполнять прежние директивы командюза. Наконец, укажем и на те ошибки, которые, по нашему мнению, следует отнести к командзапу. Командование Западным фронтом должно было дать еще более решительный бой в пользу своевременной подтяжки 1-й конной армии на Люблин даже тогда, когда конармия еще не была ему передана. От его требовательности и настойчивости зависело, безусловно, очень многое. И вот это в самый решительный момент операции командованием Западным фронтом проявлено не было.

Обратимся теперь к планам, решениям и переживаниям противной стороны. Только по изложении их наглядным для читателя образом мы сможем дать исчерпывающую оценку планов и решений обеих сторон и сравнить их между собой.

Для спасения польского государства польское главное командование решило напрячь все свои усилия. Призыв под знамена всех способных носить оружие до 35-летнего возраста, усиленный набор добровольцев должны были значительно увеличить поредевшие кадры польских армий. Агитация, проводимая духовенством среди отсталых слоев солдат и народных масс, должна была повысить моральное состояние призываемых. Вслед за энергичными мероприятиями в областях организационной и агитационной последовали такие же решения и в области оперативной.

Весь ход предшествующей кампании указывал, что противник должен решительно порвать с предыдущими методами своих действий. В коллективном сознании польских генералов созревала мысль о необходимости предварительного отскока назад для обеспечения себе свободы полной перегруппировки своих сил. Первые намеки на оформление этой мысли имеются в «общей оборонительной инструкции» польского Генерального штаба от 4 августа 1920 г.; в ней уже говорится о принятии генерального сражения, опираясь на рубеж р. Вислы. Прибывший 25 июля 1920 г. в Польшу бывший начальник штаба маршала Фоша во время мировой войны ген. Вейганд более четко и настойчиво проводил ту же мысль. Он весьма последовательно развивал идею о создании нового прочного фронта, настолько оттянутого в глубь страны, что можно было образовать необходимые резервы, которые и использовать для активного маневра с обоих флангов. Ген. Вейганд вполне разделял мнение начальника постоянной французской военной миссии ген. Анри о необходимости создать сильную армию на северном крыле Польского фронта в виду той опасности, которая угрожала столице государства в случае обхода ее с севера. Все эти подробности мы привели для того, чтобы показать, что польский план действий не возник сразу и не явился делом творчества одного лица, как это думают некоторые наши авторы, слишком доверяясь книге Пилсудского «1920 год». Маршал Пилсудский находился под впечатлением неудачи своего плана о развитии активного контрманевра с линии р. Зап. Буг. Подавленность и растерянность окружающих влияли и на него. Трудно сказать, во что бы вылился его собственный план, не дай ему путеводной нити оба французских генерала. О своем состоянии духа и мысли красноречиво повествует он сам в своей книге «1920 год» в таких выражениях:

«Все комбинации давали ничтожное количество сил, бессмыслицу исходных данных, безумие бессилия или чрезмерный риск, перед которым логика отступала. Все представлялось для меня в мрачных красках и безнадежным. Единственными же светлыми пятнами на моем горизонте являлись отсутствие на тылах конницы Буденного и бессилие 12-й красной армии, которая после поражения на Украине не была в состоянии оправиться». Поэтому Пилсудский, не охватывая обстановку в целом, как это делали Вейганд и Анри, видел перед собой только непосредственную опасность на ближайших путях к Варшаве, что и привлекало его главное внимание. В этом мы склонны искать психологические предпосылки того плана действий, который он наконец создал.

Этот план предусматривал активное маневрирование только одним южным крылом Польского фронта. В основу плана Пилсудского были заложены следующие предпосылки: главный удар красных армий на Варшаву последует южнее р. Зап. Буг, причем армии, следующие севернее линии Гродно – Белосток – Варшава, переправляются где-нибудь в районе Малкин – Брок на южный берег Буга. По расчетам Пилсудского, севернее р. Зап. Буг можно было рассчитывать лишь на второстепенный удар со стороны красных, выражающийся в попытках обхода его левого крыла вдоль восточно-прусской границы.

Идея плана заключалась в следующем: опирая левый фланг и центр Польского фронта на укрепления Модлина (Новогеоргиевска), Згержа, Варшавского предмостья и рубеж р. Вислы, Пилсудский решил в районе Демблина (Ивангорода) под прикрытием нижнего течения р. Вепрж сосредоточить ударный кулак под названием «центральной группы армий», собрав его за счет перегруппировки своих сил на главном театре и части сил на украинском театре и ударить им по левому флангу и тылу красных армий, атакующих укрепления Варшавы. Армии Украинского театра, выделявшие части своих сил на главный театр, на время этой операции получили строго оборонительные задачи, сводившиеся к сохранению в польских руках района Львова и нефтяного бассейна Восточной Галиции.

Исходя из этих предпосылок, Пилсудский директивой от 6 августа намечал основной линией обороны линию р. Оржиц – р. Нарев с предмостным укреплением Пултуск – предмостные укрепления Варшавы – рубеж р. Вислы – крепость Демблин (Ивангород) – линии pp. Вепрж, Серет и Стрына.

В целях удобства управления Пилсудский объединил три армии на главном театре, имевшие оборонительные задачи (5, 1-я и 2-я), под названием «Северный фронт» и сам стал во главе «центральной группы армий» (4-й и 3-й), оставя за собой общее руководство Северным и Украинским фронтами.

Задача «центральной группы армий» состояла в том, что 4-я польская армия должна была, развернувшись на фронте Демблин (Ивангород) – Коцк, перейти в наступление в общем направлении на Ново-Минск. 3-я польская армия, прикрывая весь широкий фронт от Коцка до Брода (оба пункта искл.), должна была поддержать это наступление ударом на Луков двух своих пехотных дивизий и одной кавалерийской бригады, держа прочие свои силы заслоном на Люблинском направлении против нашей 12-й армии.

Во исполнение этого плана окончательная группировка польских сил должна была получиться следующая: Северный фронт (от Торна до Демблина искл.) – 72 000 штыков и сабель; центральная группа армии – 37 000 штыков и сабель, причем из этого количества надо вычесть 7500 штыков и сабель пассивного заслона на Люблинском направлении; Украинский фронт – от 22 000 до 34 500 штыков и сабель. Всего противник на обоих театрах располагал силами от 131 000 до 143 500 штыков и сабель. Из них прямо или косвенно для участия в варшавской операции привлекалось 109 000 штыков и сабель, что давало противнику свыше чем двойное превосходство в момент операции на Висле.

Переводя это соотношение сил на проценты, видим, что на второстепенный Украинский театр противник уделял от 17 % до 27 % количества своих сил, для главной операции и ее обеспечения он сосредоточил от 83 % до 73 % наличных сил. Однако, обращаясь к процентной оценке распределения сил по активным и пассивным задачам в рамках самой операции, мы видим здесь нарушение принципа активности. А именно, для активных целей предназначается только 27 % всех сил, тогда как пассивные задачи получают первоначально 73 % всех сил. В таком распределении сил следует видеть влияние опасений за боевую устойчивость польских армий, моральное состояние которых было подорвано длительными неудачами и отступлениями и боязнью за возможную потерю Варшавы до выяснения результатов активного маневра с Демблинского направления.

Вся операция в целом обеспечивалась не только заслоном на Люблинском направлении, которому была дана ограниченная во времени задача – держаться до 18 августа, но и возможностью в дальнейшем по выходе «центральной группы армии» на фронт Седлец – Ново-Минск перенести их коммуникации с Демблинского на Варшавское направление из опасений удара наших армий по Люблинско-Демблинскому району. Из распределения сил по активным и пассивным задачам следует, что первоначальный вариант плана Пилсудского вовсе не преследовал задач уничтожающего сражения, а целиком был проникнут идеями обороны; активизация ее имела ограниченную цель – отсрочить непосредственный удар на Варшаву главной массы красных сил.

Но этот основной план Пилсудского в течение с 6 по 12 августа получил целый ряд дополнительных и существенных изменений как под влиянием видоизменений в общей обстановке, которые произошли вследствие непрекращающегося нажима красных армий, так и под влиянием воздействия французского генерала Вейганда на оперативную волю польского главного командования.

Поэтому мы считаем возможным не останавливаться сейчас на разборе первого варианта этого плана, а сделать это после того, как проследим историю последующих его видоизменений в связи и в зависимости с изменениями боевой обстановки.

Пока же польские армии приступили в ночь с 6 на 7 августа к выполнению плана Пилсудского в его первоначальной редакции.

Опираясь как на точку своего захождения на группу ген. Ройя на своем крайнем левом фланге, они отошли сначала на линию р. Ливец – Седлец – Луков – Коцк, а в ночь с 11 на 12 августа польские силы, находящиеся южнее р. Зап. Буг, продолжали свою перегруппировку. В особенно трудном положении находилась при этом 4-я польская армия, которой пришлось из района Седлеца круто снижаться на юг на линию р. Вепрж, совершая фланговый марш.

Но еще в процессе совершения перегруппировки противник начал вносить видоизменения в свой первоначальный план, поскольку боевая действительность обнажила неправильность первоначальных предпосылок Пилсудского. Только 8 августа противник стал догадываться о нахождении каких-то крупных сил красных севернее р. Зап. Буг. В этот день ему удалось подтвердить нахождение там частей 4-й красной армии, продолжавших продвижение в западном направлении.

Эти сведения утвердили ген. Вейганда в его опасениях за северное крыло Польского фронта. Он считал с самого начала, что план Пилсудского основан на неправильном представлении его о группировке красных сил. Он по всем признакам полагал, что сильный кулак красных находится где-то севернее Зап. Буга, но еще не отдавал себе окончательного отчета в его намерениях. Пока можно было считать лишь установленным, что 4-я красная армия совершает какие-то передвижения в западном направлении, имеющие, по-видимому, целью охват левого крыла Польского фронта.

Этот охват заставлял особенно беспокоиться ген. Вейганда, потому что этот маневр 4-й красной армии мог иметь не только оперативные, но и стратегические последствия. Польские войска, расположенные севернее Варшавы, в частности и 5-я армия, базировались на Торн, т. е. их линия сообщений шла параллельно фронту, и база находилась на фланге их расположения. Значит, малейший нажим на их коммуникации становился для них крайне чувствительным. Но эти сообщения имели значение не для одной только 5-й польской армии, а, как теперь можно считать неоспоримо установленным, и для всех польских армий вообще.

По свидетельству ген. Сикорского, Данциг в эти дни являлся главной базой польских армий. Здесь под покровительством французского флота происходила усиленная выгрузка огнеприпасов и военного материала и снаряжения, потребных для дальнейшего продолжения войны. Ввиду того, что Пилсудский весь центр тяжести своего внимания перенес на ближайшие подступы к Варшаве, недооценивая значения Данцигского коридора, ген. Вейганд, по-видимому, счел себя вынужденным взять более решительно в руки вожжи общего оперативного руководства.

Поэтому 8 августа на совещании Пилсудского, Розвадовского и Вейганда была внесена первая поправка в план от 6 августа. Она заключалась в том, что принята была к руководству точка зрения Вейганда о необходимости создания сильной ударной группы на левом крыле, севернее р. Зап. Буг. Эту группу решено было создать в районе Пултуск – Модлин первоначально в составе 18-й пехотной дивизии и только что сформированной Сибирской бригады. Весьма интересна при этом та оценка обстановки, из которой исходило польское Главное командование при отдаче своего приказа от 9 августа, долженствовавшего провести в жизнь решения совещания 8 августа. Уловив какие-то передвижения красных армий в сторону правого крыла Западного фронта, но еще не отдавая себе отчета в их значении, противник исходил из предложения, что приказ о перегруппировке от 6 августа сделался известным красным. Поэтому эту перегруппировку посчитали за стремление командования Западным фронтом заблаговременно уклонить свой левый фланг от готовящегося на него с юга удара, опереть его на линию р. Зап. Буг на участке Брок – Брест и сделать эту линию основой своего маневра, ударить сильной маневренной группой в составе 12-й и 1-й конной армий на Люблинском направлении по флангу и тылам южного ударного кулака Пилсудского, а северной группой своих армий в то же время развивать удар на Зегрж, Модлин, Варшаву и Данцигский коридор. Этот предполагаемый план действий красного командования, вернее, замысел, как видим, по идее весьма близко совпадал с действительным замыслом командования Западным фронтом. Такой образ действий, по признанию ген. Сикорского, был наиболее опасным для противника и, по его словам, являлся примером того, «что часто в действиях противника на войне мы усматриваем то, что кажется для нас наиболее опасным и представляем на его стороне такие группировки сил и намерения, которые являются наиболее логичным ответом на наши собственные решения». Согласно мнению ген. Сикорского, решение, принятое 8 августа, при малейших признаках наступления 12-й и 1-й конной армий в столь грозном для поляков направлении, каковым было направление Люблин – Демблин, могло восторжествовать окончательно над планом действий от 6 августа, принудив противника отказаться от своего удара из-за Вепржа.

Усиливая 5-ю польскую армию 18-й пехотной дивизией и Сибирской бригадой, которые согласно первоначальному плану должны были войти в состав и без того сильной группы войск, защищающих Варшавское предмостье, польское Главное командование ставило 5-й армии целый ряд сложных задач. Она должна была прекратить продолжающееся охватывающее движение красных армий в пространстве между Модлином и немецкой границей, обеспечить линию железной дороги Модлин – Млава, не допустить красных в Поморье (Данцигский коридор). В дальнейшем, при общем переходе в наступление, армия должна была наносить удар по правому флангу красных, отбросив его от Нарева к югу, что и должна была выполнить ударная группа ген. Крайовского в составе 18-й пехотной дивизии и 8-й кавалерийской бригады. В ближайшие дни большинство из этих задач в силу хода событий отпали или подверглись новому видоизменению. Но осталась и была проведена в жизнь идея о развитии удара обоими флангами Польского фронта вместо одного лишь флангового удара с юга вдоль стабилизованного до самой прусской границы Польского фронта. Это свидетельствовало о том, что восторжествовала руководящая идея ген. Вейганда, на которой он так усиленно настаивал в течение предшествующих дней. В приказе от 9 августа были уточнены и задания для 3-й польской армии. Выделив две свои дивизии в состав «центральной группы армий» Пилсудского, эта армия должна была нанести короткий удар по правому флангу 12-й красной армии, чтобы ввести красное командование в заблуждение и тем самым обеспечить за собой свободу действий. Тогда же точно установлены и направления ударов «центральной группы армий» из-за р. Вепрж и, наконец, в предвидении возможности с минуты на минуту поворота 2-й конной армии со Львовского на Люблинско-Демблинское направление приняты возможные меры противодействия этой опасности, заключающиеся в том, что коннице польского Украинского фронта было приказано в случае обнаружения такого продвижения 1-й конной армии сдерживать ее продвижение атаками во фланг и тыл. Но и этот приказ исходил опять-таки из предпосылок, что главный удар красных последует на Варшаву южнее р. Зап. Буг. Таким образом, можно считать, что окончательно план действий в польской главной квартире оформился только 9 августа. Он являлся плодом коллективного творчества маршала Пилсудского, ген. Розвадовского и Вейганда. Первому из этих генералов принадлежала техническая обработка плана, второй являлся автором весьма важных корректив, внесенных в первоначальный план действий. Поэтому можно считать, что окончательный план действий польского главного командования от 9 августа является симбиозом оперативных идей маршала Пилсудского и ген. Вейганда, но отнюдь не плодом самостоятельного оперативного творчества первого, как это можно было бы подумать на основании книги Пилсудского «1920 год». На этом мы могли бы покончить с изложением истории возникновения и оформления польского плана действий. Но для полноты картины и выяснения того удельного веса и значения, которые в руководстве действиями польских армий играли представители французской армии и, в первую очередь, ген. Вейганд, мы считаем необходимым остановиться на развитии и оформлении плана действий северного польского ударного крыла, т. е. 5-й армии. Согласно плану от 9 августа, 5-я польская армия должна была перейти в наступление 15 августа. Ген. Сикорский в ночь с 10 на 11 августа, еще до вступления в фактическое командование армией, внес предложение непосредственно в польскую главную квартиру в Варшаве (т. е., очевидно, ген. Розвадовскому и Вейганду) о следующих видоизменениях в плане от 9 августа: перенести базирование армии вместо Торна на Модлин; отказаться от образования отдельной ударной группы ген. Крайовского, а превратить всю армию в ударный кулак. Оба предложения были приняты и утверждены. Вступив в командование 5-й армией 11 августа, Сикорский застал ее еще далеко не сосредоточенной. Группа ген. Барановского (бывшая Ройя), 17-я пехотная дивизия и 8-я кавалерийская бригада вели бои на фронте Пултуск – Пжеводово – Гонсоцин – Лопатин. 18-я пехотная дивизия только еще сосредоточивалась по железной дороге в Модлине. Сибирская бригада двигалась походным порядком из Варшавы в Зегрж, но была повернута Сикорским на Модлин. 18-я пехотная бригада и группа Коца отступали вместе с левым флангом соседней с юга 1-й польской армии. 17-я пехотная бригада находилась еще в районе Лукова. Таким образом, Сикорскому предстояло еще выполнить сосредоточение своих сил прежде, чем перейти к активным действиям; иначе как наступлением он не мыслил выполнить свою задачу, так как считал свои войска непривычными и малопригодными к обороне. В день 11 августа он представлял себе обстановку довольно близко к действительности. Он считал, что значительные красные силы в не установленной пока численности совершают какой-то еще неясно определившийся для него маневр в западном направлении. В такой обстановке 11 августа последовало падение Пултуска. Это означало утрату нашим противником линии pp. Оржица и Нарев, которые, согласно замыслу Пилсудского, должны были явиться исходным рубежом для развертывания польского контрудара. В план от 9 августа надлежало внести поправки под воздействием воли противника. В частности, для 5-й армии это означало необходимость отнести район ее сосредоточения более назад к югу. Поэтому Сикорский решил, обеспечиваясь тремя группами заслонов: на нижнем Нареве – 17-й пехотной дивизией, в районе Насельска – группой Барановского и на направлении Модлин – Цеханов – 8-й кавалерийской бригадой, сосредоточить остальные свои силы в районе Насельск – Модлин. К концу дня 11 августа для Сикорского стало ясно глубокое охватывающее движение 4-й красной армии в западном направлении, примерно в направлении на Плоцк, и наличие другой сильной группировки красных армий, севернее р. Зап. Буг (15-я и 3-я красные армии), имевшей иное задание, чем 4-я красная армия, и снижавшейся к югу. В ночь с 11 на 12 августа Сикорский донес о своих впечатлениях в польскую главную квартиру. Как и следовало ожидать, штаб Северного Польского фронта и главная квартира обратили большое внимание на последнюю часть донесения, так как оно как бы подтверждало сложившееся прочно у ген. Розвадовского и Галлера мнение, что северная группа советских армий, содействуя атаке Варшавы с востока, свернет круто к югу на фронт Модлин – Зегрж. По-видимому, известие о падении Пултуска внесло большое смятение в польскую главную квартиру, и основания решений от 6 и 9 августа сильно заколебались. Это возможно заключить из того, что ген. Вейганд признал необходимым наметить твердые рамки для последующей работы польской оперативной мысли. Они нашли свое исчерпывающее выражение в «ноте» Вейганда на имя начальника польского Генерального штаба Розвадовского от 1 августа 1920 г. Эту ноту, по существу, можно расценивать как окончательное установление польского плана действий. Учитывая ее значение, приводим этот примечательный документ целиком:

«Накануне генерального сражения считаю необходимым уточнить пункты, на которые я хотел бы обратить внимание ваше и начальника государства (т. е. Пилсудского) по его прибытии сюда.

Успех принятого плана зависит от удержания в своих руках оборонительной линии Варшава – Гура Кальвария. 5-я армия сможет выполнить свою задачу противодействия, а затем срыва охватывающего маневра противника при условии, что северный участок Варшавского фронта от Модлина до Сероцка останется непоколебимым.

Выигрыш времени для сосредоточения 5-й армии и развития ее маневра предъявляет такие же условия к восточному участку Варшавского фронта от Сероцка до Гуры Кальварии.

На основании имеющихся у меня сведений об отданных и предлагающихся к отдаче распоряжений я вынужден подтвердить следующее:

1. Северный участок фронта Модлин – Сероцк будет обороняться только одной бригадой и несколькими батальонами. Управление этими силами пока организовано плохо, а они могут подвергнуться удару всей 15-й и части 4-й красных армий.

2. 5-ю армию – последнюю силу, которую можно противопоставить охватывающему маневру противника, – надлежит использовать только по сосредоточении ее сил и в хорошо выбранном направлении. Необходимость сосредоточить силы и осведомленность о направлении действий 4-й армии противника исключают возможность преждевременного перехода в наступление 5-й армии. Иначе это может повести к тому, что эта армия по одержании частичного и временного успеха будет отброшена на Варшавское предмостье, что даст возможность противнику продолжать его охватывающий маневр.

Я полагаю далее, что как только удержание фронта Модлин – Сероцк будет обеспечено, 5-я армия должна открыть его и развернуться под прикрытием р. Вкры к северо-востоку от Модлина, опираясь своим правым флангом на Модлин, сдерживая охватывающее движение противника, если бы оно начало давать себя знать, и готовясь к энергичному наступлению в северо-восточном направлении в соответствующее этому время.

Сегодня утром, господин генерал, я указал вам на разноголосицу мнений в отношении задач 5-й армии, существующую между вами и командованием Северного фронта (Галлер), и мне неизвестно, отдали ли вы по сему случаю соответствующие письменные распоряжения. После вчерашнего моего свидания с французским генералом, состоящим при ген. Галлере, я должен подтвердить вам, что разноголосица все еще имеет место и угрожает успешному проведению операций.

С другой стороны, опоздание в переброске 18-й пехотной дивизии и 17-й пехотной бригады, отступление 17-й пехотной дивизии, и то назначение, которое получила Сибирская бригада, требуют, по моему мнению, постоянного наблюдения и усиления деятельности, чтобы гарантировать своевременное сосредоточение 5-й армии.

Наконец, позволяю себе обратить ваше внимание на многочисленные броды, которые, кажется, имеются ниже Модлина. Они могут создать неожиданности, которых следует избегать».

Нам следует упомянуть еще о последних вариантах и видоизменениях в польском плане действий, которые во времени уже совпали с началом генерального сражения на Висле, но для связности общего представления должны быть рассмотрены здесь же. Ясная концепция ген. Вейганда нашла неудачное и маловразумительное истолкование в исполнительном по ноте Вейганда приказе ген. Розвадовского № 8576/III от 12 августа. В этом приказе Розвадовский возлагал на 5-ю армию задачи «задержания продвижения противника через Пултуск и Старый Голымин» и «обеспечения свободного отступления тех частей 5-й армии, которые дрались под Пултуском на Насельск». Одновременно 5-я армия должна была оборонять линию р. Вкры до Глиноецка включительно и, препятствуя Красной коннице проникнуть в Серпец, обеспечивать тем самым свои сообщения с Торном. Для этого 18-ю пехотную дивизию надлежало направить на Рационж, а Сибирскую бригаду на Плонск. Само собой разумеется, что выполнение всех этих распоряжений, по существу, заключавшихся в стремлении затянуть кордоном свободный промежуток между Модлином и прусской границей, должно было повести к полному распылению сил 5-й польской армии. В свою очередь, командующий Северным польским фронтом ген. Галлер, совершенно не считаясь с охватывающим движением 4-й красной армии, предвидел только удар главной массы северных красных армий на фронт Вышгород – Модлин – Зегрж в целях скорейшего овладения Варшавой. Поэтому своим оперативным приказом № 3702/III от 12 августа, в котором он подробно изложил задачи для каждой из частей 5-й армии, совершенно минуя ее командование, ген. Галлер попросту развертывал 5-ю армию в одну линию исключительно с оборонительной задачей на фронте Дембе – Насельск – Борково – Ионец, т. е. полукругом впереди Модлина, выбрасывая в то же время 8-ю кавалерийскую бригаду в Сохоцин. По справедливому замечанию ген. Сикорского, этот приказ отражал на себе панические настроения, господствовавшие в Варшаве.

Эти распоряжения свидетельствовали о продолжающемся разнобое во взглядах между Розвадовским, Галлером и Сикорским. Последний нашел себе сильную поддержку в лице ген. Вейганда, и по настоянию последнего оба этих приказа были отменены в тот же день.

Только 12 августа ген. Сикорский получил возможность приступить к выполнению своего плана перегруппировки. Суть этого плана заключалась в следующем: под прикрытием заслонов группы Барановского, переходившей под начальство полковника Заржицкого, и 17-й пехотной дивизии во второй линии развертывались 18-я пехотная дивизия, Сибирская бригада и 8-я кавалерийская бригада, опираясь своим правым флангом на крепость Модлин. В гарнизоне последней оставлялось несколько отдельных добровольческих батальонов с тремя бронепоездами и ротой танков. По занятии войсками второй линии своего положения через нее должны были пройти части заслонов и поступить в резерв армии, который после реорганизации добровольческих частей должны были составить: 9-я пехотная дивизия, 17-я пехотная дивизия и добровольческая дивизия (сводная из разных добровольческих групп). На своем левом фланге Сикорский сохранял сильную группировку в виде 18-й пехотной дивизии и конницы в целях активного противодействия охватывающему маневру красных. Все расположение 5-й польской армии прикрывалось линией р. Вкры.

В день же 12 августа в общий план действий польского главного командования добавлено было последнее звено и польским военным министром ген. Сосновским. Ответственный по своей должности за доставку военного снаряжения и материала из Франции и поэтому более других беспокоившийся за безопасность сообщений Польши с морем, ген. Сикорский энергично приступил к формированию «группы нижней Вислы» ген. Осиковского и к укреплению предмостий Вышгорода, Плоцка и Влоцлавска, сосредоточивая в них различные добровольческие отряды.

Теперь мы имеем возможность приступить к сравнению и анализу обоих планов по существу. Но предварительно мы посмотрим, к какому соотношению сил приводили планы обоих противников в их окончательной формулировке.

Севернее р. Зап. Буг наша ударная группа северных армий в 37 742 штыка и сабли должна была встретить 25 836 штыков и сабель 5-й польской армии и «группы нижней Вислы» при 452 пулеметах, 172 легких и тяжелых орудиях, 9 броневиках, 46 танках и 2 бронепоездах. К югу от р. Зап. Буг 10 328 штыков и сабель нашей 16-й армии, долженствовавшей выйти на среднюю Вислу на 120-километровом фронте от устья Зап. Буга до Козениц искл., встречали до 33 000 штыков и сабель 1-й и отчасти 2-й польских армий, положение которых усиливалось укреплениями Варшавского предмостья и рубежом средней Вислы. Наконец, первоначально 6600 штыков Мозырской группы, в дальнейшем по предположению командзапа усиливавшихся на 26 225 штыков и сабель 12-й и 1-й конной армий, на каковые твердо рассчитывал с 3 августа и по расчету времени и пространства имел право рассчитывать командзап, а всего, значит, 32 825 штыков и сабель (из коих 15 000 сабель), выходили на 29 500 штыков и сабель польской «центральной группы армий». Таким образом, несмотря на общее численное превосходство противника на Висле, мы должны были иметь численное превосходство на решающих фланговых направлениях. Это достигалось благодаря тому, что против сильного польского центра, имевшего задачи чисто пассивного характера в районе Варшавы, командзап растягивал 16-ю армию.

Руководящей идеей замысла командования Западного фронта являлся удар сильным правым крылом по мощной группировке польских войск в районе Модлин – Варшава с попутной парализацией возможного польского контрманевра из-за Вепржа наступлением другой ударной группы на Люблинско-Демблинском направлении, что должно было явиться наилучшим обеспечением операции. Разгром живой силы противника приводил к падению рубежа средней Вислы со столицей государства – Варшавой, что означало перешибание станового хребта всей польской обороны. Теперь, когда из книги Сикорского мы знаем, что базирование польской армии действительно опиралось на Данцигский коридор, нам представляется излишним полемизировать с авторами, утверждающими противное. Все грозное для противника значение этого замысла прежде всего разгадал и оценил французский ген. Вейганд; подавленная психика большинства польских генералов была слишком озабочена ближайшими судьбами Варшавы, и масштаб их оперативного кругозора не простирался дальше ближайших подступов к ней.

Когда мы нарисовали читателю картину разброда и сумятицы польской военной мысли в дни кануна генерального сражения, когда маршал Пилсудский в своей книге так красноречиво познакомил нас с его собственными переживаниями, то для читателя в полной мере должно стать ясным достоинство действий нашего Западного фронта, в полной мере использовавшего элемент нашего морального превосходства. Непрерывность и быстрота нашего движения, по признанию ген. Сикорского, совершенно разлагали польскую вооруженную силу в моральном и материальном отношениях. Сильная группировка на правом крыле одновременно обеспечивала и операцию, надежно прикрывая наши главные коммуникации от Гродно на Белосток, на которые базировалось большинство наших армий. Наконец, мы должны отметить трезвый учет элемента местности и ее свойств. Форсирование р. Вислы на участке против Варшавы сопряжено было с большими трудностями, которые читатель может усмотреть сам из приведенного нами в одной из предыдущих глав описания театра военных действий. Формирование Вислы ниже Варшавы было легче осуществимо хотя бы благодаря наличию мостов в Вышгороде, Плоцке и Влоцлавске. Отказавшись от лобового наступления с востока на Варшаву, что для него было невыгодно в силу многих причин, командованию Западным фронтом по условиям местности надлежало придерживаться именно того плана, какой оно избрало. Кроме тех выгод, которые оно получало при форсировании р. Вислы, этот план выводил главную массу северных красных армий на возвышенное, пригодное для маневрирования крупных войсковых масс Мазовецкое плато, откуда оставался только один шаг до линии р. Вислы, а отсюда – до Варшавы, деморализованной вконец этим движением, а также до линии Данцигской железной дороги. Это движение выводило красные армии в обход опасного для них угла между pp. Висла и Буго-Нарев с находящимися там укреплениями. Мы ничего не можем добавить к этим рассуждениям генерала Сикорского.

Но, как мы уже сказали, выполнить этот план в полной мере не удалось. Существенная часть его в виде удара на Люблинско-Демблинском направлении (12-я и 1-я конная армии) выпала вследствие целого ряда неблагоприятных для нас трений. Добавим только, что мы много выиграли бы, если бы полевой штаб предусмотрел и устранил технические затруднения и проделал предварительную работу по оформлению Южной группы (14, 12 и 1-й конной армий) и организации управления ею. Тогда командзап мог бы перенести из Минска свой аппарат полевого управления числу к 12–14 августа куда-нибудь в Малкин, что чрезвычайно упростило бы вопросы управления Северной группой армий.

Трудна задача историка, если историю ему приходится писать тогда, когда живы ее участники, но, с беспристрастностью историка оценивая происходившие события и деятельность лиц, мы ставим своей задачей изучение опыта Гражданской войны для его использования в предстоящих нам революционных войнах. На анализе плана действий красных мы столь подробно остановились потому, что маневренный характер войны требует решительности и смелости, и особенной четкости в работе аппарата управления красных армейских организмов. Эти качества мы должны всемерно развивать. Между тем наш проигрыш кампании на Висле приводит некоторых авторов, быть может, незаметно для них самих, к провозглашению лозунга осторожности как высшего принципа оперативного искусства. Изложением хода событий на Висле мы стремимся доказать необходимость решительных и смелых действий для достижения большого успеха. Мы думали, что подвижность армий, их способность к смелым перегруппировкам, способность к преодолению своей оперативной инерции, соединенные со смелым и твердым руководством и героизмом войск, являются вернейшим способом организации побед.

Значительное накопление непредвиденных и чрезвычайно неблагоприятных трений на нашей стороне не дало нам желательного успеха в генеральном сражении на Висле. Если критика желает план нашей операции осудить, находя его слишком рискованным, она должна, не ограничиваясь только указанием недостатков, либо дать новые варианты решений, либо указать поправки к принятому решению на основе известных в свое время данных.

Б. Шапошников в своем труде «На Висле» рассматривал возможность двух других решений: непосредственного удара на Варшаву главной массой красных сил прямо с востока или разгрома Люблинско-Демблинской группы противника «центральной группы армий» с последующей переправой на левый берег Вислы в Демблинском районе. Но, как мы теперь знаем из книги Сикорского, первая комбинация как нельзя более шла навстречу пожеланиям противника, особенно ген. Вейганда. Она приводила к лобовому удару нашего сильного центра по сильному оборонительному узлу: Варшавское предмостье – крепость Модлин – Зегрж, причем наши слабые, повисшие на воздухе фланги подвергались двойному охватывающему удару от Демблина и Насельска (5-я армия белополяков). Маневр охватывающих польских групп чрезвычайно ускорялся во времени и пространстве и в конечном итоге грозил создать обстановку Канн, Седана или Танненберга для нашего сгущенного центра. Значит, этот вариант должен отпасть. Впрочем, и т. Шапошников сам признал, что последствия такого отчаянного удара предугадать было бы трудно и что «избирать это направление для главного удара было нельзя».

Второй вариант требовал прежде всего полной перегруппировки армий Западного фронта в сторону их левого фланга.

Для этой перегруппировки прежде всего не хватало ни времени, ни пространства. Ее надо было начать заранее, быть может, не переваливая еще за р. Зап. Буг, а был ли тогда в этом смысл, если уже в принципе была решена передача армий польского крыла Юго-Западного фронта в подчинение командзапа? Наконец, пусть даже такую перегруппировку и удалось бы совершить. Тогда для нашего правого крыла создалась бы совершенно такая же угроза, какая существовала для левого. Разница заключалась в том, что удар по правому крылу Западного фронта сразу же начинал грозить и главной линии сообщений Западного фронта, шедшей через Белосток, Гродно. Кроме того, группировка, предлагаемая т. Шапошниковым, усиливала левое крыло Западного фронта только на 6000 бойцов и приводила к почти равномерному распределению его сил. Сам т. Шапошников соглашался, что в принятом командзапом решении принцип «частной победы» выявлялся более резко, но зато был связан с риском, и что второй вариант «не выявлял быстрого решения операции». И еще далее т. Шапошников добавлял: «Однако как политическое положение, так и стратегическое в связи с обстановкой на других фронтах требовали быстрого решения, и мы не склонны вносить какое-либо осуждение в сторону рискованных планов».

Ген. Сикорский предлагал свой вариант решения. Он сводился к тому, что, утвердившись на железнодорожной линии Хоржеле – Остроленка – Малин – Соколов – Седлец – Луков – Парчев – Любартов – Люблин, следовало приостановиться и перегруппироваться в сторону своего левого фланга. Таким образом, ген. Сикорский уточняет второй вариант т. Шапошникова, а следовательно, все сказанное нами относительно этого варианта относится к нему со следующей добавкой: предлагаемая ген. Сикорским перегруппировка была трудна по состоянию транспорта и опасна в силу близости ее от стабилизовавшегося уже фронта польских армий, переход в наступление которых мог целиком сорвать начавшуюся нашу перегруппировку.

Обращаясь к анализу плана противника, отметим еще раз, что он включал в себя элементы исключительного риска и явился плодом коллективного творчества при весьма солидном участии в нем ген. Вейганда. Вмешательство Вейганда, во-первых, расширило и уточнило его рамки, дало ясную целеустановку, активизировало весь план и созданием северного ударного крыла несколько смягчило тот риск, которым был преисполнен первоначальный замысел Пилсудского.

Мы подробно проследили зарождение, оформление и уточнение этого плана с 4 по 12 августа. Несомненно, широкий оперативный кругозор ген. Вейганда немало способствовал проведению этого плана в жизнь. В своем месте мы указали, как Вейганд пресек попытки ген. Розвадовского и Галлера превратить Северную ударную польскую группу в жидкий оборонительный кордон. Вейганд нашел весьма способного исполнителя в лице ген. Сикорского.

Пилсудский признает свой риск чрезмерным, и это совершенно справедливо. Основываясь на собственном признании Пилсудского, мы склонны считать первоначальный вариант его решения от 6 августа скорее жестом отчаяния, чем плодом здравого расчета. Кроме ближайшей цели – спасения Варшавы какой угодно ценой – Пилсудский ничего не видел. Контрманевр «центральной группы армий», по существу, являлся одной из форм активной обороны, а не широкой наступательной концепцией. Ведь целью этих армий являлось лишь уничтожение непосредственной опасности, грозившей Варшаве с востока; правда, направление удара было выбрано удачно, но выполнение его от начала и до конца висело в воздухе, почему сам Пилсудский несказанно был удивлен достигнутыми результатами. На редкость счастливый случай, почти беспримерный в летописях истории, спас замысел Пилсудского от полного краха. В решительную генеральную операцию план Пилсудского вылился главным образом потому, что трещина, раскрывшаяся между нашими Западным и Юго-Западным фронтами, открыла к этому возможность. Ген. Вейганд, по-видимому, мало возлагал надежд на успех Пилсудского, и лично сам с самого начала усиленно занялся организацией борьбы в Варшавско-Модлинском районе.

Генеральное сражение на реках Висла и Вкра

Совершая свой марш-маневр к линии р. Вислы, армии Западного фронта вышли к этому рубежу в той группировке, которая сложилась в результате предшествующих боев на линии pp. Нарев и Зап. Буг, в силу чего и форма марш-маневра приняла вид движения из уступов справа не только отдельных армий, но и дивизий в армиях. Так, правофланговая дивизия 16-й армии – 27-я стрелковая – оказалась на уступе вперед на расстоянии суточного перехода от прочих дивизий своей армии. Уравнение походного движения требовало времени, которого при соблюдении необходимости форсировать р. Вислу 14 августа могло не хватить.

Противник к этому времени успел оторваться от наших войск и на значительной части фронта совершал свою перегруппировку. 12 августа в непосредственном боевом соприкосновении и ведя друг с другом упорный бой на фронте Голендково – Винница и Хмелево находились только заслоны 5-й польской армии и авангарды 15-й и 3-й красных армий. Но с 4-й красной армией и двигавшимся на ее правом фланге III конным корпусом в этот день противник боевого соприкосновения не имел, и наши части беспрепятственно продолжали свое продвижение на Запад. Вот почему генеральное сражение на Висле начало складываться из отдельных боев, которые возникали по мере последовательного подхода наших дивизий к новой линии Польского фронта. Далее к ним прибавились те новые очаги боя, которые возникли уже вследствие перехода противника в наступление. Отметив, что боевое соприкосновение 15-й и правого фланга 3-й армий с противником не прерывалось, можно считать, что генеральное сражение развилось на основе борьбы за линию р. Вкры с постепенным распространением фронта сражения к югу. Одним из таких вновь образовавшихся эпизодов сражения и явился бой за Радимин. К концу дня 12 августа на ближайших подступах к Варшаве в районе г. Радимина в соприкосновении с 11-й пехотной польской дивизией оказалась 21-я стрелковая дивизия 3-й красной армии, переброшенная на южный берег р. Зап. Буг от Залубице согласно директиве командзапа от 10 августа для того, чтобы отбросить от Варшавы противника, отступающего перед фронтом 16-й армии. Сюда же подошла и правофланговая дивизия 16-й армии – 27-я стрелковая. Остальные дивизии этой армии находились еще примерно в расстоянии одного перехода от Варшавского предмостья. Вследствие этого командование 16-й армии предполагало атаковать Варшавское предмостье всеми своими силами, только 14 августа намереваясь выйти на фронт Яблонна – Марки – Воломин – Вавер – Окунев – Карчев – Осецск и Колбель.

Однако 13 августа 21-я и 27-я стрелковые дивизии по инициативе своих командиров завязали сами упорный бой за Радимин, причем, несмотря на отсутствие согласованного руководства обеими дивизиями на поле сражения, так как каждая из них действовала по приказам своих командиров, наступательный порыв и воля к победе войсковых масс и отдельных начальников оказались настолько велики, что фронт первой оборонительной линии противника был прорван, и линия боя начала быстро приближаться к предместьям Варшавы – Праге и Яблонне. Между тем, вынося свою линию обороны к востоку от Радимина на совершенно случайный и плохо подготовленный для обороны рубеж, польское командование руководствовалось не тактическими, а скорее психологическими мотивами. Оно всемерно стремилось удалить население Варшавы от переживаний впечатления близкого боя, быть может, опасаясь взрыва изнутри тех революционных сил, которые пока в скрытом виде пребывали в стенах самой столицы. Угроза крушения всех этих расчетов и непосредственная опасность, возникшая для самой столицы, чуть было не сорвали всего польского контрманевра.

В то время как кипел упорный бой за Радимин и начинал колебаться наиболее ответственный участок Польского фронта на предмостье, так как путь от Радимина к Варшаве был кратчайшим и не превышал 23 км, в это самое время польской радиостанцией был перехвачен приказ по 16-й красной армии, назначавший общую ее атаку на Варшавское предместье на 14 августа. По словам ген. Сикорского, этот приказ произвел на Варшаву впечатление громового удара. Он утвердил ген. Галлера в мысли, что с утра 14 августа Варшава будет концентрически атакована тремя советскими армиями, т. е. 15-й, 3-й и 16-й. Поэтому ген. Галлер поспешил распорядиться о переходе в наступление 5-й польской армии с рассветом 14 августа, чтобы этим наступлением оттянуть от Варшавы часть красных сил, и распорядился о введении в дело с утра же 14 августа для ликвидации Радиминского прорыва всех свободных еще резервов фронта и 1-й армии в общем количестве двух дивизий (1-я Литовско-белорусская и 10-я пехотная).

Галлер особенно настаивал на скорейшем вступлении в дело 5-й польской армии, опасаясь, что 3-я красная армия успеет вся переправиться на южный берег Буга до того времени, как обозначатся результаты наступления 5-й армии. Сикорский иначе расценивал обстановку. Он не забывал, что «войска 4-й красной армии и 3-го конного корпуса, подобно градовой туче, нависли над 5-й армией (польской), грозя ей окружением, а в случае быстрого удара по нашим (польским) тылам, грозя и полным разгромом северного польского крыла». По расчетам Сикорского, все это могло произойти в течение трех суток времени. Его армия была еще не готова к наступлению. После долгих споров ему удалось добиться отсрочки начала наступления до полудня 14 августа.

Так, генеральное сражение завязывалось в благоприятных для нас условиях. Прорыв двух красных дивизий под Радимином дал не только крупный тактический успех, обещавший развиться в оперативный, но дал и несравненно больший моральный успех. Он явился очередным громовым ударом по психике польского высшего командования. Забывая о «градовой туче» в виде охватывающего крыла красного Западного фронта, это командование вновь стремится всеми мерами спасти только Варшаву от нависшей над нею грозы. Это сказывается на торопливости введения в дело 5-й польской армии, действия которой, в представлении ген. Галлера, должны иметь не самодовлеющий характер, а лишь содействие благополучному разрешению радиминского кризиса.

В такой обстановке, нам кажется, красному командованию надлежало стремиться использовать радиминский успех до размеров частной победы. Возможности к этому были. Можно было с 13 августа начать сближать оси движения прочих дивизий 16-й армии к радиминскому узлу боя. Эта концентрация привела бы к последовательному до конца претворению в жизнь идеи командзапа о нанесении удара 16-й армией своим сильным правым флангом севернее Варшавы. Характер Радиминского сражения диктовал особую необходимость установления единства управления на поле боя. Это можно было сделать, включив 21-ю стрелковую дивизию в состав 16-й армии. Между тем наши силы не получили дальнейшего приращения на этом весьма важном для противника участке сражения. Последовательно подходившие к Варшавскому предместью дивизии 16-й армии также последовательно вступали в дело, каждая на своем участке, без надлежащего сосредоточения усилий на каком-либо определенном участке поля сражения, что являлось следствием, на наш взгляд, чрезвычайно удаленного от места боя расположения командования 16-й армии, штаб которой находился в Высоко-Литовске, в 120 км от линии фронта.

Повинуясь настоятельным требованиям ген. Галлера, ген. Сикорский к полудню 14 августа развернул на 25-километровом фронте Борково – Завады – Сахоцин 1-й эшелон своей атаки в составе 18-й и добровольческой пехотных дивизий, 18-й пехотной бригады, Сибирской бригады и 8-й кавалерийской бригады. В резерве оставалась 17-я пехотная дивизия. На марше из Варшавы в Модлин были 17-я пехотная бригада (9-й пехотной дивизии) и 9-я кавалерийская бригада. Правый фланг всей группировки опирался на форты Модлина. Все эти силы должны были перейти в наступление в полдень 14 августа в северо-восточном направлении, имея ближайшим объектом своих действий Насельск. Здесь мы видим проявление инициативы Сикорского, который шире истолковал свою задачу, чем ему ставил Галлер. Последний мыслил, что удар 5-й польской армии в Восточном направлении будет грозить флангу 3-й красной армии, якобы переправляющейся через Буг; Сикорский же, исходя из соображений, что ось движения 15-й красной армии нацелена на Плонск, а 3-й армии – на Насельск, рассчитывал облическим[9] ударом бить по стыку 15-й и 3-й красных армий, угрожая затем фланговым ударом сильной группировке красных в районе Цеханова.

Это решение ген. Сикорского придало сражению на р. Вкре встречный характер. Такой же характер, начиная с этого дня, примет и борьба под Радимином, благодаря введению в дело здесь сильных польских резервов. Лишь на участке центра 3-й красной армии сражение будет носить формы наступательного боя с нашей стороны. Здесь 3-й красной армии 14 августа удается взять Сероцк, но ее наступательный порыв будет остановлен укреплениями Зегржа.

14 августа можно уже считать днем завязки генерального сражения на всем фронте. На крайнем левом фланге вступила в дело Мозырская группа. Она атаковала охраняющие части польской «центральной группы армий» на фронте Желехов – Коцк – Любартов и даже овладела переправой у Коцка. Но центр тяжести событий в этот день продолжал лежать на северном польском крыле. На нем оперативно свободной оставалась только наша 4-я армия, продолжавшая свой бег к Висле, причем штаб 4-й армии поместился в г. Цеханов, лежавшем в свободном промежутке между флангами 15-й и 4-й красных армий. Командарм 4-й Шуваев, обеспокоенный задержкой, встреченной 15-й армией при попытке некоторых ее частей переправиться через р. Вкру в ночь с 13 на 14 августа, на этот раз сделал попытку проявить собственную инициативу. Задерживая на месте свой правый фланг на линии Лаутенбург – Бежунь – Серпец и выдвигая III конный корпус на фронт Липно – Влоцлавск, командарм 4-й решил для содействия 15-й армии две свои дивизии (54-ю и 18-ю) повернуть на направление Рационж – Плонск. Для этого обе дивизии должны были повернуться на 180° обратно и наступать на восток, имея противника между собой и штабом армии.

Энергичное выполнение этого маневра сулило грозные последствия для 5-й польской армии. Ее главные силы могли оказаться зажатыми с фронта и тыла между нашими 4-й и 15-й армиями. Чтобы оценить всю трудность положения 5-й польской армии из-за этого маневра, если бы он осуществился, обратимся к событиям, имевшим место на ее участке в день 14 августа. Здесь ее наступление не развилось в полной мере и решительных результатов не дало. Как это часто встречается в развитии крупного встречного столкновения, местные успехи чередовались с местными неудачами. Левофланговая группа 5-й польской армии (18-я пехотная дивизия ген. Крайовского) переправилась через р. Вкру, заняла с. Ржевин и начала развивать движение на Млоцк вразрез внутренних флангов 4-й и 15-й красных армий, но ее правый фланг, остававшийся на р. Вкре на участке Сохоцин – Ионец, в свою очередь был сильно атакован двумя правофланговыми дивизиями 15-й красной армии (4-й и 16-й стрелковыми). Это заставило ген. Крайовского сосредоточить все свои силы против этих дивизий. Остальные дивизии 15-й армии в связи с правым флангом 3-й армии сами вели упорные атаки на расположение 5-й польской армии по р. Вкре. Они не только не пресекли попытки Сибирской бригады 5-й польской армии, успевшей было тоже переправиться через р. Вкру, развить ее дальнейшее наступление, но под вечер 14 августа контратакой 11-й стрелковой дивизии Сибирская бригада поляков была опрокинута, и на ее плечах 11-я стрелковая дивизия ворвалась в с. Борково, захватив там много пленных и батарею. Сибирская бригада с большими потерями отошла в район Вронска – Юзефово. Южнее части 3-й красной армии имели местный успех, захватив два форта внутренней ограды крепости: Менкоцин и Торун. Падение этих фортов вызвало сильное замешательство в крепости. Не менее упорный характер имел бой и в районе Радимина. Противнику удалось отбить его обратно, но после полудня он перешел вновь в руки красных. Контратаки 1-й Литовско-белорусской дивизии – резерва 1-й польской армии – успеха не имели, а фронтовой резерв (10-я пехотная дивизия) в это время еще не успел вступить в дело. Таким образом, 14 августа нашими усилиями был взломан Польский фронт как раз на тех рубежах, твердое удержание которых ген. Вейганд считал необходимым условием для развертывания контрманевра «центральной группы армий». 15-я красная армия форсировала р. Вкру на значительной части ее протяжения на участке 5-й польской армии. Под Радимином мы продолжали глубоким клином вторгаться в глубь Польского фронта. Уже на северном крыле Польского фронта начинали иссякать резервы, а в нашем распоряжении оставалась еще не введенная в дело 4-я красная армия, к этому времени чрезвычайно выгодно выигравшая наружный фланг северного польского крыла.

В такой обстановке ген. Розвадовский обращался с просьбой к Пилсудскому ускорить его наступление, начав таковое 15 августа. Но Пилсудский оставил в силе прежний срок начала наступления – 16 августа.

Не будет ошибкой сказать, что к концу 14 августа назревал кризис на всем северном крыле Польского фронта и в центре (Радимин). С нашей стороны необходимо было еще одно усилие, какие-то новые силы, чтобы всю совокупность частных успехов превратить в один общий успех и тем достигнуть частной победы на севере прежде, чем скажутся опасные для нас следствия контрманевра Пилсудского с юга. Вот почему в этих условиях особенно важное для нас условие приобретал поворот двух дивизий 4-й красной армии на Плонск, что означало втягивание ее в фокус общего сражения на р. Вкре, от которого, как теперь читателю ясно, в сущности, зависела судьба всего Польского фронта. Положение 5-й польской армии еще более осложнялось неблагоприятным пока для противника течением сражения под Радимином. Этот узел борьбы привлек уже на себя из Яблонны последний фронтовой резерв – 10-ю пехотную дивизию. Между тем нахождение 10-й пехотной дивизии в Яблонне обеспечивало и фланг, и тыл 5-й польской армии во время ее наступления на Насельск.

На 15 августа ген. Сикорский ставил себе две цели: восстановить положение на р. Вкре, введя в дело все свои резервы, и продолжать развивать удар своим левым флангом (18-я пехотная дивизия, 8-я кавалерийская бригада) из района Сохоцин на Голымин Старый и Пжеводово, т. е. по-прежнему действуя вразрез между внутренними флангами 4-й и 15-й красных армий. Всю конницу при поддержке одного пехотного полка он приказывал выбросить на Цеханов. Для обеспечения Плонска Сикорский мог выделить только один пехотный полк (4-й Поморский) и морской батальон. В дальнейшем предполагалось направить на Плонск следовавшую в распоряжение Сикорского 9-ю кавалерийскую бригаду, первые эшелоны которой к вечеру 15 августа ожидались в Модлине. Ген. Сикорский, вводя в дело все свои дивизии на р. Вкре, спешил любой ценой выиграть сражение, пока на его тылы не успела обрушиться 5-я красная армия. Действительно, днем 15 августа конница противника прорвалась в Цеханов. Спасаясь от нее, командование 4-й армии начало скитаться по различным своим дивизиям, потеряв и без того ненадежную связь с фронтовым командованием. Вследствие этого, с одной стороны, распоряжения фронтового командования стали доходить до 4-й армии с большим запозданием, и выполнение их являлось запоздалым по обстановке, а с другой стороны усилилось тяготение еще свободных резервов фронта к северу, так как армейский резерв 15-й армии – 33-я стрелковая дивизия – получил задачу выбить противника из Цеханова.

15 августа бои на р. Вкре стали принимать неблагоприятное для 15-й армии течение. Противник потеснил ее на всем фронте в целом ряде чрезвычайно упорных и кровопролитных боев. К концу 15 августа фронт 5-й польской армии проходил по линии железной дороги Млава – Модлин, на участке Сонек, Сверже, затем он круто заворачивал на юго-запад и восточнее Боркова перекидывался на линию Менкоцин – Студзянка – Цегельня. В результате боевого дня дивизии 15-й и 3-й красных армий были отброшены на левый берег р. Вкры. Только 6-я стрелковая дивизия (3-я армия) продолжала еще упорный бой на линии северных фортов Модлина. 4-я красная армия в этот день группировалась следующим образом: 12-я стрелковая дивизия вела частные бои с небольшой группой подполковника Габихта в окрестностях Лаутенбурга. Главные силы III конного корпуса занимали район Серпец, выдвинув сильные отряды на Бобровники, Влоцлавск и Липно. В тылу за ним находилась 53-я стрелковая дивизия. 18-я и 54-я стрелковые дивизии сосредоточились в районе Рационжа. Таким образом неоспоримо, что 15 августа противник на р. Вкре добился частного успеха, но он был непрочен, пока на фланге и в тылах 5-й польской армии продолжала висеть 4-я красная армия. Вторично счастливый случай раскрыл в этот день наши намерения противнику. Под вечер его радиостанция перехватила приказ командарма Шуваева 18-й и 54-й стрелковым дивизиям о наступлении на Плонск, согласуя свои действия с фронтальным наступлением 15-й красной армии. Далее Шуваев приказывал 53-й стрелковой дивизии остаться в районе Бежунь, Серпец, чтобы обеспечить наступление на Плонск с севера, а на III конный корпус возлагалась та же задача в районе Липно – Влоцлавск на случай активных действий противника со стороны Торна, т. е. это были те самые распоряжения, которые, как мы знаем, были отданы Шуваевым еще 14 августа.

Эти сведения ставили 5-ю польскую армию в чрезвычайно трудное положение, так как она на р. Вкре ввела в дело все свои резервы. Самый Плонск не представлял решительно никаких выгод для обороны. Правда, Сикорскому было обещано новое подкрепление в виде 8-й пехотной бригады (из состава 2-й армии), но этот резерв мог прибыть в Модлин не ранее рассвета 17 августа. Ген. Сикорский по этому поводу пишет: «Быстрое и последовательное использование нашей тогдашней слабости на левом крыле армии даже двумя вышеуказанными красными дивизиями повело бы к уничтожению слабого нашего заслона в Плонске и привело бы в начале завязки нового боя сначала две, а позднее, в случае точного исполнения приказа командования Западным фронтом, шесть неприятельских дивизий на тылы польских войск, связанных фронтальным боем с 15-й и 3-й красными армиями. Наступление 4-й красной армии и III конного корпуса, согласованное с действиями 15-й и 3-й красных армий и связанное с фронтальным наступлением 16-й красной армии на Варшавское предместье, могло дать поистине решающие результаты для сражения на Висле».

При известии об опасности, грозящей 5-й польской армии, командование Северным польским фронтом (ген. Галлер) предполагало ограничиться успехами, достигнутыми на р. Вкре, оставить там заслон, а главные силы 5-й польской армии повернуть в сторону Плонска. Но командование 5-й польской армии стремилось к развитию своего успеха, который оно хотело закрепить взятием Насельска, невзирая на опасность, грозившую ему со стороны Плонска. Это решение Сикорского было поддержано ген. Вейгандом и повело к чрезвычайно оригинальному положению на участке 5-й польской армии 16 августа, к которому мы и вернемся дальше, а теперь обратимся к событиям на прочих участках обширного поля сражения.

В районе Радиминского участка по-прежнему неблагоприятно для нас продолжало сказываться отсутствие общего руководства на поле сражения. Здесь 15 августа была предпринята сложная перегруппировка, имевшая целью освободить 21-ю стрелковую дивизию, которую командование 3-й армии пыталось притянуть опять на северный берег р. Зап. Буг для действий против Згержа, причем эта дивизия должна была на 90° переменить свой фронт на поле сражения. Этот маневр не удался, так как в момент перегруппировки последовала контратака двух польских дивизий (1-й Литовско-белорусской и 10-й пехотной) на основание нашего клина, голова которого глубоко вдалась в сторону Яблонны. В результате упорного боя наши части потеряли Радимин и отошли за р. Ржондску. Последующие попытки их опять взять инициативу в свои руки на этом участке повели лишь к нескольким упорным, но безрезультатным боям.

Такой же неудачей окончились в этот день попытки 17-й и 10-й стрелковых красных дивизий атаковать наиболее сильный участок Варшавского предместья. Энергичная атака 10-й стрелковой дивизии на центральный участок польского предместья против численно сильнейшей 15-й польской дивизии имела своим следствием временный захват красными с. Вянзовна, для отбития которого обратно понадобилось ввести в дело все резервы 15-й пехотной польской дивизии. Эта атака, очевидно, настолько повлияла на психологию ее командования, что в последующие дни, перейдя уже в наступление, эта дивизия действовала вяло и нерешительно. Частный успех на своем участке имела и левофланговая дивизия 16-й армии – 8-я стрелковая. Она на фронте от Карчева до Магнушева вышла на линию р. Вислы, заняла предмостное укрепление противника у Гуры-Кальварии и повела энергичную разведку переправ через р. Вислу.

15 августа на участке 12-й армии произошли события, которые явились прологом контрманевра Пилсудского. В этот день правофланговые части 3-й польской армии отбросили за р. Буг в районе Грубешова переправившиеся через него части 12-й красной армии, чем обеспечили начало развития контрманевра «центральной группы армий». Приказ о начале его выполнения последовал в ночь с 15 на 16 августа. Первоначально Пилсудский направлял на фронт Седлец – Ново-Минск три дивизии 4-й польской армии и обеспечивал этот удар справа направлением ударного кулака 3-й армии (две пехотные дивизии и одна кавалерийская бригада) на фронт Брест – Бела из уступов слева. 1-я польская армия 17 августа должна была поддержать этот маневр наступлением значительных сил на Ново-Минск. В исполнении командования 1-й польской армии эта задача вылилась в направлении нескольких батальонов 15-й польской дивизии с бронечастями для наступления на Ново-Минск. Вместе с тем Пилсудский приступил к постепенному упразднению 2-й польской армии за Вислой, направляя часть ее сил на усиление 1-й и 5-й польских армий.

Несмотря на неопределенную и, в общем, неблагоприятно начинавшую слагаться для нас обстановку на всем боевом фронте, командование Западным фронтом 15 августа и в ночь с 15 на 16 августа еще не отказывалось от инициативы и стремилось к активным задачам на своих флангах. Считая, что польская «центральная группа армий» сосредоточилась восточнее действительного места ее расположения, а именно в районе Седлище – Дубенки – Красностав, командзап приказал командарму 12-й, сосредоточив в районе Дубенки – Корытница – Грубешов свои главные силы, атаковать противника в общем направлении на Седлище. Мозырская группа должна была помочь этому маневру атакой силами не менее 1,5 дивизий с севера и направляла для этой цели 58-ю стрелковую дивизию, которой было приказано развить наступление от Влодавы на Холм. Бои здесь приняли чисто местное значение, не отразившись непосредственно на ходе всей операции, почему мы их коснемся отдельно.

Обнаружение на восточных подступах к Варшаве сильного предмостья, подтверждение данных о сосредоточении крупных сил противника за р. Вепрж заставили командзапа внести в действия 16-й армии решительные изменения. Ей было приказано центр тяжести приложения своих усилий перенести в сторону своего левого фланга и вывести в район Лукова, во фронтовой резерв, 8-ю стрелковую дивизию и оказать содействие Мозырской группе. Этими распоряжениями командование Западным фронтом усиливало обеспечение своего левого фланга, после того как убедилось в запоздании выхода на Люблинское направление 1-й конной армии. Вместе с тем, видя в наступлении 5-й польской армии как бы выполнение его желаний о возможности нанести решительное поражение противнику восточнее р. Вислы, командзап решил «окружить и уничтожить зарвавшуюся группу противника». Поэтому 16 августа командзап требовал усиления группировки правого фланга 3-й армии и давал указания о повороте на фронт Сахоцин – Закрочим (в районе Модлина) главных сил 4-й армии. Этим приказом на левый фланг главных польских сил концентрически направлялся удар трех наших армий (4, 3 и 15-й). Последнего не удалось осуществить своевременно в связи с налетом противника на Цеханов, и правофланговые части 4-й армии продолжали выполнять ранее полученные приказания и усиленно стремились к выходу на р. Вислу. В то же время 15-я красная армия должна была перейти в наступление в общем направлении на Плонск.

16 августа является днем назревания кризиса всего сражения на обоих его флангах. В этот день на севере заканчивается не в нашу пользу борьба за окончательное утверждение противника на рубеже р. Вкры, а на юге успешно начинает развиваться контрманевр «центральной группы армий» Пилсудского.

16 августа все усилия главных сил 5-й польской армии были направлены на взятие Насельска. В то же время 33-я стрелковая дивизия 15-й армии успешно выбила 8-ю польскую кавалерийскую бригаду из Цеханова, причем эта бригада на целые сутки потеряла связь со своей армией. Затем 33-я стрелковая дивизия начала развивать наступление на Сонек в охват левого фланга группы ген. Крайовского. Здесь она сбила и почти уничтожила 42-й пехотный полк белополяков. В то же самое время обнаружилось и наступление 18-й стрелковой красной дивизии на Плонск. Таким образом, еще утром 16 августа левый фланг 5-й польской армии находился в чрезвычайно тяжелом положении, и еще в этот день не исключена была возможность нашей частной победы.

Благодаря случайному совпадению к Плонску почти одновременно с авангардом 18-й стрелковой дивизии красных подошел авангард 9-й кавалерийской бригады противника от Модлина. Он вступил в город в тот момент, когда его гарнизон (4-й Поморский полк и морской батальон) уже приготовился бежать из города при известии о приближении красных войск. Прибытие авангарда 9-й кавалерийской бригады внесло успокоение, и оборона Плонска была организована. В то же время рокировкой влево частям 18-й польской пехотной дивизии удалось задержать развитие наступления 33-й стрелковой дивизии красных. Этими мероприятиями было спасено положение на левом фланге 5-й польской армии, что дало возможность противнику под конец дня 16 августа овладеть Насельском. Взятие Насельска означало прорыв противником стыка между 15-й и 3-й красными армиями.

С вводом в дело 33-й стрелковой дивизии в нашем распоряжении не оставалось уже больше свободных резервов, чтобы противодействовать нарастающему напряжению усилий противника, и обеим нашим армиям пришлось отойти восточнее железнодорожной линии Млава – Модлин на 10 км. Утрата Насельска в малой степени вознаграждалась обратным занятием 12-й армией Грубешова, что составляло чисто местный наш успех в этот день.

В день 16 августа, очевидно, в силу тех же причин, которые господствовали и на Радиминском поле сражения, был упущен последний случай нанести отдельное поражение 5-й польской армии при условии развития энергичного удара на Плонск, что требовало объединенного руководства на поле сражения 18-й и 54-й стрелковыми дивизиями. Но командование 4-й красной армией, еще не получившее указаний командзапа от 16 августа, после некоторых колебаний вновь решило продолжать свой бег к Нижней Висле и двинуло к ней III конный корпус. Это привело к действиям в расходящихся направлениях всей 4-й красной армии и окончательной утрате управления ею. А между тем плонский заслон противника все усиливался. 17 августа к Плонску подошли вся 9-я кавалерийская бригада и значительная часть 8-й пехотной бригады (из состава 2-й польской армии). Поэтому рассчитывать на успех разрозненных атак 18-й и 54-й стрелковых дивизий становилось довольно трудно. Успокоившись за судьбу Плонска, командование 5-й польской армией решило и 17 августа сосредоточить все свое внимание и силы на развитие успеха, одержанного под Насельском. Это решение как нельзя более соответствовало обстановке. 15-я красная армия к этому времени еще не утратила своей боеспособности и частыми контратаками продолжала оспаривать у противника каждую пядь земли, которому пришлось затратить много усилий, чтобы окончательно сломить ее сопротивление. Начатое наступление «центральной группы армий» противника сразу начало развиваться с непредвиденным для противника успехом.

Мозырская группа была отброшена к востоку, и противник выходил на фронт Луков – Бела, заняв в то же время на участке 16-й армии Гарволин. Размеры и значение этого наступления были первоначально недооценены командованием 16-й армии, которое считало, что «пока действуют лишь небольшие силы» противника, и отход Мозырской группы объясняло истощением и переутомлением ее частей. Поэтому командование 16-й армии на 17 августа намечало продолжение перегруппировки на своем левом фланге с обратным занятием Гарволина.

Тогда же командзап приказывал командарму 12-й главными силами его армии овладеть районом Холм – Любартов. Эту задачу командование 12-й армии решило выполнить, направив две свои дивизии на фронт Влодава – Савин – Рейовец, а две другие дивизии направляло по-прежнему на фронт Томашев – Рава-Русска. Таким образом, фронт 12-й армии растягивался до 180 км, последняя начинала действовать двумя равносильными группами в расходящихся направлениях. Ввиду этого польскому заслону на Люблинском направлении удалось до конца выполнить свое назначение. В то же время 1-я конная армия была прикована ко Львовскому направлению.

В течение дня 17 августа наступление 5-й польской армии на Пултуск развивалось медленно, встречая ожесточенные контратаки 15-й красной армии. Тем не менее белополякам под конец дня удалось овладеть Пултуском.

В этот же день «центральная группа польских армий» смяла левый фланг 16-й армии. К концу дня 17 августа части 4-й и 1-й польских армий соединились в Ново-Минске. В ночь с 17 на 18 августа командование Западным фронтом, впервые осведомленное о наступлении «центральной группы» командармом 16-й по проводу, уже сознавало, что на Демблинском направлении развиваются события, своим масштабом превосходящие те, которые двумя днями раньше выявились на р. Вкре, почему и поставило себе целью прекратить наступление, оторваться от противника и, перегруппировавшись на марше назад, изготовиться для контрманевра, рассчитывая создать на своем левом фланге на стыке с 12-й армией значительное сосредоточение сил.

Директива командзапа № 406/оп от 17 августа, по существу, указывала группировку, обеспечивающую наш отход от линии р. Вислы. 16-я армия отводилась за р. Ливец, выделяя две дивизии в резерв на левый фланг, для того чтобы, сблизив ее таким образом с отставшей 12-й армией, достигнуть взаимодействия между ними.

В то же время 4-я армия должна была сосредоточиться в районе Прасныш – Цеханов – Млава для удара по тылам противника, действовавшего против 15-й и 3-й армий. 15-я армия для обеспечения перегруппировки 4-й армии должна была нанести удар на Плонск, 3-я армия должна была обороняться на Нареве и Буге, а Мозырская группа должна была вновь перейти в наступление на Белу. Сложный маневр перегруппировки на марше назад, с рокировкой дивизий в сторону левого фланга, осуществить не удалось, так как оперативная свобода большинства наших армий в это время была уже связана непрерывно развивающимся наступлением противника, который раньше наших дивизий оказался в районе Дрогчина, где командование Западным фронтом предполагало образовать новый ударный кулак.

Главное командование, учитывая общую обстановку, предполагало собрать направляемые им на Западный фронт подкрепления в районе Бреста, но падение этого пункта помешало выполнению и этого плана. Общую, невыгодную для нас обстановку еще более осложняли частные успехи III конного корпуса 4-й армии, который овладел мостом через р. Вислу у г. Влоцлавска и, заняв м. Бобровники, перебросил свои разведывательные части на левый берег Вислы. Отсюда он был направлен на г. Плоцк и в ночь с 18 на 19 августа вел успешный бой за обладание им, но не успел завершить его, так как на рассвете 19 августа получил новое приказание от своего командарма о движении на Плонск в связи с вышеупомянутой директивой командзапа от 17 августа о новом сосредоточении всей 4-й армии в районе Прасныш – Цеханов – Млава.

Двухдневная задержка оказалась роковой для 4-й армии, так как она из-за этого оказалась оторванной от прочих наших армий в момент, когда противник перешел к энергичному использованию своего успеха. 18 августа противником была произведена новая перегруппировка своих сил, причем из частей прежних 3, 4 и 2-й армий были образованы 2-я и 4-я армии; 2-я армия получала направление через Межиречье на Белосток; 4-я – через Калушин – Мазовецк на Граево; 1-я – через Вышков на Остров и Ломжу. В задачу этих трех армий, менявших фронт своего наступления прямо на север, входило окружение возможно большей части сил Западного фронта. 5-я армия получала задачу уничтожения 4-й красной армии путем захождения круто на север в направлении на Цеханов – Млаву, и, наконец, 3-я армия направлялась против 12-й красной армии. Исчерпавшие свои усилия в предшествующих боях, 3-я и 15-я красные армии не могли успешно сопротивляться новому нажиму противника и начали выходить в восточном направлении из-под занесенного на них удара. А так как 4-я армия находилась по отношению к ним на уступе вперед, то все удары противника обрушились на последнюю, которая уклонялась от них и, прижимаясь к восточно-прусской границе, дважды прорвавшись сквозь кольцо противника, в конце концов вынуждена была перейти главной массой своих сил 26 августа 1920 г. на территорию Восточной Пруссии.

Можно считать, что этим эпизодом закончилась наша операция на Средней Висле, вылившаяся в обширное генеральное сражение. В этом сражении обе стороны поставили своей целью уничтожение живой силы противника.

Остается открытым вопрос: почему же наши частные успехи над северным крылом польских армий не вылились в один решающий общий успех? Чтобы ответить на этот вопрос, нам надо подвести только итог нашим частным выводам. Причинами, препятствовавшими нам использовать наши частные успехи, были: отсутствие объединенного руководства на поле Радиминского сражения и под Плонском; продолжавшееся до конца уклонение 4-й красной армии своими главными силами от Модлинского сражения (р. Вкра), что еще более увеличило не в нашу пользу неблагоприятное соотношение сил; ряд благоприятных случайностей для противника в форме своевременного перехватывания им приказов 16-й и 4-й красных армий; наконец, отсутствие быстрого реагирования некоторых армейских штабов на галопирующее изменение обстановки в условиях маневренной войны и недопустимое удаление штаба Западного фронта от боевой линии, о чем упоминалось уже ранее. Это влекло за собой известную медленность нашего оперативного руководства, которая усиливалась из-за удаления наших полевых штабов от мест наиболее решительных боев. Не будем также забывать и закона числа, позволившего противнику дольше нас развивать последовательное напряжение своих усилий на наиболее решительных участках сражения. Все эти промахи свидетельствовали о еще слабом нашем тогда знакомстве с техникой управления значительными массами войск. С какой точки зрения и с каким мерилом ни подходить к операции на Висле, неоспоримо будет одно: красное командование всех степеней чрезвычайно искусно и умело использовало моральное превосходство своих войск. С этой точки зрения сражение на Висле явится одним из классических примеров военной истории. Но основной стратегической причиной нашего поражения на Висле остается расхождение двух фронтов по эксцентрическим направлениям, в то время как противник усиливался и новыми формированиями и за счет сосредоточения сил на решающем направлении. Правильно намеченное Главным командованием сосредоточение фронтов к сражению на Висле еще до начала операций, а также после ряда отклонений, принятое и изложенное им в директиве от 11 августа, несмотря на его осуществимость по времени и пространству, в силу целого ряда трений осуществлено не было. Эта кампания, проигранная нами, лучше всего учит нас, как надо управлять на войне и как готовить армию в мирное время.

Наконец, нельзя обойти молчанием и того влияния, которое на операцию на Висле оказало расстройство наших тылов.

Вот урок, который мы должны извлечь на будущее из истории операции на Висле. Сохраняя в полной мере дерзания нашей революционной военной мысли, уметь сочетать ее с усвоением техники военного дела во всех его мелочах. Это тот путь, который указывает нам история.

Крутое уклонение главной массы сил противника к северу заставило его в дальнейшем потратить значительное время на новую перегруппировку. Это дало возможность главным силам Западного фронта устроиться на р. Неман и на линии Волковыск – Пружаны – Кобрин.

В момент, когда Варшавская операция приходила к своему концу, обозначилось, наконец, долгожданное наступление 1-й конной армии, предпринятое по настоянию главкома. Конная армия только 19 августа вышла из упорных боев за обладание Львовом и получила задачу, действуя в направлении Красностав – Люблин, в четырехдневный срок овладеть районом Красностава. К 25 августа конная армия вышла в район Сокаля и 27 августа завязала бои с частями 3-й польской армии, но не была поддержана 12-й армией. В течение 28, 29 и 30 августа 1-я конная армия старалась овладеть г. Замостье, но, будучи атакована превосходящими силами противника с юга и с севера и не будучи поддержана 12-й армией, она начала свой отход за р. Зап. Буг. 1 сентября противник, сосредоточив значительные силы, продолжал свое наступление из района Грубешова, причем бои распространились и на участке 12-й армии, и после шестидневных упорных боев 1-я конная армия 6 сентября вновь отошла в район Владимира-Волынского.

Пока на берегах Вислы назревал кризис кампании, 14-я армия Юго-Западного фронта в пределах Галиции вела упорные бои с Украинской и 6-й польской армиями, стремясь овладеть Львовом. Бои на подступах к последнему отличались особым упорством. Однако благоприятный для противника исход варшавской операции отразился и на положении и усилении активности противника в пределах Галиции, что вынудило 14-ю армию к частичному сокращению своего фронта и переходу к активной обороне на фронте Буск – Рогатин – Гнилая Липа – Днестр, где борьба с частичными колебаниями фронта не затихала в течение всей первой половины сентября.

Когда начались неудачи Красной Армии под Варшавой, то 22 августа 1920 г. Бюро Петербургского комитета РКП опубликовало сообщение. В нем говорилось о том, что «наши доблестные, но уставшие от непрерывных боев красноармейские части принуждены были несколько отступить». Петербургский комитет партии и президиум Петроградского исполкома постановили в течение 72 часов произвести мобилизацию самых лучших членов питерской организации в количестве 1500 чел.

25 августа состоялись первые проводы мобилизованных, а центральный орган партии «Правда» писал: «Петербург, этот застрельщик революции, был всегда городом героев. Он остается таким и до сих пор. Когда до питерских рабочих дошла весть о поражении Красной Армии под Варшавой и об ее отступлении, питерские рабочие не растерялись и не стали медлить».

Всероссийский центральный совет профсоюзов объявил новую мобилизацию. Московский совет профессиональных союзов постановил мобилизовать 600 чел. наиболее стойких и самоотверженных членов профсоюзов, завкомов, месткомов и т. д. 26 августа началась мобилизация через профессиональные союзы и в Петербурге. Провинция делала то же самое: в маленькой Новой Ладоге партийная организация мобилизовала 16 ответственных работников, в Новгороде организовали кавалерийский отряд коммунистов, Ярославль мобилизовал 52 чел., затем дополнительно 100 и, кроме этого, 140 ответственных работников профсоюзов.

23 сентября 1920 г. открыла в Москве свои заседания Всероссийская конференция РКП(б). Доклад ЦК привел цифры последних мобилизаций.

Первая партийная мобилизация на транспорте дала 5905 чел., вторая мобилизация на Украину и Западный фронт – 4537, третья для запасных частей – 5060, на Врангелевский фронт – 1100, на туркестанский – 148, поляков, литовцев, белоруссов – 109, галичан – 37, мусульман – 102 и, наконец, последняя мобилизация на Западный фронт выполнена полностью и дала 5000 чел. Всего было мобилизовано 23 420 чел. Это свидетельствует о том, что темп партийной мобилизации во время польской кампании был еще более напряженным, нежели во все предыдущие кампании. Между тем в печати почти не приходится встречать указаний о том, что коммунисты «переломили» на фронте настроение, создали перелом и т. п.

Причина этого заключается в том, что в польской войне дело было не в «переломе» настроения красноармейцев. Из множества корреспонденции того времени можно взять для примера письмо мобилизованного питерского ответственного работника. Письмо было написано уже после варшавского поражения: «…какое прекрасное отношение красноармейцев к коммунистам. Мы как в пути, в эшелонах, а потом в частях не видели ни одного недоброго взгляда, не слышали ни одного недружелюбного слова. Отступлением красноармейцы очень недовольны. Многие из них на вопрос о причинах отступления только и отвечают: “Не понять, как это случилось, ведь в восьми верстах были от Варшавы”. Другие добавляли: “Ничего, исправимся, все равно Варшаву-то возьмем”. Когда приходилось драться – дрались отчаянно. Приходилось отступать – отступали, кое-что потеряли, но опять-таки не потеряли уверенности в победе».

Эта картина существенно отличается от того, что было первоначально при наступлениях Юденича или Деникина. По отношению к фронтовым частям речь, очевидно, шла не в плоскости необходимости переломить настроение.

Само направление деятельности партийных и профессиональных организаций во время отступления Красной Армии от Варшавы показывает, куда надо теперь направить силы, чтобы партия и профсоюзы помогли фронту. И в Москве, и в Ленинграде проводятся недели, когда различные союзы отчисляют на фронт продукты своего производства: химики – мыло, пищевики – сухари, металлисты – пуговицы, алюминиевые ложки, гвозди для подметок, походные судки, швейники – тысячи и тысячи комплектов белья и пр.

На 3-м Всероссийском съезде кожевников т. Ленин говорил: «Потребуется гигантская энергия и самодеятельность – и именно рабочих, именно профсоюзов и в первую голову – тех рабочих, которые близко стоят к отраслям промышленности, связанным с обороной. Главная наша трудность в настоящей войне – не в недостатке человеческого материала, а в недостатке снабжения». Ленин предлагал «подражать примеру наших питерских рабочих, которые недавно развили снова и снова гигантскую энергию, начиная со снабжения и обеспечения красноармейцев. Главным предметом наших бесед, собраний, докладов должно быть: все на помощь Красной Армии».

Организационная работа коммунистов на фронте сохранила всю силу и значение, но новые обстоятельства – «людей у нас достаточно, а снабжения нет» – ставили перед партией по-новому задачи помощи фронту, дополняли новое к лозунгу: все для Красной Армии. То обстоятельство, что партийные организации и профсоюзы вступили на этот путь, имело огромное влияние на вторую половину кампании вместе с целым рядом факторов, речь о которых идет ниже.

Одним из первых политических результатов нашей варшавской операции явился затяжной характер, который стали принимать переговоры о мире, начатые в Минске. Польская мирная делегация старалась свалить всю вину за происходящую войну на Советскую Россию и 23 августа 1920 г. заявила о неприемлемости наших мирных условий. В то же время под влиянием военных успехов изменилась и политическая физиономия польского правительства, пополнившегося реакционными элементами, что также обусловливало несговорчивость польской делегации. Русская и украинская советские делегации, выставив свои условия мира, предлагали сделать то же польской делегации, однако последняя, выжидая, очевидно, исхода завязавшихся боев, от этого уклонялась. При таком положении дел 30 августа, с согласия обоих правительств, заседания мирной конференции были перенесены в Ригу.

Перелом кампании, на этот раз благоприятный для польского оружия, определил и новые цели, которые поставила себе стратегия обеих сторон до конца кампании. Они заключались для противника в стремлении обеспечить за собой ко времени подписания предварительного мира возможно больший выигрыш в пространстве, а для нас – в стремлении сохранить за собою ту часть территории, которая мыслилась советским правительством как нераздельная часть братских союзных республик Белоруссии и Украины.

Под знаком затягивающихся переговоров о мире армии Западного фронта, сильно расстроившиеся во время отступления, устраивались на фронте Липск – Крынки – Пружаны – Кобрин – Владимир-Волынский. На этой линии командование Западным фронтом предполагало восстановить организационные соединения, пополнить их и вновь перейти в наступление. Командзап рассчитывал, что к 15 сентября вверенный ему фронт станет опять вполне боеспособным, и даже предполагал «предварительно разыграть подготовительную операцию на левом фланге» посредством 12-й и 1-й конной армий. Однако эти предположения не встретили одобрения главкома, да и не могли осуществиться, потому что противник сам упредил нас в инициативе на южном участке Западного фронта. Здесь 3-я польская армия, усилившаяся вновь в результате общей перегруппировки польских сил, имевшей место 18 августа, удачно для себя ликвидировала обособленную операцию 1-й конной армии на Замостье. Отбросив 1-ю конную армию за р. Зап. Буг, она не ограничилась этим успехом, а продолжала развивать его, тесня к востоку нашу слабую 12-ю армию. Таким образом, 3-я польская армия вклинивалась между внутренними флангами 12-й армии и новой 4-й армии. Это название получила бывшая Мозырская группа, прикрывавшая Кобринское направление.

Так, с начала сентября стало обозначаться наступление противника на Ровненском направлении. В свою очередь командование Западным фронтом замышляло новый контрманевр на Брестском направлении; 12 сентября командзап приказал усилить левый фланг 16-й армии переброской ее армейского резерва на Пружанское направление (17-я стрелковая дивизия). 4-я армия усиливалась 55-й стрелковой дивизией, которая шла в распоряжение командзапа из Петрограда. Эту дивизию надлежало выдвинуть на Кобринское направление. Вслед за тем 4-я армия должна перейти в наступление на Кобрин – Влодава, а 12-я армия должна была отбросить противника в направлении на Брест-Литовск. Однако в день отдачи этой директивы противник прорвался сквозь жидкий фронт частей 12-й армии и овладел в тылу их г. Ковелем, после чего энергично начал расширять разрыв между внутренними флангами 4-й и 12-й армий, заставляя последнюю все время откатываться на восток. 4-я армия после упорных, но безрезультатных боев под Кобрином, оказываясь сильно на уступе вперед по отношению к 12-й армии, также постепенно осаживала к востоку. Наконец неустойка на фронте 12-й армии отразилась и на положении правого фланга 14-й армии, который вынужден был осаживать назад со Львовского направления. 14 сентября противник овладел Владимиром-Волынским.

Оценивая обстановку на участке 12-й армии как начало новой серьезной операции противника, Главное командование стремилось поскорее вывести в резерв в район Ровно 1-ю конную армию. Оно считало, что только ударом резерва, сосредоточенного в глубине, удастся не пустить противника на Украину. Решение командзапа, также стремившегося вытянуть 1-ю конную армию в район Ровно, упредило эту мысль главкома и было одобрено им.

Вместе с тем 15 сентября главком установил новую разграничительную линию между обоими нашими фронтами: Сокаль – Торговица – Ровно – Дубровка (на железной дороге Новоград – Волынск – Шепетовка) – ст. Копня (железная дорога Житомир – Бердичев). В случае перехода в наступление поляков против армий Западного фронта до окончания ее готовности главком указывал на необходимость постепенно отводить назад резервные дивизии фронта, не вводя в бой до полной их готовности.

Продолжающийся быстрый откат 12-й армии делал сомнительной возможность организации контрманевра из района Ровно. 16 сентября 12-я армия начала уже отход за р. Стырь, в связи с чем сосредоточение 1-й конной армии относилось в район Бердичева и Житомира, а 18 сентября Ровно было уже оставлено нашими частями.

Непосредственным результатом Ровненской операции противника было отвлечение внимания и сил командования Западным фронтом в сторону его левого фланга. Операция, проведенная силами одной 3-й польской армии, дала такие значительные результаты потому, что ей пришлось иметь дело почти исключительно с малобоеспособной и притом занимавшей широкий фронт 12-й армией. Ни командование Западным фронтом, ни Главное командование не были заинтересованы в введении в дело 1-й конной армии, а наоборот, прилагали все усилия для вывода ее в резерв. Поскольку противник существенно не изменил той сгущенной к его левому флангу группировки, которая явилась результатом организации им преследования наших армий после кризиса варшавской операции, то теперь он ставил себе ближайшей задачей «разбить советские силы, сосредоточенные в четырехугольнике Гродно – Лида – Слоним – Волковыск».

В 20-х числах сентября общая линия армий Западного фронта шла следующим образом. Правый фланг 3-й красной армии начинался севернее Липска, где он входил в связь с левым флангом Литовской армии. Далее линия фронта шла через м. Крынки, по р. Свислочь до местечка того же названия, перекидываясь отсюда на Пружаны – Кобрин (искл.); затем линия фронта на участке 4-й армии, упершись в р. Припять, круто ломалась вдоль ее течения на восток до г. Пинска, перекидываясь отсюда через м. Гродно и м. Высоцк на левый берег р. Горынь, где уже начинался участок 12-й армии. На протяжении от Липска до Кобрина противник почти всюду находился в непосредственном боевом соприкосновении с нашими частями. Южнее Ковеля его силы сосредоточивались главным образом по обе стороны шоссе Ровно – Новоград – Волынск. Таким образом, лесисто-болотистый участок к северу от этого шоссе до линии р. Припяти и такой же промежуток между pp. Стырь и Горынь были почти свободны от войск противника.

Главная роль в неманской операции выпадала на долю 2-й польской армии. Она должна была связать противостоящие ей силы наших 3-й и 15-й армий атакой на фронте Гродно – Мосты и сильной маневренной группой обойти через м. Друскеники правый фланг нашего Западного фронта, овладеть Лидой, разбить находящиеся там резервы командования Западным фронтом и вместе с тем отрезать путь отступления нашим частям, расположенным в районе Гродно, на левом берегу Немана. 4-я польская армия, действовавшая на Кобринском направлении, должна была своим левым флангом содействовать этой операции.

В свою очередь командование Западным фронтом, полагая, что противник перебросил часть своих сил против южного крыла фронта, считало обстановку подходящей для нанесения противнику «решающего поражения» и постановки польской армии в очень тяжелое положение. Осуществить это решение командзап мыслил следующим образом. Разбив Белостокско-Бельскую группу противника, главные силы фронта должны были переменить направление на юго-запад примерно на Люблин. Таким образом, и эта операция должна была развиться под знаком решающего удара правым флангом.

Стремление противников к выполнению поставленных ими себе целей и положило начало неманской операции – последней крупной операции на главном театре войны. Противник упредил нас своей атакой, так как директива Пилсудского о переходе в наступление последовала 19 сентября. Сущность плана противника, как видно из вышеизложенного, свелась к охвату правого фланга нашего Западного фронта с одновременным прорывом его фронта в направлении на Мосты. Но так как командование Западным фронтом, готовясь к своему удару, по-прежнему сохраняло «таранное» значение за 15-й армией, держа ее на более сокращенном фронте и группируя в ее тылу резервы в количестве двух дивизий, удар противника пришелся по линии наибольшего сопротивления и не только не дал ожидаемых результатов, но даже привел после ряда упорных боев, из которых многие развились под знаком встречных столкновений за обладание линией р. Свислочи, к истощению усилий польского ударного кулака. В районе Волковыска 24 сентября мы даже имели значительный местный тактический успех, который доказал достаточную боеспособность наших новых укомплектований.

Так же нерешительны для противника оказались и бои на фронте нашей 3-й армии, удерживавшей за собой линию р. Неман. Судьбу операции решил глубокий обход по литовской территории обходной группы в составе двух польских пехотных дивизий и двух кавалерийских бригад, после того как литовская армия была разбита и отошла на Вильно. Хотя наша 3-я армия и могла бы противопоставить этому обходу силы до трех стрелковых дивизий, но они могли быть лишь последовательно подтянуты и введены в дело на правом фланге армии, так как одна из них – армейский резерв 3-й армии – располагалась за ее левым флангом, а другая, переданная в распоряжение командарма 3-й и 5-й армий, подтягивалась усиленными переходами на новое направление. Наличными силами 3-й армии путем их перегруппировки в сторону правого фланга на марше назад ликвидировать охвата противника не удалось. 3-я армия, а за ней и Западный фронт должны были 25 сентября начать свой отход на линию старых германских окопов.

В самый разгар Неманской операции последовало принципиальное решение нашего Главного командования, совершенно изменявшее относительное значение Польского и Врангелевского фронтов в оценке нашей стратегии. 24 сентября в своей директиве на имя всех командующих фронтами главком основной задачей настоящего времени ставил «окончательную ликвидацию Врангеля в возможно короткий срок». В связи с этим главой задачей Западного фронта теперь являлось восстановление его боевых сил и подготовка к решительному удару против поляков совместно с Юго-Западным фронтом. Этот удар предвиделся не ранее середины ноября. Юго-Западному фронту ставилась задача – выигрыш времени до подхода крупных подкреплений, которые будут даны после ликвидации Врангеля.

Одновременно с Неманской операцией противник, пользуясь выдвинутым вперед положением 4-й армии, предпринял частную операцию и против нее. К 25 сентября фронт этой армии представлялся вытянутым по направлению к Кобрину уступом и шел по линии с. Пешки – Антополь; отсюда он круто сворачивал на восток вдоль Днепро-Бугского канала и далее перекидывался на р. Припять у с. Лахвичи. По р. Припяти линия фронта 4-й армии продолжалась до устья р. Яссльды. Для активного обеспечения Лунинецкого железнодорожного узла на правый берег р. Припяти была выдвинута 10-я стрелковая дивизия в составе двух бригад (28-й и 29-й); ища соприкосновения с противником, дивизия главными своими силами выдвинулась в район мм. Гродно – Высоцк.

26 сентября сильный партизанский отряд Булак-Балаховича, двигаясь от г. Ковеля лесами и болотами вдоль р. Стыри, переправился через р. Припять у м. Невель и неожиданно ворвался в г. Пинск, где находился штаб 4-й армии. Управление армией на несколько дней было нарушено. Командарм 4-й т. Шуваев с начальником штаба т. Межаниновым направились к своим главным силам в район Антополя и начали отводить свою армию (65, 57-я стрелковые дивизии, 30-я стрелковая бригада, 17-я кавалерийская дивизия) за р. Ясельду в Северо-Восточном направлении на м. Логишин. Командование 10-й стрелковой дивизии предполагало развить удар на Ковель, но не имея возможности по условиям местности действовать прямо на Пинск, получило задачу от командования фронтом перебросить одну бригаду для непосредственной обороны Лунинца с запада, а другую оттянуть в район Столин – Видибор.

Отряд Булак-Балаховича (около 1000 штыков и сабель) несколько дней бездействовал в Пинске. 30 сентября он был сменен там бригадой 18-й пехотной польской дивизии, после чего начал развивать наступление в общем направлении на Видибор. Налет противника на Пинск имел своим следствием сильный разрыв между внутренними флангами наших Западного и Юго-Западного фронтов. Несколько ранее противнику удалось окончательно оттеснить наши части из пределов Восточной Галиции. Сильное стратегическое изнурение наших армий предшествующими боями, невозможность по недостатку времени и плохому состоянию железнодорожных сообщений в их тылу своевременно усилить их комплектованиями, а также перенос центра тяжести приложения наших усилий на Врангелевский фронт определили дальнейший отступательный характер кампании на обоих наших участках Польского фронта вплоть до заключения перемирия, а затем и мира с Польшей.

Еще 23 сентября чрезвычайная сессия Всероссийского центрального исполнительного комитета в целях предотвращения зимней кампании, которая тяжким бременем легла бы на трудящиеся массы России и Польши, признала возможным смягчить первоначально выставленные условия мира. Согласно новым условиям устанавливалась независимость Литвы, Украины, Белоруссии и Восточной Галиции, причем в отношении последней советское правительство признавало плебисцит по буржуазно-демократическому, а не по советскому принципу. Далее советское правительство отказывалось от всех своих требований в отношении польской армии и ее вооружения, а также от железнодорожного участка Волковыск – Граево. Государственная граница согласно нашему новому предложению намечалась восточнее линии, установленной Верховным союзным советом 3 декабря 1919 г., причем Восточная Галиция оставалась к западу от нее.

В свою очередь новое польское правительство начинало испытывать на себе давление поддерживавших его партий в отношении скорейшего заключения мира. Польские национал-демократы громко требовали прекращения «украинской затеи», основываясь на том, что советское правительство имеет неисчерпаемый людской материал; польская партия социалистов (ППС) высказывалась за признание этнографической границы Польши и за дружеское сожительство с РСФСР; английская и французская печать рекомендовали Польше умеренность в ее требованиях. Наконец, 12 октября в Риге были подписаны договоры о перемирии и предварительных условиях мира между РСФСР с одной стороны и Польшей – с другой. Согласно этим условиям признавалась независимость Советской Украины и Белоруссии, устанавливалась государственная граница примерно в ее нынешнем начертании, и признавался взаимный суверенитет. Польша обязалась на основе равноправия всех национальностей предоставить лицам русской, украинской и белорусской национальностей, находящимся на территории Польши, все права, обеспечивающие свободное развитие их культуры. Обе стороны отказывались от взаимного вмешательства во внутренние дела договаривающихся государств и от возмещения военных расходов и убытков. Кроме того, польское правительство отказывалось от поддержки контрреволюционных организаций Врангеля, Петлюры и Савинкова. Устанавливалась обязательная взаимная выдача заложников, взаимная амнистия и вознаграждение для Польши за имущество, вывезенное из нее начиная с 1 августа 1914 г. по 23 октября 1920 г. Этот договор был утвержден Всероссийским центральным исполнительным комитетом, 24 октября – Украинским центральным исполнительным комитетом, а 26 октября – Польским сеймом.

После заключения перемирия Красной Армии пришлось еще ликвидировать те белогвардейские организации, которые, действуя совместно с польской армией, оказывались теперь в пределах нашей демаркационной полосы. Таковыми организациями явились: в Белоруссии – отряд Булак-Балаховича, а на Украине – отряды Петлюры. Те и другие были успешно ликвидированы красными войсками в течение ноября 1920 г.

В заключение следует отметить, что польское правительство в результате кампании 1920 г. не достигло своих основных целей, которые клонились к выходу польской государственности на востоке на линию польских политических границ 1772 г. Согласно условиям предварительного мира Польша получила территорию на 59 650 кв. км с 4 477 000 населения меньше той, которую ей предлагало советское правительство в январе 1920 г.

Мы тем более считаем необходимым подчеркнуть это обстоятельство, что в военной печати встречаются не совсем правильные оценки результатов Русско-польской войны как войны якобы нами проигранной.

Разумеется, никто не станет отрицать того, что Красная Армия в варшавской операции потерпела поражение, но это был проигрыш лишь чисто оперативный. Итог войны самым решительным образом разнится от итогов и условий января 1920 г., что в свою очередь дает нам право оценивать исход Русско-польской войны как значительную победу советской стратегии и политики. Война была прекращена в тот момент, когда силы польского милитаризма были несравненно ближе к истощению, нежели силы Красной Армии. На новую кампанию без еще большего риска, чем в апреле, Польша идти не могла.

Иллюстрации

Юзеф Пилсудский

М.Н. Тухачевский

С.М. Буденный

Бойцы 1-й Конной армии. 1920 г.

Польские добровольцы

2-й Польский эскадрон смерти

«Чем кончится панская затея». Советский плакат

Участники первомайской демонстрации в Петрограде под лозунгом «Мы победим панскую Польшу»

Польская артиллерия в Вильно. 1919 г.

Польские артиллеристы на позициях. 1920 г.

Ю. Пилсудский перед польскими войсками в Вильно. 1919 г.

Польские войска следуют из Вильно в Минск

Генерал К. Соснковский в 1920 г.

Ю. Пилсудский и Э. Рыдз-Смиглы. 1920 г.

Генерал Ю. Галлер

Ю. Галлер перед своими легионерами

Ю. Пилсудский в Познани. 1919 г.

Польский пехотный полк в Двинске. 1920 г.

Польревком. 1920 г.

М.Н. Тухачевский во время смотра войск. 1920 г.

Советский военный эшелон следует на Западный фронт

Польский бронепоезд «Смелый»

Генерал И. Павленко перед строем петлюровцев. Киев. 1920 г.

Польско-украинские войска вступают в Киев. 1920 г.

Н.И. Махно с соратниками. 1920 г.

С. Булак-Балахович и его отряд

Обед на польских позициях

Польские окопы под Милосной. Август 1920 г.

Красноармейцы переправляются через Буг. Август 1920 г.

Польские войска, преследуя красноармейцев, переходят Буг. Август 1920 г.

Ю. Пилсудский в Варшаве во время торжеств посвященных окончанию войны. 1920 г.

Ю. Пилсудский, Т. Розвадовский и К. Соснковский в 1923 г.

Примечания

1

Здесь и далее Ю. Пилсудский называет советских военачальников п.[анами]. – Ред.

2

Номера страниц при цитировании М. Тухачевского и ссылках на него привожу по: Тухачевский М. Поход за Вислу. (Лекции, прочитанные на дополнительном курсе Военной Академии РККА 7–10 февраля 1923 года.) 1923. Цитаты из работ других авторов (Е. Сергеева, В. Путны и др.) даю в обратном переводе с польского. – Авт.

3

Сергеев E.H. От Двины до Вислы. Стр. 5.

4

Сергеев E.H. Цит. работа. Стр. 14.

5

Сергеев E.H. Цит. работа. Стр. 25.

6

Сергеев E.H. Цит. работа. Стр. 32.

7

Мне не удалось найти в наших архивах довольно резкую депешу, которую я направил из Седлец командованию 1-й армии в связи с ее неожиданным маневром. В сохранившихся у меня черновиках, кроме резкого определения «идиотизм», я называю этот маневр «концентрацией в направлении Познани». Тем самым я проводил аналогию с бегством из находившейся в опасности Варшавы многочисленных элементов, наиболее привыкших к смирению и покорности. Эти трусы бежали в Познань, куда хотели также эвакуировать правительство и центральные учреждения.

8

Печатается по изд.: Гражданская война. 1918–1921. М., 1928.

9

Облический – обходной (воен. устар.).

Content

Юзеф Пилсудский
1920 год. Советско-польская война

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Приложение Советско-польская война глазами красных командиров

Внешняя и внутренняя политическая обстановка в начале 1920 г. Взаимоотношения Советской России и Польши. Подготовка обеих сторон к продолжению войны

Украинская операция белополяков. Березинское сражение. Контрманевр красных армий на Украине

Генеральное сражение в Белоруссии. Преследование польских армий в Белоруссии и на Украине

Подготовка операции на Висле

Установление взаимодействия фронтов

Генеральное сражение на реках Висла и Вкра

Иллюстрации

Примечания