Джордж Александр Баллард

Властители Индийского океана. Становление морских связей между Европой и Азией

Предисловие

Cхематичное изображение карты, показывающее упомянутые в тексте места

Несколько лет назад друг дал мне копию отчета, составленного в семидесятых годах для использования в министерстве по делам Индии, о главных событиях в португальской истории на Востоке, которые были установлены из подлинных документов, использованных с разрешения правительства Португалии. Это было краткое изложение важных инцидентов, причем далеко не полное. Но источником информации являлись подлинные документы, и простое изложение фактов не только подчеркивало почти на каждой странице военно-морскую сторону замечательной летописи национальных деяний и стремлений, но и, несмотря на некоторые пробелы, оказалось более полным и связным, чем в ранних трудах. К счастью, большинство пробелов можно заполнить, а также добавить подробности из других источников, касающихся отдельных эпизодов и предприятий. Речь идет о «Комментариях» Албукерки[1], трудах Коррейры[2] и других португальских хроникеров.

После внесения соответствующих дополнений получилась поразительно впечатляющая драма, описывающая становление морских связей между Европой и Азией, которая интересна не только тем, что дает картину начала контактов между Востоком и Западом. (Далее в примечаниях будет показано, что знания автора в этой области неполные. – Ред.) Главное, что это были контакты между двумя цивилизациями, в течение более двух столетий опиравшимися во взаимоотношениях друг с другом на разные факторы. Ничто не привлекает внимание больше, чем тот факт, что в каждой важной операции, мирной или военной, европейцы сознательно фигурируют как основной хозяин на море, а азиаты – на суше, хотя, конечно, в отдельных второстепенных эпизодах их роли могли на время меняться.

Здесь также можно найти решительное опровержение теории о том, что господство на море есть неотъемлемая черта господства на земле, и убедительное доказательство, если таковое необходимо, того, что главным является природная предрасположенность того или иного народа к морю. Например, шах Ирана Аббас Завоеватель (Аббас I Великий Сефевид (1557–1628), шах Ирана в 1587–1628 гг. – Ред.) долгие годы откладывал захват крупного островного торгового центра Ормуз, где было полдюжины португальских каравелл, каждая размером с современный паровой траулер, и, в конце концов, был вынужден для достижения своей цели призвать на помощь несколько кораблей недавно образованной компании лондонских купцов, торговавших с Востоком. (Английская Ост-Индская компания помогла в 1622 г. изгнать португальцев из Ормуза – типично английская практика вытеснения и уничтожения конкурентов. – Ред.) Или взять, например, представителей этой группы английских бизнесменов, торгующих с величайшим из Великих Моголов (династия, правившая в Индии в 1526–1858 гг. (в 1803–1858 гг. формально). Среднеазиатского происхождения – основана Бабуром, потомком Тимура. – Ред.) – командующим грозной армией и властителем страны, в которой жителей в двадцать раз больше, чем в Англии. Англичане, бессильные на земле, имели против него сильный козырь – только они могли защитить его многочисленных подданных на воде против нападений других белых людей. Даже среди обитателей Востока можно увидеть в действии тот же принцип, но в меньших масштабах. Ни один перс не смог научиться управлять кораблем. (Это безапелляционное заявление не соответствует действительности. – Ред.) Поэтому маленькое арабское племя рыбаков и мореплавателей, жившее на краю пустыни с центром в «адски горячем» Маскате, где скалы круто обрываются к морю, закрывая поселение со всех сторон естественной стеной, держало берега великой Персидской монархии под постоянной угрозой, пока не было подавлено более сильными европейцами. (Иран, если ему было очень нужно, мог захватить не только Маскат, но и, например, далекий Йемен, что он и сделал в 572 г. В результате был перекрыт торговый путь между византийским Египтом и Индией, а также Индокитаем и Южным Китаем. Последствия оказались чудовищными, в том числе и для самого Сасанидского Ирана. Рухнула не только веками складывавшаяся торговля, а также такие гособразования, как Аксум. К власти в Аравии, которая тоже кое-что имела от древнего торгового пути, пришли последователи Мухаммеда. Дальнейшее известно. – Ред.)

Располагая этим материалом, я поставил перед собой задачу изложить в форме последовательного повествования историю периодов господства в Индийском океане различных противоборствующих морских держав. Насколько мне известно, ранее никто ничего подобного не делал. За исключением последней главы, результаты сначала появились в виде серии статей в «Маринерс миррор», ежеквартальном журнале Общества морских исследований, и эти статьи теперь воспроизведены как главы в книге. Приводя описание влияния, оказанного конкретным фактором на формирование той или иной страницы истории, автор нередко с трудом избегает переоценки его важности, утратив чувство пропорции единственно из-за своей увлеченности предметом. Но я всячески старался не допустить этого, постоянно давая понять, что статус морской державы, как бы он ни был необходим в данной ситуации, – это не самоцель, а средство достижения цели. Я уделил этому вопросу особое внимание, когда анализировал ситуацию в крупных англо-французских конфликтах за Индию, явившихся темой 12-й и 13-й глав.

Переходя от эпохи португальского господства к периоду доминирования голландцев, я полагался в основном на португальские источники, потому что основное содержание истории Индийского океана в первой половине XVII века составляет долгая и ожесточенная борьба между этими двумя нациями. Но отчеты и описания международных событий – официальные или личные, – вышедшие из-под пера авторов, живущих в странах – непосредственных участницах событий, редко бывают беспристрастными. Поэтому я, насколько это оказалось возможным, сравнил португальскую версию с голландскими историческими материалами, имеющимися в библиотеке Британского музея. Более того, мне посчастливилось получить неоценимую помощь сэра Уильяма Фостера, историографа министерства по делам Индии и признанного эксперта по этому региону. Он, отрицая наличие квалификации, достаточной для высказывания мнения по военно-морским вопросам, любезно согласился отредактировать историческое содержание глав с 6-й по 11-ю. Пользуясь возможностью, я приношу ему глубокую благодарность за это. Что может быть лучше, если твоя книга получает одобрение признанного авторитета в отношении представления многих исторических фактов, на которые в существующей литературе есть только редкие ссылки.

Перейдя к более поздней стадии, когда Британия и Франция стали главными соперниками в Индийском океане, я повторил рассказ, который уже до меня изложили многие военно-морские историки, однако его никак нельзя было пропустить, поскольку тогда предмет оказывался освещенным не полностью. Но я его изложил так, как понимаю сам, то есть в свете своей сорокалетней морской службы.

В написании восточных названий я придерживался старого стиля, чтобы облегчить сравнение с документами, на которых основана книга, если читатель пожелает это сделать. Как уже говорилось, все главы, кроме заключительной, печатались ранее на страницах «Маринерс миррор». Иными словами, они подверглись разбору компетентных критиков, но вопросов к точности изложения не возникло, за исключением двух моментов. Первый – моя идея о том, что путешествие Неарха было самым ранним примером морской транспортировки крупных военных сил (не самый ранний пример – были и другие, более древние. Например, переброска войск «народами моря» около 1200 г. до н. э. – к устью Нила, в район Трои и др. Или переброски морем персидских войск Дария I и Ксеркса, а также карфагенян. – Ред.), о чем существует полный и, безусловно, аутентичный рассказ из первых рук. Второй – повторение мною утверждения многих историков периода о том, что возвращение Луисберга (на о. Кейп-Бретон в Канаде. – Ред.) Франции после Войны за австрийское наследство (1741–1748. – Ред.) было произведено в обмен на Мадрас.

Что касается первого момента, я, проведя дополнительные исследования, все же склонен придерживаться первоначального мнения. Дело в том, что рассказы о подобных перевозках, относящихся к более раннему периоду, которые, безусловно, имели место, дошли до нас только из вторых, а то и из третьих рук, а значит, существенно возрастает вероятность ошибок. В то время как судовой журнал Неарха остался без изменений.

Относительно второго момента, касающегося Луисберга и Мадраса, я признаю, что в заключенном после окончания войны соглашении действительно не упоминается ни один из этих портов. В нем говорится о возвращении завоеванной территории обеими сторонами. Но многие авторитетные авторы предполагают, что британское правительство никогда бы не спровоцировало недовольство американских колонистов, сдав Луисберг, не имея очевидного и реального возмещения. А так как Мадрас был единственным важным британским владением в руках французов, многие авторы считают, что его возвращение под британское господство стало решающим фактором в деле передачи Луисберга, даже если об этом не упоминалось в мирном договоре. Однако мне известно, что оригинальные письма лорда Сэндуича, бывшего в тот период первым лордом адмиралтейства, объясняют, что истинной целью британцев, возвративших Луисберг, было желание побудить Францию прекратить свое военное наступление в Европе. Таким образом, идея, что был произведен обмен морскими портами, лишь внешне правильна, хотя настолько широко распространена, что ее приемлют даже в некоторых кругах историков. (Это всего лишь рядовой эпизод подковерной дипломатии в ходе Войны за австрийское наследство – поскольку связан он с английским участием. – Ред.) И это, конечно, дает ответ на вопрос, почему британцы не вернули себе такой слабо укрепленный морской порт, как Мадрас, иначе как посредством обмена, если они смогли захватить такую первоклассную крепость, как Луисберг.

В заключение я хочу выразить мою искреннюю признательность всем, кто оказывал мне помощь в работе.

Дж. А. Баллард

Кореем

13 марта 1927 года

Глава 1 Мореплаватели в Индийском океане до начала эры европейского господства

Историки продолжают спорить, в каком из множества морей впервые появилась плавучая конструкция, изобретенная человеческим разумом. Большинство авторов отдают предпочтение Средиземному морю. Но существует ряд весомых аргументов в пользу другого вывода, который считает местом возникновения обеих отраслей мореплавания – прибрежного и глубоководного – третий по величине океан, а именно Индийский. В доисторические времена перемещения людей в основном были связаны с поиском пищи, и мы имеем право предположить, что в какой-то момент они столкнули в соленую воду бревно, чтобы поймать рыбу. Там, где изобилие рыбы, а других запасов пищи мало, стимулы для этого особенно велики. Ни в одной части света, за исключением полюсов, контраст между дарами моря и земли не столь разителен в пользу первого, как на пустынных берегах Аравии и Ирана, выходящих к Индийскому океану. Здесь человек быстро погибнет среди песка и камней, если отойдет от берега, где столько рыбы, что на мелководьях вода буквально кипит. В Средиземноморье все совсем наоборот. Окружающие его земли в основном очень плодородны, а рыбы намного меньше, чем у берегов Южной Азии и Аравии. Так что у доисторических жителей средиземноморских берегов не было сильного искушения покидать свою естественную среду обитания, и, если мореплавание началось с рыболовства, как мы предполагаем, велика вероятность, что оно зародилось именно в Индийском океане.

Аргументы в пользу того, что и глубоководное море-плавание зародилось в Индийском океане, еще более убедительны, во всяком случае для моряка. Они имеют тройственную природу и учитывают астрономию, физическую географию и метеорологию. Астрономические аргументы подчеркивает тот факт, что древние обитатели Востока, насколько известно, были первыми астрономами. А среди многих человеческих занятий океанская навигация всегда занимала особое место, поскольку являлась единственным делом, которое так же сильно зависит от знания небесных тел, находящихся в миллиардах и миллиардах километров от Земли в безграничных пространствах космоса, как и от знания самой Земли. Давая правильный ключ к определению направления, когда не видно берега, небесные тела делали возможным плавание вдали от берегов, даже когда еще не был изобретен магнитный компас. Жители Востока составили карту северной части неба за тысячи лет до того, как обитатели Запада составили карту Северного полушария Земли. И хотя второе из этих достижений было бесконечно выше, оно стало возможным только благодаря успеху первого. Не раньше, чем люди составили карту звездного неба, они стали глубоководными мореплавателями, и не раньше, чем они стали глубоководными мореплавателями, у них появилась возможность составить карту своей среды обитания во вселенной. За много веков до того, как европейские народы поднялись от примитивного варварства в своем облачном климате, где наблюдения за звездами относительно сложнее, жители Востока уже знали о звездах достаточно, чтобы уверенно использовать их для пересечения морей. Среди развалин многих древних вавилонских городов существуют руины обсерваторий, и сложность этих сооружений доказывает хорошее знакомство их строителей с небесными телами. В Египте угол понижения первой секции входной галереи на великую пирамиду настолько точно соответствует широте места, что, если ночью смотреть на небо изнутри, видна только Полярная звезда. Поскольку установлено, что древние жители Востока имели глубокие знания предмета, на котором основано океанское мореплавание, разумно предположить, что они первыми и применили свои знания, выйдя в открытое море.

С географической точки зрения аргументы в пользу первенства Индийского океана над другими тоже довольно сильны. Его конфигурация предлагает больше стимулов для выхода в открытое море, чем конфигурация Атлантического или Тихого океана. Последние являются транспортными магистралями от Северного полярного круга к Южному. Эти океаны разделяют континентальные массивы суши, находящиеся на противоположных берегах. Поскольку не существует никаких наземных путей вокруг оконечностей этих океанов, вдоль которых могли бы следовать каботажные суда, древние люди не имели ни малейшего представления о том, что находится дальше. Они не знали, какой длины путь придется проделать исследователю, который рискнет пересечь неизвестные просторы, прежде чем он обнаружит сушу, если, конечно, ему вообще повезет наткнуться на нее. А Индийский океан имеет форму гигантского залива или мешка, окруженного сушей с трех сторон, с относительно малыми заливами в северной части, известными как Аравийское море и Бенгальский залив. После многих веков плавания вдоль изрезанной линии побережья ранние мореплаватели накопили достаточно знаний о маршруте и, должно быть, осознали, что путешествия на Запад или на Восток можно существенно сократить, следуя напрямую между пунктами отправления и назначения, если, конечно, людей не пугала возможность провести несколько дней или недель, не видя землю. Навигация осуществлялась по солнцу и звездам. И когда к прочим побуждающим мотивам добавились экономические, несомненно, самые предприимчивые торговцы пошли на этот риск.

Опять же метеорологические аргументы в пользу первенства Индийского океана необычайно сильны. Ветры в северной части предлагают специальные условия для плавания в открытом море, вследствие регулярности, с которой они меняют свое направление на противоположное, в зависимости от сезона. Это давало мореплавателю определенное преимущество – уверенность, что он попадет именно к побережью Китая (очевидно, все же Индии (или Индокитая). – Ред.), а не в любое другое место, что имело решающее значение в дни, когда искусство мореплавания не шло дальше плавания под парусом с попутным ветром. В ранний период было очень важно иметь возможность полагаться на западный муссон, который постоянно дует все лето и доставит мореплавателя к месту назначения, и на восточный муссон, который зимой вернет его обратно домой. Эти муссоны не были легкими бризами, которые могли отнести корабль от берега и бросить на произвол судьбы. Если выйти в море в нужное время, муссоны гарантированно доставляли мореплавателя на другую сторону Индийского океана.

В самом центре северной части Индийского океана в южном направлении выступает большой сухопутный язык полуострова Индостан. Это очень плодородный и густонаселенный полуостров, продукция которого с незапамятных времен пользовалась большим спросом в других странах. Его население никогда не демонстрировало ни стремления, ни склонностей к морским путешествиям. (Автор заблуждается, например, сингалы, арийское племя из нынешнего Пенджаба, в VI–V вв. до н. э., пройдя по морю, захватили о. Шри-Ланка. А задолго до этого, еще в 3-м тысячелетии до н. э., представители доарийской культуры хараппы и мохенджодаро (индская цивилизация) первыми освоили прибрежное судоходство по Аравийскому морю и Оманскому заливу, используя муссоны, с целью торговли с Шумером и его наследниками в Месопотамии. – Ред.) Однако в древние времена, как и сейчас, оно всегда было готово к бартеру и с большой охотой обменивало излишки своей продукции по прибытии покупателей из других стран, занимавшихся заморской торговлей. В результате уже в далекие времена возникло относительно регулярное сообщение между Индией и Аравией, которое почти наверняка (абсолютно точно – еще с 3-го тысячелетия до н. э. – Ред.) было хорошо развито еще до времени правления Соломона (около 965 – около 925 до н. э. Третий царь Израильско-Иудейского царства, хорошо известный благодаря Библии (как и его предшественники Давид и Саул). При Соломоне, который пользовался поддержкой, в том числе военной, своего тестя, последнего фараона XXI династии в Египте, небольшое государство, возникшее после захвата древнего культурного Ханаана кочевниками-евреями, окрепло и даже использовало корабли (финикийские, греческие, филистимлянские) для плаваний не только в соседний Ливан (за кедром для строительства храма и др.), но и в «страну Офир» (очевидно, Индию) и другие земли. Однако в Египте сменилась династия, и новый фараон Шешонк I (из ливийских наемников предыдущего фараона) около 929 г. до н. э. разграбил Иерусалим, после чего началась другая, весьма тяжелая история распавшегося еврейского государства (см. Библию и др.). – Ред.). Первоначально оно велось вдоль длинной береговой линии с большой потерей времени и значительными затратами труда, но зато при этом обеспечивалась сравнительная безопасность и полная уверенность в направлении движения. Однако постепенно все же начался переход к более коротким водным маршрутам. Представляется несомненным, что первоначально единственной частью путешествия, происходившей вне видимости земли, был короткий отрезок между северо-восточной оконечностью Аравии и противоположным берегом Персидского залива (современный Иран), позволявший избежать очень длительного обхода Персидского залива. Чтобы пересечь этот отрезок, было достаточно дня или двух. Но по мере приобретения опыта древними мореплавателями они стали сворачивать от побережья Аравии в точках, расположенных все южнее и южнее. В конце концов, с появлением более крупных судов в период благоприятных муссонов стало обычной практикой следовать в открытом море примерно от Адена, куда они прибывали после двенадцати или пятнадцати дней пути, к западному побережью Индостана, ведя корабли по солнцу и звездам. Плавание в открытом море с использованием астронавигации было обычным делом для купцов Мекки задолго до того, как в Индийский океан вошел первый корабль, построенный европейцами. (Еще в 517 г. до н. э., когда персидский царь Дарий I захватил правобережье р. Инд, он организовал экспедицию под руководством грека Скилака, морехода и военачальника. Скилак построил суда, пригодные для плавания как по реке, так и по морю. Экспедиция спустилась от нижнего течения р. Кабул по Инду, затем через Аравийское море, вдоль Аравии и в 514 г. до н. э. достигла вершины Суэцкого залива, пройдя 9000 километров. На Суэцком перешейке уже в наше время обнаружена наскальная надпись об этом плавании, сделанная по приказу Дария I. – Ред.)

У жителей Аравии, однако, были соперники в лице китайских мореплавателей, приближавшихся к Индии с другой стороны. (Первоначально именно индийцы-арии были активной стороной. Еще в VII в. до н. э. зафиксирован факт посещения индийским кораблем китайского порта. Во второй половине 1-го тысячелетия до н. э. и начале нашей эры индийцы осуществили великую колонизацию полуострова Индокитай и островов Малайского архипелага, где возникли первые государства, основы культур которых заложены индийскими переселенцами. – Ред.) Никто не знает, когда там высадились первые люди с желтой кожей, но не приходится сомневаться, что это произошло в глубокой древности. Китайцы плавали в Индию на протяжении многих столетий, но их визиты определенно прекратились в позднем Средневековье. Джонки[3] не были обнаружены в индийских портах, когда туда пришли первые европейцы, но индийские предания сохранили рассказы о крупных судах этого класса, которые произвели большое впечатление своими размерами. Эти древние труженики моря с бамбуковым рангоутом, парусами из циновок и нарисованными на носу глазами, должно быть, являлись отлично приспособленными для плавания и легко управляемыми, если на них совершались столь длительные и рискованные путешествия. Впрочем, этому вряд ли стоит удивляться, потому что современные джонки в полной мере обладают этими качествами, несмотря на свою непрезентабельную внешность, и, судя по дошедшим до нас изображениям и другим свидетельствам, почти не отличаются от своих ранних предшественниц.

Как и арабы Аравии, китайцы впервые попали в Индию, следуя вдоль берега, но столкнулись с более серьезными проблемами, поскольку плавание вдоль береговой линии Бенгальского залива включает в себя ряд весьма сложных в навигационном отношении участков, от которых избавлено плавание вдоль побережья Аравийского моря. Океанские берега Аравии и Ирана, вдоль которых следовал аравиец, направляясь к Индии со своей стороны, удобны и практически не содержат навигационных опасностей, особенно мелей, сформированных аллювиальными отложениями рек, – самых страшных преград для прибрежного судоходства. В некоторых морях именно мели делают прибрежное судоходство вообще невозможным. Отмели иногда тянутся так далеко в море, что выброшенные на них суда оказываются вне видимости земли и гибнут. Их довольно много в Бенгальском заливе, в который впадает несколько крупных рек. Здесь отмели выступают в море на тридцать, а иногда и на сорок миль. Прокладывая себе путь вдоль этих огромных подводных ловушек, китайским морякам приходилось промерять глубину специальными шестами, а поскольку в этих местах очень сильные течения, до места назначения, должно быть, добирались далеко не все. Судовождение по замерам глубины было хорошо знакомо китайцам по плаванию у своих берегов, поэтому достаточно многие мореплаватели справлялись с задачей обхода гигантского залива, изучив его форму и опасности. Мало-помалу они поняли, что, воспользовавшись преобладающим муссоном, путь можно сократить на две трети, но только в случае готовности к плаванию по звездам вне видимости земли. Китайцы, как и аравийцы, имели возможность пользоваться постоянно дующими ветрами, с той лишь разницей, что сезон выхода в море для джонки был сезоном возвращения домой для дау[4] с Красного моря и наоборот. Так что прибытие в индийские порты судов с одного направления более или менее совпадало с уходом из них судов другого направления.

Постепенно, однако, торговцы из Мекки проложили на своих судах путь восточнее Индии и вторглись в сферу влияния китайцев. К IX–X векам они добрались до Малайского архипелага, оттуда до самого Китая (первыми это сделали греческие мореплаватели из эллинизированного Египта, подчиненного Риму, во II в. н. э. – Ред.) и, наконец, поглотили всю морскую торговлю восточной и западной части Индийского океана (а за несколько столетий до этого, в начале нашей эры, она большей частью контролировалась греками из римского Египта. – Ред.). Эта торговля перешла в их руки настолько полностью и окончательно, что, хотя китайских товаров на индийских рынках оставалось достаточно много, когда первые белые люди (европейцы. – Ред.) появились там в роли покупателей (например, тверской купец Афанасий Никитин в 1471 г. (находился в Индии до начала 1474 г.). – Ред.), все они были привезены на арабских судах. И хотя истинная причина перемен остается тайной, возможно, она связана со скоростью транспортировки. Джонка легче управляема, чем дау, если идти против ветра, но значительно медлительнее, когда ветер попутный. А в морях, где вся торговля поворачивается то на восток, то на запад с регулярностью маятника, в зависимости от времени года, преимущество имеет более быстроходное при попутном ветре судно.

Переходя от гипотез и предположений, касающихся раннего мореплавания, к четко зафиксированным фактам, можно с уверенностью утверждать, что первые морские путешествия, независимо от их цели, описания которых дошли до нас, имели место к западу от Суэцкого перешейка, а не на Средиземноморье. Самый древний из всех известных рассказов находится в разрушенном египетском храме Дейр-эль-Бахри. Он высечен на камне, содержит иллюстрации и является официальным повествованием об основных моментах экспедиции из пяти судов, отправленной по приказу царицы Хатшепсут за тридцать три века до нашего времени (летом 1517 г. до н. э., то есть тридцать пять веков назад. – Ред.). Помимо многого другого там сказано, что основной целью предприятия было приобретение партии мирры, очень ценной ароматической смолы (деревьев рода Commiphora. – Ред.), которая использовалась как консервирующий состав и как благовоние. Добыть эту смолу следовало в земле Пунт, и, судя по стилю надписи, успех предприятия считался знаменательным событием.

Среди ученых до сих пор не утихают споры относительно местонахождения земли Пунт, но все согласны с тем, что, поскольку дающая столь ценную смолу древесина никогда не встречалась вдали от тропиков, Пунт, вероятно, находился где-то между Египтом и Индийским океаном, а не в Средиземноморье. Иными словами, эта земля располагалась на побережье или Африки, или Аравии. А поскольку в Африке всегда было много деревьев, чего нельзя сказать об Аравии, разумно предположить, что земля Пунт была африканской страной. Этот вывод подкрепляется описанием других товаров, доставленных экспедицией обратно. Все они имеют восточноафриканское происхождение. Отсюда следует, что эскадра определенно побывала в Красном море, возможно – и в Аденском заливе (египтяне явно доходили до островов Куриа-Муриа, а возможно, и дальше. – Ред.), а они оба – продолжения Индийского океана. Некоторые ученые придерживаются мнения, что суда прошли еще дальше и вышли в сам Индийский океан, добравшись примерно до региона Замбези. Дело в том, что они вернулись с грузом золота, которое в Африке не добывалось в районах, расположенных севернее Замбези. В поддержку этой теории приводится довод, заключающийся в том, что эта экспедиция стала основным событием за все время правления Хатшепсут. (Первое исторически доказанное плавание египтян в страну Пунт состоялось за тысячу лет до Хатшепсут, в XXVI в. до н. э. при фараоне Сахура. – Ред.)

Другие, однако, утверждают, что Пунт – нынешнее Сомали, то есть ближайший африканский регион, доступный из Египта морем и где много дающих мирру деревьев. Этот довод поддерживается типом судов, отправленных в экспедицию, которые были совершенно не приспособлены к долгому плаванию в незащищенных водах. Судя по сохранившимся изображениям, эти суда – речные плавсредства с единственным квадратным парусом, который полезен только при попутном ветре. В остальных случаях для движения вперед им требовались весла и гребцы. В общем, они похожи на крупные речные суда, которых в те дни было много на Ниле, только лишенные большей части украшений. А поскольку в тот период существовал канал, соединявший реку с северной частью Красного моря, вполне возможно, это действительно были нильские суда, только специальным образом подготовленные. Такие плавсредства вполне могли совершить рейс из Египта вдоль побережья в Сомали летом, когда в Красном море преобладают ветры с севера, и вернуться зимой, когда ветры меняют направление. Но это было бы чрезвычайно сложной задачей для речных команд. А поскольку искусство мореплавания в Египте никогда не достигало уровня прочих научных достижений этой страны, такое путешествие вполне могло взволновать народ, который посчитал его величайшим достижением. Более того, если целью экспедиции был импорт мирры и эта смола была получена в достаточном объеме в Сомали, представляется в высшей степени маловероятным, что эти речные по сути суда с совершенно недостаточным парусным вооружением – таковыми мы видим их на изображениях – рискнули бы выйти в открытый океан, чтобы пройти еще 1500 миль. Южнее мыса Гвардафуй они оказались бы на одном из самых незащищенных, лишенных естественных укрытий отрезке побережья в мире.

Какие бы свидетельства в дальнейшем ни были получены в поддержку любой теории о точном местонахождении земли Пунт, в настоящее время общепризнано, что упомянутая выше группа древних судов прошла по западной выступающей части Индийского океана. Если необходимо дополнительное подтверждение этого тезиса, его можно найти в скульптурных изображениях рыб и прочих морских созданий, встреченных на пути. В них можно легко узнать виды, широко распространенные именно в тех широтах и в наши дни.

Помимо этой древней торговой экспедиции, описание которой дошло до наших дней, Индийский океан стал также местом действия одного из самых ранних морских вояжей, связанных с войной, о котором тоже существует достоверный рассказ. Индийский океан стал первым океаном, увиденным многими прославленными историческими личностями. По нему прошла флотилия, которой командовал Неарх Критский, командующий флотом Александра. Да и самому Александру Великому довелось побывать на берегах Индийского океана. Путешествия, связанные с ранними классическими войнами в Леванте, конечно, предшествовали эпохе македонских завоеваний, но Илиада никогда не считалась историческим трудом (до открытий Шлимана. – Ред.), и никакого подробного отчета о перемещениях флота, приведших к концентрации флота у острова Саламин, нет. (Автор ошибается. Греческие флот и армия (1186 кораблей и 100 тысяч воинов) перед походом на Трою собирались в Авлиде (Беотия, пролив между о. Эвбея и материком). Сведения, приведенные в Илиаде и Одиссее, с поправкой на «легендарность» (неизбежные преувеличения), только подтверждались по мере накопления результатов археологических и иных исследований. – Ред.) Поэтому официальное описание путешествия Неарха является первым доступным в настоящее время полным и аутентичным отчетом о морской транспортировке вооруженных сил, и его историческое значение для историков, а также специалистов, изучающих морскую и военную стратегию, чрезвычайно велико. Оно действительно является самым ранним полным описанием продолжительного морского путешествия; ведь если точный маршрут, по которому прошла экспедиция в Пунт, остается неизвестным, путь экспедиции Неарха можно легко проследить на карте британского адмиралтейства от начала и до конца. С точки зрения моряков ее особый интерес заключается в том, что она доказывает бесспорный факт: даже за двадцать три века до нашего времени моряки Востока (а также Запада – упоминавшийся выше Скилак. – Ред.) были уже знакомы с навигацией в Индийском океане между Индией и Ираном. Они также знали, что в определенное время года путешествие в западном направлении между этими странами было безопасным и доступным даже для речных судов.

В качестве важнейшей операции, связанной с одной из величайших войн древней истории, военное значение этого путешествия до последнего времени оставалось недооцененным. В 329 году до н. э. (в 326 г. до н. э. – Ред.), то есть через тысячу лет после посещения египтянами Пунта (если от плавания в правление Хатшепсут – около 1200 лет, если от плаваний в период Древнего царства – 2200 и более лет. – Ред.), Александр приказал Неарху перевести построенную в Пенджабе речную флотилию с Инда к Евфрату – на расстояние 1400 миль. Военная необходимость такой грандиозной попытки была очень высока. Александр достиг максимальной отметки своих азиатских завоеваний, вторгшись на Индостан, но к концу жаркого сезона в Индии его войска были настолько измотаны, что начали проявлять недовольство, и возвращение в Европу стало настоятельной потребностью, которую он не мог игнорировать. Победное продвижение Александра Великого на восток проходило через нагорья и горы Центрального Ирана и Афганистана (автор не упомянул про Среднюю Азию. Здесь, в Бактрии и Согдиане, Александр воевал три с лишним года, столько же, сколько ушло у него на покорение Малой Азии, Ближнего и Среднего Востока. – Ред.) и через Хайберский проход, но вернуться назад тем же путем не представлялось возможным, тем более в середине зимы, отягощенными добычей. Как Наполеон в Москве в 1812 году, Александр поставил себя в положение, когда отступление стало абсолютно неизбежным и, казалось, не обещало ничего, кроме катастрофы. (Македонская армия изрядно разложилась. Целых 9 месяцев (!) войско Александра плыло по Инду до устья, грабя города и пьянствуя. – Ред.) Но только, в отличие от Наполеона, Александр обнаружил, что ему на помощь может прийти море. Что касается его личного опыта, он не знал обратного пути домой по воде или вдоль морского побережья, достаточно плоского, чтобы по нему могла пройти армия. Да и знания великого полководца о морской географии были весьма смутными. Но в Индии он узнал о существовании относительно прямого морского пути в Месопотамию (Александр наверняка знал о плавании Скилака, описанном у Геродота. – Ред.), а также о том, что берег моря вдоль этого пути избавлен от неприятных сюрпризов суровой зимы, которыми так богаты горные районы удаленной от моря территории, хотя, конечно, и здесь могли быть препятствия для прохода большой массы людей.

В сложившихся обстоятельствах у Александра не было выбора. Ему пришлось пойти на риск. Но такое решение влекло за собой марш протяженностью 1300 миль до прибытия в Месопотамию, причем через незнакомые территории, при отсутствии регулярных караванных путей и с перспективой величайших трудностей с обеспечением транспорта. Поэтому Александр принял решение использовать свою флотилию речных судов, построенную в Пенджабе, для передвижения по Инду, чтобы освободить армию от тяжелого снаряжения и добычи и перевезти часть войск, если возможно использовать суда имеющегося типа для перехода из Индии в головную часть Персидского залива. Очевидно, его заверили в осуществимости предприятия – скорее всего, это были аравийские торговцы, руководствовавшиеся собственным опытом. Случилось так, что время года было самым подходящим – вот-вот должны были начаться северо-западные, то есть попутные муссоны. При таком ветре все 800 миль от Индии до Ормузского пролива можно было пройти даже на самых маленьких судах, оставаясь в относительной безопасности, несмотря на отсутствие по пути закрытых гаваней.

Убедившись, что план реален и осуществим, Александр Великий приказал погрузить снаряжение и часть людей, и, когда это было сделано, в октябре (25 сентября 325 г. до н. э. – Ред.) Неарх вышел из устья Инда, держа путь к устью Евфрата. А сам вместе с главными силами армии отправился в путь через прибрежные пустыни современного Белуджистана. Получив приказ выходить немедленно, Неарх попытался его выполнить, но сразу столкнулся с проблемой. Какой бы властью ни обладали самодержцы над своими армиями, их флоты в эпоху парусного судоходства получали приказы, по крайней мере частично, от погоды. В этом же имел возможность неоднократно убедиться Наполеон. Сезон попутных муссонов приближался, но пока еще не наступил, и ветер еще не дул с северо-востока. В результате Неарх, выйдя из устья реки в море, не смог двинуться в нужном направлении и в течение месяца пережидал неблагоприятную погоду и повторно вышел в море только в ноябре (20 октября. – Ред.), когда и сумел в полной мере воспользоваться попутными ветрами, перемежающимися редкими периодами затишья.

Его команды, состоявшие по большей части из жителей древней Македонии (скорее Греции. – Ред.) и Леванта, стали первыми европейцами, вышедшими в Индийский океан. Этот переход стал первым океанским плаванием европейцев, о ходе которого существует полное описание. (Отчет Скилака не сохранился, отрывки из него дошли до нас благодаря Геродоту, использовавшему работу Гекатея, получившего информацию от самого Скилака. – Ред.) Живя в странах, прилегающих к Эгейскому и Черному морям, новоявленные моряки никогда раньше не выходили в океан. (Автор, конечно, ничего не слышал о Пифее. Этот грек, уроженец Массалии (современный Марсель), между 350 и 320 гг. до н. э. впервые плавал далеко на север у берегов Северо-Западной Европы. Пифей вышел из Массалии в марте. Пройдя Столбы (Гибралтарский пролив), он плыл вдоль берегов Пиренейского полуострова и Галлии до западного выступа полуострова Бретань. Затем Пифей пересек Галльский пролив (Ла-Манш), в его самой широкой части и достиг юго-западного выступа о. Великобритания (полуострова Корнуолл). После этого греческий мореплаватель пересек с юга на север Иернское (Ирландское) море и вышел из него через Северный пролив (при этом наблюдал остров Ирландия). Затем Пифей проходил у Гебридских и Оркнейских островов. После этого, двигаясь на север, он достиг острова, дошедшего до нас под более поздним латинским названием Ultima Tule (Крайняя Туле). По красочным описаниям Пифея и выводам современных историков и полярных исследователей, это был остров Исландия, куда Пифей доплыл в середине лета. Пифей описывает характерные для этого района плавающие льды и густой туман. Затем грек из Массалии повернул на юг, снова пересек Северную Атлантику и прошел вдоль всего восточного берега Великобритании, открыл Нидерланды и северо-западное побережье Германии до Эльбы. Таким образом, в описываемое автором время «новоявленные моряки», как он назвал греков и других жителей Средиземноморья, плавали даже в полярных водах, а это не муссонный путь в северной части Индийского океана, который греки также быстро освоили. – Ред.) Они сочли новый опыт испытанием своей стойкости. Если говорить о погоде, риск был ничуть не больше, чем при плавании в своих родных водах, где зимой дуют сильные ветра. Однако эти люди жили на берегах неприливных морей, и океанские приливно-отливные явления стали для них неприятной неожиданностью. (Там, где плавал Пифей (например, у берегов Бретани), приливы очень высокие. – Ред.) Когда отлив неожиданно оставил всю флотилию застрявшей в иле устья Инда, это не могло не встревожить. А поскольку в Средиземноморье почти нет крупных обитателей моря, моряки не знали, что бывают рыбы крупнее дельфинов или тунцов. И когда они увидели китов, рыб-молотов и шестиметровых скатов, потребовалась очень сильная рука, чтобы удержать их от паники. И эта рука нашлась. Неарх явился идеальным командиром, сумевшим справиться со всеми неожиданностями. И когда его команды были перепуганы видом и звуками, издаваемыми выпускающими фонтаны китами, он вышел вперед на своем судне, как будто собирался вести флотилию в бой, – хотя эти диковинные существа были ему так же незнакомы, как и его матросам. Неарх находился впереди, пока все не убедились, что их страхи беспочвенны. В древнем повествовании мы читаем: «Все превозносили прозорливость своего адмирала».

В одном непредвиденном и серьезном отношении, однако, путешествие Неарха было неудачным. Погода благоприятствовала, судовождение было несложным, крупные обитатели моря на поверку оказались безобидными, прибрежные пираты обращались в бегство. И только отсутствие свежих продуктов самым пагубным образом сказалось на здоровье команд. Полученный опыт оказался весьма полезным и впоследствии пересказывался в той или иной форме на протяжении следующих двух тысячелетий.

У себя дома греческие моряки регулярно заходили в порты, где к их услугам всегда были запасы фруктов и овощей, вина и воды. Они и подумать не могли, что есть страны, где таких запасов не существует. На берегах Средиземного моря всегда можно найти необходимое. Поэтому Неарх ожидал, что сможет получить свежие продукты по пути. Он или не собрал соответствующую информацию по этому вопросу, или не сумел ее получить. Возможно, мореплаватели, с которыми он, несомненно, проконсультировался перед выходом в рейс, имели обыкновение брать с собой запасы на весь рейс, что при более крупных судах и меньшем количестве людей на борту было, в общем, несложно. Кокосовые орехи – превосходное противоцинготное средство, широкодоступное на Востоке. К тому же их легко складировать и можно долго хранить. Любой арабский экипаж мог оставаться в добром здравии, регулярно употребляя в пищу кокосы и финики. Если так, арабы, должно быть, почти ничего не знали о возможностях снабжения продовольствием на побережье между устьем Инда и Ормузским проливом, где еще не было торговли, да и населяли эти берега недружественные племена. Однако, посчитав, что свежие овощи и фрукты все же окажутся доступными и он обладает достаточной силой, чтобы взять их, Неарх вышел в море и обнаружил, что взять нечего. Последствия для его людей были ужасными. Их страдания трудно было описать словами, и даже те, кто выжил, оказались в весьма прискорбном состоянии. К немалому удивлению греков, они обнаружили, что редкое местное население питается исключительно рыбой, которой здесь такое количество, о котором жители Средиземноморья и мечтать не могли. Однако местные жители, привыкавшие к такой диете на протяжении многих поколений, были устойчивыми к цинге. Так же как эскимосы могли выживать в суровом арктическом климате, используя только мясо морских животных ворвань, эти жители тропиков жили и неплохо себя чувствовали – а их потомки живут до сих пор, – не беря в рот ничего, кроме рыбы, от колыбели до могилы. На Неарха и его людей это произвело настолько сильное впечатление, что они назвали эти берега землей рыбоедов. Название применимо и сегодня, хотя теперь в прибрежных деревнях все же встречаются небольшие стада крупного рогатого скота и коз восточной породы. И этот немногочисленный скот кормят сушеной рыбой.

Несмотря на все лишения и потери, Неарх продвигался вперед и вовремя прибыл к Ормузскому проливу. Там он выяснил, что Александр уже появился – как-никак, у него была месячная фора, пока Неарх с флотилией ожидал наступления благоприятной погоды в районе современного Карачи. Его потери в людях были велики. После отдыха движение возобновилось, и, в конце концов, самые стойкие достигли Евфрата.

Прошло восемнадцать веков, прежде чем в Индийский океан вошло другое судно, построенное в Европе, с европейской командой на борту. (Существовал период интенсивного товарообмена между эллинистическим Египтом (а затем Египтом в составе Римской и Восточной Римской (Византийской) империи) с Индией и Индокитаем. Первым из греков это сделал кормчий Гиппал, около 100 г. до н. э. достигший Индии. В дальнейшем греческие купцы действовали и в Индокитае, проникли в Южно-Китайское море и достигали портов Южного Китая (во II в.). – Ред.) О развитии мореплавания азиатов в этот период на Западе известно немногое, в основном из рассказов левантийских купцов, которые встречали восточных торговцев в Египте и Сирии и иногда сопровождали их в Индию. Но то, что это развитие имело место, сомнению не подлежит. О нем свидетельствует ситуация, обнаруженная в Индийском океане после открытия пути вокруг мыса Доброй Надежды. И в течение первых четырнадцати веков христианской эры смуглые жители берегов Индийского океана, безусловно, выходили в море чаще и в больших количествах, чем европейцы, и водили свои суда на большие расстояния (насчет первых веков христианской эры автор заблуждается. – Ред.). Если не считать очень редких путешествий скандинавских судов в Исландию и Гренландию (а также в Северную Америку. – Ред.), уроженцы Запада до начала XV века в основном путешествовали по Средиземному морю и вдоль западных берегов Европы. В это же время мусульманские купцы упрямо организовывали путешествия на восток (и в конце концов утвердились в Китае) и на юг через Малайский архипелаг, а также вдоль побережья Восточной Африки. Таким образом, их морские торговые пути по прошествии времени стали охватывать примерно девяносто градусов широты, или более 10 тысяч миль береговой линии Востока.

Восточные морские купцы всегда имели преимущества в своем бизнесе, выражавшиеся в регулярно меняющихся преобладающих ветрах в их районе судоходства. Такой погодной устойчивости нет в морях, омывающих берега Европы, что, конечно, влияло на развитие мореплавания на Западе. И, лишь покинув свой регион обитания и удалившись от своих берегов, белый человек неоспоримо доказал, что является лучшим мореходом, которого когда-либо видел свет. Об этом говорил и Дарвин, проводя сравнения европейцев с отсталыми народами других регионов мира. Имея равные шансы, ни одна цветная раса не показала равное мастерство у руля и парусов. Когда же белый человек изобрел рангоут и такелаж и его суда получили возможность двигаться, пусть даже медленно, в нужном направлении, при любых ветрах и необходимость в веслах и гребцах была ликвидирована, его экспедиции в неизведанные моря стали одной из самых удивительных страниц в мировой истории.

Но до этого было еще далеко, а пока мореходы на земном шаре оставались разделенными на две строго определенные группы Суэцким перешейком. Сегодня, когда морские суда быстро и безопасно проходят по Суэцкому каналу, трудно представить себе эффект, оказываемый этим небольшим участком пустыни на историю более чем половины населения земного шара. Свобода общения между разными ответвлениями человеческой семьи всегда была самым мощным фактором, влиявшим на прогресс и судьбы людей. А море было своего рода посредником, облегчавшим общение с тех самых пор, как человек впервые научился двигаться на веслах вдоль берега. Если бы не полоска песчаной пустыни, соединявшая Африку и Азию, взаимное общение Востока и Запада, скорее всего, началось бы намного раньше и стало более результативным. Если бы Африка и Азия были разделены судоходным каналом, европейское влияние достигло бы Индостана раньше и оставило свои следы; ведь по такому маршруту путешествие древнего средиземноморского судна к Инду стало бы менее трудным и опасным, чем к Шельде или Темзе. А если бы такое судно Азии вышло из греческого порта, расстояние в обоих направлениях было бы примерно одинаковым. Тогда средиземноморские торговцы могли бы создать процветающие колонии на протяжении всего пути в Китай, как это позже делали по очереди арабы, португальцы, голландцы французы и британцы. (В первые века нашей эры «процветающие колонии» (опорные пункты) греческих купцов существовали на всем пути от портов Египта (Береника и др.) через Красное море, далее в Индии и даже в Индокитае (доходили и до Китая). И дело не в судоходном канале на Суэцком перешейке (временами существовал канал от Нила в Суэцкий залив Красного моря), а кто сидит на Суэцком перешейке. Как только арабы захватили Ближний и Средний Восток и Северную Африку, связь европейцев со странами бассейна Индийского океана по древнему пути через Красное море прекратилась. Удивительно, что автор этого не понял. – Ред.)

Но только Суэцкий перешеек (захваченный в 639–642 гг. арабами, а позже, в XVI в., турками. – Ред.) вынуждал поток европейской энергии искать другие выходы, оставаясь жесткой разграничительной линией. Господствуя на своей стороне этой естественной преграды, белый человек абсолютно ничего не значил на другой, пока не сумел обойти ее, обогнув Африканский континент. Для этого ему пришлось проделать путь в 4000 миль на юг. А пока Индийский океан, надежно изолированный от западных конкурентов, оставался желанным призом для самых ловких азиатских народов, коими оказались арабы начиная с периода Римской империи. Арабское господство было не предварительно организованным и намеренным завоеванием организованной системой централизованной власти. Это был неожиданный рост силы, сложившейся из целой массы отдельных смелых и рискованных предприятий, не имевший государственного признания или поддержки, не признававший ничьей единичной ответственности, и даже без объединенных усилий или руководства. Но количество, предприимчивость и упорство достигли совокупных результатов, оказавшихся вне конкуренции, и морское господство было установлено на всем протяжении от Суэца до портов Индокитая. Арабы стали первыми властителями Индийского океана, в том смысле, что они в его водах могли делать все, что хотели. (Естественно, раз контролировали Египет. – Ред.) Хотя они не были диктаторами в полном смысле этого слова, все же не были готовы разделить эту свободу с другими желающими.

Но это было правление толпы, при котором каждый человек был независим от остальных, где только общность интересов порождала объединение усилий, чтобы подавить хаотичную и разъединенную оппозицию. Здесь никогда не шла речь о жертвах, которых требует дисциплина и подчиненность организованной системе власти, посредством которой применение силы на воде выросло в целую науку – военные действия на море. И когда на сцене появились люди с Запада, придерживавшиеся этой науки, и потребовали равных возможностей для торговли, азиатскому доминированию на Индийском океане пришел конец, хотя первые белые люди были посланы одним из самых маленьких и бедных государств Европы.

Глава 2 Появление белого человека в восточных морях

С древнейших времен густонаселенные центры Европы и Азии находились в регионах, разделенных огромными и практически непроходимыми пространствами пустынь и гор. (Пространства и горы эти были проходимы, и давно существовали торговые пути между Востоком и Западом. Великий шелковый путь стабильно заработал со II в. до н. э. (а через посредников китайские товары, а заодно и чума достигли Европы в V в. до н. э.). Здесь дело в расстояниях и стоимости перевозки по суше. – Ред.) Так, например, Китай, в Средние века бывший самой важной страной на Востоке, располагается на противоположном от Франции и Испании конце самого протяженного на земной поверхности участка суши. И до Средних веков ни жители Западной Европы, ни китайцы не могли узнать друг о друге ничего, помимо того, что могли случайно услышать в центрах торговли, разбросанных на большом расстоянии друг от друга. Взаимное общение было бы взаимовыгодным, однако трудности, в основном связанные с огромными расстояниями, препятствовали развитию коммерческих связей. Ведь для того, чтобы добраться до Китая из Рима, Парижа или Мадрида в те дни, необходимо было совершить трудное и опасное путешествие по земле, которое длилось не менее трех лет. Альтернативой являлось морское путешествие, бывшее не намного короче по времени. Оно включало две или три смены судов, а также сухопутный переход от Средиземного моря до Суэцкого залива. Индия находилась ближе к Европе, и попасть в нее было легче, чем в Китай. Но привезти индийские товары в города Запада было не намного легче и дешевле, чем китайские. Суэцкий перешеек оставался преградой для судов, а горы Южной и Западной Азии – почти непреодолимым препятствием для сухопутных караванов.

Однако воображение белых людей, подстегиваемое рассказами о восхитительной роскоши Востока и редкими товарами, попадающими на западные рынки, постоянно работало. Жители Запада стремились найти средства налаживания связей с Востоком, и, поскольку перспективы улучшения сухопутных путей не было, они старались найти приемлемый путь по воде. Одни пытались обойти Европейский континент с севера и погибали во льдах, другие, включая Колумба, устремлялись на запад, чтобы совершить плавание вокруг половины земного шара. Путь им преграждала Америка, что не только расстраивало их планы, но и временами вводило в заблуждение. Они начинали верить в успех. Колумб до своего смертного часа упорствовал во мнении, что, плывя вдоль берегов Мексики, он находился у побережья Азии где-то неподалеку от Японии. Другие упорно старались найти проход на восток через, несомненно, бесконечный великий Африканский континент. Более тридцати лет череда смелых португальских мореплавателей прокладывала путь вдоль его западного берега, причем каждый заходил чуть дальше своего преемника. Все они убедились, что пути сквозь континент на восток не существует и следует двигаться вперед. Оставались позади параллели. Упорные и терпеливые исследователи, невзирая на опасности и лишения, о которых современные моряки даже не знают, продвигались все дальше и дальше. Португальцы прошли тропик Рака, экватор, тропик Козерога, но земля, насколько хватало глаз, все тянулась на юг.

Но в отличие от всех тех, кто надеялся обнаружить путь в Азию, исследуя другие направления, португальцам не было суждено потерпеть поражение, разыскивая то, что не существовало. Только они из отважной когорты морских исследователей были на правильном пути, хотя место, куда они стремились, находилось очень далеко от известных районов земного шара. Отделенные от Средиземноморья четырьмя тысячами миль пустынных вод и девственных лесов, неведомые более древним цивилизациям (в период между 609 и 595 гг. до н. э. финикийцы (по другой версии, греки) на службе у египетского фараона Нехо II обогнули Африку «через два года на третий» (как пишет Геродот), выйдя из Красного моря, а вернувшись в Египет «через Геракловы Столбы» (Гибралтарский пролив). – Ред.), обрывистые мысы, завершающие Африканский континент, были обращены к Антарктике. Они тянулись к Южному полюсу сквозь пронизываемое всеми ветрами пространство серых вод, где встречаются два океана. В их скалы бились длинные южные волны, на них обрушивались частые и яростные шторма. Здесь было много морских птиц и рыб, по скалистым берегам бегали стада дичи. Но нигде не было видно ни одного признака цивилизации. На континентах Северного полушария возникали и гибли империи, а здесь все оставалось таким же, каким было при Сотворении мира.

Ситуация изменилась лишь в 1486 году (в январе 1488 г. – Ред.), когда в этих местах на горизонте появилась точка – приближающийся корабль (два португальских корабля. – Ред.). Если бы человек с биноклем вел наблюдение с того места, где сегодня маяк на мысе Доброй Надежды посылает свой луч на 25 миль в море, он бы увидел маленькое парусное судно с высокими бортами, размером примерно с буксир на реке Мерси (на западе Англии, впадает в Ирландское море у Ливерпуля. – Ред.) или паровой траулер в Грейт-Ярмуте (на востоке Англии. – Ред.), с весьма несовершенным парусным вооружением. По современным стандартам суденышко (два судна водоизмещением по 100 тонн. – Ред.) двигалось медленно – не быстрее пяти-шести узлов, несмотря на сильный попутный ветер (скорость португальской каравеллы достигала 14–15 узлов. – Ред.). И тем не менее такое судно было воплощением передовой конструкторской мысли своего времени и стало определяющим фактором в важном историческом событии. Хотя по забавному капризу судьбы край земли, который отважные мореплаватели упорно искали в течение шести долгих месяцев, они увидели, когда судно (два судна. – Ред.) уже повернуло домой.

Португальцами командовал Бартоломеу Диаш, опытный, смелый и упорный моряк средних лет (родился около 1450 г. – Ред.). Его свершение стало огромным шагом на пути исследований того времени и до настоящего времени занимает второе по значимости место – после открытия Колумбом Америки шестью (четырьмя. – Ред.) годами позже. И хотя предприятие Колумба, пожалуй, было более отчаянным, задача, выпавшая на долю Диаша, оказалась бесконечно сложнее. Первооткрыватель Америки всего лишь через три дня после выхода с Канарских островов «поймал» попутный ветер, который перенес его через Атлантику всего лишь за шесть недель. А первооткрывателю мыса Доброй Надежды (и мыса Игольный – крайней южной точки Африки. – Ред.) пришлось в течение шести месяцев сражаться с переменными и зачастую опасными ветрами, следуя вдоль неизученного побережья. Колумба вдохновлял собственный гений, Диаша – приказы суверена. Но для обоих альтернативой успеху была смерть. Несмотря на тридцать лет постоянных неудач, король (короли. – Ред.) Португалии упорно придерживался убеждения, что край Африканского континента существует и он доступен. (Во-первых, не тридцать, а более шестидесяти – португальцы упорно продвигались на юг вдоль побережья Африки начиная с около 1420 г. (а можно сказать, что и с 1415 г., когда захватили Сеуту). И нельзя считать неудачами конкретные результаты экспедиций (не только открытия, но и золото и рабы). Первоначально вдохновителем экспедиций в 1420–1460 гг. был принц Энрики (Генрих) Мореплаватель (хотя сам он не плавал, а только организовывал экспедиции). – Ред.) Король Жуан II приказал Диашу плыть на юг до тех пор, пока не найдет его или не погибнет (насчет последнего данных нет. – Ред.). Приказ, сформулированный в таких выражениях, – лучшее признание достоинств офицера, чем любая награда, поскольку предполагает высокую оценку его чувства долга, способного провести его через любые опасности, трудности и разочарования. Диаш оказался достойным признания своего сюзерена. Он понимал, что такой приказ может означать плавание до тех пор, пока не кончатся запасы и вода и не исчезнет надежда их пополнить на пустынном побережье, но вышел из Лиссабона и взял курс на юг.

Никто не может в полной мере оценить, что увидел и пережил первый человек, обогнувший мыс Доброй Надежды (первыми обогнули мыс Доброй Надежды с востока на запад финикийцы, или греки, около 609–595 гг. до н. э., вторыми около 1420 г. арабы с востока, затем вернулись (сохранилась карта). – Ред.), кроме профессиональных моряков, проделавших этот путь вслед за Диашем на парусных судах. И если в недалеком будущем парусники исчезнут, так же как умеющие управлять ими люди, не останется ни одного человека, который смог бы на собственном опыте почувствовать масштабность задачи, стоявшей перед доблестным португальцем. Даже тем современным морякам, которым пришлось обогнуть мыс Доброй Надежды на паруснике, приходится напрячь воображение, чтобы представить возникшие перед ним трудности и высочайшую степень риска. Ведь у него не было современного и эффективного парусного вооружения, точных карт и богатых знаний климатических условий, местных навигационных опасностей и течений. Воды, окружающие мыс Доброй Надежды, требуют от моряков высочайшего мастерства, каким бы прекрасным ни было судно и его оснащение. Больше нигде в мире нет таких волн, как у мыса Агульяс (Игольный) в штормовую погоду. (Есть южнее, ближе к Антарктиде, – «ревущие сороковые» и «неистовые пятидесятые». – Ред.) Здесь частые и густые туманы, сильные течения, а многие участки скалистого побережья имеют рифы. Даже гавани зачастую становятся смертельными ловушками, в которых суда гибнут из-за предательского изменения направления местных порывистых ветров. И со всем этим Диаш должен был справиться, имея в своем распоряжении неповоротливую скорлупку (каравеллы и другие суда этого времени были весьма мореходными. – Ред.) размером наполовину меньше, чем прогулочные катера Райда или Брайтона, без карт и знаний о навигационных опасностях. У него не было даже барометра, чтобы предсказать погоду! Стоит ли удивляться, что священники на борту молились, почти не поднимаясь с колен. (Испанцы и португальцы были другими. В течение столетий Реконкисты 718—1492 гг., закончившейся изгнанием мусульман и иудеев с Пиренейского полуострова, здесь выковался особый национальный характер, носители которого позже, перенесясь через океаны, открыли и покорили значительную часть мира (и долго доминировали в Европе). – Ред.)

Несокрушимое упорство было вознаграждено в полной мере, хотя конечный успех и оказался случайным. По истечении шести месяцев труднейшего плавания, подойдя практически вплотную к его цели, но не подозревая об этом, поздним вечером Диаш обнаружил, что подошел к берегу ближе, чем представлялось безопасным, учитывая быстро крепнущий ветер с моря. Чтобы увеличить расстояние до берега, Диаш отошел на запад (и на юг. – Ред.) и вскоре потерял из виду берег. В этом положении его настиг жестокий шторм – первый удар погоды мыса Доброй Надежды, который погнал суденышко в юго-восточном направлении вокруг мыса. (Автор ошибается. Ветер дул с юга, и Диаш ушел в открытый океан, чтобы «обойти» господствующие южные ветра. – Ред.) К счастью для Диаша, Африканский континент все же закончился, иначе все его приключения обернулись бы кораблекрушением на подветренном берегу. Именно этого опытный моряк опасался во время шторма. К его немалому удивлению и облегчению, когда погода улучшилась, его судно все еще было на плаву, под килем сохранялась большая глубина и земли не было видно. Диаш знал, что его долго несло на восток, то есть в направлении, где должен был находиться африканский берег. Сбитый с толку, мореплаватель снова повел судно на север и в конце концов увидел береговую линию, которая, к его огромной радости, теперь тянулась с востока на запад, а не с севера на юг. Так была решена острая проблема африканской географии. Диаш прибыл к месту назначения.

По собственному желанию, чтобы удовлетворить свое любопытство, Диаш еще несколько дней вел судно вдоль нового берега, несмотря на сильное встречное течение – сегодня его называют течением Агульяс (течение мыса Игольного. – Ред.), – пока не обнаружил, что береговая линия начала отклоняться на северо-восток. Это еще одна черта, говорящая о его глубоком и серьезном подходе к своей миссии. Убедившись, что он действительно находится у западных ворот Индийского океана, он на несколько дней бросил якорь в бухте, позже получившей название Мосселбай, после чего повернул обратно, чтобы доложить о выполнении приказа. В его задачу не входило продолжение плавания. Таким образом, уже когда его судно лежало на обратном курсе, он впервые увидел мыс, являющийся окончанием 7000-мильной западноафриканской береговой линии, – великую цель многих отважных мореплавателей. Здесь он попал в еще один шторм, как и «Летучий голландец» двумя веками позже, чей легендарный опыт подтверждает репутацию погоды в этом районе. Диаш был настолько неприятно поражен буйством погоды, что нарек новый мыс на составленной им карте мысом Бурь. Следует отметить, что это название нагляднее характеризует предательское величие морского пейзажа в этом районе, чем более позднее и лучше прижившееся, данное его сувереном. Пожалуй, никто из моряков, кому удалось пройти под парусом вокруг мыса и остаться в живых, не подвергнет сомнению уместность названия.

Диаш доказал, что можно привозить морем в Европу вожделенные товары с Востока и поддерживать прямое общение с регионами, известными своим богатством и роскошью, которые восторженно описывали торговцы на рынках Дамаска и Александрии и Марко Поло в своих заметках о путешествиях через Азию. Это открытие стало началом новой эпохи в истории Старого Света. Теперь свободу западных моряков больше не ограничивал Суэцкий перешеек (захваченный мусульманами. – Ред.). До тех пор, пока эта естественная преграда не была преодолена четырьмя веками позже, путь вокруг Африки, открытый португальцами, оставался основным связующим звеном между людьми с белой, желтой и коричневой кожей. За много веков до этого семитские (арабские) мореплаватели продвинулись в южном направлении вдоль африканского побережья Индийского океана и достигли точки, расположенной примерно на полпути между Аравией и мысом Доброй Надежды, где основали крупный порт в Мозамбике. Но особых стимулов двигаться дальше на юг у них не было, хотя семиты и значительно опередили своих современников, они все же не стали первыми людьми, которым удалось провести корабль из одного океана в другой. (Уже упоминалось, что арабы около 1420 г. проникали в Атлантический океан из Индийского, а за две тысячи лет до них здесь проходили, огибая Африку, финикийцы (или греки). – Ред.) А именно это деяние принесло славу европейцам XV века. Причем с точки зрения штурманской практики ситуация абсолютно благоприятствовала именно семитам, а не европейцам. Порты Аравии располагаются намного ближе к мысу Доброй Надежды, чем любой порт отправления в Европе. Пассаты и течение мыса Игольного являлись помощниками арабов (если плыть здесь зимой; Бартоломеу Диашу господствующие ветры и течение мешали. – Ред.). Много удобных естественных якорных стоянок обеспечивали возможность поэтапного продвижения из Индийского океана. Ничего подобного на Атлантическом побережье Африки нет.

Однако восточный ум, несмотря на свой традиционный идеализм, подвержен влиянию сугубо практических соображений, и с точки зрения материальных интересов возможность открытия южной оконечности Африки была значительно менее привлекательной для арабов, чем для португальцев. Как хозяева Индийского океана, эффективно защищенные от западной конкуренции Суэцким перешейком, они были монополистами и вели значительно более обширные морские перевозки, чем можно предположить, и, естественно, желали сохранить такое положение дел. Поэтому им вовсе не казалась привлекательной возможность пустить в свои «владения» западные суда. Допуск чужеземцев в районы, которые они привыкли считать своей вотчиной, в глазах арабов не компенсировался возможностью продлить свои морские рейсы до атлантических портов, открыв новые судоходные линии.

Существовал только один довод в пользу именно такого развития событий, да и тот зависел от определенных, весьма проблематичных условий. Мусульманские судовладельцы сильно страдали от своих собратьев по религии, которые обладали властью или имели коммерческий авторитет в портах Египта и Ирана, а также от заоблачных платежей, которые требовали караванщики, перевозящие грузы из портов Красного моря на Средиземное море. Альтернативная линия перевозки освободила бы арабов от власти ненасытных тиранов и стала бы настоящей панацеей… если бы только удалось не пропустить европейские суда дальше Мозамбика. В конце концов, жители Запада вполне могли бы довольствоваться этим портом как местом встречи и обмена грузами между судами с двух океанов. Однако гарантии, что европейцы согласятся с таким ограничением, не было, и перспектива ее получения была слишком маловероятной, чтобы перевесить другие соображения.

С точки зрения атлантических наций успешный исход упорных исследований португальцев имел совсем иной аспект и вызвал в Европе шумные дебаты. Хотя возможные последствия открытия казались воистину безграничными, неуверенность породила паузу, растянувшуюся на несколько лет. Тому имелось несколько разных причин, главной из которых был глас Колумба, упорно заявлявшего (агитируя испанских монархов Фердинанда и Изабеллу), что, поскольку Земля круглая, прямой путь в Азию должен лежать на запад через Атлантику. Надо только, чтобы люди осмелились по нему пойти, и будет он значительно короче, чем долгий и трудный маршрут, найденный Диашем. Потом величайший морской исследователь в истории (есть и другие мнения по поводу величайшего. – Ред.) сам отправился в неизведанный западный океан, чтобы решить этот важнейший вопрос, и вернулся с сенсационным открытием. Оказывается, в шести неделях пути на запад от Канарских островов действительно находится земля, которая, как утверждал Колумб, часть Азии. К общему мнению, провозгласившему Колумба пророком, присоединился и португальский король. (Кстати, Колумб, до того как он убеждал в необходимости экспедиции испанских монархов, предлагал то же самое португальскому королю Жуану II, но тот в 1484 г. Колумбу отказал. – Ред.) Убедившись, что великие азиатские царства, вероятнее всего, располагаются всего в двух-трех месяцах пути на запад от его столицы, Жуан II временно отказался от попыток осваивать путь к мысу Бурь, до которого, хотя он всего лишь на полпути к Азии, придется добираться шесть месяцев. Уверовав в это, он отложил на время проект открытия торгового пути с Востоком вокруг Африки, и, как и все европейские коронованные особы, сосредоточился на возможностях, открывшихся после путешествия «Санта-Марии», надеясь ворваться на новые мировые рынки через ворота, открытые Колумбом. («Санта-Мария» была самым большим из трех судов Колумба в его первом плавании. Однако она села на рифы у острова Эспаньола (Гаити), и плавание заканчивали, вернувшись в Испанию, «Пинта» и «Нинья». – Ред.)

Однако у короля Испании были свои взгляды на этот вопрос. Он не видел никаких причин делиться преимуществами нового открытия с другими – только по принуждению, и, не теряя времени, заявил: в этом направлении будут плавать только суда под испанским флагом, а все остальные столкнутся с мощным противодействием. Его флот, один из самых мощных мировых флотов, находился в постоянной готовности поддержать эту политику. А чтобы придать своим претензиям на безраздельное господство в Западном полушарии видимость законности, испанский король получил вердикт римского папы, печально известным декретом (буллы папы Александра VI в 1493 г., уточненные Тордесильясским договором 1494 г. – Ред.) разделивший мир с предоставлением Западного полушария земли испанцам. (Не совсем так. По буллам 1493 г. линия раздела в Атлантическом океане проходила на расстоянии 100 лиг (около 600 км) к западу от островов Зеленого Мыса; все земли и моря к западу от этого рубежа, как открытые, так и те, которые могли быть открыты в будущем, жаловались римским папой испанцам, все, что к востоку, – португальцам. В 1494 г. линия раздела была изменена и установлена в 370 лигах (свыше 2000 км) к западу от островов Зеленого Мыса, примерно по меридиану 50° з. д. – Ред.) Для более сильных, исключенных из раздела наций это не значило ничего – очередной повод для насмешек. («Более сильные» (автор намекает на англичан и французов) еще не могли бросить вызов Испании и Португалии. Позже это сделают голландцы. А англичане еще долго будут пакостить исподтишка (пираты, налеты и т. п.), использовать результаты европейских войн на континенте. Позже англичане воспользовались картами и отчетами великих испанских и португальских открытий (в том числе засекреченных) XVI–XVII и начала XVIII в., захваченными в

Маниле на Филиппинах в 1762 г. – их использовали, составляя инструкции для Кука и других. – Ред.) Да и испанский король не стал бы подчиняться указаниям из Рима, которые не отвечали бы его собственным интересам. Но указания папы для менее значительных стран, таких как Португалия, нельзя было игнорировать.

Поэтому король Португалии, понимая, что лишен решением понтифика права использовать предполагаемый новый путь в Азию через Атлантику, вспомнил о маршруте, открытом его подданным Бартоломеу Диашем. Этот маршрут, конечно, считался более длинным, но был, по крайней мере, открыт для португальских судов. Но затянувшаяся и ожесточенная дискуссия, начавшаяся после открытия трансатлантических земель, и первое общее урегулирование вопросов заняло много времени. В те дни все международные конфликты решались медленно. Лишь через девять лет после открытия Диаша была снова поднята нить восточных исследований, причем именно в том месте, где он ее прервал. Король Мануэл I поручил исследования в восточных водах Васко да Гама, морскому офицеру в расцвете сил, аристократу по рождению, имеющему обширные связи при дворе. Очень редко выбор человека для предприятия, имеющего историческое значение, мог быть лучше оправдан результатами. Получив приказ найти путь вокруг Африки в Индию, португальский морской офицер доказал свою способность командовать трудной и опасной экспедицией не только тем, что он делал, но и как он это делал. Он вышел в море из Лиссабона 8 июля 1497 года, чтобы предпринять самое длительное морское путешествие из всех доселе известных. В его распоряжении было четыре судна (два тяжелых, 200–240 метрических тонн каждое, одно легкое (около 100 метрических тонн) и одно транспортное судно с припасами. – Ред.). Флагманским судном был «Сан-Габриэл». В отличие от весьма скромного отплытия великого современника и соперника Васко да Гама – Колумба, началом португальской экспедиции стала пышная королевская церемония. За всеми салютами, флагами и торжественным многоголосьем труб была видна суровая решимость во что бы то ни стало добиться успеха (характерная для португальцев и испанцев того времени. – Ред.).

Португальскому командиру были чужды полумеры. Выйдя в море после завершения первого этапа экспедиции с островов Кабо-Верде (Зеленого Мыса), он со всей серьезностью приступил к исполнению своих обязанностей исследователя, не думая о возможных неизвестных опасностях. В чисто навигационном аспекте главный интерес его работы заключался и в пути, которым он следовал до мыса Доброй Надежды, и в событиях, которые произошли после того, как он прошел крайнюю точку, достигнутую Диашем. Строго говоря, журнал первой половины путешествия содержал записи об Атлантическом, а не об Индийском океане, тем не менее, поскольку речь шла о едином путешествии из одного океана в другой, он тоже представляет для нас интерес.

Путешествие Васко да Гама, безусловно, приобрело всемирную известность, но не только тем, что впервые европейские суда прошли из Атлантического океана в Индийский. Первым делом стоит отметить смелое решение да Гама отказаться от маршрута вдоль африканского берега, которым шли все его предшественники, включая Диаша, а выйти в открытый океан, тем самым срезать угол, образуемый береговой линией между Сенегалом и мысом Доброй Надежды. (Считается, что Васко да Гама прошел дальше островов Зеленого Мыса и Сенегала – до Сьерра-Леоне, и уже оттуда двинулся на юго-запад, в открытый океан. – Ред.) Безрассудная смелость этого поступка заключалась в том, что мореплаватель добровольно согласился на все неопределенности океанской навигации, пока еще не имея точных средств определения долготы, что делало надежное картографирование новых открытых берегов в большом масштабе невозможным. У ранних картографов ошибка в две-три сотни миль при нанесении на новую карту положения мыса или гавани вовсе не была необычной, и десятой части этого хватило бы, чтобы полностью изменить дело и не благополучно прибыть к месту назначения из открытого моря, а даже не заметить нужное место. Да Гама предпочел идти в открытом океане, что означало по меньшей мере 4000 миль плавания вне видимости земли, надеясь прибыть к месту назначения, широта и долгота которого была не ясна, хотя Диаш сделал все от него зависящее, чтобы установить их с помощью несовершенных инструментов, бывших в его распоряжении. Не заметив точку поворота, да Гама мог уйти очень далеко в неизвестные океанские пространства и потеряться в них. Это было похоже на прыжок со скалы в надежде приземлиться на невидимый выступ, который должен быть расположен где-то на пол-пути к подножию. И все же Васко да Гама намеренно пошел на риск ради получения географических знаний о Южном полушарии.

Он сразу столкнулся с неожиданными трудностями, значительно более серьезными, чем нахождение места, указанного Диашем. Если бы было возможно следовать от островов Зеленого Мыса прямо туда, где, как считал да Гама, находится южная оконечность Африки, задача была бы простой в идее, хотя сложной в исполнении из-за ненадежности предпосылок. Но ничего подобного сделать было нельзя, потому что, выбрав океанский маршрут, он должен был неминуемо столкнуться со встречными ветрами на участке от экватора до южного предела тропиков, о чем он не мог знать. На протяжении всей этой зоны или пояса шириной примерно 1200 миль имеет место одно из непрекращающихся перемещений земной атмосферы, называемое пассатами. Это явление отсутствует только в непосредственной близости от африканского побережья, поэтому Диаш его не обнаружил. Поэтому, как и в случае с Колумбом, не зная о существовании пассатов, да Гама вошел в зону перемещения воздушных масс, сопровождаемого поверхностными течениями. Но если пассаты, в которые попал Колумб, были для него попутными, те, с которыми повстречался да Гама, оказались встречными для любого судна, двигавшегося из Северной Атлантики к мысу Доброй Надежды. Поэтому, миновав зону экваториального затишья, отважный мореплаватель был вынужден в течение многих недель держать курс значительно западнее прямой линии на мыс Доброй Надежды, прежде чем ему снова удалось поймать попутный ветер. Не зная этого, он продвигался почти в пределах видимости тогда еще не открытого континента Южной Америки, который спустя несколько лет совершенно случайно обнаружило другое направлявшееся в Индию португальское судно. (Первым достиг берега Бразилии (мыс Сан-Роки) 26 января 1500 г. Пинсон (участвовавший ранее в первой экспедиции Колумба). Португалец Кабрал открыл Бразилию 22 апреля 1500 г. А материковый берег Южной Америки первым увидел Колумб в своем третьем путешествии 1 августа 1498 г. – Ред.)

Да Гама проложил путь из Европы к мысу Доброй Надежды, которым в течение последующих четырех веков прошло много тысяч судов. Но их моряки знали, входя в Южную Атлантику, что их ждет впереди, и не сомневались, что, когда они минуют тропик Козерога (Южный тропик), ветер изменит направление и, вероятнее всего, будет попутным. Но у великого португальца не было таких знаний, и ему пришлось пережить немало тревожных дней. Неделя следовала за неделей, месяц за месяцем, его корабли продолжали плыть в неверном направлении, а ветер все не менялся. Португальские корабли все больше отклонялись на запад в неизведанные просторы океана, где карта представляла собой сплошное белое пятно, корабли, в сравнении с окружающей стихией, казались песчинками, а люди были отделены от своих собратьев тысячами миль водного пространства. Ближайшая земля, о существовании которой португальцам было известно, находилась очень далеко, а вид звездного неба постепенно менялся. Все созвездия, кроме нескольких известных европейцам, уступили место другим, не виданным никем из белых людей, за исключением спутников Диаша. Но если Диаш считал важнейшей задачей не упустить из виду землю, вдоль которой он плыл, да Гама в течение трех месяцев находился в открытом море и не видел ничего, кроме моря и неба, причем на последнем больше не было знакомых ориентиров. Здесь он оказался в значительно худшем положении, чем Колумб, плавания которого проходили к северу от экватора и над его головой оставались знакомые созвездия. Учитывая тип судов Васко да Гама, неблагоприятные ветры и его полное невежество в астрономии, равно как и в географии, переход от островов Кабо-Верде до южной оконечности Африканского континента можно считать выдающимся примером чистой навигации. По мнению историков, Васко да Гама заслужил славу, проторив путь к Индийскому океану для европейцев. (Повторимся, что в период около 100 г. до н. э. – первые века нашей эры в северной части Индийского океана активно плавали греки. – Ред.) Но в глазах мореплавателей главная заслуга да Гама в том, что он первым вывел человечество в открытую Южную Атлантику. Колумб, с тревогой вглядывающийся в горизонт с капитанского мостика «Санта-Марии», – картина, навсегда оставшаяся в анналах человеческой истории. Однако симпатии и восхищение моряков безраздельно принадлежат Васко да Гама, отважно сражающемуся с юго-восточными пассатами под созвездием Южный Крест.

Неустрашимый и не утративший воли к победе, несмотря на все трудности, португалец упорно следовал курсом, настолько близким к нужному ему направлению, насколько позволял ветер, и, наконец, вышел из зоны юго-восточных пассатов в зону западных ветров, обычных для этих широт и для него попутных. Правда, теперь никто не знал, как далеко находится мыс Доброй Надежды, поскольку все представления о долготе были давно потеряны. Однако Диаш определил широту южной оконечности Африки с определенной степенью точности, и да Гама также сумел определить свою широту по солнцу с помощью астролябии. После этого он уверился, что все еще находится севернее искомого мыса. Он вычислил, что, идя на восток, рано или поздно увидит африканский берег. Расчет оказался правильным, но судно удалялось от берега на 1800 миль, и лишь через почти четыре месяца плавания в открытом море «Сан-Габриэл» и его спутники 1 ноября увидели берег, а через три дня бросили якоря в африканской бухте (бухта Сент-Хелина) в двухстах с лишним километрах к северу от мыса Доброй Надежды, совершив самое длительное непрерывное плавание из доселе известных. Учитывая, что Васко да Гама располагал лишь самыми простыми инструментами для определения склонения солнца, результат после столь длительного плавания в открытом море оказался воистину удивительным.

Прибытие к мысу Доброй Надежды было наиболее героической, хотя и менее зрелищной частью великого плавания португальцев. Дальше находилось неизвестное море, но сначала да Гама шел вдоль берега, а когда земля снова скрылась из вида, ему уже помогали опытные лоцманы, знающие Индийский океан. Васко да Гама внес огромный вклад в географическую науку, еще не дойдя до точки, где Диаш повернул обратно, и еще не нанеся на карту новых земель. Раньше ничего не было известно о Южном полушарии планеты, за исключением того, что протяженность Африканского континента на юг от экватора более тридцати градусов. (Широта мыса Игольный, крайней южной оконечности Африки, 34°50′ южной широты. – Ред.) Теперь путешествие через Южную Атлантику доказало, что к западу от Африки находится не меньше 2000 миль водных пространств. Затем да Гама обогнул мыс Доброй Надежды даже в более опасную погоду, чем та, что довелось испытать Диашу. Следующей трудностью стало встречное течение мыса Игольный, доставившее да Гама больше неприятностей, чем Диашу, возможно, потому, что он вел четыре судна, а не одно (два. – Ред.). Поскольку скорость эскадры регулируется скоростью самого медленного плавсредства, любая группа судов в эпоху парусного флота всегда двигалась медленнее. На одном из этапов течение мыса Игольный почти остановило продвижение эскадры, но потом западные ветра все же погнали корабли вперед до точки, где оно начало слабеть.

В декабре, через пять месяцев после отплытия из Лиссабона, эскадра вошла в Мосселбай, откуда Диаш повернул назад (Диаш повернул назад восточнее – к востоку от бухты Алгоа, либо у 27° восточной долготы (р. Грейт-Фии), либо близ современного Ист-Лондона, 25°30′ восточной долготы. – Ред.). Это место от самого южного из восточноафриканских арабских поселений отделяло 1700 миль (около 3150 км) водных пространств, по которым европейцам еще не приходилось плавать. Иными словами, расстояние было ненамного меньшим (на 600 км), чем протяженность с запада на восток Средиземного моря. Его и осталось пройти. Перед да Гама встала новая задача, которую он выполнил – прошел путем, по которому еще никто не ходил, но за ним последовали миллионы, и он обеспечил себе почетное место в истории. В течение января он плыл вдоль странного берега, незнакомого мореплавателям всех народов, но имеющего несколько прекрасных гаваней. В три из них он на короткое время зашел. (С 25 января по 24 февраля да Гама простоял в устье Кваквы (северный рукав дельты р. Замбези), сейчас здесь портовый город Келимане, ремонтируя суда. Португальцы болели цингой, многие умерли. – Ред.) В начале марта 1498 года арабская колония в порту Мозамбик была взволнована появлением четырех судов, несущих парусное вооружение, неизвестное на Востоке. Они приближались со стороны неисследованного южного океана. Мусульмане устремились к берегу и спустили на воду лодки, чтобы осмотреть пришельцев с прямым парусным вооружением, прочными реями и массивными шпангоутами. Когда же эскадра вошла в порт и были сброшены тяжелые якоря, люди впервые получили возможность увидеть в одной гавани стоящие борт о борт суда, построенные из дуба и пальмового дерева. По прибытии в Мозамбик Васко да Гама снова вернулся в исследованные районы мира. Это произошло спустя семь месяцев после выхода с островов Зеленого Мыса (в начале марта 1498 г. прошло около семи месяцев со дня выхода (8 июля 1497 г.) флотилии да Гама из Лиссабона. – Ред.). Начиная от Мозамбика путешествие в Индию больше не было рискованным и трудным, во всяком случае, в плане неизвестных навигационных опасностей. Теперь работа моряка отступила на задний план. Зато от да Гама потребовалось высокое мастерство дипломата, переговорщика. Ему пришлось иметь дело с людьми, которых он не знал и не понимал. И если больше не было неожиданных опасностей со стороны стихий, великий португалец вскоре обнаружил, что со стороны людей здесь опасностей не намного меньше.

В порту Мозамбик местные мореходы сначала не проявили открытой враждебности. Люди ждали развития событий. Прибытие белых людей если и не было ожидаемым, все же его возможность не исключалась, особенно с тех пор, как несколько лет назад появилась информация, что европейское судно открыло южную оконечность Африки. Поэтому, хотя появление европейских судов в Мозамбике стало настоящей сенсацией, нельзя сказать, что жителям Востока такая возможность никогда не приходила в голову. Просто они надеялись, что незнание португальцами навигации и географии Индийского океана заставит их удовлетвориться каким-нибудь восточно-африканским портом, сделав его своим конечным пунктом и стыковочным узлом с арабской системой морской транспортировки грузов по всему Востоку. И да Гама на этой стадии никто не противодействовал, когда он попросил разрешения набрать пресной воды и купить нужные припасы. А когда он заявил о намерении пройти дальше вдоль берега, ему выделили опытного лоцмана, с помощью которого он без приключений добрался до Малинди – самой северной безопасной якорной стоянки в тропической Восточной Африке, откуда обычно отправляются суда на Индостан. (На самом деле произошло следующее: в Мозамбике отношения быстро стали враждебными. Воду да Гама набирал после обстрела из пушек. Не доверяя местным лоцманам, де Гама захватил арабское судно и пытал его хозяина, узнав нужные сведения. В Момбасе оба выделенных да Гама лоцмана удрали, прыгнув в подошедшее арабское дау. В конце концов, пытками пленных добывая нужные сведения, да Гама добрался до Малинди, шейх которого враждовал с Момбасой. – Ред.) Здесь дальнейшая программа да Гама начала вызывать опасения мусульман, и пришлось нанять местного лоцмана для заключительного этапа путешествия – перехода через Индийский океан. (Шейх Малинди дал да Гама надежного лоцмана – старого Ахмеда ибн Маджида. – Ред.) Португальцам повезло. Их прибытие в Малинди в апреле совпало с началом сезона юго-западных муссонов, и на заключительном этапе плавания да Гама получил возможность воспользоваться всеми преимуществами попутного ветра. Благодаря этому переход оказался быстрым, и 20 мая 1498 года португальцы вошли в гавань Каликут[5], что в Западной Индии. От устья реки Тахо (Тежу) (то есть Лиссабона. – Ред.) их теперь отделяло десять месяцев и двенадцать дней.

Каликут из-за невозможности принимать современные суда не стал значительным портом, но в XV веке он был центром обширной сети судоходства в Индийском океане. Здесь арабские, иранские, малайские и китайские купцы встречались и обменивались товарами, принося большой доход местному брамину-правителю, или «саморину», который облагал сборами всех без исключения, кто пользовался портом, хотя сам не являлся судовладельцем. В качестве дополнительного источника дохода он позволял мусульманским купцам устраивать на берегу склады, за что тоже взимал немалую плату. Для этого правителя прибытие европейских судов стало удивительным, но отнюдь не тревожным событием. По его мнению, теперь торговцы еще одной расы будут пользоваться портом и вносить за это плату. Ни он, ни прибывшие на кораблях португальцы даже не подозревали, что, по сути, это был первый шаг к белому владычеству на Индостане. Однако для купцов Мекки, чьи суда снабжали европейские рынки очень ценными индийскими продуктами через Египет и Сирию, появление конкурентов в самом сердце восточной торговли было весьма неприятным обстоятельством. «Что, шайтан вас побери, вы здесь делаете?» – крикнул кто-то на арабском языке из толпы, собравшейся вокруг да Гама и его офицеров.

Неприятности не заставили себя ждать. Арабы опасались применять силу на воде, поскольку, в сравнении с белыми людьми, были плохими бойцами в этой стихии, а вооружение их дау не шло ни в какое сравнение с вооружением эскадры да Гама, хотя на португальских кораблях не было тяжелого, по европейским меркам, оружия. Но богатство арабов всегда имело влияние на правителя Каликута, который знал о заморских странах только по их рассказам и поэтому со всем вниманием выслушал и поверил, что европейские незваные гости опасны и их следует изгнать. Последующие действия стали роковой ошибкой мусульман, поскольку дали европейцам достаточное оправдание для применения силы на более поздних этапах. Сначала индусский правитель выказывал осторожное дружелюбие по отношению к европейцам, которые явно желали установить мирные отношения с местным населением. Но, поддавшись на уговоры купцов Мекки, он изменил свою политику и, когда да Гама и его офицеры находились на берегу, предательски задержал их. Целью этого перехода к насилию, однако, было скорее запугивание, чем серьезное намерение перейти к крайним мерам, потому что довольно скоро португальцы были отпущены и вернулись на свои корабли. Да и вообще все поведение индусского правителя свидетельствовало о его желании мирно принять португальцев, если это возможно, не восстанавливая против себя арабов. Но только да Гама всерьез оскорбился и, как только оказался на борту, немедленно отдал приказ поднять якоря, решив поискать счастья в другом месте. (Португальцы пробыли в Каликуте после описанного инцидента еще более трех месяцев. – Ред.) Он так никогда не забыл и не простил оскорбления.

На этом же побережье, неподалеку, располагалось еще три второстепенных порта Каннанур, Квилон (Коллам) и Кочин, первый – северо-западнее Каликута, второй и третий – южнее. В каждом из них правил местный раджа, причем эти мелкие правители и правитель Каликута находились в состоянии постоянной вражды. Новости о первом прибытии европейских кораблей быстро распространились по побережью, как и новость об оказанном португальцам недружелюбном приеме. Это дало возможность местным правителям получить дружбу (а заодно и таможенные сборы пришельцев) за счет своего всегдашнего соперника. По отношению к португальцам они продемонстрировали максимум гостеприимства, и, когда да Гама, пребывая в крайнем возмущении, вышел из Каликута и подошел к Каннануру, его приняли с большой пышностью и позволили приобрести ценные товары. Находясь в Каннануре, он узнал о хроническом антагонизме между правителями прибрежных городов и понял, что этот фактор можно будет в дальнейшем использовать в интересах португальцев.

Проведя три с половиной месяца в индийских водах (четыре месяца – до 20 сентября стояли на якоре у острова Анджадип (Анджидив), эскадра да Гама, дождавшись изменения направления муссонов (еще три месяца стояла или лавировала), легла на обратный курс. Обратный путь оказался намного легче. Попутный северо-восточный муссон и благоприятные пассаты сопровождали португальцев до мыса Доброй Надежды и дальше, почти до знакомых широт в Северной Атлантике. Во время пребывания в Каннануре было получено полное описание гидрографии и особенностей проводки судов в Индийском океане, составившее бесценную базу знаний для последующих предприятий. Кроме того, да Гама многое узнал о политических условиях на Востоке, что послужило основой для последующей португальской политики в регионе. Из хода событий в Каликуте стало ясно, что, хотя индийский элемент может с достаточным дружелюбием встретить будущие экспедиции, арабы будут изо всех сил сопротивляться европейским конкурентам, и поэтому контакты между Востоком и Западом всегда будут напряженными.

Когда на «Сан-Габриэле» и остальных португальских судах убрали паруса на входе в бухту Каликута, это стало знаменательным историческим событием. Эти корабли стали авангардом продвижения белых людей на восток по пути, на котором никто не мог их удержать. Что бы ни происходило на земле, ни одна восточная раса не могла помешать западным нациям делать все, что они желают, на воде, во всяком случае до тех пор, пока японцы не схлестнулись с русскими в начале XX столетия. Но даже тогда борьба велась между антагонистами, имеющими азиатские корни, поскольку русские, хотя и населяют Европу, являются татарами по происхождению и национальному характеру. (Современные генетические исследования говорят о большей европеидности (индоевропейские гены) русских, нежели англичан (по Y-хромосоме). Да и родина индоевропейцев – степи и лесостепи от Днепра до Алтая. Отсюда в 3-м тысячелетии до н. э. индоевропейцы начали завоевание Центральной и Западной Европы. Британия была индоевропейцами (кельтами) захвачена лишь около 750 г. до н. э. И кровь предыдущего населения, хамитов и прочих, вплоть до негроидных элементов, в британцах присутствует. Южная Европа была завоевана индоевропейцами от 2200 г. до н. э. (юг Балканского полуострова) до около 1000 г. до н. э. (Италия) и еще позже Испания.

В Северной Индии индоевропейцы-арии (выходцы из степей Восточной Европы) появились около 1600 г. до н. э. и уже к началу 1-го тысячелетия до н. э. продвинулись далеко на юг, особенно по побережьям Аравийского моря и Бенгальского залива. – Ред.) Говоря о военных операциях, связанных с проникновением в глубь территории, историки часто употребляют термин «волна вторжения», даже применительно к наземным операциям. Эта метафора еще более характерна для действий флота, военных и мирных. И вполне уместна здесь. Распространяясь по Восточному полушарию, проливная волна судоходства Запада прошла вдоль всего Африканского континента, обогнула его южную оконечность, словно Портланд-Билл[6], и разошлась по всему Индийскому океану и вдоль побережья Азии в сторону восходящего солнца. В конечном итоге она встретилась и в некоторых местах яростно столкнулась другой приливной волной, пришедшей с противоположного направления. Она вошла в каждую судоходную гавань и на рейд, в каждый залив, пролив и канал, в каждую протоку и эстуарий от Египта до Китая. И хотя ее движение иногда было медленным, а в некоторых пунктах она даже останавливалась, продвижение вперед все равно рано или поздно возобновлялось. Эскадра да Гама стала первой небольшой волной в этом массированном вторжении.

В какой-то степени процесс имел характер возмездия, даже если на ранних стадиях явно выраженных агрессивных намерений не было. В предшествующие века в Европу нередко вторгались и разоряли ее азиаты. Они всегда приходили по суше, и только Александр Македонский ответил на агрессию, проникнув далеко в Азию, поскольку завоевание московитами Сибири началось только в XV веке, да и то имело характер возвращения людей восточного происхождения на земли своих не слишком отдаленных предков. В Каликуте европейцы появились из страны, расположенной на крайнем западе континента, – до нее по суше с Востока было дальше всего – и создали опорный пункт, в котором с тех пор и остались. Деяния великого да Гама на море открыли эру, в которой было установлено господство европейцев во всем Индийском океане и на большей части его побережья. Кстати, именно они сделали, в конечном счете, возможной Британскую Индию – Британия стала еще более могущественной морской державой, чем Португалия.

Одновременно с прибытием европейцев на Восток представители другой ветви белой расы демонстрировали материальное превосходство белого человека на противоположной стороне земного шара в регионах, открытых Колумбом. Эта демонстрация имела ту же основу, то есть мастерство в судостроении и судовождении в открытом море, и ни одна цветная раса не могла с этим конкурировать. Превосходство белых людей было настолько ярко выраженным, что на крайнем Западе ни у кого и мыслей не возникло о противостоянии в море. Даже на Востоке, где судоходство было довольно хорошо развито, превосходство позволило европейцам, по крайней мере, выбирать удобное для них место и время для контактов с азиатами. Иными словами, у европейцев были все преимущества инициативы в процессе мировых политических перемен XVI, XVII и XVIII веков, в результате которых огромные пространства во всех частях света перешли под контроль белых людей из Европы.

В двух одновременных величайших шагах к землям восходящего и заходящего солнца, которые возглавили португальцы и испанцы в последние годы XV столетия, существовал отчетливый контраст, причем не только в политике государств-пионеров, но и в природе проблем, с которыми им пришлось столкнуться в разных полушариях. И испанцы, и португальцы утверждали, что одним из их главных мотивов является распространение христианской веры. Возможно, они искренне в это верили, но в своей повседневной материальной деятельности преследовали совершенно другие идеалы. У испанцев возможность беспрепятственного подхода к берегу и входа в гавани американских аборигенов стала первым этапом для территориальных завоеваний в масштабах, не имевших себе равных со времен Римской империи. У португальцев та же свобода использовалась для установления океанского торгового суверенитета, в отличие от континентального суверенитета владений. Испанцев никогда не вдохновлял коммерческий инстинкт в его высшем и более благородном смысле. Это было свойственно только португальцам. У испанских властей любые переговоры с более слабым народом обычно превращались в простую конфискацию с применением силы. Если же это было невозможно, они иногда пытались применить бартер в оптовой торговле. Но португальцы, хотя и не отказывались от захвата того, что было в их власти, в то же время всегда были готовы налаживать регулярные экономические контакты, даже если процесс оказывался трудоемким. Поэтому они достигли больших успехов в районах, где испанцы не смогли бы продвинуться вперед. Все дело в том, что методы, которыми испанцы действовали в Мексике и Перу, – а это были единственные понятные им методы, – никогда не оказались бы эффективными против воинственных народностей Индии. Пусть эти народы были бессильными на воде, они оказывались слишком грозным противником на земле, чтобы сдаться под ударами нескольких десятков пик и арбалетов, как армии Монтесумы и Атауальпы. (Англичанин снова утрирует. Сражения испанцев с ацтеками, инками и другими были кровавыми и тяжелыми. Но помимо высокого воинского мастерства ситуацию переломил уже упоминавшийся национальный характер, выкованный столетиями Реконкисты (718—1492 гг.). – Ред.)

И ситуации, с которыми сталкивались моряки, плывшие на Запад и на Восток, различались так же сильно, как имперские амбиции и политики их стран. Аборигены Америки вообще не выходили в открытое море и плавали только на бальсовых[7] плотах и каноэ. Об искусстве навигации они вообще ничего не знали. Поэтому не было никакой необходимости применять против местного населения грозный испанский флот. Моряки в основном занимались исследованиями, и, хотя флот нес большие потери из-за неизвестных навигационных опасностей и незнания местных погодных условий, его корабли не подвергались риску нападения даже столь незначительных противников, как мексиканские или перуанские пираты. (Испанская экспедиция Пинеды в 1519 г. была атакована ацтеками в устье р. Пануко. Ацтеки захватили два (или три) корабля с командами, павшими в битве. Тела испанцев (включая Пинеду) ацтеки съели, а кожи, снятые с них, выставили в своих домах как трофеи. Лишь один корабль и шесть испанцев вырвались и доплыли до Веракруса. – Ред.) Для португальского флота ситуация была противоположной. После завершения долгого путешествия от родных берегов, прибыв в широты восточнее Мозамбика, они оказывались в водах, хорошо знакомых восточным мореплавателям, где за определенную плату всегда можно было получить надежных лоцманов или подробные лоции. Но это знакомство стало результатом давних и обширных интересов местных мореходов, охватывающих весь Индийский океан, причем они настолько сильно были настроены против появления в своих водах конкурентов, что сдавались только перед значительно превосходящими их силами. По европейским меркам, арабские суда не были грозным противником, тем не менее они могли доставить португальским судам некоторые проблемы, что, собственно, и делали, прежде чем окончательно убедились в боевом превосходстве европейцев. Пиратов было великое множество, и они не только доставляли беспокойство пришельцам из далекой Европы, но и вынуждали местные торговые суда вооружаться для самозащиты. В результате и в общении с последними возникали трудности. Короче говоря, на каждом восточном судне, торговом или пиратском, имелось оружие, и все моряки Востока относились к белым людям как к врагам.

Большая численность местного флота не позволяла его полностью игнорировать, но все же большой опасности для европейцев он не представлял, и любые столкновения белых людей с арабами на воде могли иметь только один конец. Португальцы стали первыми властителями Индийского океана, и, хотя их господство, установившееся на довольно долгое время, давно в прошлом, они навсегда обеспечили себе место в истории, став первыми белыми людьми – властителями Индийского океана.

Глава 3 Первый план европейского владычества в Индийском океане

Когда Васко да Гама вернулся из своего знаменательного первопроходческого путешествия в Индию, успех экспедиции был настолько полным и явным, что, несмотря на серьезные проблемы великого исследователя с мусульманскими морскими торговцами в Каликуте, король Португалии незамедлительно приступил к разработке планов закрепления своего влияния в столь многообещающем регионе. Они основывались на проницательной политике и были нацелены на получение наилучших результатов при минимальном напряжении относительно небольших военных ресурсов, которые имелись в его распоряжении. С самого начала португальский король намеревался обеспечить для себя абсолютную свободу в Индийском океане. Претворить в жизнь это решение было возможно благодаря бессилию азиатов на воде. Но государства Востока были слишком сильны на суше, чтобы португальцы могли надеяться на территориальные завоевания, поэтому их планы действий на берегу были весьма скромными и ограничивались обеспечением приобретения ценных товаров. Иными словами, португальцы ограничивались созданием небольших «плацдармов» в определенных местах на берегу, в которых находились складские емкости для грузов и базы для флота. После установления военно-морского господства они приступили к построению коммерческой организации в более широком географическом масштабе, чем все существовавшие ранее, даже арабские. Португальцы намеревались соединить Восток и Запад, причем все территориальные завоевания рассматривались как второстепенный сопутствующий аспект. Иными словами, португальцы намеревались осуществить форму национальной экспансии мерами, напоминающими те, при которых многие части Британской империи в более поздние периоды окрепли без каких-либо заранее составленных планов.

Преследуя такие обширные цели в столь небольшой области, португальцы вскоре после возвращения Васко да Гама отправили более сильную и лучше вооруженную эскадру под командованием Педру Кабрала, чей официальный титул «адмирала Индий» давал некоторое представление о природе и масштабах его задач. (У Кабрала первоначально было 13 судов, вышедших 9 марта 1500 г. из Лиссабона. 22 апреля они подошли к Бразилии. К мысу Доброй Надежды отправились 11 судов, четыре из них погибли во время бури вместе с людьми, в том числе судно, которым командовал Бартоломеу Диаш. Еще одно судно потерялось, позже нашлось, поэтому в Индию Кабрал привел 6 кораблей. – Ред.) И хотя за этой флотилией последовали другие, более крупные, эскадра Кабрала все же выполнила важную историческую задачу, став инструментом обеспечения права любой нации вести мирную торговлю в Индийском океане. А арабские торговцы усвоили, что европейцы слишком сильны на воде, чтобы их можно было изгнать из этой стихии. В начале своей миссии на Востоке португальцы не имели намерения вступать в вооруженные конфликты с торговыми противниками, если, конечно, таковых конфликтов можно будет избежать. Но непримиримая враждебность последователей пророка Мухаммеда на море вскоре вынудила их прибегнуть к силе для самообороны, а реальная оценка основных элементов военно-морской стратегии в Индийском океане в должное время придала их оборонительным мерам наступательную форму.

Ввиду грубого обращения, которому подверглись да Гама и его спутники в Каликуте, вынудившего их оставить этот город, португальский король и его советники первоначально сомневались, не зная, какой из индийских портов выбрать в качестве пункта назначения экспедиции Кабрала. Одни считали, что, поскольку арабы в Каликуте проявляют открытую враждебность, а индийский правитель (саморин) не может или не хочет с ней справиться, в этот порт заходить не следует. Но большинство советников придерживались другого мнения, и было решено поддерживать прежнее отношение любезности и терпимости так долго, как будет возможно, тем самым второй раз продемонстрировав дружелюбные намерения белых людей. Кроме того, было сочтено целесообразным с самого начала дать понять, что европейцев не испугает даже самое ожесточенное противодействие и они, если возникнет необходимость, сумеют за себя постоять. Поэтому Кабрал получил приказ идти в Каликут, куда он, совершив долгое и нелегкое путешествие, прибыл в середине сентября 1500 года, в конце сезона юго-западных муссонов, то есть примерно через два года после ухода эскадры Васко да Гама.

Теперь саморин оказался перед дилеммой. Поскольку да Гама в ярости ушел из Каликута в конкурирующий порт, индийский правитель имел достаточно времени, чтобы понять свои ошибки, которые теперь желал исправить. Поэтому Кабралу теперь были даны земля и сооружения для выгрузки товаров, иными словами, была создана фактория, где поселилось шестьдесят португальцев. Но саморин пока еще не был готов нанести оскорбление купцам Мекки, взяв европейцев под свою защиту. Это дало возможность мусульманам прибегнуть к силе. Боясь нападать на своих конкурентов на море, арабы не имели подобных опасений на суше, где их численное преимущество составляло сто к одному. И они начали всеми имеющимися средствами препятствовать португальским закупкам необходимых грузов. Обнаружив, что Кабрал продолжает делать свое дело, они, после трех месяцев проведения такой тактики, осмелели и в конце концов, утратив всякую сдержанность, напали на работавших на складах португальцев и убили около пятидесяти человек. Уцелели лишь те, кто сумел укрыться на кораблях. А саморин и пальцем не пошевелил, чтобы пресечь такое беззаконие в своем городе.

Теперь настала очередь Кабрала действовать. В отличие от эскадры да Гама, на кораблях Кабрала было гораздо больше пушек, и впервые в истории население азиатского города выбежало на улицы, в полном смятении от страшного грохота орудийного огня с европейских кораблей. Тот факт, что португальцев на это спровоцировали, отрицать невозможно, но, потеряв голову от криков своих умирающих соотечественников и накалившейся атмосферы мятежа и убийства, Кабрал впал в бешенство и устроил настоящую оргию мести – нечто подобное в наше время ассоциируется с бесчинствами пруссаков. Он начал, и это было совершенно правильно, с потопления всех арабских судов в гавани. На такое действо он имел право, учитывая отсутствие на берегу властей, к которым он мог бы обратиться за правосудием. Ведь зачинщиками беспорядков являлись мусульмане. Ни один командир, имеющий чувство ответственности за будущую безопасность своих соотечественников, не мог бы довольствоваться меньшим. Однако, сурово покарав настоящих преступников, он поддался искушению и, принимая во внимание беззащитное положение города, учинил бессмысленное варварство. Его корабли вошли в эстуарий реки Бейпур, который, по сути, является истинной гаванью Каликута, и тут арабы почувствовали его твердую руку. Город располагался на ровном и открытом берегу в нескольких километрах к северу от эстуария, с достаточно большими глубинами с морской стороны, чтобы туда при благоприятных погодных условиях могли заходить небольшие суда. Расположенный таким образом город отдается на милость корабельных орудий так же полно, как стоящий у стены заключенный – на милость расстрельной команды. Португальский адмирал воспользовался своей силой. Его корабли шли вдоль берега до тех пор, пока не оказались прямо напротив индусского города, и потом подвергли его двухдневному убийственному обстрелу с близкого расстояния. Люди в панике бежали, а за их спинами рушились дома. Затем, словно для того, чтобы стряхнуть пыль этого места со своих ног, адмирал приказал кораблям уходить из гавани, оставив за собой сгоревшие остовы арабских кораблей, город, прилегающая к воде часть которого лежала в руинах, и охваченных ужасом людей, большая часть которых ничего плохого португальцам не сделала.

Соображения гуманности не принимались во внимание во время войн между разными цветными народами в XVI веке, и апологеты защищают действия Кабрала, заявляя, что такая демонстрация силы была необходима для будущей безопасности европейцев на Востоке и он всего лишь следовал традициям своего времени. Однако вполне оправданное уничтожение арабских судов было достаточно впечатляющим предупреждением, и, даже не говоря о моральном аспекте, излишняя жестокость его дальнейших действий была ошибкой. Конечно, саморин заслужил наказание своим бездействием, но взыскание некоего штрафа под угрозой обстрела было бы достаточным. Бессмысленным насилием португальский командир превратил потенциального друга в лютого врага и на долгие годы лишился возможности использовать одну из лучших гаваней Малабарского берега.

Хотя в научной литературе редко упоминается обстрел Каликута, он является знаменательной вехой в истории, как первый обмен ударами между европейцами и азиатами к востоку от Палестины в христианскую эру. Люди с белой и коричневой кожей часто конфликтовали на берегу Средиземного моря, но этого не происходило на дальневосточном театре со времен Александра Великого, то есть с конфликтов, имевших место за три с лишним века до рождения Христа. Таким образом, Кабрал возглавил длинный список европейских командиров – в него вошли такие люди, как Албукерки, Дюплекс, Клайв и Хейвлок, которые прибыли в Индию морем и проявили большее мастерство в обращении с оружием западных людей в столкновении с имевшими многократное численное преимущество обитателями Востока. По сути, в Каликуте имело место не столкновение людей с разным цветом кожи, поскольку симпатии индийского элемента принадлежали примерно в равной степени и арабам и португальцам. Тем более можно лишь сожалеть, что по такому заслуживающему внимания случаю, когда европейцы должны были впервые показать свой скрытый военный потенциал и имели основания использовать его для самообороны, их перегибы сомкнули ряды азиатов в Каликуте и превратили непредвиденную случайность в конфликт разных рас. Мечи жителей Востока первыми покинули свои ножны, и нападавшие встретили судьбу, предсказанную еще основателем христианства для того, кто поднимет свой меч. Но белым людям никогда не искупить свою вину за отсутствие самоконтроля, приведшее к дикому мщению без разбора.

К счастью для последующего общения между Востоком и Западом, конфликт людей с разным цветом кожи произошел только в одном месте. Если бы события в Каликуте всколыхнули всю Индию или даже сколь-нибудь существенную ее часть, последствия стали бы катастрофическими. Но в Индии города и штаты тоже враждовали между собой, и правитель Каликута считался деспотом, перед которым пасовали менее значительные правители Малабарского берега. Когда новость о том, что белый человек может рушить городские стены и топить корабли с легкостью, не знающей границ, распространилась по побережью Индостана, мелкие вожди увидели в нем возможного союзника и защитника против угнетателей из числа представителей своей собственной религии и расы. Так что сообщение об обстреле Каликута в конечном счете даже обрадовало власти других городов. Зная из отчетов да Гама о вражде между местными правителями,

Кабрал отплыл из Каликута в Кочин и был принят с распростертыми объятиями как победитель каликутского саморина. Поэтому действия Кабрала не вызвали всеобщего возмущения и открытого столкновения между Востоком и Западом, что вполне могло бы иметь место, если бы среди жителей Востока было больше единства. В Кочине португальцам разрешили создать склад и погрузить суда. То же самое произошло и в Каннануре, куда они отплыли после этого. И в начале следующего года эскадра Кабрала отплыла в обратный путь с забитыми под завязку трюмами и спустя десять месяцев благополучно вернулась к родным берегам (потеряв еще одно судно, севшее на мель (его пришлось сжечь). Люди и основная часть груза были спасены. – Ред.).

Когда король Мануэл I получил отчет о каликутском происшествии, он в гневе посчитал, что город понес недостаточное наказание, и поручил командование следующей экспедицией Васко да Гама, чтобы тот мог отомстить за обиду, нанесенную ему саморином Каликута во время первого визита. Эта эскадра была еще сильнее, чем та, которую возглавил Кабрал (из Португалии в феврале 1502 г. вышло 15 судов. Одно судно потерпело крушение в Мозамбикском проливе (команда спаслась). Кроме того, позже к да Гама подошли еще три судна, и еще два дошли до Малабарского берега самостоятельно. – Ред.). По прибытии в Каликут великий мореплаватель не обнаружил в гавани судов, которые можно было бы атаковать, и навечно запятнал свое имя, без какой-либо необходимости обрушив всю мощь оружия португальцев на беззащитный город и вторично разрушив его, на сей раз с многочисленными жертвами. Утолив жажду мести, совершенно не свойственную его религиозному и сдержанному характеру, да Гама отбыл в Кочин и с безжалостной жестокостью, свойственной межнациональным конфликтам того времени, уничтожив по пути несколько встречных арабских судов, прибыл в порт и приступил к выполнению своих коммерческих целей. Но его торговая деятельность была прервана полученной от местного правителя информацией, потребовавшей немедленной подготовки к более достойным действиям, чем расстрел беззащитных толп. Речь шла о том, что перед вторым появлением да Гама в Каликуте все местные суда, ожидая повторной атаки португальцев, ушли. Согласно достигнутой саморином договоренности, они соединились с крупным флотом Красного моря, состоявшим из тяжелых дау океанского плавания. Теперь португальцам противостояло 170 кораблей, если, конечно, верить оценке секретаря да Гама Коррейры. Португальский адмирал, прибыв в Каликут, конечно, заметил, что рейды пусты, но приписал это обстоятельство страху местных моряков и не придавал ему значения до тех пор, пока лазутчики дружественного португальцам правителя Кочина не предупредили его, что вся упомянутая выше армада готовится к нападению. Вероятно, жители Востока уверовали в возможность победы над европейцами на море благодаря своему численному преимуществу – десять к одному.

Только дважды в истории азиаты пытались силой оспорить европейское господство в Индийском океане. Это был первый раз. В общем виде планы саморина были вполне надежными. Кабрал неоднократно говорил о своих соотечественниках как о «хозяевах моря». Это выражение потрясло склонного к предрассудкам индуса, который хорошо запомнил пророчество некого таинственного брамина, наделенного особой святостью, о том, что Индия никогда не будет в опасности до прихода людей, непобедимых на воде. После второго обстрела Каликута саморин пришел к выводу, что просто обязан убедиться, действительно ли белый человек является хозяином моря. Если он не будет потоплен, даже под давлением такого огромного численного превосходства, тогда вопрос придется решить в его пользу и все последующие события принять как фатальные. Но испытание должно быть жестоким. А военная хитрость, посредством которой саморин планировал застать португальцев врасплох, атаковав их корабли, пока идут погрузочные операции, а значит, половина людей находится на берегу, являлась, в общем, неплохой идеей, если бы ее удалось сохранить в тайне. Последнее ему явно не удалось. Да Гама получил своевременное предупреждение, позволившее ему не только выйти в море с двенадцатью тяжелыми кораблями, полностью готовыми к сражению, но также отправить срочную депешу в Каннанур, чтобы призвать на помощь отряд из шести легких и быстроходных каравелл под командованием Висенте Содре. Такие каравеллы «работали» совместно с тяжелыми кораблями примерно так же, как современные крейсеры с линкорами. Имея в своем распоряжении восемнадцать кораблей, да Гама вышел из Кочина и направился на северо-запад вдоль побережья, чтобы встретить приближающегося противника.

Последовало сражение, имевшее большое историческое значение. Для оценки сошедшихся в бою сил у нас нет иных свидетельств, кроме записей старых португальских хроникеров, которые, естественно, были необъективны (хроники португальцев, как и испанцев, достаточно точны и объективны. – Ред.). Не подлежит сомнению лишь то, что численное превосходство было на стороне азиатов, и, если принять во внимание обычный объем тоннажа, использовавшийся для торговли в этих водах, утверждение Коррейры, что флот Красного моря включал семьдесят дау и малабарскую прибрежную флотилию, состоявшую из сотни мелких судов, вовсе не представляется невероятным. Все они были хорошо вооружены – на некоторых находилось до 600 человек, и на самых крупных судах были установлены мортиры, полезные на коротких дистанциях. Флотилией Красного моря командовал Ходжамбар, арабский моряк, очень уважаемый на Востоке, а малабарской флотилией – Кассим, тоже очень известный на Востоке командир. В пользу восточной армады было все, кроме одного. Только на португальских кораблях имелись дальнобойные – конечно, по стандартам своего времени – орудия, и, если бы восточной флотилии удалось навязать да Гама сражение на нужной арабам и их союзникам дистанции, успех был не так уж невозможен. Азиатам требовалось подойти на близкое расстояние и обрушиться на противника, воспользовавшись своим многократным численным превосходством. Задачей европейцев было подпустить противника только на такое расстояние, чтобы его можно было уничтожить артиллерийским огнем.

Ночью противники шли навстречу и к утру оказались в пределах видимости друг друга. Их разделяло шесть миль. Отбросив массу никому не нужных деталей в рассказах старых историков и сравнив то, что осталось от их версий, можно с более или менее приемлемой точностью восстановить основные события того памятного дня. Ветер дул с суши в правый борт португальцев и, соответственно, в левый борт их противников. Однако азиаты были дальше от берега, вероятно, потому, что Ходжамбар желал иметь возможность отрезать да Гама путь к отступлению, если тот попытается прорваться на запад. Азиатский адмирал вел себя так, словно и помыслить не мог о том, что его противник поступит иначе. Роковая ошибка! Когда флоты оказались в пределах видимости друг друга, португальские корабли были отчасти с наветренной стороны и немедленно воспользовались тактическим преимуществом, пошли правым галсом и еще больше приблизились к берегу. Этот смелый и разумный маневр явился полной противоположностью тому, что ожидал Ходжамбар, и решил исход дня. Португальцы находились против ветра по отношению к противнику и могли устанавливать дистанцию боя. А это было все, что требовалось да Гама. Но даже тогда азиаты не видели или не поняли истинного смысла происходящего. И да Гама понял, что полностью владеет ситуацией, если ветер не изменится. А он не изменился.

В боевом порядке португальцев эскадра быстроходных каравелл Содре располагалась немного впереди главной боевой линии, но у азиатов позиции переменились, и мелкие суда Кассима последовали за основной эскадрой кораблей Красного моря, а не впереди нее. В таких боевых порядках авангарды двух флотов сблизились и прошли встречными курсами, причем их разделяло расстояние, на котором европейские орудия были в высшей степени эффективны, а азиатские бесполезны, и это расстояние Ходжамбар уже не мог сократить. И азиатские суда начали одно за другим терять оснастку и выводиться из строя метким огнем с кораблей Содре, при этом португальцы оставались в безопасности. Дрейфуя под ветер, азиатские дау или сталкивались со своими собратьями, или вынуждали их отходить еще дальше, и довольно скоро эскадра Ходжамбара превратилась в неорганизованное скопище поврежденных и еще целых судов. Вслед за Содре к месту боя подошли тяжело вооруженные корабли да Гама. Они замедлили ход на безопасном расстоянии от этой огромной массы судов и провели остаток дня, методично расстреливая вражеские корабли. К вечеру поверхность океана почти полностью была покрыта обломками кораблей. Повсюду раздавались крики тонущих арабов. Победа была достигнута благодаря превосходству в тактике, но, поскольку все потери понесла только одна сторона, это действо стало скорее казнью, чем сражением. Однако много дау, находившихся по левому борту от массы азиатских кораблей, а значит, под прикрытием своих менее удачливых собратьев, постепенно сумели выбраться из мясорубки и, обнаружив, что они теперь находятся слишком далеко, чтобы оказать помощь или изменить ситуацию, поспешили уйти. У португальцев не было лишних судов, чтобы организовать преследование. Так ближе к ночи началось массовое бегство арабов. Но еще до его начала Содре атаковал флотилию Кассима, которая двигалась на некотором расстоянии за эскадрой Ходжамбара. Правда, здесь ему пришлось действовать с особой осторожностью, потому что большинство легких кораблей арабов были достаточно маленькими и маневрировали с помощью весел, что снижало преимущества португальцев. Но последние сохранили тактическое преимущество более высокой скорости на любом направлении, на котором они могли держать паруса наполненными ветром, и, хотя неточные описания сухопутных историков не дают нам возможность проследить действия Содре на этом этапе, судя по всему, ему сопутствовал успех. И напрасно вражеские гребцы пытались стать борт о борт и взять то или иное португальское судно на абордаж. Их атаки тотчас отбивались орудиями европейцев, и на закате деморализация арабов была полной при виде разгрома и обращения в бегство флотилии Красного моря. Поэтому под прикрытием темноты Кассим вышел из боя и его оставшиеся силы присоединились к беглецам. А да Гама собрал свою эскадру, из которой не потерял ни одного судна, и вернулся в Кочин, даже не пытаясь организовать преследование. Возможно, он оставил арабов в покое потому, что боеприпасы были уже на исходе, но это была не главная причина. Адмирал спешил отплыть домой до окончания сезона попутных муссонов.

Так завершилось это решающее морское сражение, в котором горстка португальцев одержала победу над огромным воинством арабов благодаря более искусной тактике и лучшему вооружению. Политические и моральные последствия этой победы были весьма значительными. Когда планы самого могущественного правителя Малабарского берега потерпели крах под мощными ударами орудий да Гама, все правители Южной Индии, как бы они ни относились к европейцам, стоявшим теперь у них на пороге, убедились, что белые люди действительно хозяева моря и останутся ими до тех пор, пока не получат отпора на суше. Потребовалась еще одна демонстрация силы, чтобы урок усвоили и государства Северной Индии, но описанное выше сражение было одним из двух событий, наглядно показавших, что белые люди пришли на Восток всерьез и надолго и уже заложили прочный фундамент, какая бы конструкция ни была возведена на нем впоследствии. Между прочим, моральный эффект не был ограничен Индостаном. Уцелевшие арабы поведали о сражении всему восточном судоходному сообществу, создав европейцам репутацию великих воинов. (Арабы были давно знакомы с европейцами по боевым действиям на суше и на море к Средиземноморье, начиная с 600-х годов. – Ред.)

С точки зрения тактики сражение было интересным, как иллюстрация противоположных методов ведения боя. Португальцы впоследствии подобным же образом вели боевые действия с местными флотилиями в районе Малайского архипелага и в других местах. В этих сражениях мастерство и наука сталкивались с массовостью и неизменно добивались успеха, во всяком случае, пока ветер позволял маневрировать под парусами. Только когда стихал ветер, белый человек оказывался на воде в опасности. Когда такое случалось, бывало, он терпел поражение под напором превосходящей массы. Но бывали случаи, когда и при отсутствии нужного ветра исход сражения решал калибр и дальнобойность орудий. Хотя бывало и другое: белый человек мог оказаться победителем, когда все было против него, только из-за того, что противник поддался панике.

Как и в случае с некоторыми другими сражениями на море, историки не дали описанному выше морскому бою определенного имени. Иногда его называют сражением при Каликуте, иногда – победой португальцев 1502 года. Оба названия неудачны, поскольку, используя первое, морское сражение можно перепутать с обстрелами города Каликута, а второе ничего не говорит о месте, где оно произошло. Представляется наиболее удобным именовать его битвой при Малабаре – по названию ближайшего морского побережья, по аналогии с Ютландским или Уэссанским морскими сражениями (Ютландское сражение в Северном море у полуострова Ютландия 31 мая – 1 июня 1916 г. между основными силами британского флота («Грандфлит») и германского «флота Открытого моря». Несмотря на большое превосходство в силах (1 млн 144 тысячи тонн водоизмещения против 650 тысяч тонн у немцев, вес бортового залпа также в 2,5 раза больше), англичане не смогли разбить немцев и потеряли больше: 6097 человек убитых и 177 пленных против 2551 убитого. Потери в кораблях:

3 линейных крейсера, 3 броненосных крейсера и 8 эсминцев у англичан и 1 устаревший линкор, 1 линейный и 4 легких крейсера и 5 эсминцев у немцев.

Уэссанское сражение 1 июня 1794 г. в 800 км к западу от острова Уэсан (Уэссан), находящегося в 50 км к западу от Бреста, между английским (25 линейных кораблей, 7 фрегатов, всего 2036 пушек) и французским (26 линейных кораблей, 7 фрегатов, всего 2066 пушек) флотом. Французский флот, в котором из 12 тысяч человек личного состава 7500 человек впервые вышли в море и не имели боевой выучки, потерпел поражение, потеряв 3 тысячи человек и 7 линейных кораблей (1 потоплен, 6 захвачены англичанами), еще 7 линейных кораблей повреждены. Англичане также умылись кровью, потеряв 1150 человек убитыми и ранеными, 11 кораблей были повреждены. В результате английская эскадра ушла в Портсмут, а французы, несмотря на поражение, выполнили главную задачу – проход в Брест каравана из 130 судов с зерном и иным продовольствием из Северной Африки (в 1793 г. во Франции был сильный неурожай). – Ред.). Так мы и сделаем, по крайней мере, на страницах этой книги.

Этим триумфом Васко да Гама завершил свою морскую карьеру и в дальнейшем действовал только на земле (не совсем так. Много лет он не был задействован, но в 1524 г. был назначен вице-королем Индии, отправился туда в апреле, достиг Гоа, затем перешел в Кочин и там в конце 1524 г. умер. – Ред.). Немногие люди могут назвать себя одновременно исследователями и воинами. Да Гама имеет такое право. В качестве исследователя он остался в веках на высоте, на которой рядом с ним имеют право стоять только Колумб и Магеллан. А в качестве адмирала он завоевал репутацию решительностью, с которой принял вызов каликутского саморина, хотя вполне мог уклониться от сражения, не дискредитировав себя, и тактическим мастерством, проявленным при боестолкновении с противником.

Но три великих соотечественника да Гама, пришедших на сцену сразу после него, затмили его военные подвиги. Королю Мануэлу несказанно повезло иметь столь блестящих подданных. Желая получить непредвзятое и компетентное мнение относительно проблемы дальнейшего сообщения с Индией после экспедиций Кабрала и да Гама, он выбрал для следующей экспедиции длиннобородого Афонсу Албукерки, выдающиеся способности которого уже давно привлекли внимание короля (флотилия Албукерки отправилась в Индию в 1503 г.). Имя этого человека приобрело широкую известность в истории исследований Индийского океана и остается знаменитым по сей день. Этой воистину крупной личности все историки единодушно присудили статус гения. Отлично понимая высочайшую важность порядка во всем, что имеет отношение к господству на море, как во время войны, так и в периоды мира, Албукерки одновременно был феноменально смелым человеком, обладал полной уверенностью в себе и способностью принимать быстрые решения в кризисных ситуациях. Имея храброе сердце, чтобы осуществлять задуманное, и светлую голову, чтобы планировать, он никогда не колебался, следуя принятым курсом, выбранным так, чтобы лучше и быстрее достичь нужной цели, независимо от встречающихся на пути трудностей. Всегда вынужденный противостоять собственному необузданному темпераменту, он тем не менее напоминал английского адмирала Нельсона (1758–1805) способностью выдерживать утомительные периоды бездействия, не утрачивая энтузиазма и оптимизма. Короче говоря, было невозможно найти человека, лучше подходящего для великой работы, которая ему предстояла. Он мог быть абсолютно беспощадным – но ни в коем случае не был таким всегда – и нередко навязывал волю белых людей сопротивляющимся индийским (и другим. – Ред.) правителям. Но эти черты лишь означали, что он был пропитан духом, в котором в XVI веке велись войны с цветным населением (вообще с народами другой веры. – Ред.), и совершенно искренне верил, что выполняет свой долг перед своей страной и сувереном, имевшим божественное право вмешиваться в дела иноверцев, если того требуют его интересы.

Кроме исследования общей ситуации и составления соответствующего доклада, Албукерки получил приказ предпринять необходимые шаги для укрепления позиций Португалии на берегу и, если потребуется, помочь правителю Кочина. Поскольку все перечисленное не требовало крупных морских сил, и путешествие, в общем, носило исследовательский характер, Албукерки вышел в море на четырех кораблях (еще тремя командовал его двоюродный брат), и его первым пунктом назначения в Индии был Кочин. Здесь по прибытии Албукерки сразу начал укреплять португальскую факторию, построив оборонительные сооружения со стороны суши – в ранних европейских поселениях на Востоке эта сторона всегда была уязвимой. Он также оказал ценную помощь в организации обороны города против давно ожидаемого нападения армии Каликута, которое имело место в период его пребывания в Индии и было успешно отбито. Далее он приступил к укреплению поселений в Каннануре и Квилоне, причем последнее стало уже третьей торговой концессией, данной правителем малабарского приморского города португальцам.

Все перечисленное Албукерки считал второстепенными задачами своей миссии, которые он выполнял, не прекращая строить грандиозные планы. Его разум не мог удовлетвориться проведением только пассивной восточной политики на небольшом отрезке индийского побережья. Ведь он, как никто другой, понимал, насколько великие возможности может дать контроль над восточными морями. Наделенный даром наглядно представлять перспективные ситуации на море в самом широком масштабе, он смотрел на карту Индийского океана и изучал его характер в целом с точки зрения коммерческих возможностей. В результате он стал первым человеком в истории, развившим организованную систему торговли в масштабах океанов, и пришел к пониманию необходимости организации защиты морских путей, выделив этот вопрос в отдельную область военно-морской науки. Албукерки знал, что жители Южной Азии (индийцы и другие) вели обширную торговлю с арабскими купцами из Мекки, и имел основания полагать, что они станут продавать свои товары всем, кто даст им хорошую цену. И поскольку арабы прибегли к оружию, отказываясь признавать конкурентов, они сами лишили себя права на долю в бизнесе. И в будущем победить европейцев они не смогут. Португалец в этом нисколько не сомневался. На этой основе он и разрабатывал свои планы.

Первой целью португальского адмирала стало устранение непримиримого врага, а второй – взятие в свои руки источников необходимых товаров, которые останутся после устранения противника в распоряжении компетентных преемников. Что касается нападения и обороны, его природная интуиция, когда речь заходила о масштабных стратегических вопросах, подтолкнула его к разработке планов на тех же общих принципах, которыми в последующие века руководствовался британский флот в англо-французских войнах. Албукерки понял, что самый надежный и простой способ достижения двойной цели – продления европейских торговых путей на восток при адекватной их защите и одновременно ликвидации противодействия противника – лежит в отказе от позиции пассивной обороны, которая ограничивала португальские операции побережьем Индостана. Следовало принять на вооружение активную политику закрытия основных морских путей для арабов. Чтобы заложить основы организованной системы морских перевозок под флагом Португалии, он решил принять собственную модель, в той мере, в какой она применима к сбору грузов. Собственно транспортировка грузов в Европу была делом, в котором арабская транспортная система не могла помочь, потому что все направляющиеся в Европу грузы теперь должны были отправляться по маршруту мимо мыса Доброй Надежды.

До Албукерки основной поток грузов из Индийского океана направлялся на восток и на запад по его северной части – в Южно-Китайское море, с одной стороны, и в Персидский залив и Красное море – с другой. На восток от Индии все потоки сливались в один, на запад – они разветвлялись на два от Каликута, который считался крупным транспортным узлом Востока. Перевозя в западном направлении грузы, предназначенные для рынков Средиземноморья, крупные океанские дау, проделавшие путь от Малайского архипелага с грузом специй из Малакки, заходили в Каликут, чтобы принять на борт индийские грузы, и завершали свой путь в портах разгрузки Красного моря или Персидского залива. Те же, которые начинали свой путь с Индостана, обычно везли полный груз из Каликута или Гоа. Любая эффективная задержка продвижения грузов в Европу по этому пути была реальна для португальцев только при удерживании источников или конечных точек, и так уж случилось, что естественная география маршрута облегчала эту задачу, если только взяться за дело смело и всесторонне. Дело в том, что в районах, откуда корабли выходили на просторы Индийского океана, они двигались по сравнительно узким проливам, которые можно было легко патрулировать или вообще закрыть, использовав всего несколько военных кораблей. Так, если плыть в Индийский океан с востока, из Китая или Малайского архипелага, суда должны следовать через Малаккский пролив, чтобы не делать большой и рискованный крюк. А в Красное море и Персидский залив не существует других путей, кроме как через Баб-эль-Мандебский пролив в одном случае и Ормузский пролив в другом. Следовательно, эти три пролива представляют собой участки, имеющие очень важное стратегическое значение, где эскадра военных кораблей может бесконечно долго сдерживать движение нежелательных судов. Нужно только обеспечить вблизи надежную якорную стоянку, куда можно отправлять суда для пополнения запасов и где можно укрыться в плохую погоду. Все три названных участка расположены на расстоянии 1500–1800 миль от индийской гавани, в которой португальский адмирал был занят изучением ситуации. А самый восточный и самый западный участок разделяло почти 3500 миль. Но масштаб проблемы только распалял воображение Албукерки, и он продолжал вычерчивать схемы. Перво-наперво он сосредоточился на трех «бутылочных горлышках», в которых проще всего было сдержать судоходство арабских конкурентов, и на этой основе построил все последующие действия.

Однако остановка арабского судоходства была только началом. Чтобы собрать грузы, которыми отныне не будет позволено заниматься купцам из Мекки, было необходимо занять их место в главных центрах товарообмена. В числе этих центров после Каликута следующими по важности были город Малакка и остров Ормуз, которые располагались на одноименных проливах, именно там, где адмирал предполагал расположить барьеры на главных торговых путях. Эти два морских порта являлись сборными станциями на основном пути, в которые мелкие суда постоянно свозили со всего побережья грузы, предназначенные для продажи арабским торговцам. Там товары грузили в трюмы судов для океанского перехода. Таким образом, каждый из портов был местом, в котором тонкие ручейки грузов сливались в полноводную реку, и их захват для Португалии стал главной мечтой Албукерки. Однако он вполне разумно решил не задевать мелких местных перевозчиков, к какой бы национальности они ни принадлежали, поскольку португальские суда были крупными и их было слишком мало, чтобы выполнить функции местных перевозчиков. Работа, которую они выполняли, была необходимым компонентом в общей организации морских перевозок.

Португальскому присутствию на Востоке и всем грандиозным планам, которые вынашивал Албукерки, было необходимо постоянное прикрытие с запада от враждебно настроенных мусульманских стран, лежащих между Индийским океаном и Средиземным морем. Аравия, Сирия и Египет – и в меньшей степени Иран и Турция – все были заинтересованы в поддержании старой караванной торговли и определенно должны были пострадать от перевода грузопотоков на маршрут вокруг мыса Доброй Надежды. Некоторые из этих стран, хотя и не были в этот период готовы к войне на море, все же с географической точки зрения находились в значительно лучшем положении для контроля над Индийским океаном, чем Португалия. А султан Египта – в то время еще независимый от турок (Египет турки захватили в 1517 г.) – имел немалый флот галер для поддержания своего господства на Красном море. Эти корабли уступали португальским в боевых качествах, но флот являлся слишком многочисленным, чтобы его можно было игнорировать как фактор политики. Албукерки предвидел, что если недовольные элементы Ближнего и Среднего Востока смогут осуществить объединение этих галер и флота противников Португалии в Индии – действительных и потенциальных, это может положить начало еще одного кризиса, аналогичного тому, что привел к сражению при Малабаре. В сущности, так и вышло, хотя вины Албукерки в этом не было. В качестве меры против этой постоянной опасности Албукерки предложил – при наличии достаточного количества судов – иметь постоянно крейсирующую эскадру в Аденском заливе с соответствующей базой снабжения и ремонта, для которой был выбран остров Сокотра. Эта часть его генерального плана сама по себе показывает, насколько Албукерки опередил свое время в понимании истинных составляющих морской стратегии. Любой другой человек привязал бы эту оборонительную флотилию к побережью Малабара. Но Албукерки предложил выдвинуть ее как можно дальше вперед к отправному пункту противника, и его инстинктивное предпочтение к «наступательной обороне» приближало его к большой политике военной блокады, доселе неизвестной.

Однако в эпоху парусного флота решение стратегических вопросов в Индийском океане затрудняла регулярность сезонных ветров, столь полезная для торгового флота. Для тех, кто знаком только с основными принципами ведения боевых действий на суше, изучение карты Индийского океана может внушить мысль о том, что основная база на Индостане будет очень удобной. Она будет располагаться в центре Индийского океана, откуда можно быстро укрепить любую удаленную позицию, если там понадобится отразить нападение противника. Однако так обстояли дела только на первый взгляд. То, что Индостан географически расположен в центре океана, не вызывает сомнений. Но в эпоху парусного флота ни одна позиция в северной части Индийского океана не могла считаться центральной из-за муссонов, которые дули с разных направлений в разное время года. Поэтому до появления пароходов парусному судну требовалось минимум шестнадцать недель, чтобы пробиться против ветра из Индии в Аден летом, хотя в обратном направлении на такой рейс уходило от семи до пятнадцати дней. В зимний период все обстояло наоборот. То же самое можно сказать о переходе из Индии в Малакку, только попутные ветра для такого путешествия дули зимой, а не летом. В результате восточные и западные ворота Индийского океана были по очереди стратегически в восемь раз дальше от любого штаба на Индостане в одно время года, нежели в другое. Адмирал на побережье Малабара был практически лишен возможности отправить подкрепление или передать приказ в точку, расположенную с наветренной стороны, получив разведывательное донесение с подветренной стороны. По этой причине обмен сообщениями между португальским главнокомандующим на базе в Индии и отдельными группами кораблей или береговыми опорными пунктами, контролирующими отдаленные участки основных морских путей, обычно занимал несколько месяцев. При таких условиях было необходимо, чтобы удаленные торговые пункты имели возможность защищаться от местных противников без помощи из центра. В какой-то степени им могли помочь эскадры, которые Албукерки предложил разместить в проливах для сдерживания арабской торговли. Но, во-первых, нельзя было полностью полагаться на эти эскадры, у которых были свои задачи, а во-вторых, они не всегда могли оказать должную помощь, поскольку в те дни кораблекрушения были очень частыми. Поэтому береговые опорные пункты требовалось укреплять так, чтобы они могли самостоятельно противостоять нападениям и не дожидаться помощи с моря. И при выборе их местоположения вопросам обороны следовало уделять не меньше внимания, чем вопросам удобства для торговли.

Укрепив фактории в портах Малабарского берега, загрузив трюмы своих судов восточными товарами и должным образом оценив ситуацию на Востоке, Албукерки отбыл домой и после двухлетнего отсутствия благополучно прибыл к устью Тежу (Тахо). За этот период и сам Мануэл внес вклад в управление португальскими поселениями в Индии, назначив вице-королем Франсишку Алмейду (вышедшего в море из Лиссабона в марте 1505 г. во главе флотилии из 22 судов, на борту которых находилось 1500 солдат. – Ред.). Тем самым он хотел освободить Албукерки для решения других задач. Алмейда прибыл с войсками вскоре после отплытия Албукерки к родным берегам, но все время своего пребывания в должности предпочитал роль морского командира, а не сухопутного управленца. Номинально адмиралом был его сын, за которого отец выполнял работу. Конечно, Алмейду ни в коем случае нельзя было назвать равным Албукерки, но все же он был достаточно компетентным командиром, одним из тех, кто вершил историю XVI века. И некоторые последующие события доказали, что слишком много сильных людей собралось в одно время в одном месте.

Предложения Албукерки продемонстрировали его очевидные способности к грандиозному мероприятию и нашли столь благоприятный отклик у короля, что немедленно была начата подготовка к его осуществлению. Первым шагом должно было стать утверждение превосходства португальцев на западном побережье Индийского океана, для чего следовало захватить острова Ормуз и Сокотра, а также обложить данью всех главных мусульманских правителей на побережье – от Мозамбика на юге до входа в Персидский залив на севере, сделав их вассалами Португалии даже без захвата территории. Такое использование господства над Индийским океаном с целью массового вымогательства на первый взгляд представляется практически государственным пиратством. Однако его целью были только мусульмане, объявившие себя непримиримыми врагами европейцев. Их собратья по религии находились в состоянии постоянной войны с христианами в Средиземноморье. Об особой важности захвата Ормуза уже говорилось. Остров Сокотра, лежащий в устье Аденского залива, должен был стать базой флота, которому предстояла функция контроля выхода из Красного моря.

В начале 1506 года было собрано и отправлено на Восток еще четырнадцать судов, и история Индийского океана вошла в новую важную стадию. В течение восьми лет деятельность белых людей на Востоке не шла дальше покупки специй на трех прибрежных базарах. Но теперь вот-вот должен был подняться занавес, явив миру морскую империю океанских масштабов. Шесть (пять. – Ред.) кораблей составляли специальную эскадру под командованием Албукерки, а остальными командовал Триштан да Кунья. Последний, являясь старшим офицером, командовал и всей флотилией, когда она действовала как единое целое. Да Кунья получил приказ следовать прямо к восточноафриканскому побережью, собирая дань с арабских торговых центров – если потребуется, силой, – и захватить лучшую гавань, какую он сможет найти на Сокотре.

После этого Албукерки предстояло отделиться и направиться со своими кораблями в Персидский залив, чтобы взять Ормуз и тоже собрать дань с прибрежных арабских селений, где представится возможность высадиться. А да Кунья должен был следовать в Кочин и погрузить товары для обратного пути.

В процессе выполнения этих приказов одно судно было отнесено ветром в восточном направлении и, прежде чем воссоединиться со своей эскадрой в Мозамбике, случайно открыло Мадагаскар. (Автор ошибается. Первым из португальцев открыл Мадагаскар Диогу Диаш 10 августа 1500 г. Побережье Мадагаскара Диаш проследил на 1500 км. Но первыми на Мадагаскаре были арабы (не позже IX в., а к началу XI в. они имели ряд опорных пунктов как на западном, так и на восточном берегах). 10 августа 1506 г. португальцы (судно Пирейры) уже третий раз вышли к Мадагаскару. Пирейра сообщил да Кунья, что остров будто бы богат серебром и пряностями. Да Кунья отправился проверять, а заодно разгромил крупную арабскую факторию, убив более 1 тысячи арабов. – Ред.) Это вызвало некоторую задержку, потому что да Кунья настоял на посещении этой новой земли, в то время как Албукерки рвался вперед. Потеряв одно судно (едва не погиб и флагманский корабль), да Кунья вернулся к выполнению своей миссии и после стычек у двух крупных арабских поселений, которые не пожелали платить дань и поэтому были уничтожены, прибыл на Сокотру, где обнаружил, что лучшую якорную стоянку на острове уже охраняет арабский форт. Это сооружение было взято эскаладой[8] после ожесточенного боя и переоборудовано в португальскую крепость, в которой остался португальский гарнизон. А в бухте португальцы смогли произвести ремонт кораблей, изрядно потрепанных после годичного плавания. Затем корабли разделились. Да Кунья направился в Индию и оттуда домой, а Албукерки – на выполнение самых авантюрных деяний в истории Востока.

Поднятие португальского флага над островом Сокотра стало первым шагом в выполнении плана установления господства на Востоке, разработанного Албукерки. Но впереди предстояли более серьезные шаги, и их сделал сам Албукерки на протяжение нескольких лет в ходе операций, которые иначе как блестящими назвать невозможно. Отделившись от эскадры да Кунья, он практически сразу начал эту великую работу экспедицией в Персидский залив, которая впервые продемонстрировала его талант лидера в присутствии грозного врага.

Глава 4 Война Аравийского моря

Некоторые исторические периоды заслуживают особого внимания. Один из них – 1508–1509 годы христианской эры. С точки зрения моряков, наибольший интерес в этом периоде представляют две морские кампании, происходившие в северо-западной части Индийского океана более или менее одновременно, но все же независимо друг от друга. Пожалуй, их участники даже не знали о существовании друг друга. В них участвовали с одной стороны представители одной и той же европейской нации, с другой – их азиатские противники. А для историка интерес представляет наглядная иллюстрация глубочайшей разницы характеров между представителями белой расы и арабами.

Когда Васко да Гама в сражении при Малабаре одержал победу над первым морским альянсом, созданным, чтобы не пустить европейцев в Индийский океан, он обеспечил первую демонстрацию истины, впоследствии неоднократно подтвержденной: европейское вооружение в руках компетентных тактиков одержит победу над вдесятеро большим противником, вооруженным только азиатским оружием. Этот источник победы был результатом превосходства европейцев в практическом интеллекте. Наука создала лучшие средства для ведения боя и лучшие корабли для их перевозки. Наука также научила людей, что делать, чтобы эти средства были наиболее эффективными.

Однако наука имеет свои ограничения, и временами достигается предел, в котором она перестает работать.

Когда выпущен последний снаряд, примитивное копье является более смертоносным, чем тяжелая пушка. А если нет времени, места или возможностей, положение может спасти, если его вообще можно спасти, сила характера. Васко да Гама доказал, что, когда речь идет о научной стороне войны, белый человек намного опережает представителей народов со смуглой кожей. Но Афонсу Албукерки и Лоуренсу Алмейда (сын Франсишку Алмейды) впервые продемонстрировали более важную истину: когда речь идет о моральной стороне войны, превосходство белых людей еще более очевидно. Оно было настолько огромным, что в определенных ситуациях белый человек мог обойтись вообще без оружия. Нередко возникали ситуации, когда наука оказывалась бессильной и все преимущества были на стороне азиатов, но последние вели себя как дикие звери, встретившие человека в джунглях, которого они могли с легкостью убить, но бежали под влиянием неконтролируемого страха. Эта форма паники ни в коем случае не была постоянным явлением, но Албукерки доказал, что такая слабость действительно существовала и на ней можно было сыграть. Это был, так сказать, последний шанс решительного командира в безнадежном положении. А Алмейда расширил тезис, доказав, что, даже если этот последний шанс использовать не удается, европейцы все равно могут встречать катастрофы с достоинством, что тоже имеет ничуть не менее впечатляющий моральный эффект. Эти уроки были получены и усвоены именно на воде, когда происходили первые столкновения между представителями Запада и Востока с оружием в руках. Исключением, впрочем только подтверждающим правило, можно считать японцев. Во всем остальном правило действовало на протяжении нескольких веков. Уже из недавних времен известен, к примеру, случай, когда три английских моряка в маленькой индийской шлюпке динги обратили в бегство и преследовали арабское невольничье судно с вооруженной командой численностью сорок человек. Они действовали в обстоятельствах, когда малейшее колебание могло стать для них роковым, и победили. Представить подобный инцидент, поменяв местами действующих лиц, невозможно.

Однако мы все же не имеем оснований утверждать, что даже такой отчаянный авантюрист, как Албукерки, в своем стремлении к успеху полностью полагался на неустойчивость восточного темперамента. Отплыв с Сокотры, имея в своем распоряжении только шесть кораблей и 450 офицеров и солдат, он прибыл к Ормузу, который, как обнаружилось впоследствии, защищал флот из 250 мелких и крупных судов и 15 тысяч человек. Скорее дело было в незнании материальных факторов. Представление Албукерки об Ормузе не шло дальше понимания его ценного стратегического положения, что было видно глядя на карту, и его коммерческой важности, как следовало из прочитанных им многочисленных отчетов. Немногие командиры решились бы на столь безрассудное предприятие, практически не зная, что их ждет впереди. Но еще меньше людей смогли бы одной только отвагой обратить почти неминуемый провал в грандиозный успех. Это как если человек входит в клетку тигра, ожидая встретить кошку, и, обнаружив тигра, завораживает животное взглядом и вырывает кость из его пасти.

В рассматриваемый нами период султанат Ормуза состоял из нескольких изолированных прибрежных селений, разбросанных между пустыней и морем на восточной части побережья Аравии. Его правитель имел столицу на острове Ормуз в северной части пролива с таким же названием, который являлся воротами в Персидский залив. Остров был слишком маленьким, чтобы на нем можно было что-то производить, однако его благоприятное географическое положение и удобный рейд сделали его главным сборным и распределительным центром торговли между Месопотамией и индийским Малабарским берегом. Якорная стоянка находилась в проливе, отделявшем остров от материка, где, прямо напротив острова, располагался начальный пункт множества караванных путей, уходивших в глубь страны. Благодаря своему островному положению город был защищен от набегов кочевников из пустыни, а набегам пиратов подвергался не чаще, чем любой другой порт региона. Его гавань была безопасной и легко доступной. Поэтому на Ормуз заходило много судов. Если верить описаниям XVI века, остров был местом встречи купцов из Египта, Сирии, Константинополя, Малой Азии, Ирана, Туркестана, Индии. Также сюда заходили суда из более удаленных стран – Бирмы, Явы, Сиама (Таиланда), Китая, Мозамбика и Абиссинии (Эфиопии). Поэтому коммерческий статус острова был сродни сегодняшнему островному порту Гонконг – центр обмена и торговли огромного морского региона. С точки зрения стратегии положение Ормуза – морские ворота Персидского залива – соответствует Гибралтару, воротам Средиземного моря. К тому же Ормуз был недоступным для наступления вражеской армии с суши. Как и Гибралтар, остров не мог помешать судну войти в Персидский залив, на входе в который он располагается, или выйти из него. Ширина Ормузского пролива слишком велика, чтобы его можно было держать под обстрелом с берега. Закрыть пролив мог только флот. И расположение Ормуза было идеальным для снабжения и ремонта такого флота.

Албукерки вышел с Сокотры, имея целью подчинить Ормуз Португалии, в самый разгар юго-западных муссонов и очень быстро приблизился к восточной оконечности Аравии. Но он не смог высадиться на берег, пока не нашел защищенную от ветров безопасную бухту. После этого он собрал дань с приморских городков, принадлежавших Ормузу, – не без сопротивления и даже кровопролития, – и эскадра проследовала к крупному морскому порту Маскат, где находилась резиденция правителей Омана и который лежал на пути к Ормузу. Высокие скалы почти полностью окружали бухту и город, и, постоянно промеряя глубину лотом, португальские моряки бросили якорь вблизи дворца султана. Дворец был так близко, что с борта можно было переговариваться с его обитателями. Работа началась с обмена письмами, что не дало никаких результатов. Пришлось дать слово пушкам. Почти сразу начался большой пожар, султан сдался и согласился не только платить ежегодную дань Португалии, но и выделить место для укрепленного склада, который был довольно быстро построен. Его части сохранились по сей день как свидетельство удивительной силы и мужества людей Албукерки, которые и воевали, и занимались строительством под нестерпимо жарким солнцем Аравии, получая только солонину и очень небольшой рацион воды. Когда работы были завершены, Албукерки направился к Ормузу, где имела место драматическая кульминация его предприятия.

Поскольку и рейд, и сам город Ормуз располагались в северной части острова, они были скрыты от португальцев до тех пор, пока они не обошли его восточную оконечность. Только тогда перед ними открылся потрясающий вид. По рассказу самого Албукерки, их прихода ожидали 60 крупных кораблей, а также 200 галер и мелких судов. Около 15 тысяч человек были стянуты на берег, и воздух вибрировал от дроби сотен барабанов на судах и на берегу. Имея в своем распоряжении лишь 400 матросов, капитаны кораблей Албукерки в один голос заявили протест, утверждая, что нельзя провоцировать конфликт при таком очевидном численном превосходстве противника. Тем более что места для маневра явно недостаточно. Но, даже столкнувшись с такой непредвиденной ситуацией, Албукерки ни минуты не колебался. Поскольку именно по его совету было решено подчинить Ормуз португальской короне, он решил довести дело до конца, сделав вид, что имеет абсолютную власть диктовать свою волю. Решение оказалось козырной картой, но только потому, что у него хватило силы воли сыграть в игру, в которой малейшее проявление реальной слабости стало бы катастрофой.

С самого начала уверенность и решительность португальцев произвели нужное впечатление. Когда султан и его военные советники, имея крупные силы на суше и на море, увидели, что полдюжины португальских кораблей двигаются прямо к якорной стоянке, не показывая ни следа неуверенности, их суеверия и фатализм, давно взбудораженные рассказами о Каликуте и Маскате, снова пробудились. И арабы пришли к выводу, что эти странные белые люди принадлежат к породе, против которой лучше не выступать. Поэтому, пока корабли Албукерки стояли на виду всего города перед линией крупных доу, образовавших первую линию обороны, на которых имелись тяжелые мортиры и опытные команды, и, в конце концов, бросили якоря на расстоянии в полкабельтова от громады арабского флота, не было сделано ни одного выстрела. Когда у Албукерки потребовали, чтобы он объяснил цель своего визита, тот предложил направить на португальский флагманский корабль надежного офицера, которому будет передано письмо для султана. Это и было сделано. В документе содержалось требование подчинить Ормуз португальской короне. Одновременно местным жителям обещали полную свободу религии, законов и обычаев под непосредственным правлением местных правителей, при условии если торговля острова будет контролироваться португальским агентом, через которого королю Мануэлу будет выплачиваться ежегодная дань за эффективную защиту от всех других противников.

Это требование было проникнуто сознанием абсолютной власти, и его тон настолько усилил благоговейный страх перед уверенностью португальцев, что, хотя арабы могли с легкостью и совершенно безнаказанно уничтожить незваных гостей, они сдались и приняли все условия. Тем не менее султан не мог не поторговаться относительно деталей – для восточного человека это непременное условие любой сделки. Переговоры затянулись, и на третий день Албукерки, опасаясь, что местный правитель уже оправился от первого шока и обрел уверенность в себе, направил ему ультиматум, требуя безоговорочного согласия со всеми условиями и прекращения базара. Одновременно он приказал своим офицерам приготовиться к атаке. Те с самого начала были обеспокоены действиями своего адмирала, но теперь поняли, что достигли точки, после которой возврат уже невозможен, и пообещали ему свою полную поддержку. Знай они, что уже на подходе флот из пятидесяти крупных кораблей, направленный на помощь Ормузу, беспокоились бы еще больше, но об этом знали только султан и несколько его советников. Не получив ответа на свой ультиматум, португальский адмирал принял единственное оставшееся решение, хотя понимал, что шансов на успех почти нет.

Следующий день стал свидетелем одной из тех сцен, которые иногда происходят в действительности, но кажутся настолько невероятными, что со временем становятся легендами и считаются примерами чудесного вмешательства божественных сил. Их много у Гомера и других античных писателей. На рассвете португальцы открыли короткий, но интенсивный орудийный огонь по ближайшим вражеским кораблям. Это была подготовка перед взятием их на абордаж со шлюпок. После этого около дюжины шлюпок – больше у португальцев просто не было – устремились к трем самым крупным кораблям азиатского флота. На шлюпках было столько людей, сколько они смогли вместить. Такая необыкновенная отвага настолько испугала азиатов, что тысячи хорошо вооруженных бойцов, большинство из которых исповедовали самую воинственную религию на земле, не могли думать ни о чем, кроме немедленного бегства. Целые команды прыгали за борт и в панике плыли к берегу. Горстка европейцев пронеслась по гавани, подобно лесному пожару, и, не обнаружив ничего, кроме покинутых кораблей, оставила по несколько артиллеристов на самых тяжело вооруженных, чтобы использовать их батареи для потопления или повреждения остальных. А те португальцы, которые остались в шлюпках, начали убивать людей в воде. Писатели XVI века с удовольствием описывали ужасы начавшейся бойни. Мы же скажем, что, поскольку в восточных конфликтах не принято щадить противников, довольно скоро вода окрасилась кровью. Кстати, массовая бойня оказалась физически тяжелой работой, и, чтобы ее продолжать, вскоре потребовалось сменить команды шлюпок.

Опьяненные удивительным триумфом, некоторые португальцы почувствовали неудовлетворение победой только на море и потянулись к городу. Но во всеобщем безумии Албукерки, как обычно, сохранил холодную голову. Все это время он лично возглавлял атаку и вовсю работал мечом. Но когда центр конфликта переместился к берегу, выпущенные со стен стрелы, одна из которых оставила отметину на его лице, напомнили адмиралу, что пагубное влияние паники еще не коснулось гарнизона, и хотя он позволил сжечь отдельные сооружения, расположенные за пределами городских стен, но от нападения на город воздержался. Однако в такой атаке не было необходимости, поскольку в руках противника не осталось ни одного из первоначально защищавших город кораблей, ничто не мешало португальцам начать обстрел. Когда это стало очевидно азиатам, султан прислал гонца с предложением безоговорочной капитуляции, получив которое Албукерки отозвал своих людей. День завершился невиданным триумфом португальцев, понесших только незначительные потери. Это было высшее достижение замечательного плавания, хотя последующее покорение Гоа принесло более важные преимущества его стране и было значительно труднее в навигационном отношении. Тем не менее победа при Ормузе считается наивысшим личным достижением в карьере Албукерки, поскольку была достигнута по его решению, принятому вопреки советам других офицеров.

К несчастью для адмирала, подчиненные ему офицеры были людьми достаточно влиятельными в своей стране, которые добровольно отправились на Восток не только для того, чтобы послужить стране, но и с целью личного обогащения. Последующие действия Албукерки шли вразрез с их личными амбициями. Восстановив, как и обещал, власть султана, адмирал начал строительство большой крепости, используя местную рабочую силу и материалы. Эта операция должна была занять несколько месяцев. Он предполагал остаться на Ормузе до ее завершения. Желая во что бы то ни стало попасть в Индию и принять участие в прибыльных торговых сделках, пятеро из его капитанов воспротивились задержке, заявив, что строительство не входит в миссию Албукерки. Когда же он отказался отпустить их, трое из пяти воспользовались представившейся возможностью и дезертировали, взяв курс на Индию, когда их корабли были отправлены на соседний остров Ларек за водой, которой было очень мало на Ормузе. По воле случая, уходя с Ларека, они встретили крупный флот Персидского залива, который прибыл в этот район на помощь Ормузу еще месяцем раньше, но так и не подошел к острову. Заметив паруса португальских кораблей, флот ушел.

Предательство капитанов поставило Албукерки в безнадежное положение, потому что один из ренегатов сообщил султану об их разногласиях с адмиралом. Получив эту информацию и обнаружив, что теперь ему угрожают только три корабля, султан осмелел и наотрез отказался поставлять материалы для строительства. Понимая, что теперь у него нет власти, чтобы навязать султану свою волю, и не желая идти на риск, не имея надежды на успех, адмирал с большой неохотой снялся с якоря после осенней смены направления муссонов, чтобы проверить состояние форта и гарнизона на Сокотре. Но он обещал султану, что непременно вернется. На переходе его покинул, взяв курс на Индию, еще один корабль, и в распоряжении Албукерки, кроме флагманского корабля, остался еще только один. На Сокотре он провел зиму, выполнил необходимый ремонт оставшихся двух кораблей и пополнил запасы, а после прибытия еще двух кораблей из Португалии, дождавшись весеннего изменения направления муссонов, в 1509 году вернулся к Ормузу.

А тем временем события, оказавшие решающее влияние на будущее европейцев на Востоке, происходили на побережье Индостана. Албукерки о них в то время не знал, хотя именно из-за них какой-то период находился в смертельно опасном положении. Они явились результатом опасности, которую он предвидел с самого начала, а именно раздражения Ближнего и Среднего Востока вторжением португальцев в Индийский океан. Главным из недовольных был могущественный султан Египта, который поддерживал постоянную связь по этому поводу с мусульманским правителем в Камбея в Гуджарате, что на северо-западе Индии, еще одним яростным противником португальцев и компетентным правителем. Чтобы изгнать европейцев с Востока, египетский султан построил в Суэце специальный флот военных галер по образцам самых лучших военных кораблей во флотах средиземно-морских стран. Для постройки был использован особый дуб из Далмации, вооружены галеры были бронзовыми пушками, равными тем, что использовали португальцы, а их команды были превосходно обученными. Этот флот султан Египта отправил в сезон летних муссонов 1508 года под командованием эмира Хуссейна в порт Диу в Гуджарате с приказом соединиться с местной флотилией, которой командовал Меликаз[9]. Объединенный флот должен был дождаться в Диу окончания сезона летних муссонов и затем следовать на юг и помочь саморину Каликута положить конец европейскому присутствию в Индии. Саморин атакует пришельцев на суше, а галеры обстреляют с моря, а потом на легких судах флотилии Гуджарата высадят на берег воинов, которые положат конец любому сопротивлению. Ожидая зимних муссонов, они поступили правильно, и тому было три причины. Во-первых, военно-морские операции в это время облегчались благоприятной погодой, во-вторых, ежегодное отплытие португальских кораблей в Лиссабон обычно происходило осенью, и побережье оставалось незащищенным с моря. В-третьих, во время зимних муссонов португальцы не могли получить подкрепление. Арабы сумели весьма успешно скрыть свои планы от португальцев, которые, судя по всему, не знали о подходе столь значительного флота. С первого плавания Васко да Гама прошло уже десять лет, но португальские поселения на Индостане все еще были весьма малочисленными и располагались только на Малабарском берегу с центром в Кочине. Ими правил Франсишку Алмейда, первый вице-король, личность которого оказала сильное влияние на развитие событий в период его пребывания в должности и заслуживает более пристального внимания. Алмейда был человеком, обладавшим большой силой воли и чувством долга. Но его взгляды на политику своей страны на Востоке сегодня назвали бы экстремизмом школы синего моря[10]. Он не думал о территориальной экспансии, но постоянно старался стимулировать и защищать морскую торговлю. Алмейде не хватало гения и идеализма Албукерки, однако он прекрасно понимал слабости своих соотечественников и опасался, что содержание колониальной империи поглотит львиную долю доходов, став бременем, а не преимуществом. Так и случилось веком позже из-за расточительства и нечестности португальской колониальной администрации. Влияние такой позиции можно проследить во всех действиях Алмейды. Он и не думал следовать за португальскими кораблями, крейсировавшими в прибрежных водах Индостана, на Цейлон (о. Шри-Ланка), хотя мог занять большую часть этого острова почти без усилий. К планам Албукерки он относился с холодной сдержанностью и не одобрил проект португальской цитадели на Ормузе. Опыт в должности вице-короля упрочил эти взгляды, и Алмейда соглашался предпринимать какие-либо действия на суше, только если они оказывали непосредственное влияние на морскую стратегию. В итоге он добавил к территории своей страны только арабские порты Килва и Момбаса, расположенные на восточном побережье Африки, захваченные во время морского перехода в Индию. Но даже здесь Алмейда действовал строго по инструкции. Эти центры мусульманского противостояния экспансии европейцев были расположены так близко к морским путям между Европой и Азией, там, где они тянутся вдоль африканского побережья, что являлись постоянной угрозой для португальских судов, которую король Мануэл посчитал необходимым устранить. Их захват заложил фундамент португальской колонии в Мозамбике. Эти территории стали одними из самых ранних европейских приобретений, омываемых Индийским океаном. По необъяснимому капризу судьбы человек, имеющий такие, как у Алмейды, взгляды на колониальную политику, стал инструментом захвата новых территорий. Но поскольку это были первые постоянные аннексии мусульманской территории христианскими силами, их оккупацию можно в какой-то мере считать возмездием за мусульманские завоевания христианских территорий в Юго-Восточной Европе и Средиземноморье.

Но если Алмейда противился любым кампаниям на суше, ни один командующий не мог проявить больше энтузиазма в деле установления господства Португалии на море, нежели он. В ранних кампаниях в Марокко Алмейда был сухопутным военачальником, однако, когда судьба связала его с морем, он принял это решение с пылким энтузиазмом, и, хотя «адмиралом Индии» официально считался его сын Лоуренсу, Франсишку Алмейда проводил в море не меньше времени, чем на суше. В конце концов, он оставил след в португальской истории не как государственный деятель, а как морской командир, который вместе с сыном положил конец серьезной угрозе для португальского господства в Индийском океане на ранней стадии установления контактов между Европой и Востоком. К счастью для Португалии, одним из его первых деяний стало получение санкции короля на постоянное базирование небольших групп кораблей на Малабарском берегу, чтобы поселения не оставались без защиты по полгода при использовании всех судов для грузоперевозок. Эти силы постоянно крейсировали в море, подавляя арабскую торговлю, под командованием Лоуренсу Алмейды, который стал грозой купцов Мекки, будучи еще совсем молодым человеком. Во время плавания в Красном море в поисках арабских судов, совершающих трансокеанские переходы из Адена в Малакку, Лоуренсу Алмейда стал первым европейцем, посетившим Цейлон, где его приняли весьма дружелюбно.

Несколько позже, во время другого плавания, Лоуренсу получил суровый выговор от отца за то, что не завершил исследования вблизи Каликута. Молодой флотоводец посчитал, что задета его честь, и стал искать возможность восстановить свою репутацию. Случай представился довольно скоро. Осенью 1508 года он был отправлен из Кочина во главе трех крупных кораблей и пяти легких каравелл в порт Чаул (где вице-король планировал заключить коммерческую сделку). Порт расположен на реке, носящей то же имя, на западном побережье Индии в 500 милях к северу от Каликута. От Диу его отделял один день пути при попутном ветре. Это случилось, как раз когда объединенный флот Египта и Гуджарата собирался выйти из Диу для нападения на португальцев. Лоуренсу Алмейда, естественно, ничего не знал о близкой угрозе. Услышав о его приближении, Хуссейн и Меликаз решили, что он станет их первой жертвой, но столкнулись с тем, на что никак не могли рассчитывать. Намереваясь поймать Алмейду в ловушку на реке Чаул, они отплыли крупными силами и подошли к входу так неожиданно, что португальские офицеры, сошедшие на берег, едва успели вернуться на корабли до начала трехдневного сражения. Его история очень похожа на бой с испанцами Гренвилла[11] на «Ривендже». Немногим из этих людей довелось снова ступить на сушу.

С самого начала у португальцев практически не было шансов, но узость реки не позволяла их противникам обрушить все свои силы сразу. Бой велся в ограниченном пространстве. Хуссейн воздерживался от использования тяжелых орудий, надеясь захватить португальские корабли в целости и взять много пленных. Но все его попытки приблизиться отбивались Алмейдой. Обе стороны несли потери. Так продолжалось весь первый день. Несмотря на успешную оборону, португальцы были измучены, поскольку на них обрушивались все новые и новые силы противника, и только наступление ночи спасло их от неминуемого разгрома. На закате Хуссейн отошел, и его корабли бросили якоря в устье реки. Арабы были разочарованы неудачей, но исполнены решимости победить. Капитаны Алмейды собрались на борту его корабля и предложили ему воспользоваться темнотой, попытаться вырваться из ловушки и уйти в открытое море. Тем более что ветер этому благоприятствовал. Но, вспомнив о выговоре отца, Алмейда наотрез отказался их слушать, заявил, что на рассвете атакует первым, и приказал им готовиться.

Когда парусные флоты противостоят друг другу в приливно-отливных водах при легких ветрах, приливы и отливы часто оказывают существенный эффект на операции. И если обе стороны стояли на якорях перед началом сражения, приливно-отливные явления иногда дают той стороне, которая оказалась выше по течению, благоприятную возможность для атаки. Из старых записей о следующих двух днях сражения при Чауле видно, что приливы и отливы сыграли важную роль. Однако эти записи столь неопределенны, что о действительном влиянии этого явления можно только догадываться. Судя по всему, план Алмейды заключался в нападении во время отлива на рассвете на две ближайшие галеры Хуссейна. Захватив их на абордаж и перерубив якорные цепи, Алмейда намеревался позволить им дрейфовать вниз по течению, используя их как брандеры, а сам хотел последовать за ними и воспользоваться всеми преимуществами смятения в стане врага. Это был отчаянный план, но только что-то необычное и рискованное могло изменить ситуацию. И он едва не оказался успешным. Следуя вниз по течению при свете дня, Алмейда атаковал и захватил две галеры и пустил их дрейфовать, как и было задумано, но остальные суда Хуссейна успели сняться с якоря, и, следуя за брандерами, португальские корабли быстро оказались в кольце врагов. Последовала яростная схватка, в которой португальцы сражались, как затравленные звери. Они нанесли большой урон врагу, но и сами понесли такие большие потери, что только изменение прилива спасло их от полного уничтожения. Течение понесло массу сражающихся судов вверх по реке, и, чтобы не быть выброшенными на мелководье, имеющие большую осадку корабли Красного моря вышли из боя. Уцелевшие португальские корабли, которые были намного легче, выбрались на мелководье, где оказались в сравнительной безопасности. В тот день никто не подсчитывал их потери, но, судя по продолжению истории, они были огромны.

В то же время, когда второй день сражения подошел к концу, флотилия Красного моря понесла настолько серьезный ущерб, что предоставила следующую попытку Меликазу и флотилии легких проа[12] Диу. Их до поры до времени держали в резерве, частично потому, что Хуссейн рассчитывал решить проблему сам и, соответственно, получить львиную долю добычи, а также потому, что легкие суда Гуджарата следовало сохранить неповрежденными для запланированной высадки на Малабарский берег. Однако все тщательно разработанные планы разлетелись вдребезги из-за упорного сопротивления адмирала Алмейды. Теперь стало очевидно, что, если кампания вообще будет продолжена, каждый ее этап должен осуществляться с использованием всех сил, реально доступных в настоящий момент, а со следующим этапом разбираться, когда до него дойдет дело. Теперь захват добычи и пленных отошел на второй план. Следовало полностью уничтожить противника, и настала очередь Меликаза показать, что он сможет сделать против полуразбитой, лишившейся половины команды, но все еще не сдавшейся европейской эскадры.

После ночной передышки сражение возобновилось и на третий день, и мелкие суда из Гуджарата, словно мухи, окружили то, что осталось от противника, сосредоточив главные усилия на флагманском корабле Алмейды. Их было так много, что португальские артиллеристы не успевали заряжать орудия, чтобы выстрелами держать их на расстоянии. Молодой адмирал понял, что это конец. Пронзенный стрелой, со сломанной ногой, он стоял лишь потому, что был привязан к мачте, и, когда враги хлынули на палубу, призвал своих людей не просить пощады и не принимать милосердие противника. Теснимые со всех сторон, португальцы образовали кольцо вокруг своего адмирала. Почти все были убиты, прежде чем корабль затонул, унося с собой и своих и чужих. Спастись сумели лишь несколько человек, которые могли плыть, несмотря на раны. Кто-то перерубил якорные цепи, и тонущий корабль некоторое время несло течением. А тем временем, поскольку главные усилия нападавших были направлены на флагманский корабль португальцев, остальным каравеллам было немного легче обороняться, но, несмотря на это, в конце концов, только двум кораблям из флотилии Алмейды удалось прорваться в открытое море и уйти. Противник не осмелился их преследовать. Португальские каравеллы направились на юг с максимально возможной скоростью, и через неделю пришли в Каннанур, где доложили вице-королю о катастрофе. Тот немедленно начал готовиться к обороне, уверенный, что противник поспешит развить успех и нападет на португальские поселения.

К его немалому удивлению и облегчению, противник так и не появился. Хуссейн и Меликаз ожидали легкой победы и богатой добычи, а вместо этого ввязались в грандиозное предприятие, чреватое огромными потерями. Не имея никакого желания продолжать военные действия, они отдали приказ поднять якоря и ушли в Диу, по-новому осмыслив ситуацию и передав это новое понимание грядущим поколениям. Строго говоря, материальная победа была на их стороне, но достигнута она была такой ценой и имела настолько далеко идущие последствия, что можно было смело говорить о моральной победе португальцев. Больше никогда ни одна восточная нация не пыталась применить силу на море, чтобы положить конец присутствию европейцев на Востоке. В азиатских морях, особенно в районе Малайского архипелага, впоследствии имело место много конфликтов, но все они возникали из-за локальных вопросов. После того как морские воды сомкнулись над головой адмирала Лоуренсу Алмейды, который погиб, но одержал уверенную моральную победу, ни одно восточное государство никогда не претендовало на общее господство в Индийском океане.

Таким образом, сражение при Чауле можно смело назвать одним из решающих событий в истории Востока, особенно в истории Индии. Оно не только обеспечило свободу европейцев в Индийском океане, по которому осуществлялись все их связи с Востоком, но и подтвердило, что Индостан, где сходились все главные морские пути, как главный центр контактов выбран правильно. Ну а с точки зрения моряков, моральный эффект этого сражения был даже больше, чем битвы при Малабаре. Дело в том, что при Малабаре азиатские силы были представлены обычными торговыми судами, вооруженными для самообороны против пиратов, и грозными только своей численностью. А в Чауле флотилия Красного моря состояла из галер, которые в этот период были единственным классом кораблей, спроектированных специально для военных целей. Что касается влияния сражения Алмейды на историю Индии, оно стало актом, помешавшим вырвать с корнем еще на стадии слабых ростков связи европейцев с Индостаном, с весьма сомнительной перспективой повторной посадки семян в течение ближайшего века или двух. Если бы сопротивление европейцев при Чауле оказалось слабым, Хуссейн непременно пошел бы дальше и уничтожил горстки португальцев в факториях Кочина, Каннанура и Квилона. В этом бы ему с радостью помог саморин Каликута. Всем делам местного населения с европейцами был бы положен конец. Купцы, с удовольствием продававшие свои товары португальским агентам, никогда бы не осмелились возобновить свою прибыльную деятельность, даже если бы из Лиссабона снова прибыл флот для повторного открытия торговых путей.

Конечно, король Мануэл имел возможность отправить на Восток достаточно сильный флот, чтобы обстрелять и установить блокаду половины индийского побережья, но это не принесло бы большого дохода в сравнении с использованием того же количества судов для торговли. Португальских исследователей вело на Восток вовсе не желание территориальных завоеваний, а возможность ведения очень прибыльного бизнеса. А если бы торговые отношения с Индостаном оказались слишком рискованными, король Мануэл вполне мог попытать счастья в других восточных регионах, которых, кстати, было немало. Это, к примеру, Малайский архипелаг, Иран, Цейлон. Все они пока еще были неиспользованными источниками богатства. Если бы португальцы покинули Индию, как сферу своих коммерческих интересов, ее история пошла бы по иному пути, потому что западные нации, пришедшие туда позже, в основном следовали в направлении, некогда указанном португальскими судами.

Когда вице-король получил сообщение о сражении, в его распоряжении оставались только те суда, которые накануне осенью ушли от Албукерки. По прибытии их капитаны доложили вице-королю в Кочине, что они покинули адмирала из-за его действий. Якобы он вел себя так, будто не думал ни о чем, кроме удовлетворения своих амбиций завоевателя, что не являлось частью его миссии. Предвзятое отношение Алмейды к территориальной экспансии было хорошо известно, и брошенные дезертирами семена попали на благодатную почву. Уверенный в отсутствии необходимости строительства укрепленной цитадели на Ормузе, Алмейда отправил султану на попутном судне письмо, в котором проинформировал, что отказывается, как португальский вице-король, санкционировать требования Албукерки относительно выделения площадки и материалов для строительства, и предложил показать адмиралу это письмо. Когда оно прибыло, португальский адмирал находился на Сокотре, но по возвращении в Ормуз в следующем году султан отказался ему помогать и предъявил в качестве обоснования своей позиции письмо Алмейды. Также он сообщил Албукерки первую информацию о сражении при Чауле, равно как и о том, что флот Хуссейна не вернулся в Египет и все еще стоит в Диу. Сообщение было вполне точным, хотя истина заключалась в том, что Хуссейн и его люди боялись возвращения домой. Они считали, что миссия не выполнена и неудача будет стоить командиру головы, а его люди будут проданы в рабство.

Сенсационные новости требовали серьезного обдумывания. Нельзя сказать, что отказ Алмейды санкционировать его действия поставил Албукерки в серьезное положение командира, превысившего свои полномочия. Его действия были разрешены самим королем. Но открытый отказ вице-короля ослабил его позиции у султана, дал понять, что на поддержку из Индии рассчитывать не стоит, причем именно тогда, когда она была больше всего необходима. Он задумался и о более важной проблеме. Когда Албукерки отплыл из Лиссабона, король Мануэл тайно передал ему назначение на должность преемника Алмейды, когда истечет четырехлетний срок пребывания вице-короля в должности. Об этом не знал никто, кроме португальского короля и Албукерки. Четыре года подошли к концу, и Албукерки был вынужден признать, что положению его страны на Востоке угрожает присутствие мощного вражеского флота, причем именно тогда, когда с точки зрения закона на него легла ответственность за все. Дела в Ормузе отошли на второй план. Все указывало на необходимость срочного ухода к Малабарскому берегу, чтобы взять на себя контроль над ситуацией. Некоторая задержка была вызвана необходимостью дождаться окончания зимних муссонов и была использована для того, чтобы вернуть султана Ормуза в подчиненное положение.

Со сменой муссонов Албукерки немедленно вышел в море, но только на своем корабле, отправив четыре корабля, остававшиеся с ним, на Сокотру, чтобы защищать остров от возможного нападения флота Хуссейна. Его переход был достаточно рискованным, поскольку по пути было необходимо пройти Диу, где и находился флот Красного моря. Но Хуссейн, знавший о присутствии Албукерки в Ормузе, сначала не получил информации о его отплытии, а потом уже было слишком поздно пытаться его перехватить, что, он несомненно, попытался бы сделать. Поэтому Албукерки прибыл в Кочин без происшествий. Здесь он столкнулся с неожиданным приемом. Как и многие люди, имеющие твердое мнение по важным вопросам, вице-король считал людей, имеющих другое мнение, едва ли не своими личными врагами. И когда Албукерки предъявил ему приказ о своем назначении, Алмейда наотрез отказался передать должность, мотивируя это вредом политики Албукерки для национальных интересов. Было весьма рискованно не подчиняться указаниям суверена, однако Алмейда никогда не боялся ответственности за свои поступки и никогда не прибегал к полумерам. Поэтому, когда его блестящий соперник выразил протест, он просто запер его в форте Каннанура. Такому решению вице-короля Албукерки не мог сопротивляться. Его поддерживали только офицеры и матросы его флагманского корабля, а в распоряжении Алмейды были команды четырех судов, дезертировавших с Ормуза, капитаны которых опасались возвышения Албукерки из-за возможных негативных последствий для себя. Однако адмирал принял ситуацию, которую он не мог изменить, с философским спокойствием, уверенный, что рано или поздно она разрешится в его пользу. Долго ждать ему не пришлось.

А пока вице-король тратил много времени и энергии на решение других важнейших вопросов. Флот Красного моря не напал, как ожидалось, на португальские поселения Малабарского берега, но и не ушел дальше Диу. То есть он все еще находился у индийских берегов, и уже одним только своим присутствием создавал угрозу. Местные правители западной части Индостана с тревогой наблюдали за ним, чтобы вовремя понять, в каком направлении выгоднее всего направить свою будущую политику. Симпатии мусульман, естественно, были с Хуссейном, но индусы хотя и втайне, но все же предпочитали португальцев. При таком положении дел задержка атаки обычно приписывается страху, и, понимая это, Алмейда решил, что, если Хуссейн не собирается напасть на него, значит, он сам нападет на Хуссейна. Ему только пришлось дождаться очередного прибытия судов из дома. Когда долгожданные суда прибыли, Алмейда сам принял над ними командование, и действовал с большим мастерством. Возможно, именно жажда славы, непременной спутницы важной победы, повлияла на его решение арестовать Албукерки, который, как было хорошо известно, тоже страстно желал схватиться с Хуссейном. И к тому же Алмейда рвался отомстить за гибель сына, лично нанеся удар. Когда окончание сезона летних муссонов позволило ему начать операцию, Алмейда вышел в море на девятнадцати судах и после захода по пути на рейд порта Дабул ясным осенним утром подошел к Диу.

После сражения при Чауле прошел уже почти год, и все это время флот Красного моря бездействовал в порту, одинаково не желая ни наступать на противника, ни возвращаться домой. Хуссейн действительно не собирался домой, и даже разрешил части своих людей постоянно жить на берегу. В результате, когда появился Алмейда, на мусульманских галерах находились неполные команды. Правда, в какой-то степени его защищали городские укрепления. Ни форты, ни что-нибудь другое уже не могло задержать португальского командира, который вошел в гавань, взял на абордаж и сжег все корабли Хуссейна, кроме четырех самых крупных, которые оставил себе в качестве призов. Сражение было ожесточенным, но коротким. С берега никто не стрелял, либо потому, что индусы боялись атаковать, либо их союз с египтянами перешел в стадию взаимного равнодушия из-за отсутствия практических результатов. В результате город уцелел, хотя некоторые офицеры Алмейды и требовали его разграбления. Однако адмирал довольствовался отправкой предупреждения правителю Гуджарата о том, что если он еще когда-нибудь станет досаждать португальцам, то поплатится за это городом. Одновременно он потребовал для португальцев права свободного пользования гаванью для ведения мирной торговли. Уничтожение мощного флота египетского султана стало для Ближнего и Среднего Востока серьезным уроком, который так никогда и не был забыт. Прошло много лет, и уже другое поколение сделало попытку – на этот раз последнюю – помешать интересам европейцев на Индостане, и даже тогда одних только слухов о подходе португальского флота оказалось достаточно, чтобы положить конец предприятию и повернуть несостоявшихся рейдеров обратно в Аден. Ни один индийский правитель, враждебно относившийся к европейцам, с тех пор не мог рассчитывать на эффективную помощь с этой стороны. Все они хорошо усвоили, что, занимая недружественную позицию, могут рассчитывать только на себя. Этот факт Албукерки впоследствии часто подчеркивал в переговорах с местными правителями.

Заново подтвердив незыблемость европейского господства в Индийском океане, завершив войну Аравийского моря, Алмейда вернулся в Кочин, но, в каком направлении он бы предпринял свои последующие действия, мы уже никогда не узнаем, потому что очень скоро из Европы прибыл очередной португальский флот и ему был вручен приказ о передаче своих полномочий Албукерки и возвращении домой. Этим приказом уже никак нельзя было пренебречь, тем более что его привез лично маршал Коутиньо, командующий самого высокого ранга на службе португальской короне. Албукерки был тотчас освобожден, и началось его правление. С поистине королевским великодушием он воздержался от применения дисциплинарных мер к дезертировавшим с Ормуза капитанам. Он только сообщил им, что не нуждается больше в их услугах, и предложил вернуться домой, чтобы их дальнейшую судьбу решил король. Возможно, на решение Албукерки повлияла отвага, проявленная ими в сражениях при Ормузе и Сокотре, в Маскате и других местах.

Алмейда вскоре отплыл в Лиссабон, но был убит на берегу в районе мыса Доброй Надежды, пытаясь помочь команде судна, которая подверглась нападению кафров (не кафров, то есть банту, а готтентотов. – Ред.). С его гибелью Португалия лишилась отличного государственного деятеля, имевшего иногда спорные и даже экстремистские взгляды, но, безусловно, отважного и всегда ставившего интересы страны выше собственных. (Франсишку Алмейда погиб в возрасте около 60 лет (родился около 1450 г.). – Ред.)

Ормуз и Чаул навечно вошли в анналы военной истории как памятники беспримерного мужества португальцев и силы их оружия. В первом сражении командир весьма преклонных лет (в 1507 г. Албукерки (родился в 1453 г.) было 54 года. – Ред.) атаковал с энергией и блеском, которые ничто не могло превзойти. Во втором – чудеса храбрости и мастерства в обороне продемонстрировал командир, совсем недавно вышедший из юношеского возраста. Оба сражения помогли жителям Востока по-новому взглянуть на странных белых людей, прибывших в Индийский океан с берегов Северной Атлантики. (Египтяне были отлично знакомы с португальцами, испанцами, итальянцами и другими по Средиземноморью. – Ред.)

Глава 5 Действия Албукерки на западном побережье Индии

Когда Афонсу Албукерки вышел из заключения в камере крепости Каннанур, чтобы занять высокий пост, пожалованный ему сувереном, ему уже было 63 года. (В 1510 г. ему было 57 лет. – Ред.) В таком возрасте немногие могут похвастаться наличием достаточных физических сил, чтобы выполнять напряженную работу в условиях тропического климата. Во многих отношениях его замечательная карьера сходна с судьбой Блейка (Роберт Блейк, 1599–1657, английский адмирал, сподвижник Кромвеля. В 1648 г. командовал кавалерийскими отрядами, воюя против сторонников короля (роялистов). В 1649 г., хотя не был моряком, был назначен командующим флотом. В 1650 г. разбил роялистскую эскадру при Картахене. Во время англо-голландской войны 1652–1654 гг. командовал эскадрой в Ла-Манше и Северном море. Воевал с испанцами – в Средиземном море, а также в других местах. В 1657 г. разбил испанцев при Санта-Крус (о. Тенерифе). – Ред.). Оба получили возможность достичь заметного положения уже в весьма зрелом возрасте, и оба за короткий период совершили множество великих дел, которых с избытком хватило бы, чтобы равномерно распределить по жизни восьмидесятилетнего человека и прославить его. Ни один из них, строго говоря, не был морским офицером, оба оказались в море далеко не молодыми людьми и с тех пор беззаветно посвятили себя новой службе. Албукерки обычно с гордостью называл команды португальских судов в Индийском океане «мои рыцари» и объяснял невозможность сделать обычный подарок крупному азиатскому правителю тем, что у него под рукой нет ничего ценного, поскольку он всегда в море. Более того, оба великих человека встретили смерть в своих адмиральских каютах, так и не вернувшись к родным берегам, хотя, когда Блейк испустил свой последний вздох, на горизонте уже показался Плимут.

Оба были великолепными командирами, на их решения всегда влияли твердые религиозные убеждения, и оба оставили свой след в истории в особой сфере ведения войны, когда театр военных действий расположен очень близко к границе между морем и сушей или на ней. Речь идет о нападении на враждебные флоты в защищенных гаванях или на сильные береговые укрепления. Отличительные черты этого вида операций от любых других связаны со сложностями, вызванными необходимостью лоцманской проводки. Они в какой-то мере сходны с учетом естественного рельефа местности в наземных сражениях. В столкновениях в открытом море подобные усложняющие факторы полностью отсутствуют.

Предшественник Албукерки Алмейда никогда не считал, что рутинные обязанности гражданской власти требуют постоянного присутствия вице-короля в его штаб-квартире в Кочине, и лично отправлялся в море, чтобы вести боевые действия. Албукерки пошел еще дальше и лишь периодически за весь долгий срок своего правления сходил на берег. Хотя к концу этого срока он расширил португальские владения в азиатских широтах с трех маленьких факторий суммарной площадью около десяти акров (то есть менее 5 гектаров) до обширного списка морских портов со столицей и резиденцией правительства на Индостане, который он превратил в торговый центр Индийского океана. Его управление было децентрализованным. Использовалась система, при которой торговые и гражданские вопросы поручались помощникам, иногда священнослужителям. Судя по процветанию, в котором Албукерки оставил португальские владения на Востоке, помощников он выбирал тщательно, и были они весьма компетентными людьми. Вице-король был главой всех подразделений португальского правительства на Востоке. Только Албукерки был путешествующим инспектором, а не постоянно находящимся на месте службы главой исполнительной власти. Все его внимание неизменно было сосредоточено на расширении и укреплении морского и коммерческого господства своей страны на Востоке.

В начале своего правления Албукерки больше всего тревожило отношение Египта к форпостам Португалии на Востоке. Сами португальцы еще не осознали, насколько глубокое впечатление на восточные умы произвели сражения при Чауле и Диу, и беспокойство Албукерки укрепляли бесчисленные слухи о том, что египетский султан ведет активное строительство второго флота Красного моря. Поэтому одним из его первых действий после вступления в должность стал сбор всех капитанов и других старших офицеров – морских и сухопутных – на своем флагманском корабле, чтобы разъяснить им следующее: угроза продолжает существовать, и вопрос, сумеет ли Португалия сохранить связь с Индией в будущем, остается открытым. Чтобы положить конец неопределенности относительно того, кто будет господствовать в части Индийского океана между Индостаном и Египтом, Албукерки решил взять инициативу в свои руки и решить вопрос на вражеской стороне спорных вод, а не на индийской. Для этого он намеревался, как только в его распоряжении окажется достаточное число судов, отплыть в сторону Суэца и уничтожить вражеский флот еще до того, как он выйдет в море.

Но прежде чем его планы осуществились, они оказались под серьезной угрозой, равно как и жизнь генерал-капитана. Вместе с приказом о замене Алмейды Албукерки маршал Коутиньо привез распоряжение о наземной атаке на Каликут, который следовало разграбить и сжечь. За всю историю своего пребывания в Азии португальцам не приходилось действовать по хуже разработанному и хуже исполненному плану. Его выполнение было сопряжено с большим риском, по большей части никому не нужным и бесполезным, и результатом могло считаться лишь утоление ненасытной жажды мести. Саморин Каликута был, несомненно, обозлен и настроен на мщение, но в этом португальцы могли винить только самих себя, поскольку сами же дважды обстреливали город с моря. К тому же они фактически подвергли город девятилетней блокаде. А после поражения в море в битве при Малабаре и на суше, когда ему так и не удалось взять Кочин, саморин оказался бессильным и больше не мог причинить португальцам никакого вреда. В их же интересах было бы во всех отношениях лучше при таких обстоятельствах предложить ему условия мира, а не доводить до отчаяния новыми нападениями. Если бы к саморину Каликута обратились так же, как Алмейда – к правителю Камбея после уничтожения вражеского флота в Диу, с обещанием прекратить противостояние, если он позволит португальцам вести мирную торговлю, тот наверняка принял бы все условия. Но только король Мануэл никак не мог утолить жажду мести и в результате навлек несчастье на своих подданных.

Атака, когда она, наконец, состоялась, была не только ненужной и необоснованной, но и плохо управляемой, частично из-за излишней самоуверенности португальцев, частично из-за неправильной организации командования. Европейцам еще предстояло усвоить тот факт, что восточный воин – намного более серьезный противник на суше, чем на воде, и что, вытаскивая из ножен меч, имеешь меньше шансов на успех, приближаясь к окруженному стеной городу, чем входя в Ормузский пролив. Даже суждения Албукерки здесь оказались неверными, хотя он бы, конечно, оценил ситуацию и исправил ошибки раньше, когда еще не было слишком поздно, если бы командовал всей операцией сам. Но атака велась при всех недостатках двоевластия из-за отсутствия четкого разграничения обязанностей у португальцев. Албукерки был наместником короля восточнее мыса Доброй Надежды, но Коутиньо являлся маршалом Португалии и в качестве такового всегда являлся высшим командиром на поле боя в отсутствие короля. Никто из них не желал уступать в том, что считал своей сферой ответственности, и, в конце концов, проблема решилась с помощью компромисса. Было решено, что оба командира будут атаковать Каликут отдельно и независимыми силами. Их взаимодействие ограничивалось тем, что они атаковали в одно и то же время и обещали, если понадобится, оказать друг другу взаимную поддержку. Оба одновременно высадились с кораблей, которые стояли на рейде примерно в четырех милях от города, но по суше направились к разным точкам. Коутиньо добрался до города первым и открыл ворота с легкостью, которая, безусловно, вызвала бы подозрения более осторожного командира. Решив, что сопротивления не будет, Коутиньо позволил своим людям рассеяться и заняться грабежом и, когда это произошло, подвергся неожиданной атаке большого отряда старых опытных солдат саморина, которые до поры до времени выжидали, прячась в своих домах. Португальцы обратились в паническое бегство и были бы уничтожены до единого человека, если бы в этот момент не появился Албукерки со свежими силами и не прикрыл отступление к шлюпкам. Маршал был убит, а Албукерки получил серьезное ранение.

В глазах азиатов этот заслуженный отпор испортил репутацию непобедимых, которую португальцы получили после сражений при Малабаре, Ормузе, Чауле и Диу. Новости распространились быстро, и жители Востока лишь укрепились в своем мнении, что белые люди неуязвимы только на воде. То, что столь блестящий командир, как Албукерки, оказался на Востоке, чтобы восстановить репутацию, было очень важно для престижа белых людей Европы. Сиюминутная победа индусов только затруднила последующие операции Албукерки и на некоторое время поставила под вопрос общий успех.

Нападение на Каликут имело место поздней осенью, то есть в период северо-восточных муссонов, попутных при плавании из Индии в Красное море. Следовательно, у Албукерки еще оставалось несколько месяцев, чтобы осуществить запланированную экспедицию в Красное море, но из-за ранения он не мог в ней участвовать до февраля. Если бы он знал о погоде и судовождении в этой части океана все то, что выяснил позже, то не сомневался бы, что уже тогда начинать экспедицию было поздно. Но арабские лоцманы не спешили делиться секретами, и потому португальцы находились в невыгодном положении по сравнению с их противниками. Они плавали в неизученных морях и ничего не знали о навигационных опасностях. В феврале вице-король отплыл из Кочина, идя вдоль Малабарского берега, чтобы присоединить к своей флотилии корабли из Каннанура и с острова Анджадип (Анджидив). Там он получил донесение, изменившее все его планы. Информацию принес индусский «солдат удачи» по имени Тимоджа, который, преследуя собственные цели, был чрезвычайно дружелюбен с португальцами и был полезным информатором относительно внутренних дел. Иногда он даже предоставлял своих наемников в распоряжение португальцев.

Сообщение Тимоджи касалось политического кризиса в крупном городе Гоа, который находился в дне пути от Анджадипа. В этом городе была великолепная гавань, и он имел лучшее географическое положение из всех городов западного побережья Индостана к югу от Бомбея, кроме Кочина, при этом был удобнее, чем Кочин, для торговли. Гавань Гоа образуется северным или главным ответвлением реки Мандави, на южном берегу которой в XVI веке и стоял город – в пяти километрах от устья, выходя на внутреннюю якорную стоянку. Немного ниже располагалась другая – внешняя стоянка, как раз на отмели, которая находилась между мысами по обе стороны от устья. Во времена Албукерки нижняя стоянка судов охранялась фортом на южном мысу, известном под названием Панджим. Форт построили в четырех или пяти милях от города. Город и его окрестности удачно защищал рукав реки, который ответвлялся от главного русла примерно в девяти милях от устья и тек к морю южнее. Город располагался в дельте, и дополнительный речной рукав образовывал естественный защитный ров, прикрывающий тыл. Он был недостаточно глубок, чтобы по нему плавали суда – только баржи и лодки, но и недостаточно мелок, чтобы его можно было перейти вброд. Брода имелось только два, да и те были проходимыми только при отливе. Поэтому в военном отношении порт был защищен со всех сторон. Отмель являлась препятствием для нападения с моря. Только очень опытные местные лоцманы, прекрасно знающие фарватер, могли провести здесь судно. А два рукава реки были естественными преградами для нападения с суши, если не считать бродов.

Во время летних муссонов Гоа недоступен для судов с большой осадкой извне из-за бурунов на отмели, но этот недостаток разделяют и остальные порты Малабарского берега, за исключением Кочина, который частично окружен лагунами. Однако ни один из них не было так легко защищать от сухопутной атаки во времена Албукерки. Правда, Кочин расположен слишком далеко на юге, чтобы стать идеальным торговым центром западного Индостана. И там меньше воды на отмели. Поэтому, оценивая все факторы в комплексе, можно сказать, что Гоа обладал большим числом преимуществ, чем любая другая гавань к югу от Бомбея, для португальцев, которым не принадлежали территории внутри Индии, но которые были необычайно сильны на море. В XV веке Гоа был столицей самого сильного мусульманского государства в Западной Индии, хотя и с большим индусским населением. Им управлял сахиб или хан, и его территория тянулась внутрь страны до границы плоскогорья Декан, а на север – до соседнего города Дабул. Являясь крупным мусульманским центром, Гоа привлекал многочисленных последователей этого вероучения со всей Южной Азии. Поэтому после уничтожения Алмейдой в сражении при Диу принадлежавшего султану Египта флота Красного моря члены команд, сумевшие добраться до берега и не имевшие возможности вернуться домой, потянулись из Гуджарата в Гоа. Здесь они осели, дав хану хорошо обученных, а потому в высшей степени полезных солдат. До тех пор его армия состояла по большей части из тюрок. Старый хан умер, а его наследник отсутствовал в городе, отправившись в экспедицию в глубь страны с большинством своих войск. Порядок поддерживался лишь небольшим отрядом. И это в центре мусульманского государства, где было большое, угнетаемое и потому готовое к бунту индусское население. Согласно донесению Тимоджи, недовольные индусы поддержат захват города португальцами, который он настойчиво предлагал провести Албукерки.

Только то, что он уже находился на пути к Красному морю, удерживало Албукерки от искушения согласиться. Старый хан Гоа был членом тройственного союза индийских правителей, которые были решительно настроены против европейцев. Остальные два члена союза – саморин Каликута, не изменивший своей позиции, и правитель Камбея, который видел свои ошибки в свете от пламени горящих кораблей. Поэтому никакого нарушения условий мира не будет; но будет нападение на сильного и постоянного врага. И в стратегическом отношении Гоа, с точки зрения португальцев, имел все мыслимые преимущества, являясь одновременно естественной гаванью и естественной крепостью, которая рано или поздно потребуется, если, конечно, и далее будет проводиться политика превращения Индии в крупный центр коммерческой деятельности на Востоке. Существовали и другие весомые причины для его захвата. Имея крупные судостроительные верфи, Гоа всегда являлся угрозой для португальских судов, передвигавшихся в северном направлении. Оттуда в любой момент могли появиться немалые силы противника, если только не подвергать его постоянной блокаде. Но его положение было настолько выгодным, а армия хана такой могущественной, что вопрос о взятии города долго не рассматривался даже Албукерки. И Гоа продолжительное время оставался серьезной и пока нерешаемой проблемой, с которой военачальникам короля Мануэла приходилось считаться. Все в одночасье изменилось после доклада Тимоджи, который утверждал, что девятнадцать кораблей, которые имелись в распоряжении Албукерки, – достаточная сила, и нельзя не воспользоваться уникальной возможностью.

Албукерки имел обыкновение, когда требовалось сделать сложный выбор, советоваться со своими старшими офицерами. Поэтому он собрал их на борту и объяснил ситуацию. По его мнению, было бы лучше придерживаться первоначального плана и следовать на поиски флота Красного моря, а не испытывать судьбу в Гоа. Он считал устранение угрозы со стороны арабов самой главной задачей текущего момента, и, если говорить об общих принципах, несомненно, был прав, если, конечно, это было осуществимо. Но почти все офицеры высказались за Гоа – одни потому, что не имели четких идей относительно глобальных проблем, другие потому, что их привлекала перспектива богатой добычи. Но адмирал был вынужден обратить самое серьезное внимание на аргументы третьих – той части своих подчиненных, куда входили опытные профессиональные моряки. По их мнению, поскольку сезон зимних муссонов теперь может закончиться до того, как они прибудут в Аден, шанс достичь Суэца в этом сезоне невелик, в то время как до Гоа можно добраться за день. И Тимоджа неоднократно повторял, что если идти в Гоа, то немедленно или не идти совсем, потому что очень скоро изменение направления муссонов закроет порт до осени.

Военные советы обычно являются средством, к которому прибегают слабые командиры, которые хотят переложить ответственность за решение на других. Но Албукерки еще в Ормузе доказал, что умеет принимать решения, даже вопреки настойчивым требованиям большинства подчиненных. И не слабость, а сила заставила его согласиться с мнением офицеров, что в тот момент действительно имело смысл идти в Гоа, а не в Суэц. Тем не менее ответственность за решение лежала исключительно на нем, и изменение планов было столь серьезным, что не могло не вызвать тревогу. Адмирал предвидел, что не взятие крепости, а ее последующее удержание станет испытанием силы и мужества португальцев. Взятая крепость, безусловно, подвергнется нападениям главных сил нового хана, когда завершится его поход в глубь страны, и хотя сама позиция была достаточно сильна, португальцы не могли рассчитывать на получение подкрепления в течение пяти месяцев после того, как летние муссоны, которые должны вот-вот начаться, закроют гавань. В случае если крепость защитить не удастся, португальцам придется вернуться на борт своих кораблей, которые не смогут выйти из бухты, и вопрос обеспечения людей продовольствием и пресной водой станет очень остро.

Тем не менее, приняв решение, Албукерки начал действовать с присущей ему энергией и решительностью, и спустя день флот отплыл в Гоа, куда благополучно прибыл и бросил якоря за пределами отмели. Здесь заявили о себе первые проблемы. Ни один местный лоцман на португальских судах не мог провести их через отмель без ее тщательного исследования, которое было поручено Антонио Норонхе, способному молодому офицеру. Во время прилива Норонха пересек отмель на трех легких галерах, измеряя глубины и отмечая фарватер буйками, и, как ему и было приказано, вышел на глубоководье нижнего рейда у форта Панджим. Это было смелое предприятие, и не только потому, что он попал под огонь из форта. Дело в том, что внутренняя гавань скрыта от внешней изгибом реки, и оттуда в любой момент могли появиться вражеские корабли. Никто не появился, но когда Норонха подошел ближе, огонь из Панджима стал опасным, и возник вопрос, сможет ли он продвинуться дальше, не потеряв свои корабли. Однако, заметив, что огонь ведется только из одного или двух орудий, Норонха предположил, что на батарее не хватает артиллеристов, что соответствовало заверению Тимоджи об отсутствии войск в городе. Панджим располагался в четырех или пяти милях от города и был довольно-таки изолированным. Вдохновленный этими соображениями, Норонха имел дерзость высадиться с тридцатью людьми. Это было все, что он мог отправить на берег, не оставив корабли в беспомощном положении в случае внезапного появления противника. Португальцы не встретили никаких трудностей в подавлении горстки защитников и уничтожении орудий. Один из кораблей был отправлен к генерал-капитану, чтобы доложить об успехе, и в течение следующих сорока восьми часов весь португальский флот перешел через отмель и бросил якоря настолько близко к городу, насколько позволили глубины. На следующий день на борт прибыли представители местного населения из числа недовольных и доложили, что небольшой гарнизон, оставшийся в Гоа, ночью бежал. Албукерки тотчас приказал начать высадку, и очень скоро Гоа был захвачен для Португалии. Адмирал не потерял ни одного человека. Местное население ликовало.

Пока единственными препятствиями для португальцев были навигационные, и даже в преодолении их им повезло, поскольку там, где неизвестным мелям сопутствует энергичная оборона, гавань может оказаться неприступной. И Албукерки считал, что ему посчастливилось с такой легкостью обнаружить и обозначить глубоководный проход. Если бы корабли Норонхи были атакованы вражескими судами, которые португальцы обнаружили на верфях и у пристаней хана без команд, они бы, безусловно, отступили под давлением превосходящих сил, не завершив работу и не имея возможности ее возобновить, и тяжелые корабли так и остались бы по другую сторону мели. Отныне, как бы ни пошли дела, Албукерки, по крайней мере, знал, как войти в гавань и выйти из нее, а значит, мог думать о последующих шагах. Теперь проблема была военной. Он мог войти и занять гавань, но цель тем самым была достигнута только наполовину, а постоянное обладание захваченной территорией зависело от его возможности удержать броды на южной стороне. При этом в распоряжении Албукерки было всего лишь несколько сотен человек, а у хана – многотысячная армия.

Для нового хана, ведущего континентальную кампанию, новость о захвате Гоа стала полной неожиданностью. Он сомневался, что сумеет отобрать его у португальцев, и решил начать с переговоров, написав Албукерки письмо, в котором предложил другую гавань в обмен на Гоа. Вице-король отказался от этого предложения, но предложил восстановить местную власть хана, если тот признает верховную власть Мануэла и позволит португальцам использовать Гоа в качестве своей штаб-квартиры вместо Кочина. В качестве еще одного побуждающего мотива Албукерки обещал, что португальцы воспользуются своим господством на море, чтобы обеспечить для хана монополию на некоторые очень ценные импортные товары, которые прибывают в Индию, например лошадей из Персидского залива.

Хан не был склонен соглашаться на эти условия и не ответил, но для того, чтобы избежать ненужного риска, отложил нападение до прихода летних муссонов, которые закроют гавань и не позволят португальцам получить подкрепление. После этого он атаковал крупными силами, его тюрко-египетские подразделения перешли вброд реку, вытеснили португальцев на их суда и вернули себе территорию. Это был первый случай, когда азиаты предприняли наступление против европейцев, иными словами, важное событие в истории развития отношений между Востоком и Западом, и успех азиатов привлек даже больше внимания к нему, чем события в Каликуте. Португальцы оказались в сложном и весьма своеобразном положении. Ничего подобного в военно-морской истории еще не было. Они стали пленниками на своих кораблях, и, хотя флаги спущены не были, их со всех сторон окружали враги. Вряд ли они могли серьезно опасаться атаки на воде, но огонь с берега доставлял немало неприятных минут, да и риск остаться без воды и продовольствия был велик. Предстояло пережить четыре или даже пять самых жарких и влажных, то есть самых мучительных месяцев обычно комфортного климата на очень скромном рационе воды и соли, и без активной работы, способной отвлечь внимание от лишений. Первыми взбунтовались капитаны, которые стали утверждать, что отмель вполне проходима, несмотря на утверждения местных лоцманов. Недовольные были так настойчивы, что в минуту слабости и крайнего раздражения Албукерки позволил одному из них сделать попытку. В результате судно было полностью разрушено. Следующий сюрприз преподнесли противники, которые откуда-то приволокли в форт Панджим два дальнобойных орудия. Они стали обстреливать суда на нижней якорной стоянке, для которых не хватило места выше по реке. По неизвестной причине Албукерки не мог ответить своими тяжелыми орудиями. Можно предположить, что форт располагался слишком высоко, и не было возможности так сильно поднять дуло пушки. Однако ущерб становился слишком большим, и следовало что-то придумать. Адмирал лично возглавил нападение на форт на шлюпках, которое оказалось в высшей степени успешным. Португальцы убили артиллеристов и вывели из строя все орудия раньше, чем подоспело подкрепление из города. Поскольку вся тяжелая артиллерия хана была стянута в Панджим, это был важный успех, который поставил хана перед выбором: или досаждать противнику другими методами, или оставить его в покое. У местных рыбаков Албукерки узнал, что хан готовит брандеры и во время отлива пустит их дрейфовать к португальцам. Пришлось в целях обороны срочно готовить еще один превентивный рейд на пять миль вверх по реке, где стояли галеры. Его возглавил Норонха, который сначала встретил и уничтожил сторожевые суда противника, а через несколько часов добрался до верфи, где стояла флотилия хана, которую португальцы сожгли. Но и потери португальцев были высоки. Норонха был смертельно ранен.

А тем временем генерал-капитана начали беспокоить враги худшие, чем хан. Май, июнь и июль – самые нездоровые месяцы в году, и цинга, малярия и дизентерия скосили очень много людей. Албукерки стал всерьез опасаться, что выводить корабли в море будет попросту некому. Необходимо было добыть свежие продукты. Люди были деморализованы, что проявлялось в грубейших нарушениях дисциплины, за что Албукерки приказал повесить одного из капитанов, не обращая внимания на яростные протесты других. Ему удалось спасти ситуацию, организовав ряд ночных вылазок на мелкие острова в южном рукаве реки, которые не только стали волнующим занятием для офицеров и матросов, но и позволили захватить много скота и свежих овощей. Это позволило Албукерки обеспечить здоровье оставшихся членов команды до окончания сезона муссонов. В общем, спустя шесть месяцев после первого входа португальских кораблей в реку в конце августа им все же удалось, дважды потерпев неудачу при попытке преодолеть отмель, выйти в море и вернуться в Кочин.

Исход этого предприятия – в некотором роде уникальный – является хорошим примером ограниченных возможностей флота, используемого для прямой атаки на позиции на суше. Веком позже Гоа – теперь португальской колонии – пришлось испытать силу флота, полностью разрушившего морской порт, даже не войдя в него. Но его захват был осуществлен военными методами, отличными от военно-морских. Броды позволяют противнику вторгнуться на эту изолированную территорию, не прибегая к водному транспорту. С географической точки зрения Гоа остров, и его изолированное положение облегчает оборону, когда ее подкрепляет господство на море, вынуждая атакующую армию использовать для подхода два узких коридора. Но сам факт возможности такого подхода лишает эту территорию характеристики острова, как с военной, так и с военно-морской точки зрения. По этой же причине и флот не мог ухудшить ситуацию для осаждающего противника, перерезав пути подвоза. Все это, безусловно, было бы указано Алмейдой, будь он жив, в качестве доказательства мудрости своей политики противодействия расширению португальских территорий в Индии. Даже Албукерки, возможно, оставил бы Гоа в покое впоследствии, будь это европейская крепость. Но теперь Португалии предстояло решить вопрос значительно более серьезный, чем проблема стратегической выгоды. После двойной неудачи в Каликуте и Гоа престиж европейцев оказался под угрозой уничтожения. Глубокое впечатление, произведенное на азиатов первыми победами белых людей, что в большой степени способствовало развитию торговли, теперь благополучно забылось. Следовало как можно скорее провести еще одну демонстрацию силы. В Каликуте португальцы не смогли захватить позиции, что было само по себе плохо, но в Гоа они не смогли позиции удержать, и это было еще хуже. Впервые в истории индийский правитель не только взял в свои руки инициативу против европейцев, но и заставил сдаться город, который находился в руках португальцев в течение двух месяцев. В такой ситуации даже Алмейда не мог бы не признать, что необходимо принятие немедленных и решительных мер, чтобы восстановить репутацию европейцев, на которой, собственно говоря, основывалось европейское присутствие на Востоке. До тех пор, пока Албукерки не вытеснили из Гоа, он считал, что обладание этой территорией имеет второстепенное значение по сравнению с другими планами. Но после столь жестокого унижения он больше ни о чем не мог думать, отодвинув все остальное на задний план.

Не самым последним из преимуществ, даваемых уверенным господством на море, является то, что, когда оно используется в качестве основы для нападения на береговые объекты, поражение не обязательно является окончательным, если нападающие хотят возобновить операции. Теперь, когда Албукерки знал все тонкости проводки судов по бухте, ничто не мешало ему вернуться и снова войти в реку, как только людские потери будут восполнены. И он действительно вернулся. К счастью для португальцев, когда потерпевшие поражение люди Албукерки вернулись в Кочин, здесь их уже ожидало сильное подкрепление. После выполнения необходимого ремонта, списания на берег больных и пополнения команд новыми людьми Албукерки в ноябре снова вышел в море и взял курс на Гоа. В его распоряжении было двадцать три корабля разных типов – караки, каравеллы и галеры. Адмирал был уверен: что бы ни случилось, он не попадет в ловушку летних муссонов, до начала которых еще пять месяцев. В реку он вошел легко, несмотря на то что защитники установили ряд подводных препятствий. Его флот продвигался вперед до тех пор, пока это позволяла глубина, а потом выслал вперед легкие суда, которые и подошли к городу. Хан не смог восстановить галеры, уничтоженные Норонхой, и ничего не мог противопоставить португальцам на воде. А поскольку и одна, и другая часть кораблей Албукерки постоянно находились в движении вверх-вниз по реке, хан даже примерно не знал, в какой точке ожидать нападения. Наконец, 25 ноября крупные силы португальцев высадились на берег в трех разных местах. Две колонны атаковали город, а третья вторглась в крепость, прибегнув к нехитрой уловке: европейцы атаковали сначала внешний форт, а потом последовали за отступающими защитниками в ворота, которые для них открыли. После десяти часов непрерывных боев португальцы основательно разгромили гарнизон. Когда же индусы поняли, что угнетавшие их мусульмане проигрывают, они присоединились к нападавшим, и последовала трехдневная жестокая резня мусульман. Следует отметить, что, когда христиане и мусульмане в XVI веке скрещивали мечи, ни одна из сторон не проявляла милосердия. А поскольку целью Албукерки было искоренение мусульман в Гоа, его люди не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей, несмотря на протесты некоторых священников. В донесении королю адмирал сообщил, что с помощью индусов убито 6000 мусульман – мужчин, женщин и детей, и он надеется, что в Гоа их больше не осталось. К индусам он проявлял явное расположение и всячески старался помочь.

Но уничтожение мусульман в Гоа было неполным в одном очень важном аспекте. Не были убиты ни сам хан, ни его отборные солдаты, которых, как и при первой атаке португальцев, в городе не было. Они вели очередную военную кампанию внутри страны. Принимая во внимание высокую вероятность повторения успешной попытки хана вернуть свою столицу, Албукерки был вынужден провести самые тщательные приготовления, включая возведение постоянных фортификационных сооружений в стратегически важных точках, в том числе и в местах бродов. Им было суждено пройти испытание на прочность еще до конца года. Во главе города он поставил индийского правителя, наделив его всей полнотой административной власти в муниципальных делах, за исключением торговли и финансирования порта. Этим занимался португалец. Однако в случае войны оба чиновника должны были подчиняться португальскому коменданту гарнизона. Одновременно Албукерки сделал приготовления к переводу из Кочина в Гоа всех португальских служб, чтобы Гоа заменил Кочин в качестве столицы короля Мануэла и резиденции португальского правительства в Индии. Дворец хана был переделан в официальную резиденцию высшего представителя монарха.

Эта трансформация Гоа была внутренней, но внешне положение морского порта претерпело еще более фундаментальные изменения, когда за дело взялись португальцы. Расставив патрули, чтобы закрыть все прочие гавани юго-запада Индии для международной торговли, Албукерки вынудил приходящие в Индию суда заворачивать для разгрузки в Гоа. А чтобы обеспечить их обратными грузами, он создал торговую базу со всеми основными продуктами южных провинций Индостана. На ней работал португальский агент, выступая в роли посредника между индийскими производителями и иностранными покупателями, что приносило большой доход казне в Лиссабоне. Албукерки так грамотно решил торговые и финансовые вопросы на суше, что доходы от оккупации Гоа покрыли не только все военные и гражданские расходы, но и содержание блокирующих патрулей. Более того, чтобы переключить весь экспорт, шедший из Индии в Красное море, где португальское морское господство не было установлено, Албукерки не позволял судам плыть на запад из всех контролируемых портов, равно как и из Гоа, сделав исключение только для судов, направляющихся в Персидский залив. Это нанесло чувствительный удар купцам Каира и Мекки, а когда на более позднем этапе аналогичные правила были введены и на Малайском архипелаге, они были окончательно разорены. Одним из примечательных последствий абсолютного диктата над морской торговлей стала власть, которую получили португальцы над местными правителями, недосягаемыми для прямого нападения с моря. Дело в том, что португальцы получили возможность контролировать их импорт лошадей для нужд армии. Во всех местных армиях кавалерийская составляющая была велика, но, поскольку в Индии лошадей не разводили, кавалеристы ездили на арабских конях, выращенных в Сирии и Месопотамии. Каждый год их сотнями привозили из портов Персидского залива. Полностью контролируя движение торговых судов, португальцы имели возможность нормировать распределение лошадей между индийскими правителями по собственному усмотрению, что и делали с большой пользой для себя.

Сосредоточение всех торговых операций в одном месте необычайно возвысило Гоа. Этот город стал одним из самых богатых и известных на Востоке. Но это был насильственный рост, поддержание которого зависело от способности португальского флота осуществлять свое господство на морских торговых путях. Когда же в более поздний период главенствующее положение в Индийском океане заняла другая страна, Гоа утратил свою монополию и пришел в упадок так же быстро, как возвысился. А пока, к изрядному разочарованию Албукерки, он обнаружил, что король Мануэл вовсе не испытывает энтузиазма по поводу расширения своего королевства, что явствовало из послания, доставленного спустя десять месяцев. Не то чтобы он сомневался в больших потенциальных возможностях торговли в Индийском океане. Просто король опасался, что расходы на ее поддержание и защиту захваченного будут слишком велики и превысят доходы казны. Мнения советников Мануэла по этому поводу разделились. Одни придерживались теории Алмейды о том, что территориальные завоевании Португалии на Востоке должны быть сведены к минимуму. К такому мнению был склонен и сам Мануэл. В перспективе оказалось, что приверженцы этого мнения были правы, хотя и не по тем причинам, которые они приводили. Но другие выступали за территориальную экспансию, утверждая, что торговля следует за флагом, что, безусловно, было верным при власти и методах управления Албукерки, хотя не подтвердилось впоследствии для английских связей с Индией. Тогда первой была торговля, а флаг последовал за ней.

По крайней мере, на данный момент Албукерки мог ответить своим критикам, указав на огромное влияние, оказанное его повторным захватом Гоа на азиатские нации. После временного ослабления престиж Португалии на Востоке теперь был высок, как никогда. После повторного захвата столицы хана тройственный союз имевших антиевропейский настрой правителей распался. Правитель Камбея и саморин Каликута так спешили изменить на противоположное направление своей политики, что немедленно отправили послов к Албукерки, предлагая ему площади для фортов и торговых факторий в своих владениях. Услышав о том, что не осталось ни одного индийского правителя, который не заявлял о своих дружеских чувствах к португальцам (во всяком случае на словах), египетский султан прекратил строить военный флот в Суэце – именно это строительство доставляло больше всего беспокойства и королю Мануэлу, и Албукерки. После этого ситуация на Востоке в корне изменилась, и вице-король признался своему королю, что, если бы флот Красного моря соединился с флотом, который португальцы обнаружили и уничтожили в Гоа, пребыванию его соотечественников и подданных на Индостане пришел бы конец.

Последующие события показали, что новое отношение подчинения и уважения со стороны восточных правителей связано с личностью Албукерки, а не с португальцами вообще. Этот важный аспект португальский адмирал сначала не осознал. Блестящие качества лидера оказались весьма впечатляющими для жителей Востока и личный триумф вице-короля был настолько явным, что он стал центральной фигурой на Востоке на все оставшиеся годы своей жизни. Куда бы он ни отправился, а он постоянно перемещался по Индийскому океану, за ним со всем вниманием и почтением наблюдали. Его помощников индийские правители уважали значительно меньше, и, когда неблагоприятные ветра удерживали его в течение длительного времени в каком-нибудь удаленном пункте, интересы Португалии в других районах оказывались под угрозой. Более того, излишняя самоуверенность, некогда вдохновлявшая его великие планы и являвшаяся главной опасностью для их практического воплощения, привела к тому, что Албукерки упустил некоторые меры предосторожности, которые непременно были бы соблюдены людьми, не обладавшими его гениальностью, зато имевшими практическую сметку.

Как и всегда, Албукерки считал, что место вице-короля Индии не во дворце, а на борту флагманского корабля. Передав управление в Гоа своим верным подчиненным и прежде, чем все дела в недавно захваченной крепости были урегулированы, он взошел на борт своего корабля, чтобы «послужить королю». А между тем хан со своей армией был не так уж далеко. А поскольку никакого секрета в перемещениях Албукерки не было, хан довольно скоро услышал о его отъезде и в соответствии с этим скорректировал свои планы.

Глава 6 Морские экспедиции Албукерки после захвата Гоа

В течение двенадцати лет после открытия великим Васко да Гама морского пути в Азию деятельность португальцев по ряду причин на Востоке ограничивалась западной частью Индийского океана, и ни одно европейское судно еще не заходило дальше Цейлона. Сделав Индостан первой базой своего азиатского предприятия, португальцы обнаружили достаточно ценных грузов на Малабарском берегу, чтобы обеспечить работу для всех имеющихся судов, и, поскольку им постоянно угрожали арабы с Ближнего и Среднего Востока, они были вынуждены постоянно держать флот в Аравийском море – единственный шит, способный отразить удар арабского меча.

Но значительно более обширный план океанской торговли, принятый королем Мануэлом, только ждал средств и возможностей его осуществления, и по мере роста португальского флота, стимулируемого процветающей торговлей, на Восток отправлялось все больше судов. Наконец, в 1508–1509 годах Мануэл смог отправить друг за другом две эскадры из шести судов каждая, с приказом проложить путь в Малакку. До португальцев уже давно доходили слухи о том, что это место – крупнейший торговый центр на дальней стороне Индийского океана, кроме того, судя по арабским картам, Малакка имела важное стратегическое положение на главном пути, соединявшем Индийский и Тихий океаны. Первая из эскадр должна была передать султану или правителю территорию, морской столицей которой была Малакка, послание Мануэла и просьбу разрешить заниматься торговлей на тех же условиях, что и другие иностранцы, посещающие это побережье. Другая эскадра должна была последовать за ней после ожидаемого получения разрешения. Обе были готовы предложить рыночные цены за груз. Однако обе были задержаны по пути из-за срочных дел в Индии, одна – Алмейдой, другая – Албукерки.

Первая эскадра под командованием Диогу Лопиша Сикейры достигла Кочина осенью 1508 года, как раз перед началом северо-восточных муссонов, что помешало ей продолжить плавание до весны. Но это произошло как раз в тот момент, когда Алмейда собирал все доступные силы для нападения на флот Красного моря у побережья Гуджарата, и, хотя Сикейра выполнял прямой приказ короля, вице-король воспользовался своей властью, как представителя короля на месте, чтобы привлечь его корабли для атаки. Они оказались весьма кстати и прекрасно проявили себя в сражении. Но когда флот Красного моря был уничтожен, Сикейра покинул индийские воды и с весенней переменой ветра в 1509 году отплыл в Малакку. По прибытии он был сначала принят местным султаном приветливо, но чуть позже ему пришлось пережить то же самое, что и Кабралу в Каликуте и по тем же причинам. Лишенные права заходить в порты Индостана, не подвергая себя величайшему риску, купцы с Красного моря продолжали вести высокодоходную торговлю с Малайским архипелагом и полуостровом Малакка. Они совершали океанский переход между Аденом и южной частью Суматры, обходя Индию южнее. Как и в Каликуте, мусульмане Малакки не обрадовались появлению конкурентов из Европы. Арабские торговцы сумели убедить невежественного султана, что белые пришельцы чрезвычайно опасны. Встревоженный султан приказал втайне организовать предательское нападение на большую группу португальцев, своих же гостей. Многие были убиты, некоторые попали в плен… Однако кое-кому удалось спастись и вернуться на суда. Сикейра сразу приказал поднимать якоря и покинул порт, взяв курс к родным берегам через Индию. Он поклялся рано или поздно отомстить. С тех пор отношения между португальцами и Малаккой только ухудшались, и в конце концов султан был вынужден бежать из собственных владений.

Вторая экспедиция под командованием Мендеса Васконселлоса вышла из Европы раньше, чем слухи о трагедии достигли Лиссабона. Как и первая, она прибыла в Кочин за припасами и лоцманами слишком поздно, чтобы следовать дальше до начала зимних муссонов. Как и в случае с Сикейрой, Васконселлос обнаружил, что его помощь нужна на месте, потому что Албукерки собирал корабли для второй атаки на Гоа. Эскадра приняла участие в сражении, и после взятия Гоа и весенней перемены ветра Васконселлос собрался продолжить плавание к Малакке. Однако к этому времени Албукерки было передано через дружественного индийского торговца письмо от одного из пленных португальских офицеров в Малакке. В нем содержалось предостережение: если планируется следующий заход в Малакку – или для спасения своих соотечественников, или как еще одна попытка начать торговлю, – флот должен быть очень мощным, иначе экспедиция закончится катастрофой. Прочитав это письмо, генерал-капитан пришел к выводу, что шести кораблей Васконселлоса недостаточно для демонстрации силы, и в изменившихся обстоятельствах не позволил ему продолжить выполнение своей миссии.

Албукерки еще не знал, что, когда новость о его повторном и окончательном взятии Гоа достигла Каира, египетский султан был настолько обескуражен, что отменил приказ о строительстве и оснащении в Суэце флота для новой атаки на португальцев. Вице-король Индии все еще оставался в убеждении, что должен как можно скорее направиться к Красному морю и уничтожить корень проблемы, хотя сезон попутных муссонов уже близился к концу. Албукерки уведомил Васконселлоса о том, что поскольку тот не может идти в Малакку, то должен присоединиться к экспедиции в Красное море. Однако дисциплина на всех флотах мира в XVI веке не отличалась строгостью, и Васконселлос поддался на уговоры капитанов своих кораблей проигнорировать этот приказ. Проявив вопиющее неповиновение, его корабли вышли из Гоа и в нижней гавани были настигнуты посланными вслед галерами, которые сбили мачты на корабле Васконселлоса. После этого Васконселлос приказал остальным вернуться, и эскадра снова бросила якоря. Всех капитанов арестовали, судили, лишили командных постов и подвергли разным срокам тюремного заключения в Гоа.

Этот неприятный инцидент произошел, когда Албукерки уже был готов выйти в море и направиться к арабским берегам. Назначив новых капитанов на место тех, кто себя опозорил, вице-король со своей усиленной эскадрой покинул Гоа. Но прежде чем следовать к месту назначения, он отделил небольшую группу судов для вывоза гарнизона Сокотры. Остров было решено покинуть, поскольку база на нем была признана неудовлетворительной. Кроме того, Албукерки оставил еще одну группу кораблей у Малабарского берега, чтобы усилить блокаду портов, конкурирующих с Гоа, а также для поддержки Гоа на случай атаки с суши изгнанного хана. Оставив для поддержки Гоа почти сразу после его захвата всего лишь несколько кораблей, Албукерки, безусловно, шел на риск. Тем более что вот-вот должно было измениться направление ветров, после которого Гоа останется изолированным от подкрепления с моря из-за непроходимости отмели. Но его решение оправдывалось предполагаемым существованием грозной Суэцкой армады. Иными словами, до сих пор его действия ни в коем случае не являлись необоснованными. Однако затем он совершил величайшую ошибку в своей карьере, которая настолько непостижима, что о ее причинах мы можем только догадываться. Создается впечатление, что постоянное длительное напряжение повлияло на его способность оценивать ситуацию. Самым прискорбным было то, что ошибка вице-короля оказалась бы катастрофической для будущего его страны на Индостане, не будь он исключительно талантливым и удачливым командиром. Как известно, успех сопутствует успеху, и, если его ошибка привела к триумфу Португалии в одном месте, даже если она едва не вовлекла страну в катастрофу в другом, историки его эпохи все равно не уставали прославлять Албукерки.

Через несколько дней после выхода из Гоа португальские корабли столкнулись с непогодой, которая обычно предшествует сезонному изменению ветров, и Албукерки был вынужден признать, что визит на Красное море придется отложить до будущей зимы. Ему следовало вернуться в Гоа на лето, прежде чем полная смена направления ветра закроет гавань. Или, если Албукерки все еще верил в угрозу со стороны Красного моря, он должен был нести вахту в Диу – в гавани, куда можно зайти в любое время и которая определенно будет первым пунктом захода вражеской эскадры, если таковая вообще появится. После долгого перехода, прежде чем атаковать португальцев, кораблям султана потребуются припасы, и в Западной Индии не было другого порта, где арабы могли рассчитывать на дружелюбный прием, несмотря на то что их бывший союзник – правитель Камбея – изменил свое прежнее враждебное отношение к португальцам. Албукерки был тем более обязан это сделать, поскольку те самые муссоны, которые мешали ему попасть в Красное море, являлись попутными для флота, направляющегося из Суэца в Индию, и если арабы действительно планировали атаку в текущем году, она должна была состояться в самое ближайшее время.

Но Албукерки вроде бы совершенно забыл о существовании суэцкого флота, и, обнаружив, что пока не может добраться до Красного моря, поспешно решил лично решить малаккский вопрос, оставив не только Гоа, но и все португальские интересы в Индии на произвол судьбы. Отправившись в Малакку, он двигался к точке, расположенной в 1800 милях в подветренную сторону, тем самым лишая себя возможности защитить португальские позиции в Индии, независимо от того, кто им будет угрожать, пока будет длиться сезон муссонов, то есть примерно пять месяцев. Ничто в его собственных записях не объясняет этого решения. Возможно, оно было подсказано большим желанием освободить своих оставшихся в плену соотечественников. Если так, мотивы Албукерки, хотя и делали честь его сострадательному сердцу, никак не оправдывали то, что он покинул позицию, которую обязан был занять, согласно всем существующим военным принципам, прежде чем заняться решением второстепенного вопроса. Получалось, что он шел на помощь соотечественникам в одном месте, подвергая их серьезному риску в других.

Впоследствии главная опасность так и не вырисовалась, зато второстепенная сформировалась в полном объеме. Никакого общего наступления на португальские позиции с Ближнего и Среднего Востока так и не было, поскольку, как уже было сказано, султан Египта отказался от продолжения строительства армады на Красном море – хотя Албукерки об этом не знал, – зато Гоа подвергся нападению войска хана с суши и едва не был взят. К счастью для португальцев, разведывательные сведения в восточных водах передавались очень медленно – если это делалось против муссонов – и султан Египта не знал об уходе Албукерки с флотом из Индии к полуострову Малакка и Малайскому архипелагу. Когда же он об этом узнал, момент уже был упущен. Иначе вполне вероятно, что он со всей поспешностью отправил бы имеющийся флот в Индию. Такая великолепная возможность, как говорится, представляется раз в жизни. Но пока, когда муссоны отрезали Гоа от внешней помощи, остатки армии хана, пополненные и реорганизованные, пошли на штурм и не только захватили броды, но и заняли оборонительные сооружения, возведенные португальцами для защиты этих бродов. С этой господствующей позиции военачальники хана отрезали все пути подвоза припасов с суши и так изводили небольшой гарнизон набегами по всему острову вне города на протяжении всего жаркого сезона, что защитники оказались совершенно измотанными раньше, чем помощь стала возможной. Если бы местные лидеры не враждовали друг с другом, они вполне могли, собравшись вместе, выбить португальцев из крепости, нанеся более серьезный урон их престижу, чем когда изгнали белых людей из Гоа в первый раз. Помощь пришла только в самом конце муссонов, когда к индийским берегам подошла группа кораблей под командованием Мануэла Ласенды, направленная для блокады торговли враждебных портов Малабарского берега. Но этого подкрепления было недостаточно, чтобы вытеснить нападавших с острова, а отвлечение вновь прибывших кораблей от их непосредственной задачи позволило большой группе арабских торговцев, когда направление муссона изменилось, прорваться в Джидду. Разработанный Албукерки отличный план установления господства португальцев на западном побережье Индостана разваливался из-за его же решения вывести главный флот из индийских вод.

А тем временем вице-король быстро продвигался на восток, имея при себе восемнадцать судов. Албукерки зашел на Суматру, захватил несколько торговых судов Гуджарата и очень большую яванскую военную джонку, на которой был суматранский правитель, союзник султана Малакки, и, наконец, прибыл к Малакке. Этот морской порт расположен в устье узкой реки, разделяющей город на две половины. Река судоходна для всех судов с небольшой осадкой, если они имеют возможность опустить мачты для прохода под мостом, перекрывающим вход. Суда большого тоннажа стоят на внешнем рейде, который, хотя и считается открытым, является совершенно безопасной якорной стоянкой, поскольку здесь не бывает серьезных штормов. Однако стоящие здесь суда не защищались из города от нападений враждебного флота, и Албукерки смог легко завладеть всем, что находилось за пределами реки. Мост был ключом от города. Захватив его, противник мог направить свои легкие корабли вверх по течению, которые оказывались в тылу укреплений вдоль водного фронта и обстреливали город на обоих берегах с близкого расстояния.

По прибытии на рейд Албукерки принял гонца от султана, который в большой тревоге интересовался причинами появления столь крупных морских сил. Вице-король Индии ответил, что прибыл с флотом, который король Португалии содержит «для управления Индией», чтобы потребовать немедленного освобождения португальцев, предательски захваченных двумя годами раньше, и выплаты компенсации за столь грубый произвол. Если его требования не будут выполнены, он будет вынужден прибегнуть к силовым методам. На это султан ответил, что не пойдет ни на какие уступки, пока вице-король не даст слово, что в любом случае не нарушит мир. Последовал длительный обмен аналогичными посланиями, не принесший никакого результата. Решив, что время проходит впустую, Албукерки приступил к активным действиям и для начала сжег все корабли на рейде, принадлежавшие арабским и гуджаратским купцам, которые с самого начала настраивали султана против португальцев. Корабли, принадлежавшие другим народам, он пощадил. Перепуганный султан согласился отдать вице-королю тех португальских пленных, которые еще остались в живых. Но он не выплатил компенсации и не дал разрешения на ведение торговли, чем немало разочаровал Албукерки, надеявшегося, что уничтожения флота будет достаточно для полной и немедленной капитуляции, как в сражении при Ормузе.

Малакка (Из манускрипта Слоана (Слоуна), 197)

Следовательно, были необходимы дальнейшие шаги, и следовало решить, какие именно, принимая во внимание все аспекты создавшейся ситуации. Обстрелять выходящую на море часть города было просто, но вся восточная политика Португалии строилась на желании торговать, и в Малакке, как и в других крупных торговых центрах, было важно избегать мер, которые могли повредить или вовсе уничтожить торговые отношения с их очевидными выгодами и преимуществами при складировании, перегрузке, покупке и продаже. Более того, военные объекты, казна и дворец были вне зоны досягаемости орудий с моря и ничуть не пострадали бы от обстрела. А атаковать надо было именно их, если атаковать вообще. Имеющимися в своем распоряжении средствами Албукерки не мог нанести по ним удар – разве только переправить орудия вверх по реке, но для этого следовало первым делом захватить мост и грузовые баржи на внешнем рейде. Но прежде чем двигаться вверх по реке, вице-король решил испытать моральный эффект от захвата моста, который малайцы тщательно охраняли и даже укрепили подходы к нему. На рассвете он высадил на берег сильные отряды, которые начали одновременную атаку моста с противоположных сторон и после ожесточенного сражения захватили его, но обе стороны понесли существенные потери. Вопреки ожиданиям, султан не испугался. Потеря столь важной для города позиции заставила его активизировать усилия по ее возвращению. И хотя все атаки были отбиты, у португальцев, занявших мост, не было продовольствия и боеприпасов для продолжительной оккупации, и, в конце концов, их пришлось вывести. Это была очевидная ошибка Албукерки.

Убедившись, что ничего, кроме крайних мер, не поможет вразумить султана, Албукерки приготовился брать мост второй раз и отправлять баржи с орудиями вверх по реке для обстрела военных объектов и правительственной части города. Но ему пришлось выждать две недели, чтобы воспользоваться преимуществами весенних течений. Он провел это время, подготавливая атакующую флотилию, в которую включил и большую джонку, захваченную на внешнем рейде, которая сидела высоко в воде. Ей предстояло подойти к мосту и открыть огонь по его защитникам. Одновременно должен был вестись штурм укреплений по обеим сторонам моста. План был успешно выполнен, и мост снова оказался в руках португальцев, которые теперь имели все необходимое, чтобы выдержать длительную осаду. Теперь под мостом могли пройти баржи-канонерки, которые открыли огонь по вражеским позициям с фланга и тыла, поддерживали его десять дней и ночей, и в конце концов весь гарнизон и значительная часть населения или были убиты, или бежали из города. Большая часть центральной и тыловой части города была разрушена, а выходящая на море часть почти не пострадала. Султан скрылся в джунглях, откуда так никогда больше и не появился, но население стало мало-помалу возвращаться – людям было необходимо продовольствие. В соответствии с обычной своей политикой к дружественным туземцам португальцы отнеслись хорошо и поставили над ними местного губернатора, а враждебный мусульманский элемент безжалостно искоренялся. Следуя привычной практике, Албукерки после захвата морского порта сразу начал строительство крепости, при этом преследуя двойную цель: возможность безопасного складирования грузов, ожидающих отправки, и обеспечение обороны. Крепость располагалась на южной стороне устья реки и, с одной стороны, держала под обстрелом мост, а с другой – внешний рейд. Многие капитаны были против такого решения из-за больших расходов, но вице-король считал строительство совершенно необходимым и предложил финансировать его за счет взимания пошлины с города (Албукерки захватил в Малакке огромную добычу – в пересчете на золото 3,5 тонны. – Ред.). Он отправил группу кораблей исследовать южную часть Малайского архипелага, куда еще не заходили европейские корабли, и направил к могущественному королю Сиама (Таиланда) посла, который был принят очень хорошо. Строительство крепости уже близилось к завершению, и в конце сезона попутных муссонов Албукерки отплыл в Индию, взяв с собой только четыре корабля. Остальные четырнадцать кораблей под командованием назначенного им командующего остались в качестве постоянной силы в Малаккском проливе. Эта эскадра вскоре получила возможность отличиться и прекрасно проявила себя в одной из самых важных акций флота в истории Востока.

Благодаря приобретению торговой и военно-морской базы в Малакке план Албукерки установления португальского господства над Индийским океаном стал на шаг ближе к осуществлению. В депешах королю после возвращения в Гоа вице-король доложил, что грузопотоки, проходящие через Малакку и Малаккский пролив, столь велики, что, даже если бы там не было морского порта, все равно в этом районе стоило основать центр торговли. «Там должны постоянно находиться гарнизон и эскадра, – писал он, – чтобы имя Вашего величества уважали во всех регионах, и соседние правители будут искать вашей дружбы. Я пишу это, чтобы цель была достигнута без войны». Уверенность, выраженная в последних словах, как оказалось впоследствии, была ни на чем не основанной, поскольку история Малакки на протяжении следующего века и даже больше стала историей войны. Но вместе с тем эти слова – прекрасная иллюстрация к характеру Албукерки, который всегда отдавал предпочтение мирным методам и, несмотря на блестящую военную карьеру, не прибегал к военным действиям исключительно из любви к войне.

Возвращение вице-короля в Индию едва не стало последним в его жизни, потому что у побережья Суматры его флагманский корабль налетел на рифы и Албукерки с большим трудом удалось спастись. Проявив чудеса мужества, спасая членов своей команды, он в конце концов добрался до другого португальского корабля на плоту. Его прибытие в Кочин после годового отсутствия стало настоящим праздником для местных португальских жителей, ничего не слышавших о нем со дня выхода эскадры в море. Причем с очередной группой судов, отправившейся к родным берегам, уже было отправлено сообщение королю о том, что вице-король, должно быть, погиб со всей своей эскадрой, и португальские поселенцы в Индии оказались в чрезвычайно опасном положении. Султан Египта вернулся к прерванному оснащению флота, а три индийских правителя, прежде входивших в антиевропейский альянс, начали вооружаться. Но личная репутация Албукерки в глазах азиатов была так велика, что одного только слуха о его возвращении из Малакки было достаточно, чтобы положить конец всем военным приготовлениям, несмотря на то что с ним в Индию вернулось только три судна.

Прибыв в Кочин, вице-король сразу начал выяснять, каково положение дел в Гоа. Вероятнее всего, Албукерки все же в глубине души сомневался, правильно ли поступил, оставив новую португальскую столицу ради малаккской экспедиции. Теперь он впервые услышал о возникших там серьезных проблемах, но не имел в своем распоряжении сил, чтобы их эффективно разрешить. Ведь главные силы флота остались в Малаккском проливе. Все, что он мог сделать, – это отправить послание губернатору Гоа с требованием держаться во что бы то ни стало до очередного прибытия флота из Португалии в Кочин, и Албукерки сам поведет его на выручку Гоа. Долгожданный флот прибыл в конце августа, и, поскольку отмель Гоа теперь была проходимой, вице-король немедленно повел семнадцать судов на помощь крепости.

Его план действий предусматривал окружение редута Бенастерим, который он сам построил, чтобы держать под обстрелом нижний брод со стороны Гоа, и который в течение нескольких месяцев был в руках противника, как его передовая база. Речной рукав здесь был проходим даже для некоторых крупных судов Албукерки, которые могли подойти довольно близко к редуту и к броду, который был главной переправой с материка. Бросив там якоря, они могли вести огонь не только по редуту, но и по вражескому подкреплению, пытающемуся перейти реку. Чтобы уменьшить осадку барж, их еще больше облегчили с помощью пустых бочонков, привязанных вдоль ватерлинии. После этого их осадка стала настолько мала, что они могли бы пройти и над бродом, надо было только уничтожить преграду из кольев, созданную противником. Под прикрытием темноты баржи-канонерки провели вверх по реке до тех пор, пока не оказались прямо у стен. Со стороны суши корабельные орудия были поставлены на специальные возвышения и нанесли противнику такой ущерб, что вражеский гарнизон организовал вылазку, чтобы их уничтожить или захватить, но был отброшен с огромными потерями. Через несколько дней обстрела со всех сторон засевшие в редуте враги обнаружили, что хотя они все еще могут сопротивляться прямым атакам, но не имеют возможности вести эффективный ответный огонь, прорваться на свободу или получить подкрепление. Они капитулировали, выдвинув условие, что им позволят безоружными уйти в глубь страны. Албукерки согласился, хотя многие его офицеры требовали уничтожить всех до единого. Гоа снова стал полностью португальским, после чего европейцы немедленно укрепили оборонительные сооружения во всех основных точках и увеличили гарнизон. Увеличившиеся расходы были компенсированы пошлинами на местное судоходство, а также гарантией неприкосновенности в Индийском океане судам любой национальности, выплачивающим ежегодные сборы.

Теперь хан решил начать, так сказать, с чистого листа и установить дружественные отношения с португальцами и отправил посольство в Гоа в надежде заключить соглашение. Он указал, что португальцы не только лишили его Гоа, но и блокировали Дабул, его единственный оставшийся морской порт, в результате чего торговля хана сильно пострадала. И Албукерки решил использовать торговлю Дабула в качестве гарантии будущего поведения хана. Он снял блокаду Дабула при условии поддержания мира со стороны хана. Это было политическое решение, к тому же позволившее ему добавить два блокирующих корабля к флоту, который Албукерки как раз начал собирать для уже дважды отложенной, но не забытой экспедиции на Красное море в поисках Суэцкой армады, относительно существования и степени оснащения которой все еще не было уверенности. Вице-король так стремился организовать, наконец, эту экспедицию, что даже снял блокаду Каликута, которая была установлена из-за отзыва саморином предложения выделить площадь для форта, сделанного им португальцам после захвата Гоа.

Вскоре Албукерки вышел в море, начав наименее эффектную из всех своих морских экспедиций, хотя и достаточно важную в части политических последствий. В феврале еще дули попутные муссоны, правда, сезон уже подходил к концу, и двадцать португальских кораблей быстро добрались до Сокотры – это был их первый пункт захода. Оттуда они перешли на арабскую сторону пролива и прибыли к Адену 23 марта – накануне Страстной пятницы. Следующие сорок восемь часов португальцы с большой осторожностью исследовали гавань, поскольку в их распоряжении не было местного лоцмана, и вели переговоры с посланцами эмира, который управлял городом от имени шейха Южной Аравии. Обе стороны претендовали на дружелюбие, но условием Албукерки было открытие водных ворот и свободный допуск португальцев в город, а условием эмира – встреча на берегу за пределами городских стен, на которую Албукерки прибудет в сопровождении не более чем двадцати человек. Поскольку ни одна из сторон не желала принимать условия другой, а местное арабское население открыто проявляло антиевропейские настроения, вице-король Индии, в конце концов, уведомил эмира, что из-за невозможности достижения соглашения он атакует город через два дня. Не получив никакого ответа, португальцы, как только срок истек, пошли в атаку, но их наземные операции не всегда были так же хорошо организованы, как морские, и в Адене завершились полной неудачей из-за отсутствия необходимых штурмовых приспособлений.

Получив серьезный отпор, все португальские офицеры, за исключением вице-короля, рвались немедленно повторить атаку, но у Албукерки имелось по крайней мере три веские причины отложить ее до более удобного случая. Во-первых, северные ветры в Красном море, которые преобладали во время сезона юго-западных муссонов в Индийском океане, неблагоприятные для перехода в Суэц, должны были со дня на день начаться. Во-вторых, на португальских кораблях закончились запасы пресной воды, которую он рассчитывал получить в Адене, но пленные рассказали, что в городе нет колодцев и он целиком зависит от ежедневного снабжения водой, доставляемой на верблюдах. В-третьих, потери португальцев уже были слишком серьезными, чтобы идти на столь большой риск, в то время как встреча с Суэцкой эскадрой все еще была возможна. Поэтому Албукерки на время смирился с поражением и, покинув Аден, вошел в Баб-эль-Мандебский пролив. Следует отметить, что, прибегнув к небольшой военной хитрости, Албукерки захватил лоцманов Красного моря. Для этого он отправил вперед захваченное и соответствующим образом замаскированное судно, дау, с приказом захватить людей из лоцманской деревни, которые поднимутся на борт. Местные лоцманы, хотя и натерпелись страху, после окончания работы получили хорошее вознаграждение.

Но через несколько дней после входа в эти воды, где еще никогда не было европейских кораблей (были в античное время – последние века до нашей эры и первые века нашей эры. – Ред.), португальцы испытали на себе эффект от смены сезонов, и в третий раз оказалось, что уже слишком поздно идти в Суэц. Албукерки приказывал каждый вечер бросать якоря на ночь, опасаясь предательства лоцманов под покровом тьмы. Поэтому вперед продвигались медленно, и, когда летом подул устойчивый встречный ветер, против которого бессильны даже местные суда, португальцы добрались только до Камарана[13], то есть прошли четверть пути от пролива до головной части Красного моря. (Гораздо меньше – примерно восьмую часть расстояния до Суэца. – Ред.) Люди ужасно страдали от адской жары, но корабли больше двух месяцев стояли без движения, хотя присутствие Албукерки взбудоражило все окружающие области, и только потом было принято решение отложить экспедицию до следующего года. Подняв якоря у Камарана, португальцы вышли из пролива, подвергли Аден обстрелу и взяли курс на порт Диу, где вице-король намеревался провести демонстрацию силы до ухода к Гоа.

На этой стадии обратного путешествия португальцы неплохо поживились, захватив арабские торговые суда с очень ценными грузами. В начале года они были заперты блокадой в Каликуте, но когда, как уже говорилось, Албукерки снял блокаду, порт оказался свободным. Но, зная, что арабские суда были там, и если они выйдут в море, то направятся в Джидду или Суэц, генерал-капитан рассчитал так, чтобы иметь шанс перехватить их на подходе к Красному морю. Однако, не зная, куда ушли блокировавшие порт португальские суда, арабы не осмеливались уйти из Каликута еще несколько месяцев и когда, наконец, вышли в море, было уже так поздно, что они оказались застигнутыми летними муссонами, которые пригнали их к берегам Индии. Не рискнув вернуться в порты Малабарского берега, арабы направились в Гуджарат и Камбей, где хотели затаиться до осени, но вернувшийся в Диу Албукерки узнал об этом, и на поиски была отправлена небольшая эскадра, которая обнаружила и захватила все арабские суда. С ними португальский флот вернулся в Гоа.

Эти призы являлись единственным материальным результатом путешествия, которое почти все историки посчитали неудачным, поскольку флот не сумел ни достичь Суэца, ни взять Аден. Тем не менее, если в экспедиции не встречаешь противника, это вовсе не обязательно означает ненужную трату сил, и, хотя Албукерки получил отпор в Адене и не подошел ближе чем на 800 миль к главным силам султана, политические результаты предприятия были огромными. С незапамятных времен Красное море оставалось запретными водами для всех мореплавателей, кроме тех, кто жили на его берегах. Причиной тому была трудность судовождения у берегов. Чтобы укрепить свою монополию, местные судоводители всячески поддерживали легенды о мифических скалах и рифах, удачно дополнявшие реально существующие навигационные опасности, так что его репутация опасного моря намного превысила заслуженную. По этой причине египетский султан и правители соседних государств издавна считали себя в безопасности от нападения со стороны Индийского океана, и, когда в пролив вошел флот из двадцати крупных португальских кораблей, всеобщий ужас трудно было переоценить. Мрачные предчувствия жителей Каира вполне сравнимы с теми, которые охватили лондонцев, когда голландские пушки были услышаны на Медуэе[14]. Поскольку ничего подобного раньше не происходило, визит португальцев разрушил привычные легенды и изменил расстановку сил. Теперь говорили, что египетский султан был вынужден защищаться в своих же собственных водах. Его флот в Суэце был не только не уничтожен, но даже не поврежден ни единым выстрелом с португальского корабля, более того, португальцы его даже не видели, но, когда следующая информация о нем достигла Гоа, оказалось, что с него снято оснащение и он помещен на стапели для большей безопасности. Там он тихо догнивал, хотя ложные слухи о том, что он снова оснащается для выхода в море, время от времени еще долго доходили до Лиссабона из Александрии.

По возвращении в Гоа Албукерки несколько месяцев занимался дипломатическими и гражданскими делами, принимал эмиссаров от королей Сиама (Таиланда) и Бирмы, правителя Камбея, а также от шейха Исмаила, общепризнанного главы всех кочевых племен в Северной Аравии, Сирии и Месопотамии. Основным источником богатства Исмаила были его чистопородные кобылы, и лучшим рынком для их жеребят оставалась Индия. Когда его посол у правителя Камбея доложил, что открывать или закрывать гавани Индостана решает только Албукерки, Исмаил сразу понял, что его финансовое состояние зависит от португальцев, и, естественно, решил с ними дружить. Вообще-то говоря, вице-король не был в хороших отношениях с крупными мусульманскими правителями, но шейх Исмаил принадлежал к шиитской секте и постоянно враждовал с Египтом и Турцией, и потому Албукерки пошел ему навстречу и отправил ответную миссию, которую приняли по-царски.

Он также отправил миссии к правителю Гуджарата и саморину Каликута, которые после захвата им Гоа предложили португальцам в своих морских портах территории для строительства, но у которых, как по волшебству, трудности стали возникать одна за другой после того, как Албукерки отбыл в Малакку. Вице-король был решительно настроен получить обещанные территории и возвести форты. Отчасти им руководили обычные мотивы, но, кроме того, он рассчитывал, что из этих фортов сможет держать под обстрелом гавани, а значит, не будет необходимости в блокирующих кораблях, если снова потребуется закрыть их. Ведь корабли, используемые для блокады портов, отвлекались от других, более прибыльных дел. В основном благодаря последнему соображению Албукерки получил одобрение своего суверена, который, как и большинство его советников, скептически относился к расширению португальских земельных владений в Индии. Но хотя вице-король рассчитывал убедить саморина, от своих тайных агентов он узнал, что последний, внешне проявляя дружелюбие, в действительности связывает свою политику с могущественными каирскими торговцами, настроенными против европейского присутствия на Востоке, и никогда не согласится на военное строительство в Каликуте.

Это сообщение подтвердилось бесконечными проволочками в переговорах, и, так как Альбукерки не намеревался повторять прошлые ошибки, он вернулся к методам, которые, хотя и полностью соответствовали политическим реалиям своего времени, не совпадали с его личными представлениями об этике. Вероятно, как и Уоррен Гастингс[15], он решил, что цель оправдывает средства, когда речь идет о взаимоотношениях с жителями Востока. Получалось, что саморина следует попросту устранить, чтобы дать дорогу его брату, который не только был другом белых людей и главой очень влиятельной партии в Каликуте, хорошо относившейся к португальцам, но и рвался к власти. Пообещав этому брату полную поддержку португальцев в будущем, Албукерки предложил ему действовать. Яд оказался весьма эффективным средством, и брат занял место саморина. Каликут был освобожден от всякого блокирующего вмешательства и снова стал процветать, как двадцать лет назад. Португальцы получили, наконец, площадь для форта и немедленно приступили к строительству.

Примерно в этот же период из Малакки прибыли первые депеши – спустя полтора года после отъезда Албукерки. Андраде, командовавший флотом по приказу вице-короля, доложил о крупных сражениях и потребовал дополнительных судов. После весенней смены муссонов туда была отправлена эскадра, которая прибыла очень вовремя – как раз перед появлением флота из девяноста военных проа, принадлежавших союзу вождей, который возглавлял яванский король. Этот флот вошел в пролив с намерением захватить Малакку. Обнаружив восемнадцать португальских кораблей, азиаты бросили якоря в нескольких милях от порта, чтобы выработать план операций. Андраде остался на рейде, чтобы подождать дальнейшего развития событий. Он надеялся, что малайцы высадятся на берег для нападения на город, оставив свои корабли слабо защищенными, и он сможет их атаковать. Но азиатский военный совет принял решение, что высаживаться на берег в присутствии португальского флота было бы самоубийством, а так как они ничего не могли предпринять без высадки, а атаковать европейцев на воде боялись, то отказались от своей затеи и попытались ускользнуть под покровом ночи. Андраде заметил, что они уходят, и, поскольку задачи обороны перед ним больше не стояли, он последовал за противником, которого догнал на следующее утро и весь день вел подвижный бой, в процессе которого азиаты понесли тяжелые потери. Правда, захватить яванского короля ему не удалось. Это было первое из десяти морских сражений, проведенных португальским флотом в Малаккском проливе за сто тридцать лет, в течение которых этот важный морской путь находился под контролем португальских моряков. Ни в одном другом морском районе за аналогичный период не было больше масштабных морских боев. Первое сражение надолго запомнилось малайцам и на шестьдесят лет лишило яванцев желания угрожать Малакке. Хотя оно не помешало испытать судьбу жителям Суматры – с тем же успехом.

Прежде чем это случилось, Албукерки еще раз собрал все имеющиеся на индийском побережье суда для еще одной экспедиции, оказавшейся для него последней. Хотя генерал-капитан быстро старел, Аден и Красное море занимали первое место в его планах на будущее. Но прежде чем приступить к столь сложному предприятию, он хотел укрепить позиции Португалии на Ормузе, которые пришли в плачевное состояние с тех пор, как он покинул остров девять лет назад. Цитадель осталась недостроенной, и, хотя португальская торговля здесь процветала, ежегодную дань султан выплачивал с большими задержками, если выплачивал вообще. По прибытии Албукерки обнаружил, что вся власть находится в руках политического авантюриста обычного для Востока типа – смелого и отчаянного человека, который заставляет султана действовать по его приказам, угрожая оружием. Он был заколот шпагами приближенных Албукерки, когда попытался убить вице-короля. Султан был настолько благодарен за это освобождение, что португальцы больше не испытывали никаких трудностей в завершении строительства, и все прочие вопросы были очень быстро урегулированы. Слава

Албукерки в Западной Азии достигла такой высоты, что восточная знать стекалась отовсюду, чтобы только взглянуть на него, даже из таких отдаленных районов, как Тартария (возможно, автор имеет в виду еще существовавшие в то время Крымское, Астраханское и Казанское ханства. – Ред.) и Курдистан. Но именно в атмосфере славы и всеобщего восхищения, каких, вероятно, не довелось испытать ни одному белому человеку на Востоке, у вице-короля начались серьезные проблемы со здоровьем, и он понял, что жить ему осталось недолго. Более десяти лет постоянной работы и волнений, да еще в нездоровом климате – когда ему было уже шестьдесят два года (Албукерки родился в 1433 г. – Ред.), наконец, сломили его. Быстро завершив самые важные дела на Ормузе, Албукерки отплыл в Гоа, которого он очень хотел достичь раньше, чем покинет этот мир.

Так случилось, что его преемник – Лопу Суариш Албергариа, о назначении которого вице-королем никто ничего не знал, уже прибыл в Кочин несколькими неделями ранее. Годами влиятельная и завистливая группировка в Лиссабоне интриговала против Албукерки, и нерешительный король, наконец, поверил клеветникам и решил его отозвать. Возможно, Мануэлу, человеку весьма посредственных способностей, было сложно отличить правду ото лжи среди бесконечных заговоров и интриг, которые плелись вокруг трона. Но, не дав Албукерки шанса ответить своим обвинителям, прежде чем предпринимать столь радикальные меры, он, безусловно, проявил непростительную несправедливость к одному из своих самых блестящих и преданных подданных. Через несколько месяцев после отъезда Суариша до Лиссабона из Венеции дошел сенсационный слух о том, что Суэцкая армада снова оснащается для отправки в Индию. Взволнованный этими слухами, Мануэл немедленно отправил к индийским берегам подкрепление из двенадцати судов и с ними письмо Суаришу. В нем было сказано, что Суариш сохраняет титул и вознаграждение вице-короля, но его власть будет ограничена наземными поселениями в Кочине, Каннануре и Малакке, и до дальнейших распоряжений Албукерки сохранит свой статус и жалованье и будет осуществлять верховное командование в Гоа, а также всеми военно-морскими и военными силами Португалии в Индии. При таком положении, по словам Мануэла, величайшая опасность, которая когда-либо угрожала положению Португалии на Востоке, будет встречена опытным и компетентным человеком. Иными словами, король одной рукой смещал Албукерки в пользу фаворита, а другой возлагал на него спасение из трудной ситуации. В конце концов все хлопоты оказались пустыми, слух был ложным, а Албукерки умер раньше, чем приказы попали к Суаришу. Но пятно на имени короля Мануэла осталось в истории навсегда. Справедливости ради следует отметить, что он осыпал почестями единственного сына Албукерки.

Первый намек на перемены в своем положении Албукерки получил по пути в Гоа от местных торговцев, следовавших из Кочина в Маскат, – с их судном он встретился в море. Узнав, что после более десяти лет беззаветной службы своей стране король посчитал необходимым поставить над ним цензора, Албукерки впал в депрессию и стал очень быстро угасать. 15 декабря 1515 года его корабль бросил якорь во внешней гавани Гоа, а на следующее утро генерал-капитан умер и был похоронен в Гоа. Искренне скорбели не только его соотечественники, но и индусы.

С уходом этого блестящего человека окончилась целая глава в истории Индийского океана. Вероятно, никто и никогда так в полной мере и не оценил, как многим обязаны народы Центральной и Западной Европы наместнику португальского короля в Индии, истинному основателю могущества белого человека на Востоке. До того, как Албукерки прибыл в Индию, Европа не была представлена на обширной части земной поверхности, лежащей к востоку от Африки, если, конечно, не считать достойным представительством небольшую группу судов, перемещавшихся внутри ограниченного пространства, и три фактории, каждую из которых можно было обойти пешком за десять минут. А вокруг были миллионы смуглолицых жителей Востока, корабли которых бороздили восточные моря. После смерти Албукерки белый человек, пусть даже представленный обитателями одного из самых малых государств Европы, словно колосс, прочно расположился по обе стороны Индийского океана. Одна его нога стояла на полуострове Малакка и Малайском архипелаге, другая – у ворот Ирана. Между этими пунктами без разрешения Португалии не осмеливалось показаться ни одно судно. И хотя Португалия впоследствии противилась приходу в этот район представителей других европейских народов, именно португальцы были пионерами, проложившими путь на Восток европейским флагам.

В некоторых аспектах правление Индийским океаном, основанное Албукерки, не имеет параллелей в истории, поскольку оно свело целый океанский район к положению территориальных вод. Другие нации, имеющие военно-морское превосходство над противником в войне, до тех пор использовали его, чтобы вытеснить своих врагов с моря и блокировать в порту, но никто даже в период ведения военных действий не пытался установить постоянное регулирование движения флота применительно к любым плавсредствам в целом океане. Албукерки начал с масштабного силового сокращения количества флота, изгнав арабских купцов из восточных морей, но потом обнаружил, что эта крайняя мера не вполне отвечает интересам Португалии. Лучше было изменить эту политику и позволить им вести торговлю между Гоа и Персидским заливом, вместо Каликута и Красного моря. Ввод системы специальных разрешений стимулировал движение морских торговых грузопотоков по выбранным им каналам. Но Албукерки признавал и моральные обязательства, и необходимость охраны огромных водных пространств, на которых силовыми методами ввел свой контроль, и старался освободить их от проклятия пиратства, под которым они существовали с самого начала судоходства.

В то время, в начале XVI века, ни одно море в мире не было безопаснее в этом отношении, чем Индийский океан. Тогда бороздящие его грузовые суда пребывали в большей безопасности, чем их собратья в Атлантическом океане и на Средиземном море, если, конечно, у них был португальский пропуск. За эту безопасность они платили существенные сборы. Введение Португалией платы за океанское судоходство на столь огромном пространстве для всех судов, кроме своих собственных, тоже не имело аналогов в истории, но торговля была делом настолько выгодным, что торговцы не роптали. Один арабский купец как-то признался Албукерки, что мог позволить себе потерять дюжину судовых партий малабарского перца, если выгрузит одну в Джидде или Суэце. 1500 процентов – таков был обычный доход за рейс.

Что касается генеральной политики, Албукерки всегда старался помнить главное и, осознавая неизбежность ограничения могущества Португалии на столь обширных пространствах, никогда не пытался, несмотря на склонность к авантюрам, захватить большие районы азиатской территории, как это делали позже голландцы, англичане и французы. Где бы он ни устанавливал или помогал установить португальский флаг, море всегда было или в непосредственной видимости, или, по крайней мере, в нескольких часах пути. В этом отношении он придерживался промежуточной политики между его предшественником Алмейдой и последователем Суаришем. Алмейда противился любым добавлениям к земельным владениям Португалии, кроме двух первоначальных плацдармов – в Кочине и Каннануре. Суариш пришел к соглашению с главным из трех правителей, правивших на Цейлоне, и значительная часть территории острова – больше чем половина самой Португалии – стала платить дань этой стране. Лиссабонское правительство не имело возможности провести военную оккупацию такой большой территории, но оно могло прекратить ее торговлю, и эта мера оказалась достаточно эффективной. Позднее, однако, восстания на захваченной территории потребовали военных действий, стоимость которых поглотила все доходы, – именно такого развития событий опасались Алмейда и Албукерки.

Албукерки все же совершил одну фатальную ошибку, руководствуясь исключительно благими намерениями. Он был лично ответствен за расовое смешение в таких масштабах, что это стало одной из главных причин постепенного упадка власти Португалии на Востоке. Люди, которых он сам вел к победам, были чистокровными европейцами, рожденными португальскими матерями. Но когда возникла идея укомплектования флота и фортов под португальскими флагами на Востоке местными кадрами, он намеренно поощрял браки между португальцами и дочерями малабарских индусов, то есть представительницами наименее зрелого из всех восточных народов, с которыми он встречался. (Смешанная раса с преобладанием древнего (доарийского) дравидийского элемента. – Ред.) В результате этих союзов родилось потомство, из которого получались солдаты и моряки, как правило, достаточно хорошие, чтобы достойно встретить азиатских противников, но слишком слабые, чтобы противостоять морякам из Северной Европы, которые появились несколькими поколениями позже и оспорили господство Португалии в восточных морях.

Албукерки не был морским офицером с юных лет, однако его карьера, как военного командира, была почти полностью морской или непосредственно связанной с морем. Однако судьба лишила его возможности доказать свои способности морского тактика, потому что, хотя он участвовал во многих конфликтах с большим количеством кораблей противника, все они, как правило, или стояли на якорях, или встречались в море поодиночке. Он ни разу не вступал в бой с вражеским флотом в открытом море, как да Гама или Андраде и другие командующие Малаккской экскадрой. С другой стороны, лишь немногие адмиралы имели дело с более широкими проблемами нападения на вражеские источники богатства, контролируя морские торговые пути, и никто не вел так много военных действий в прибрежных районах, в корне отличных от обычных рейдов. Когда Албукерки вел флот в сражение, обычно велись постоянные промеры глубины лотом, ведь ничто так не действует на нервы морякам, как необходимость атаковать в неизвестных водах. А нанося удары по суше с моря, Албукерки был командиром, стратегия которого была морской, а тактика военной.

Ему была неведома алчность, и доля богатейшей добычи, полученной в ходе операций, которую он оставлял лично для себя, была ничтожной. Он был приверженцем строгой дисциплины и, бывало, применял суровые наказания, бывшие в ходу в то время, но неизменно оставался в высшей степени терпимым к тем, чьи проступки заключались в неуважении лично к нему. Несмотря на то что Албукерки осуществлял завоевания, его имя пользовалось высочайшим уважением у азиатов на протяжении многих поколений. Они видели в нем человека, который понимал, что у силы есть не только права, но и обязанности. Албукерки неустанно трудился, чтобы обеспечить превосходство Португалии, но всегда заботился о тех, кто признавал власть его страны, и это произвело такое глубокое впечатление на индусов, что в течение многих лет после его смерти они призывали его дух на защиту от тирании его преемников.

Следы деятельности Албукерки видны и по сей день. Над Гоа все так же развевается португальский флаг (в 1961 г. Гоа, Диу и Даман вошли в состав Индии. – Ред.), и во многих местах на берегах восточных морей можно видеть полуразрушенные стены – остатки построенных им когда-то крепостей. Он не дожил до тех времен, когда начался их упадок. При нем это были новые и видимые знаки господства его страны, установленного им на огромных водных пространствах океана, в истории которого имя Афонсу Албукерки занимает одно из самых видных мест.

Глава 7 Век португальского господства в Индийском океане

Почти столетие после того, как Васко да Гама впервые бросил якорь в индийской гавани, португальцы оставались единственными представителями европейцев в восточных морях. Это практически весь XVI век, потому что Васко да Гама вошел в индийскую гавань за полтора года до начала этого века, а первый голландец обогнул мыс Доброй Надежды за полтора года до его окончания. После создания разветвленной коммерческой и оборонительной организации, развитой гением Албукерки, португальцы занимали позицию, обращенную на север, на водном пространстве с плацдармами на берегу, с фронтом протяженностью более 5000 миль вдоль северного побережья Индийского океана от Адена на западе до Малакки на востоке. Вдоль всей этой линии европейцы находились лицом к лицу с азиатами и во многих пунктах устанавливали с ними контакт, как друзья или враги.

Португальцы могли себя защитить, но для этого следовало обеспечить наличие достаточных военно-морских сил во всех стратегически важных пунктах, что у них не всегда получалось из-за неверной оценки ситуации. Там, где у португальцев было достаточно кораблей, царил мир и процветала торговля. Но сознание своего превосходства нередко заставляло европейцев переоценивать свои силы, и это, а также желание высвободить как можно больше судов для торговли, иногда побуждало их уменьшать эскадры, расположенные в целях защиты в стратегически важных пунктах, ниже предела, требуемого для безопасности. Если это происходило, обязательно находилось одно или несколько соседних государств, спешивших нанести удар по ослабленной позиции. Не то чтобы они рассчитывали таким образом избавиться навсегда от присутствия белого человека, но лишь из соображений мести или в надежде на добычу. Подобные столкновения были отнюдь не редкими и наносили португальцам ущерб, особенно из-за нарушения местной торговли. Но пока их общее господство в Индийском океане оставалось непоколебимым, местные потери неизменно рано или поздно возвращались, обычно после прибытия нового флота. Создавалось впечатление, что огромное водное пространство – это империя с границами, которые могли стать неуязвимыми для прямых атак благодаря использованию высокомобильных оборонительных сил. Их концентрацию в любой находящейся под угрозой точке противник был абсолютно бессилен предотвратить, хотя стихии иногда могли ее задержать. Муссоны, делая отправку флотов в отдельных направлениях неосуществимой, заставляли португальцев прибегать к соответствующему рассредоточению сил, что при других условиях было бы небезопасным. Но при этом имелся резерв подвижных сил, который вводился со сменой сезонов и позволял европейцам господствовать везде. Так, хотя малайцы на востоке региона и другие мусульманские народы на его западе были постоянно недружелюбны и часто проявляли открытую враждебность, неспособность объединяться приводила их в конце концов к поражению, даже если иногда им удавалось добиться временного успеха. А неоспоримое морское господство европейцев не только позволяло им выбирать точки контакта с азиатами по своему разумению, но и благодаря большой мобильности флотов давало им возможность доминировать на 5000 миль побережья, вдоль которого проживало тогда более 50 миллионов человек. Похожая ситуация создалась в тот же период у берегов Америки, где господствовала Испания, но большинство этих берегов населяли достаточно примитивные дикари, а те народы, с которыми столкнулись португальцы на Востоке, достигли большого мастерства во владении оружием, во всяком случае на суше.

Эта эра безраздельного господства в восточной торговле стала зенитом процветания в португальской истории. Весь бизнес находился под эгидой правительства, решения принимались монархом. И хотя на более позднем этапе была сделана попытка заменить официальный контроль, это не нашло широкой поддержки людей, которые привыкли считать, что все заморские предприятия находятся в ведении национальной администрации. Государственная казна собирала богатый урожай вследствие продажи восточной продукции в Лиссабоне, для покупки которой сюда устремлялись купцы из всех частей Европы. Но характер товаров, вызвавших подъем острейшего торгового соперничества в XVI и XVII веках, представляется на удивление банальным в экономических условиях сегодняшнего дня, когда в основе всех международных отношений лежит яростная конкуренция за предметы первой необходимости. В наше время благосостояние цивилизации в большой степени зависит от транспорта и обмена основными продуктами питания, сырьем для одежды, таким как шерсть и хлопок, а также различным топливом. Но в XVI веке вся Европа требовала перца и пряностей. До открытия пути вокруг мыса Доброй Надежды их поступало в Европу мизерное количество, в основном через Египет и Месопотамию (и далее через Малую Азию).

Продажа перца и пряностей, привезенных морем, несказанно обогатила Португалию. Ее национальное благосостояние на какое-то время сравнялось с богатством более крупных и развитых стран. Испания накапливала богатства, эксплуатируя золотые и серебряные рудники Южной Америки, а Португалия – загружая свои суда на побережье Малабарского берега перцем и продавая его в Лиссабоне с доходностью в 500 процентов. Единожды попробовав пряности, европейцы больше не желали возвращаться к пище без ярких вкуса и запаха, и потому цена на пряности держалась выше всех разумных пределов. Из-за специй люди рисковали жизнями, сражаясь с непогодой на утлых суденышках, бросались в бой с неприятелем и нередко погибали. В девяти десятых письменных договоров, заключенных между королем Португалии и правителями Индостана, в первую очередь речь шла о перце, и во многих он был вообще единственным вопросом. Специи являлись «золотым руном» Востока, и рассказ о Ясоне, ищущем сей легендарный предмет, ничуть не романтичнее рассказов о путешествиях Васко да Гама и его преемников, стремящихся получить как можно больше мешков, полных драгоценных зерен. Только за ними португальцы устремились на юг через опасные проливы Малайского архипелага и даже подошли, правда не зная об этом, к северному побережью Австралии. (Первым, как считают, в 1522 г. достиг северо-западного побережья Австралии Криштован Мендонса. В последующие десятилетия португальцы много раз походили к этим берегам (что подтверждено, например, находками бронзовых португальских пушек начала XVI в. на берегу залива Робак (близ 18° ю. ш.). Однако эти пустынные маловодные места не вызвали у них интереса, а обитавшие здесь аборигены были драчливы и необучаемы. – Ред.)

Вообще говоря, политика Португалии заключалась в как можно более широком распространении торговой сети в регионах на севере и востоке Индийского океана – именно в этих направлениях располагаются земли, в которых можно было найти нужные им товары, – одновременно охраняя подходы с запада от угрозы мусульманского вмешательства. Продукция Ирана и Аравии, хотя ее рыночную ценность нельзя было игнорировать, все же была значительно менее важной как источник богатства, чем товары Индостана и стран полуострова Малакка и Малайского архипелага. И сравнительно небольшое число судов, отправленных на погрузку в порты, расположенные к западу от Индии, редко заходили в Персидский залив или Красное море. Они бросали якоря в Ормузе и Маскате, а в один из периодов также в Адене, чтобы погрузить товары, свезенные на склады со всей округи. Однако за выходами из Персидского залива и Красного моря следовало постоянно вести наблюдение, потому что за ними располагались земли арабов, всегда готовых возобновить утраченную торговлю с Индией и Китаем, а также турок, возжелавших распространить власть Османской империи в сторону Индостана. Поэтому, хотя из Лиссабона приходили приказы, стимулирующие преемников Албукерки к постоянному продвижению вперед на малайской стороне, на арабской стороне им было велено придерживаться позиций, завоеванных великим вице-королем. Предписывалось только заключить союз с шейхом Адена, безопасности которого угрожали турки, и потому его первоначальная враждебность к португальцам сменилась исключительным дружелюбием – в надежде на их поддержку.

Португальцы медленно, но верно укрепляли свои позиции на побережье Индостана, и в конце концов практически на любой якорной стоянке, где только была возможна погрузка товаров, имелась португальская фактория или склад. А так как местные суда в эти гавани не допускались, если у них не было португальских пропусков, выдаваемых после уплаты весьма существенных сумм, у народов Индии не было выбора, и им приходилось торговать с белыми людьми, если они вообще хотели торговать. Таким образом, весь индийский экспорт уже к середине XVI века оказался в руках португальских торговых агентов. Так обстояли дела до появления на сцене других европейцев уже в XVII веке. На Малайском архипелаге португальскую торговую монополию оспорили испанцы, прибывшие через Тихий океан (и захватившие Филиппины), но испанцы никогда не были торговцами в истинном смысле слова и были слишком поглощены расширением своей империи в Америке, и потому эта конкуренция нанесла не слишком большой ущерб португальским интересам. От своей базы в Малакке они упорно продвигались дальше на юг через многочисленные острова, расположенные в этой части Индийского океана, и за пятьдесят лет, последовавших после захвата Албукерки Малакки, создали еще полдюжины торговых точек.

Восточные народы взирали на постепенный захват белыми людьми господствующего положения в Индийском океане с чувствами, варьировавшимися в соответствии с тем, насколько оказывались затронутыми их интересы. Можно сказать, что большинство азиатских народов, с которыми контактировали португальцы, с коммерческой точки зрения разделялись на две группы: одна состояла из непосредственных производителей экспортных товаров Востока, а другая – из перекупщиков, которые покупали товары у производителя и везли в то или иное место для перепродажи. В первую группу попадало почти все прибрежное население Индии и большая часть народов Малайского архипелага, во вторую – мореплаватели северо-западной части Индийского океана, по большей части арабы, и жители земель, расположенных между Индийским океаном и Средиземным морем, где жило смешанное население – египтяне, сирийцы, левантинцы, турки. Производителей не слишком интересовало, кому они продавали свои товары, арабам или европейцам, пока они получали хорошую цену, и, хотя многие правители испытывали тревогу из-за португальских завоеваний, промышленное и сельскохозяйственное население их опасений в основном не разделяло. Однако перевозчики, выполнявшие функцию торговых посредников между Востоком и Западом, оказались вытесненными португальцами и имели все основания считать европейское вторжение в восточные моря явным злом.

Кроме двух упомянутых коммерческих категорий существовала и третья, интересы которой оказались задетыми. Речь идет о населении и правителях тех малайских островов, которые добывали средства существования не мирной торговлей, а грабежом. Они также воспротивились приходу европейцев, но не потому, что это помешало их установившимся торговым отношениям, а потому, что португальцы разрушили созданную ими систему изымания материальных благ. Не будучи моряками океанского плавания, островитяне все же чувствовали себя в своих водах как дома, и, являясь по натуре храбрыми и жестокими, они вовсю пользовались преимуществами своего положения на морских путях между Тихим и Индийским океаном. Для них перевод большей части грузов, идущих через Малаккский пролив, на суда, имеющие тяжелое вооружение, стал серьезным ударом. И хотя жители Малайского архипелага постоянно враждовали друг с другом, они пребывали в полном согласии в отношении к португальцам и никогда не упускали шанса показать это.

Но какие бы чувства ни испытывали арабы, жители Индии или Суматры и других малайских островов к европейцам, все они понимали, что безопасность позиций белых людей в восточных портах зависит от возможности поступать как вздумается на воде. Лишившись господства на море, на которое европейцы часто и открыто упирали при дискуссиях с восточными правителями, они быстро утрачивали свои позиции и на суше. Однако, к счастью для европейцев, у азиатов не было знаний о войне на море как науке – разве только у жителей Ближнего и Среднего Востока, но и те не могли сравниться в этом вопросе с атлантическими народами. Являясь в общем-то умелыми судоводителями, ни малайцы, ни арабы так и не сумели построить корабль, сравнимый по боевым качествам с каракой, галеоном или фрегатом. Кроме того, они не пришли к пониманию того бесспорного факта, что простое скопление кораблей без организации и способности маневрировать как единый флот не является инструментом победы. С течением времени они кое-чему научились у европейцев, но полученных знаний оказалось недостаточно, чтобы вернуть утраченные позиции, и все введенные ими усовершенствования касались только вооружений. Они никогда не проявляли ни малейших способностей к военно-морской тактике. Поэтому европейское господство в Индийском океане, установленное да Гама, Алмейдой и Албукерки, никогда не подвергалось серьезной угрозе. Некоторую опасность представляли только египтяне и турки. Против египтян португальцы могли бросить все свои силы в этом регионе, хотя наступление имело место только в первые годы европейского морского господства на Востоке, поскольку у португальцев не было удаленных позиций, требовавших постоянной обороны. А когда на сцене появились турки – это произошло на более позднем этапе (турки захватили Египет в 1517 г. – Ред.), им постоянно препятствовали экстренные ситуации, возникавшие в других частях их тогда чрезвычайно обширных восточных владений.

По всем перечисленным причинам история Индийского океана на протяжении столетия после смерти Албукерки не была историей завоеваний или крупных перемен, как десятилетие до его смерти или век, наступивший после. Это было время постоянного напряжения и непрерывных раздоров, но тем не менее общая ситуация была стабильна и неизменна. Несмотря на то что португальцы постоянно подвергались нападениям то здесь, то там, их ни разу не удалось ниоткуда вытеснить, и, даже потерпев где-нибудь поражение местного значения, они всегда рано или поздно восстанавливали утраченные позиции, за исключением одного случая. Для моряка или солдата полное описание такого периода часто представляет значительный интерес как иллюстрация определенной системы или политики обороны, проходящей постоянное испытание. Подробности методов, с помощью которых белый человек сохранял свои позиции, являются в высшей степени поучительными. К примеру, рассказ о семи больших атаках на португальскую морскую торговлю и наземные поселения в Малаккском проливе, начатых разными малайскими султанами, может послужить учебником, не говоря уже об описаниях морских операций против турок, арабов и сингалов. Но для широкого круга читателей пространное описание многочисленных конфликтов, результатом которых становятся лишь незначительные изменения позиций сторон, является таким же скучным и утомительным, как, например, описание окопной войны, в которой атаки и обстрелы проводятся непрерывно, а видимых результатов почти нет. А поскольку настоящая книга не является учебником и не претендует на ранг исторической хроники, эта часть истории Индийского океана приведена кратко.

Как уже говорилось, общий стратегический фронт португальцев был представлен северными берегами Индийского океана от Адена и Ормуза до Малакки. Эти три удаленные точки были региональными центрами сбора и погрузки на суда грузов из прилегающих районов. Чтобы понять главные интересы португальцев так, как они сами их рассматривали, следует помнить, что грузы на этом этапе всегда считались более важными, чем поселения на берегу, являющиеся всего лишь огороженными складскими участками, в них собирались товары, ожидающие отправки. Их считали ценными только из-за грузов, которые могли находиться там в момент нападения. Даже Гоа в первую очередь был торговым центром. Потеря одного из этих пунктов на несколько месяцев влекла за собой лишь разрушение складов (если они были пустыми) и гибель немногочисленного персонала. Но если склады были полными, лиссабонская казна пустела на год – до комплектования следующей товарной массы. Поэтому защита небольших местных торговых судов, которые свозили товары для выгрузки на берег, была столь же важной, как и защита самих складов.

Португальцы обычно отправляли груженые суда домой каждый год группой в начале сезона попутных северо-восточных муссонов, то есть осенью, так что они быстро преодолевали расстояние до экватора. Только несколько судов оставалось возле каждого из трех упомянутых выше пунктов – они выполняли двойную задачу. Во-первых, они защищали местные каботажные суда, которые привозили грузы для отправки в будущем году, а во-вторых, сдерживали арабских конкурентов. Эти стражи являлись также главной защитой поселений, поскольку все враги, достаточно сильные, чтобы атаковать на суше с перспективой успеха, во всех случаях были расположены так, что первым делом они должны были пересечь водное пространство. Поселения на Индостане, естественно, были исключением. Из всех удаленных эскадр та, что находилась в Малаккском проливе, была самой изолированной, поскольку из-за муссонов не имела надежд на подкрепление с октября по май. Эскадры в Ормузе и Адене могли рассчитывать на поддержку летом из Мозамбика, а зимой из Гоа. В результате в Малакке потребности торговли входили в противоречие с требованиями стратегии, потому что чем больше накапливалось грузов для отправки в Португалию, тем меньше оставалось судов для их защиты. Командующему эскадрой всегда было очень трудно найти золотую середину: если он отправит слишком много судов, то рискует безопасностью района, а если отправит слишком мало, то, скорее всего, вызовет недовольство властей в Лиссабоне, чьи аппетиты были воистину ненасытными.

По этой причине безопасностью иногда пренебрегали, за что приходилось платить высокую цену, потому что в непосредственной близости от Малакки располагалось несколько крупных и грозных султанатов, имеющих сильный флот из проа (малайских парусных судов). Все они были враждебны к европейцам. Пользуясь благоприятной возможностью, разные правители этих государств нападали на португальцев, имея огромное численное преимущество – в XVI веке оно было не меньше чем один к семи. Первое нападение совершил правитель Явы (здесь до 1520 г. существовало сильное государство Маджапахит. – Ред.) в 1514 году, второе – правитель Бинтана (остров к востоку от Сингапура) в 1518 году, третье – сильный правитель Ачеха (на Суматре) в 1538 году, четвертое и пятое – его преемник в 1572 и 1573 годах, шестое – другой правитель Явы (здесь возвысился Бантам) в 1574 году и седьмое – снова правитель Ачеха в 1575 году. Затем были нападения голландцев.

Первое, четвертое и пятое из этих нападений потерпели поражение на воде после тяжелых морских сражений, в остальных четырех маленькие португальские эскадры были или уничтожены, или блокированы в гавани, и местное судоходство, которое они защищали, останавливалось на целый сезон. В каждом из указанных четырех случаев за успехом на море следовала высадка на сушу армии, чтобы захватить португальское поселение, но это ни разу не удавалось до того, как прибытие дополнительного флота после весенней смены направления муссонов вынуждало малайцев поспешно отступать. Во всех случаях горстка европейцев удерживала оплот белых людей на Востоке против азиатов, причем нападавшие имели численное преимущество пятьдесят к одному и португальцами был продемонстрирован величайший героизм. Но неприступность огражденных стеной поселений на берегу против всех известных малайцам видов штурма была плохим утешением для португальцев за потерю четырех торговых сезонов, и в этом плане набеги азиатов можно считать успешными. Европейское господство на море было нарушено в пределах одного конкретного района, где оно не могло быть восстановлено в течение полугода, и финансовые потери оказались весьма ощутимыми. Более того, влияние этих нападений ощущалось и на противоположном берегу Индийского океана, потому что они вынудили португальских флотоводцев укрепить эскадру в Малаккском проливе за счет других пунктов, где имелись ничуть не менее опасные противники.

Как следует из приведенных выше дат, первые три нападения имели место в первой половине века и их отделял большой временной промежуток от последующих четырех, которые стали ударами кувалды, нанесенными друг за другом во второй половине столетия. Чтобы правильно представить себе общую ситуацию, их так и следует сгруппировать. Наученные опытом первых трех нападений, португальцы увеличили эскадру в Малаккском проливе, после чего получили возможность насладиться тридцатью шестью годами мира и безопасности. Однако они не сидели сложа руки и решили свести счеты с султаном Бинтана – грозным пиратским главарем, враждовавшим со всеми, – захватив его остров и разгромив его силы после яростной схватки и одной кровавой неудачи.

Все это, однако, повлекло за собой ослабление эскадр, которые несли вахту на входе в Персидский залив и в Красное море. И так случилось, что именно в этой половине века османские турки начали свое грозное движение на юг из Малой Азии через Сирию, Египет и Месопотамию и в конце концов вышли к Персидскому заливу и Красному морю, вызвав серьезное беспокойство португальских адмиралов. Турки имели немалый опыт войны на море, больший, чем любой другой восточный народ, и представляли угрозу для интересов белого человека на Востоке, требуя неусыпной бдительности. Хотя следует признать, что вначале они не выказали агрессивных намерений и остановились на берегу, где какое-то время оставались пассивными наблюдателями. Не имея склонности к торговой деятельности, они не проявляли намерения конкурировать с морскими торговцами и даже имели некоторые стимулы оставить их в покое. Ведь караванные пути, связанные с морскими, пересекали их новые территории и являлись превосходными объектами для обложения данью.

Правда, для турок доходы от таможенных сборов и других налогов всегда были менее привлекательными, чем быстрый доход от успешного грабежа, и после двадцатилетнего размышления они решили прибегнуть к более наглой политике. На троне Османской империи в это время восседал султан Сулейман Кануни Законодатель, в Западной Европе его называли Великолепным, великим монархом (родился в 1494 г., султан в 1520–1566 гг.), чей средиземноморский флот оказался настолько эффективным инструментом правления и завоевания, что он решил использовать его для установления своей власти и на других морях. Долгое время он негодовал по поводу португальской блокады выхода из Персидского залива, поддерживаемой базировавшейся на Ормузе эскадрой, и, как повелитель Египта, султана которого его отец разбил и сместил в 1517 году, он поддерживал переписку с правителями Индии, исповедовавшими мусульманскую религию. Главным из них был правитель Гуджарата, внук того, чья попытка вытеснить португальцев из Индии в союзе с египетским султаном была разбита в морских сражениях при Чауле и Диу. После этих поражений правитель Гуджарата дал португальцам разрешение заходить в Диу для торговли и со временем настолько изменил свою антиевропейскую позицию, что выделил им площадь для поселения, которая позднее была обнесена стеной и укреплена. Его сын и внук, однако, подвергались постоянному давлению Сулеймана, требовавшего, чтобы они вернулись к изначальной враждебности по отношению к португальцам. В результате сын вскоре после восшествия на трон был убит в стычке с португальцами в гавани Диу, а внук, придя к власти, стал планировать вместе с Сулейманом изгнание португальцев из Гуджарата, если не из всей Индии, путем захвата их цитадели в Диу.

Агрессивность восточных планов Сулеймана стала очевидной благодаря строительству флота военных галер в Суэце, которые определенно не нужны были для обороны, и это заставило португальских адмиралов, у которых еще были свежи в памяти уроки Чаула, вести постоянные наблюдения за этим направлением. Но после того сражения экспансия португальской торговли на Востоке достигла такого размаха, что флота оказалось недостаточно, чтобы защитить ее от локальных нападений во всех местах. Выход был один – выводить тоннаж, занятый торговыми операциями, и финансовые потери от такого шага обещали быть больше, чем от турецкого рейда. Поэтому меры для увеличения эскадр на Ормузе и в Адене приняты не были. Да и, как оказалось, в увеличении военной составляющей португальского флота не было необходимости, поскольку на португальцев здесь никто не нападал. Сулейман тоже помнил уроки Чаула, равно как и уроки Малабара, и не собирался рисковать. Он был готов в любой момент вступить в бой с португальцами на суше, что не раз доказывал, но он имел достаточное представление о военно-морской тактике, чтобы понимать: по крайней мере в то время португальцы знали больше и были сильнее. (Просто султан не желал отвлекать силы со средиземноморского театра военных действий, где все это время шли тяжелые сражения турецкого флота с испанским, венецианским и другими. – Ред.) Он опасался наличия дальнобойных пушек в руках противника, который мог демонстрировать такую силу духа, как Лоуренсу Алмейда. (См. примеч. выше. – Ред.) Поэтому его Суэцкий флот ни разу не вышел из Красного моря, если существовала хотя бы малейшая вероятность встречи с крупными силами португальцев.

Но шанс не заставил себя долго ждать. Когда король Ачеха в 1538 году напал на Малакку – об этом уже говорилось, для разгрома ачехского флота потребовались все португальские корабли, присутствовавшие в восточных морях, в том числе эскадры из Ормуза и Адена. В результате португальский флаг на время покинул западную часть Индийского океана. Это случилось во время летних муссонов, то есть когда все плыли в подветренную сторону и не могли вернуться обратно до осени. Это был шанс Сулеймана – попутный ветер к Индии и ни одного корабля противника, чтобы преградить путь. Как только до Сулеймана дошли сведения об уходе флота из Адена и Ормуза, он немедленно отправил приказ своему тезке Сулейману-паше, командовавшему Суэцким флотом, плыть в Гуджарат. Там ему предстояло совместно с армией Гуджарата разорить португальское поселение в Диу и после смены муссонов вернуться в Суэц со всей добычей и пленными, которых он сможет захватить до возвращения португальцев из Малакки.

Это было напрасное предприятие, потому что его успех основывался на уклонении от встречи с португальским флотом, а не на его разгроме. Это была важнейшая ошибка в морской стратегии, означавшая, что, если Диу не будет взят до возвращения флота, он не будет взят вообще. Из-за этой ошибки весь план провалился. За быстрым переходом в Диу последовала двухмесячная осада и обстрел португальских позиций с суши и моря, однако Маскаренхас, доблестный командир португальцев, не спустил флаг, несмотря на огромные потери, до самой осени, когда с переменой муссонов пришли известия о подходе португальского флота. Это оказалось уже слишком для турецкого адмирала. Мы никогда не узнаем, имел ли он прямой приказ при любых обстоятельствах избегать морских сражений, или всему виной была его трусость, но только вид трех чужих парусов на горизонте заставил его отступить с такой поспешностью, что многие его люди и орудия остались на берегу. Турецкие историки утверждают, что он отступил перед многочисленной армадой, но в действительности паруса принадлежали трем маленьким разведывательным каравеллам и на 800 миль вокруг никакого другого флота не было.

К несчастью для португальцев, трусость одного человека вселила в них уверенность в том, что они и дальше смогут держать турок под контролем, и, даже когда после успешного освобождения Малакки корабли вернулись на места прежнего базирования, эскадры Ормуза и Адена остались малочисленными. Со временем Сулейман об этом узнал, и хотя он не намеревался снова испытывать судьбу в Индии, но решил напасть на португальские крепости на Ормузе и в Маскате, которые были достаточно близко к его собственным базам в Персидском заливе. К концу лета у португальцев накапливалось много ценных грузов для отправки на родину с наступлением сезона зимних муссонов. Но еще до этого Сулейман использовал свой Суэцкий флот для подавления арабского судоходства на Красном море, подчинив его новому адмиралу – знаменитому Пири Рейсу. Одновременно он построил второй флот галер в Басре (Месопотамия). Теперь положение турок было более прочным, чем когда они пытались захватить Диу, и в 1546 году Сулейман организовал другую экспедицию, в процессе которой новый флот Персидского залива должен был захватить Ормуз и Маскат.

К несчастью для Сулеймана, его адмирал избрал неверный курс. Руководствуясь соображениями стратегии, следовало первым делом атаковать очень маленькую португальскую эскадру, в процессе чего можно было даже захватить один или два корабля. Но, не думая ни о чем, кроме добычи, турецкий адмирал миновал эти корабли ночью – они стояли на якорной стоянке в районе Ормуза, и их команды даже не подозревали о наступлении турок – и направился прямо к Маскату. Там его встретил ураганный огонь португальских пушек, который так сильно потрепал турецкую эскадру, что адмирал со всей возможной поспешностью вернулся в Басру, так и не атаковав ни Ормуз, ни португальские корабли. Если бы на кораблях знали о происходящем, они, безусловно, обратили бы турецкое отступление в паническое бегство.

Этот отпор раздосадовал Сулеймана, который не желал признать поражение окончательным и для немедленного отмщения избрал горстку португальских судов и небольшой береговой склад в Адене. После покорения Западной Аравии Пири Рейсом турки приобрели злейших врагов в лице арабов, и первоначальная враждебность последних к европейцам пропорционально уменьшилась. Одним из итогов изменения отношения стало обращение ранее недружелюбного шейха Адена к португальцам с просьбой о помощи. Она была обещана при условии, что шейх будет выплачивать ежегодную дань португальской короне и позволит португальцам использовать Аден в качестве торгового центра и базы для снабжения их эскадры. В течение шестнадцати лет взаимные обязательства оставались в силе и эффективно предотвращали турецкую агрессию, однако объем торговли был слишком маленьким, чтобы португальцы стали тратить деньги на сооружение специальных береговых оборонительных сооружений для складов, как в других местах, и военно-морская защита была сведена к минимуму. Вследствие этого, когда через год после поражения турок при Маскате у Адена средь бела дня появился флот из восьмидесяти боевых галер под командованием Пири Рейса, три португальских корабля, находившиеся в гавани, приняв на борт береговой персонал, подняли якоря и ушли, оставив шейха сполна отвечать за свой союз с христианской державой. После этого Аден был потерян для Португалии как вассальный город, торговый центр и военная база. Собрав все силы, возможно, португальцы и сумели бы вытеснить турок, но расходы при этом были бы непомерно велики в сравнении с доходами, получаемыми в этом районе. Таким образом, изгнание португальцев из Адена стало первым сокращением их доселе безраздельного господства в восточных морях.

Эта неприятность, а также угроза и чудесное спасение Маската и Ормуза заставили португальцев осознать, что если они хотят сохранить контроль над северо-западными подходами к Индийскому океану, необходимо как-то перестроить свою оборону. Предвидеть планы турок было невозможно, равно как и степень активности Сулеймана на море. И если до сих пор все внимание португальцев было сосредоточено на удержании Малаккского пролива, то теперь им пришлось пересмотреть свою общую позицию и перебросить оттуда часть флота на 4000 миль к западу. Сначала это была лишь небольшая часть, потом флота потребовалось больше. В конце концов, процесс зашел слишком далеко.

Уход из Адена высвободил небольшую эскадру, которая стала первым усилением португальских сил в Ормузском проливе. В дальнейшем флот добавлялся уже из Малакки, и в течение шести лет все было относительно спокойно, хотя Сулейман не отказался от своих намерений относительно Ормуза и Маската. Отчасти его амбиции сдерживались финансовым положением, что задерживало строительство флота на Востоке. Но к 1552 году и финансовая ситуация стабилизировалась и к флотам султана в Персидском заливе и Красном море было добавлено много новых кораблей. Опыт, полученный в средиземноморских войнах, научил турок важности концентрации сил. И Сулейман приказал Пири Рейсу двинуть флот Красного моря до начала летних муссонов к Маскату, там соединиться с флотом Персидского залива, причем до соединения избегать столкновения с португальцами, и после этого атаковать сначала их корабли, а потом позиции на суше. Теперь это был научно обоснованный план. Следуя ему, турецкий адмирал напал на португальскую эскадру и обратил ее в бегство, затем превосходящими силами обстрелял и захватил Маскат, разграбил склады товаров, взорвал склады боеприпасов, разоружил крепость и уплыл, прихватив с собой оставшихся в живых португальцев в качестве пленных. Удерживать город он не пожелал. Далее он без задержки направился к Ормузу, где осадил крепость и с моря, и с суши. Месячная осада успеха не принесла. Опасаясь, что после смены направления ветров к португальцам подойдет подкрепление, а у него как раз к этому времени кончатся боеприпасы и продовольствие, Пири Рейс прекратил осаду и ушел в Аден.

Это нападение, хотя Ормуз и выстоял, дало португальцам серьезный повод для размышлений. Они не просто лишились большой партии товаров и многих товарищей по оружию, которых теперь ожидала ужасная судьба гребцов на галерах. (Туркам для этого нужны были десятки тысяч крепких пленных. Например, в морской битве при Лепанто (1571 г.), где было захвачено 117 турецких кораблей (галер и галиотов), союзники (Венеция, Испания и др.) освободили 12 тысяч гребцов-христиан. На потопленных 107 турецких кораблях гребцы, прикованные к своим местам, естественно, утонули. Основная масса гребцов (и вообще рабов) в Османскую империю поставлялась из Крыма после набегов крымских татар на русские, украинские и польские земли. Число невольников отсюда за XV–XVIII вв. составило 3–5 миллионов. – Ред.) Престижу страны был нанесен такой сильный удар, что он мог поколебать ее позиции на всем Востоке. В Адене отступление кораблей было неизбежно из-за огромного численного превосходства противника и потому существенно не повлияло на престиж. Но в Маскате португальцы оказались наголову разбиты и на суше, и на море. Зная, что вскоре об этом будут говорить в каждом порту на юге Азии и что только немедленный реванш спасет имидж европейцев в глазах жителей Востока, португальцы, не теряя времени, снова подняли флаг в Маскате и вооружили цитадель. А чтобы обезопасить Маскат от повторного нападения турок, португальцы увеличили численность кораблей в Ормузском проливе – за счет Малакки.

Сделанные шаги отвечали своей цели в том смысле, что обеспечивали безопасность позиций на входе в Персидский залив, которым турки не пытались угрожать еще несколько десятилетий. Но истина заключалась в том, что все португальские позиции на Востоке, от мыса Доброй Надежды до Китая, были спасены от полного уничтожения только тем, что турки как нация оказались неспособными к действиям в открытом океане. Если бы они ощущали коммерческий импульс, подталкивающий жителей Североатлантического побережья совершать самые рискованные поступки в морской истории, они бы давно выбили португальцев из Индийского океана. После этого они без труда повернули бы поток ценных грузов, двигавшийся на запад вокруг мыса Доброй Надежды, обратно, вернув его в старое русло, проходящее по территориям, ими захваченным. Являясь очень могущественной и воинственной нацией, твердо закрепившейся на берегу Индийского океана на позициях, имевших огромные стратегические преимущества, турки могли бы получить все, что угодно, если бы проявили хотя бы немного предприимчивости. Им не мешали никакие сомнения, и в этот же самый период они совершили гигантский скачок в овладении искусством морских сражений на Средиземном море. Однако, сообразно своему складу характера, турки испытывали отвращение к хождению по мокрым палубам, если, конечно, оно не обещало немедленного обогащения и для этого не надо было далеко ходить – разве что в Левант или на Черное море. Они никогда не принимали решение о выходе в открытое море для дальнего перехода и, если не считать коротких набегов на близлежащие участки побережья, просто стояли и с завистью смотрели, как горстка представителей небольшого европейского государства преодолевает половину земного шара, чтобы увести у них из-под носа огромные богатства. Посему, хотя они и не отказались от желания ликвидировать господство Португалии в восточных морях, на деле они лишь слегка потеснили европейцев на окраинах этих морей.

А тем временем торговля Португалии продолжала процветать и в середине XVI века, достигнув наивысшего расцвета в третьей четверти этого столетия во время двадцатилетней мирной передышки, последовавшей за второй вражеской атакой на Маскат. Но это процветание вызывало алчность новых правителей малайских государств, которых еще на свете не было во время первых нападений на Малакку. Они упрямо верили, что на месте своих отцов справились бы лучше. Длительное перемирие ослабило уважение, с которым относились к португальской эскадре в Малаккском проливе их отцы и деды. Да и собственные малайские флотилии теперь стали больше, чем у прежних правителей, и были лучше оснащены. На многих кораблях, как на европейских галерах, в носовой части стояли орудия. Маятник войны, отклонившийся на запад во время правления Сулеймана Кануни, начал двигаться в обратную сторону через Индийский океан. После турецких рейдов на Маскат португальская эскадра в Малаккском проливе стала меньше, что тоже внесло свою лепту в последующее развитие событий. В 1572 году началась вторая серия нападений на этом направлении, и в течение четырех лет их отражение требовало всей энергии португальцев.

Каждый год в начале осени тот или иной малайский правитель обрушивал на Малакку всю силу своего оружия. Первые две попытки были сделаны правителем Ачеха, но были встречены на море и отбиты. Этого оказалось достаточно, чтобы беспокойный султан некоторое время сидел дома, однако португальцы ошибочно предположили, что этот разгром послужит уроком и другим малайским правителям, и не укрепили свою эскадру кораблей. За эту ошибку они заплатили высокую цену. Яванский правитель тоже захотел попытать счастья и осенью, после второй неудачи воинства Ачеха, прибыл в Малаккский пролив во главе трехсот отлично вооруженных кораблей, полных солдат. Перед такой демонстрацией силы португальцы не устояли, и корабли были вынуждены уйти в открытое море, тем самым открыв противнику путь для высадки и нападения на город. Стремясь ускорить его захват, яванские корабли направились вверх по реке, однако, как и на большинстве рек юга Азии в это время, ее уровень понизился, и раньше, чем удалось прорвать фортификационные сооружения на берегах, проа очень прочно сели на мель с перспективой сняться только зимой. Информация о сложившейся ситуации неведомым образом достигла командира португальской эскадры, которая все это время оставалась неподалеку, и у него появилась возможность эффективно вмешаться. Приблизившись к входу в гавань, он сумел перехватить продовольствие, предназначенное для осадившей город армии, которое поступало на невооруженных судах, с деморализующими последствиями для яванцев. Осаждающие сами оказались в блокаде. Они умирали от голода и гибли в сражениях в таких количествах, что, когда с приходом весны их суда вновь оказались на плаву, выяснилось, что на них почти что некого грузить. Поскольку с началом летних муссонов ожидался подход нового португальского флота, осада была поспешно снята и немногочисленные уцелевшие яванцы удалились восвояси. Правда, их все же оказалось достаточно, чтобы не допустить создания португальцами помех их отступлению.

Так закончилась третья попытка взять Малакку, и португальцы настолько уверовали, что она станет последней, что даже уменьшили число постоянно находившихся здесь судов до трех. Но жителям суматранского Ачеха хватило годовой передышки, чтобы воспрянуть духом и, вдохновившись очевидной слабостью военно-морских сил противника, нанести еще один удар. Собрав сотню проа, они погрузили на них свою армию и снова вышли в море. В этот раз им улыбнулась удача, и корабли португальцев были уничтожены – возможно, из-за очень слабого ветра. Армия Ачеха высадилась на берег, чтобы с ходу захватить город, но потерпела неудачу. Оборона Малакки была настолько хорошо организована, что город продержался до следующего года, когда должен был подойти очередной португальский флот, и малайцы сняли осаду.

Тем самым завершилась вторая серия попыток захвата Малакки, и прошло более полувека, прежде чем над городом снова нависла угроза со стороны азиатского противника. Защита Малакки стала эпосом стойкости, мужества и отваги. Два поколения португальских офицеров несли здесь сложную и опасную службу своей стране, и, несмотря на многочисленные атаки, португальский флаг продолжал реять над Малаккой. Тридцатью семью годами позже он был спущен европейской рукой. После многочисленных неудачных попыток захватить португальские грузы малайские правители, наконец, отказались от них, посчитав, что в этом вопросе судьба против них. Но и португальцы понесли потери и решили, что если пролив вообще стоит удерживать, то делать это следует эффективно. На два сезона торговля прервалась, и только соответствующая военно-морская защита могла дать гарантию того, что подобное не повторится. Малакка заняла первое место при решении вопроса о распределении флота на зиму, конечно, после портов Индии, а Ормуз и Маскат были признаны менее важными с точки зрения торговли.

Прошло пять лет, и в 1580 году турецкая угроза в последний раз на мгновение вспыхнула. Прошло двадцать восемь лет после захвата турками Маската – получив этот урок, португальцы укрепили отряд кораблей на Ормузе. Но он снова был уменьшен, когда возникла острая необходимость направить корабли в Малаккский пролив. Выждав некоторое время и убедившись, что это уменьшение постоянное, турки в третий раз воспользовались слабостью португальцев на входе в Персидский залив и совершили набег на Маскат, который во второй раз разграбили, захватили большую добычу и много пленных. Но только в этот раз они не досаждали Ормузу. Это было последнее появление здесь сил Османской империи как более или менее значительного игрока в событиях на Индийском океане, хотя империя турецких султанов простиралась до его берегов еще 335 (338 – до 1918 г. – Ред.) лет.

XVI век близился к концу, но еще до его завершения у португальцев появились новые проблемы. В 1587 году, после того как остров Цейлон (Шри-Ланка), благодаря добровольным действиям его правителей, уже на протяжении восьмидесяти лет оставался вассалом португальской короны, сингальский король Синга отказался от соглашения, заключенного его предшественниками, и напал на португальское поселение в Коломбо. Оно устояло и вскоре было освобождено флотом с Гоа, но движение распространилось, и португальцы оказались вовлеченными в продолжительный конфликт. Хотя победа осталась за европейцами, португальский вице-король посчитал необходимым укрепить склады на побережье у городов Тринкомали и Баттикалоа, а также в Коломбо. В 1598 году португальцам пришлось иметь дело с индусским вождем, который занялся пиратством из маленькой гавани на Малабарском берегу и в течение сезона зимних муссонов нападал на христиан, мусульман и индусов – всех, кто попадался под руку. В ликвидации этого общего врага португальцам помог индусский правитель Каликута.

Но все это были инциденты местного значения. Значительно более серьезным и неблагоприятным событием для португальцев стал союз их страны с испанским королевством при Филиппе II, посредством которого они оказались втянутыми в продолжительные и разрушительные войны в Европе. Доля Португалии в расходах на эти кампании оказалась столь велика, что казна опустела и у португальцев не стало средств для финансирования своей восточной торговли. В последнем десятилетии XVI века импорт Португалии резко упал, азиатские склады опустели, и суда, которым нечего было перевозить, исчезли из восточных морей, за исключением тех, которые выполняли оборонительные функции. Однако упадок восточной торговли мог бы быть ликвидирован с воцарением мира в Европе и обретением Португалией независимости, имевшим место несколько позже. Но роковой удар по процветанию Португалии был нанесен указом Филиппа II, запретившим торговлю в Лиссабоне купцам из протестантских стран. Лишившись возможности покупать перец и специи на лиссабонском рынке, как они это делали в течение ста лет, моряки из других стран отправились добывать эти товары туда, где их производят. Когда началось это движение, судьба португальского торгового и стратегического господства на Индийском океане была решена. Причем португальцам не хватало не столько судов для его поддержания – по крайней мере вначале, – сколько сильных людей у орудий. Разработанный Албукерки план смешанных браков между португальцами и местными женщинами, чтобы в будущем обеспечить наличие моряков и солдат, без притока населения из своей страны, сработал не так, как хотелось. По прошествии трех поколений, в начале XVII века, на флотах и в фортах под португальским флагом на Востоке служили люди, в которых не осталось ничего европейского. Под командованием португальских офицеров они могли справиться с такими врагами, как арабы, малайцы или даже турки. Однако расовое превосходство зависит не только от мужской, но и от женской составляющей, и господство над океанскими районами – слишком крупный приз, чтобы оставлять его в руках полукровок. И когда потомки индусских (причем дравидийских, преобладающих на юге Индии) матерей и бабушек столкнулись с английскими и голландскими моряками – чистокровными европейцами и лучшими моряками в мире, их поражение было неминуемо. Еще до начала нового века мыс Доброй Надежды обогнул первый голландский корабль, и в течение следующих пятидесяти лет великая ткань португальского морского господства на Востоке оказалась разорванной в клочья.

Но в общем для португальцев XVI век оказался периодом такой удивительной славы, какая редко выпадает на долю маленькой нации. Она безраздельно господствовала в огромном регионе, не превзойденном ни одной небольшой нацией, если не считать Голландию, и это господство Португалия заслужила подвигами, мужеством и напряженной работой своих людей, пусть даже не без ошибок и перегибов. Португальцы навсегда заняли место в истории, первыми из европейцев подняв свой флаг в широтах восточнее Африканского континента после Александра Великого, побывавшего там за 1800 лет до Васко да Гама.

Глава 8 Проникновение в Индийский океан англичан и голландцев

Ни одна короткая война, когда-либо имевшая место в человеческой истории, никогда не оказывала такого влияния на столь огромную часть земного шара, как поражение испанской Непобедимой армады в 1588 году. (Действительно, в случае высадки на английскую землю испанской десантной армии (19 тысяч прекрасных, лучших в то время в Западной Европе солдат, кроме того, из Нидерландов планировалось перебросить 25 тысяч) англичан ждала совсем другая жизнь. Один раз это уже происходило, когда в 1066 г. Вильгельм Завоеватель со своим войском (офранцуженные норманны и французы) разбил англосаксов при Гастингсе, а затем полностью сменил верхушку общества, в течение веков (почти до Столетней войны) говорившую по-французски. Но англичане с помощью голландского флота сумели оттеснить Армаду, нанеся ей потери, в Северное море, не дав ей подойти к Дюнкерку и взять на борт испанские войска в Нидерландах, а также высадить десант в устье Темзы. Сильный южный ветер не давал испанцам возможности отходить через Ла-Манш, а разразившаяся буря разбросала и потопила много кораблей Армады у берегов Шотландии и Ирландии. – Ред.) Много поколений до этого катаклизма жители Пиренейского полуострова настолько превосходили других на море, что доминировали на всех мировых океанах и, благодаря своему могуществу, весьма существенно влияли на события на всех континентах. В Америке они были властелинами на всей территории суши, куда европейцы сумели проникнуть. В Азии и Африке – за исключением берегов Средиземного моря – они были единственными представителями белой расы, с которыми встречалось местное население. В Европе военная мощь испанского правящего дома угрожала независимости каждого государства Западной Европы, а военно-морское превосходство Испании вынуждало все западные государства – протестантские и католические – платить заоблачные цены за продукты трансокеанской торговли. Ни один соперник не имел оснований рассчитывать на заморские колонии, пока у него на пути стояла непреодолимая преграда – испанский флот. Никто не мог надеяться и на успешное ведение морской торговли. Вся Европа на атлантической стороне была окружена стеной испанского влияния, и, если бы этот барьер просуществовал до нашего времени, Нью-Йорк никогда бы не стал ни голландским, ни, позже, британским, да и вообще мог бы не появиться, а Индия осталась бы под правлением азиатов (помимо прибрежных владений португальцев).

Однако этой морской стене не суждено было простоять долго, поскольку возглавляемые англосаксами сильные представители северных ветвей белой расы, всегда ненавидевшие ограничения в любой форме, снесли ее и по обломкам устремились на все четыре стороны. Фруд как-то сказал об англичанах: «За период жизни обычного человека эти незначительные островитяне вырвали скипетр из рук испанцев и водрузили океанскую корону на голову своего монарха». (Англичане сильно преувеличивают. – Ред.) Но если англичане действительно главным образом ответственны за разрушения этого препятствия для свободного судоходства, во многие самые дальние уголки земного шара путь проложили голландцы. Последовав за ними (ценное признание. Можно добавить: и за испанцами. – Ред.), англичане, в свою очередь, попытались закрыть наиболее важные из них от противников, но им ни разу не удалось сделать это так же широко и эффективно, как испанцам.

Пока Испания оставалась всемогущей на земле и в море, Португалия извлекала косвенную выгоду, сохраняя хорошие отношения с королевским домом в Мадриде. Испанская территория надежно прикрывала ее от нашествия любых врагов на суше, а могущественный испанский флот сделал Атлантический океан слишком опасной территорией для плавания судов под другими флагами. Хотя по соглашению, разработанному согласно папской булле, разделившему мировые океаны между Испанией и Португалией, испанцы не мешали португальским торговым судам плыть в восточных направлениях. Когда же Армада была уничтожена, Атлантический океан стал относительно безопасным для плавания судов под любыми флагами, которые могли собственными силами справиться с пиратами (преимущественно английскими, деятельность которых как до, так и после поражения Армады самым подлым образом поощрялась английским правительством, в том числе королевой. – Ред.), и первыми на повестке дня встали плавания в Индию, а также в Мексику и Перу (с целью грабежа испанских судов и нападений на прибрежные города – правда, здесь англичане часто терпели поражения. – Ред.). Таким образом, разгром (в основном силами природы) Армады стал первым в череде событий, которые привели к смене хозяев в Индийском океане, а также в некоторых морях Западного полушария. Причем первая из двух упомянутых перемен произошла очень быстро. До исчезновения последних остатков испанского военно-морского могущества прошло еще два столетия, а для полного вытеснения португальцев из южноазиатских вод хватило пятидесяти лет. XVI век стал свидетелем кульминации процветания и могущества Португалии в регионе восточнее мыса Доброй Надежды, но не прошло и половины XVII века, как господство португальцев исчезло так же полно и окончательно, как превосходство арабских мореплавателей, которых португальцы вытеснили из этих же морей при Мануэле I.

Этот переход морского господства имел двойной аспект. Это была силовая замена латиноязычных европейцев нордическими и государственной организации частными предприятиями. Природные способности делали нации Северной Европы лучшими моряками, и мирными, и военными, а самыми лучшими, бесспорно, являлись голландцы. Однако бедность вынуждала их до поры до времени обходиться минимумом, и потому Испания и Португалия, намного более богатые страны, имели больший и лучше оснащенный флот. Только после сокрушительного поражения Армады неравенство между жителями Пиренейского полуострова и их северными собратьями исчезло, что дало шанс голландцам и англичанам доказать свою врожденную склонность к мореплаванию, что они не преминули сделать.

Второй аспект заключается в характере осуществления правления, при котором возникла новая эра морского господства на Востоке. При португальцах вся организация правления на Индийском океане оставалась ответственностью правительства вплоть до мельчайших деталей. Но у их преемников она перешла в руки частных ассоциаций, чьи цели были четко зафиксированы в соответствующих документах, но их действия и методы на практике оказывались свободными от правительственного контроля. Возникло сразу три таких корпорации – британская, голландская и французская. Однако последняя из упомянутых организаций в восточных делах в XVII веке играла ничтожную роль, по крайней мере в сравнении с первыми двумя. Кроме того, ее участие в ликвидации господства Португалии в Индийском океане представляется слишком незначительным, чтобы о нем упоминать. Созданные якобы только для торговли, эти синдикаты обладали и крупными военно-морскими силами. Иначе и быть не могло. В те дни полного беззакония в открытом море каждое судно, использовавшееся в океанских перевозках, должно было иметь собственные средства защиты. И поскольку разница в проектах военных кораблей и торговых судов в качестве транспортных средств для дальних рейсов еще отчетливо не проявилась, все суда, предназначенные для океанского плавания, строились так, чтобы вместить и судовую партию груза, и батарею артиллерийских орудий.

И когда торговые авантюристы обратили свои взоры на Восток, они были полностью оснащены для ведения военных действий на море, если возникнет такая необходимость. А их государства нашли, что такая мера не просто удобна для защиты собственных интересов, но и может пригодиться как средство расширения национального влияния и престижа. Такие суда имели право вступать в сражения на удаленных театрах военных действий не только против местных правителей и конкурирующих компаний, но также против сил враждебных европейских держав. Они так широко пользовались правом вести военно-морские операции (а также боевые действия в прибрежной зоне), что со временем стали важным фактором в международных делах. А в восточных морях господствующее положение, которого они достигли в течение чуть больше чем жизнь одного поколения, несмотря на постоянные ссоры между собой, позволяло держать в страхе все побережья Южной Азии и Малайского архипелага.

На Востоке сложилась новая ситуация. Теперь в Индийском океане, видевшем много разных морских сражений, господствовала не монархия, а группа бизнесменов, которые сидели в своих офисах на расстоянии десяти месяцев пути. И хотя очень немногие из них когда-либо ступали на палубу корабля или держали в руках оружие, их влияние на ход восточной истории в течение длительного времени было больше, чем, к примеру, влияние монгольских императоров Индии на «павлиньем» троне, «сынов неба» (с 1368 до 1644 г. в Китае правила национальная династия Мин, с 1644 г. власть захватили маньчжуры (династия Цин), еще около 40 лет подавлявшие сопротивление китайцев, а затем правившие до 1914 г. – Ред.) в Пекине или шахов Ирана во дворцах Исфахана. Однако эта неофициальная власть, хотя и была в высшей степени эффективной, пока существовала, оказалась непостоянной. Представление высших национальных интересов на море в трех странах было временно отдано в частные руки, и для начала это было правильно, но стало лишь подготовкой для более полного развития уже на государственной базе. В итоге господство на море снова вернулось к государственным флотам, которые и приняли участие в крупных сражениях следующего столетия.

Европейское частное предпринимательство в восточных водах началось с небольших голландских предприятий в конце XVI века, которые были прямым результатом запрета Филиппа II на любые сделки с протестантами на лиссабонском рынке. Начав с нуля, голландцам удалось всего за несколько лет создать собственный рынок перца, где в первое время среди их покупателей были британцы. Но те все чаще и сами поглядывали на Восток, и, когда голландские торговцы совершили ошибку, заломив несусветную цену, не имея гарантии от конкуренции, такой, как у португальцев до заката испанской морской державы, лондонские покупатели решили сами получить перец у его производителей. Для этой цели, а также чтобы избежать ненужного соперничества друг с другом, они в 1600 году объединились в компанию купцов, торговавших с Ост-Индией[16], причем разрешение на ее создание было подписано Елизаветой. На следующий год первая эскадра этой компании вышла в море, чтобы совершить первое из серии длительных и очень доходных ежегодных плаваний.

А тем временем голландцы продолжали конкурировать друг с другом и, чтобы избежать этого, по примеру англичан в 1602 году объединились в аналогичный синдикат, но более масштабный[17]. Видя все это, французы в 1604 году тоже создали торговую корпорацию, хотя и не такую крупную, как англичане и голландцы. Так на сцене за очень короткий период появилось три компании, политика и методы которых представляли любопытный контраст. Ведь, хотя все они основаны на базе профессионального торгового мореплавания, бизнес они вели, руководствуясь совершенно разными идеалами.

Общепризнано, что самое важное положение в великом расширении взаимодействия Европы и Азии занимали голландцы. Энергичная, агрессивная, тщательно продуманная с точки зрения стратегии и мастерски выполненная политика, разработанная в Амстердаме, была глубокой, дальновидной и искусной. Силой оружия голландцы не только защищали свою торговлю, но и продвигали ее. Чтобы получить продукцию того или иного региона, которую они считали перспективной, голландцы сначала захватывали и аннексировали землю, если, конечно, это было возможно. Если же захват территории был им не по силам, они использовали военно-морскую мощь, подавляли торговлю конкурентов в регионе с помощью ряда безжалостных, терпеливых и эффективных блокад, при этом своей цели они могли добиваться годами. (Голландцы (как позже и англичане) действовали поистине зверскими методами. И жителям Малайского архипелага еще долго вспоминались португальцы, которые, по сравнению с новыми колонизаторами, казались образцом гибкости и терпимости. – Ред.)

Голландцы имели в восемь раз больше капитала и в четыре раза больше кораблей, чем Британская компания, и потому для них не было пределов на побережьях, производящих богатые товары регионов Востока, – разве только опасение контрмер против их страны, которые могли принять обиженные конкуренты. Миновав мыс Доброй Надежды, деятели компании на Индийском океане не считали нужным соблюдать ни один мирный договор между правительствами Голландии и другими европейскими правительствами, если, конечно, их можно было игнорировать без серьезных последствий. А последствия были всегда возможны, когда речь шла о Португалии после поражений, нанесенных голландским флотом в европейских водах флоту Испании в 1607 году, то есть через пять лет после появления компании. Португальская торговля испытывала постоянное давление, и в течение полувека в азиатских водах существовал постоянный антагонизм между моряками португальской короны с одной стороны и морскими служащими голландских купцов – с другой, в котором первые в конце концов оказывались побежденными. Голландцы всегда соперничали с англичанами, и, когда они больше не могли рассчитывать на добрую волю Англии в затянувшемся противостоянии с Испанией, голландские офицеры на Дальнем Востоке стали без сомнений применять силу, когда возникали споры местного значения с англичанами. Но с течением времени голландцы были вынуждены изменить свое отношение к Британии, ставшей крупнейшей морской державой, к тому же занимающей положение на пути, соединяющем Голландию с удаленными владениями компании. К французам голландцы относились более сдержанно, поскольку опасались натиска армий Бурбонов на границы своей страны. В этом отношении Голландия не имела безопасности Португалии – маленькой страны, полностью защищенной с наземной стороны могущественным и удачно расположенным соседом. Нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что Французская компания сосредоточила свое основное внимание на Мадагаскаре, к которому голландцы интереса не проявляли.

Первые сто лет методы и действия Британской компании существенно отличались от таковых ее противников. Идея британского правления в Индийском океане или в самой Индии пока не приходила в головы членов правительства этой страны. Не строя далеко идущих планов установления монополии восточной торговли и не имея идеи масштабной экспансии, англичане, как правило, воздерживались от нападения на конкурентов, которые не угрожали их бизнесу и передвижениям открытым насилием. Они настаивали на доле в восточной торговле, но помимо этого их политика была бессистемной и приспособленческой по отношению к политическим проблемам, которых год от года становилось все больше из-за присутствия нескольких европейских флагов в восточных морях. Если не было серьезной опасности, британцы поддерживали отношения с европейцами в полном соответствии с теми, которые в этот момент существовали между их странами. (Уже в первой экспедиции Ост-Индской компании английский капитан Ланкастер, возвращаясь в 1602 г. из Очеха (Суматра) с ничтожным грузом перца, встретил и ограбил португальское судно с грузом пряностей в 900 тонн. Привезя это в Лондон, он вызвал настоящий интерес и королевы Елизаветы, и представителей «высшего света» Англии. – Ред.) Иными словами, если между странами велись военные действия, Британская компания относилась ко всем представителям враждебного государства как к воюющей стороне. Но если между странами царил мир, британцы воздерживались от насилия, пока другая сторона тоже сохраняла мирный настрой. Что касается соблюдения соглашений между странами, португальские историки в высшей степени благоприятно отзываются о Британской компании (см. примеч. выше. – Ред.), в отличие от Голландской. Но, не претендуя на морское господство в этой части земного шара, лондонские купцы были непреклонны и отказывались признать право любой третьей стороны посредничать в торговле между ними и местными правителями.

В течение столетия после основания первой французской компании она, так же как и череда аналогичных синдикатов, возникших после ее скорой ликвидации и впоследствии тоже исчезнувших, занимала более низкое положение по сравнению с голландцами и англичанами и оказывала слабое влияние на ход истории Индийского океана. На раннем этапе голландцы ее не трогали по указанным выше причинам, португальцы – потому что они сами чувствовали угрозу со всех сторон, а англичане – потому что французы с ними никак не пересекались.

Таковы были цели и методы трех частных морских синдикатов, паруса которых теперь часто видели у азиатских берегов. После длинной серии военизированных операций, бессвязно проводимых на обширной территории на протяжении полувека, появление этих парусов знаменовало начало новой страницы в истории Индийского океана. Следует отметить, что некоторые из упомянутых выше операций проводились не только на море, но и на суше, но все они основывались на сложившейся к моменту их начала ситуации на море. В новой эпохе господство в Индийском океане оставалось в руках белых людей, но теперь не существовало монополии одного европейского флага. Сначала это было три флага, потом два. При этом не было и намека на взаимопонимание или дух сотрудничества. Просто сначала никто из троих не был достаточно силен, чтобы вытеснить двух других. А потом, когда у одного из двух появилась достаточная сила, она сдерживалась влиянием определенных событий на другой стороне земного шара.

Первые голландские торговые плавания, ставшие зародышами великих перемен, были делом отдельных смельчаков еще до создания богатой и могущественной компании. Голландцы тогда старательно избегали северных берегов Индийского океана, где в основном господствовали португальцы. Весьма обещающей альтернативой представлялся центр и отдаленные части Малайского архипелага, где выращивалось много специй, и португальские позиции были существенно слабее из-за удаленности от Гоа и недостаточной силы аванпостов. В этом направлении голландцы и двинулись, и с тех пор малайская часть Индийского океана постепенно стала считаться голландской, в отличие от его северной части, остававшейся португальской. Но у каждой стороны в тот период существовали аванпосты на территории другой. И если голландский регион был сначала выбран голландцами исходя из коммерческих и политических соображений, то его последующее удержание было связано с осознанием стратегической ценности наветренной позиции. Так случилось, что южная часть Малайского архипелага расположена в зоне постоянных юго-западных пассатов и находящийся там флот пребывает в наветренной позиции по отношению ко всему Индийскому океану в течение всего года. Даже когда в северной части океана дуют юго-западные муссоны, кораблям, вышедшим из южных малайских островов, достаточно уйти подальше на запад с пассатами, чтобы получить преимущество над противником в районе муссонов. Так что с самого начала полувекового конфликта с португальцами преимущество всегда было у голландцев.

Как только отдельные торговцы объединились в одну крупную ассоциацию и должным образом организовали свои ресурсы, в Индийский океан отправилась эскадра из четырнадцати судов под командованием адмирала ван Варвика. Флот был достаточно сильным, чтобы дойти до Индии, что бы ни делали португальцы для предотвращения этого события, но компания решила начать с возобновления уже установленных контактов на Малайских островах. Поэтому Варвик направился прямо к Малайскому архипелагу. На следующий год в море вышло тринадцать кораблей под командованием ван дер Хагена, но на этот раз их первым пунктом назначения была Индия. Пока у голландцев не было намерения основать фактории или укрепленные пункты на побережье Индостана, поскольку у них все еще было очень мало людей и они не могли обеспечить береговые объекты соответствующими гарнизонами. В то же время близость к Гоа требовала, чтобы гарнизоны были сильными, иначе они не сумеют обеспечить для голландцев свободу торгового судоходства. Но голландцы были твердо намерены заходить на рейд Каликута и отстоять свое право заключать торговые сделки с местными торговцами за пределами португальского поселения. Прибытие ван дер Хагена вселило тревогу в сердца португальцев и вызвало большое удивление индусов. Местный правитель оказался в замешательстве, не зная, что делать с пришельцами, – к португальцам он уже давно привык. Точно так же его предок не знал, как поступить с португальцами, имея давние и налаженные связи с арабскими купцами. Правитель Каликута не хотел приносить в жертву старые связи, устанавливая новые, но обнаружил, что голландцы подкрепляют свои претензии самым крупным флотом, который когда-либо был виден с крыши его дворца, и, опасаясь возможных последствий, согласился подписать с ними торговый договор. Впоследствии голландцы очень редко заходили в Каликут, однако подписание договора имело колоссальные политические последствия. Все торговые сословия Индии и местные правители узнали, что португальские фактории отныне не единственные рынки, на которых можно продавать свои товары. Им также стало ясно, что португальцы вовсе не так всесильны на воде, как считали жители Востока. Подписав договор, голландский адмирал поднял якоря, и его корабли отплыли к Малайскому архипелагу через Малаккский пролив, держась за пределами досягаемости орудий морской цитадели в Малакке. Вслед за ван дер Хагеном началось регулярное ежегодное морское сообщение, но много лет эскадры вообще не заходили в Индию и двигались в открытом море прямо к Малайскому архипелагу. После каждого прибытия флота предыдущая эскадра уходила обратно в Голландию, и, таким образом, голландцы постоянно имели сильные позиции на Дальнем Востоке. Им не хватало только хорошей военно-морской базы.

А тем временем британцы тоже продвигались вперед, но встречали на своем пути много препятствий. Дело в том, что миролюбивый король Яков I (1566–1625 гг., английский король Яков I Стюарт в 1603–1625 гг., с 1567 г. король Шотландии Яков VI, сын шотландской королевы Марии Стюарт, занял тон по завещанию Елизаветы. – Ред.) строго-настрого приказал своим офицерам, чтобы они (хотя, конечно, могли защищать свою жизнь с оружием в руках, если подвергнутся нападению) избегали всяческих столкновений с португальцами. (Автор ничего не говорит о разбойных нападениях англичан (см. примеч. ранее). Просто англичане, пока не было нужных сил, выжидали. – Ред.) Поэтому у англичан не было выбора. Им приходилось держаться подальше от северных частей Индийского океана и следовать на восток. Но там уже обосновались голландцы. Последовало много жарких споров между соперничающими компаниями, в Европе это были конференции, в Юго-Восточной Азии – противостояние с оружием в руках. Но в первые годы желание голландцев сохранить поддержку Англии в борьбе с Испанией удерживало голландскую компанию от крайних мер, и англичане создали несколько торговых точек на островах, в том числе на острове Ява в порту Бантам у входа в Зондский пролив, со стороны Яванского моря. Но ни одно из поселений Британской компании не было укреплено, и со временем, после поражения британских судов, англичане оказались вытесненными с архипелага и едва ли не из восточных морей.

В Индийском океане создалась совершенно новая ситуация – начался переход власти в другие руки. Пока не было других противников, кроме азиатов, с которыми следовало считаться, стратегическая позиция португальцев на Востоке была проста и ясно определена. Их азиатская граница была обращена в сторону суши и почти совпадала с береговой линией Индийского океана, на морской стороне которой господство португальцев было абсолютным, и там же располагались морские пути, ведущие домой, в Португалию. На суше власть португальцев была незначительной и ограничивалась небольшими участками территории в непосредственной близости от берега. Неприступный для азиатов – разве что за исключением турок, – океанский тыл португальцев был избавлен от опасностей, а связи с Европой всегда оставались прочными.

Но со временем все изменилось. Как только корабли других европейских держав смогли плавать на Восток, не опасаясь испанцев, эти воды перестали быть безопасными. А после того, как прекратилась поддержка метрополии – или, в лучшем случае, стала ненадежной, португальцы на Востоке оказались брошенными на произвол судьбы – выживай как сможешь. Теперь вместо того, чтобы, если надо, сосредоточивать, как раньше, все свои оборонительные и дипломатические усилия на защите от нападения с суши, португальцы теперь были вынуждены поглядывать в сторону моря, туда, где раньше был их тыл. Созданная ими торговая сеть оказалась под угрозой. Конкуренты уже уменьшили их доходы и грозились уничтожить вообще, но предотвратить такое развитие событий было невозможно. Осталась вероятность, что владения на суше останутся под португальским флагом, поскольку даже в худшем случае они обладали некоторой материальной независимостью. За столетие поколение португальских колонистов «пустило корни» в главных азиатских поселениях. Их дети и внуки служили в местных гарнизонах. Так что, хотя на подкрепления из дома вряд ли можно было рассчитывать, в случае конфликтов с Британией или Голландией гарнизоны могли какое-то время удерживать такие пункты, как Гоа, Малакка, Коломбо и Ормуз. Возможно, полукровки были не слишком хорошими солдатами, но все же их было достаточно много, чтобы в случае нападения причинить врагу много неприятностей. Более того, что касается оружия, то местные оружейники, работавшие под началом португальских инженеров, теперь могли изготавливать артиллерийские орудия, снаряжение и боеприпасы, почти не уступающие по качеству европейским образцам. С деньгами было трудно, но и здесь у португальских индийских властей были свои источники.

С ликвидацией португальского господства в Индийском океане стратегическое положение трех крупных португальских владений в Индии, которые просуществовали до конца XVI века, стало, по сути, таким же, как у азиатских государств, которым противостояли силы таких европейских держав, как Британия и Голландия. Хотя они и имели некоторые местные ресурсы, их падение было лишь вопросом времени, поскольку этих ресурсов было недостаточно для решения всех оборонных задач без помощи из Лиссабона. Нельзя сказать, что ухудшение положения португальцев произошло сразу и без проблем для их противников. Если в начале XVII века португальский флот уже не мог изгнать другие флаги из Индийского океана, прошло еще двадцать лет, прежде чем его собственная свобода оказалась настолько ограниченной, что он больше не мог помогать осажденным гарнизонам.

Первые двадцать лет нового столетия стали периодом относительного равновесия, при котором португальцы, голландцы и англичане могли удерживать свои позиции на Востоке, не обладая достаточной силой, чтобы посягнуть на позиции конкурентов. Попытки вести масштабную наступательную войну были неудачными даже у голландцев, флот которых был сильнейшим, и они сумели только аннексировать небольшие торговые точки португальцев на Молуккских островах. Для Португалии это время стало периодом, образно говоря, когда после прилива последовал отлив, когда процветание пошло на убыль. И ее влияние на положение в Индийском океане начало неуклонно снижаться. В это время паруса португальских кораблей еще можно было увидеть и в Мозамбике, и в Китае, а владения на азиатских берегах оставались под ее флагом. Но силы, которым судьбой было суждено отбросить Португалию в бедность и свести к нулю ее значение на Востоке, уже оформились и начали действовать. На протяжении этих двадцати лет Голландская компания активно укрепляла свои позиции в малайском регионе, одновременно создавая антипортугальский союз с основными малайскими правителями. Британская компания наращивала тоннаж своих судов, вела активные операции и даже захватывала небольшие прибрежные территории в удобных для торговли местах, хотя пока не возводила на них оборонительные сооружения.

Несколько конфликтных ситуаций свидетельствовали о немалом напряжении, существовавшем в этот период неустойчивого равновесия, когда то одна нация, то другая пытались захватить позицию или заявить претензию на собственность соперника, но эти стычки обычно заканчивались разочарованием тех из противников, кто первым обнажил меч. К 1607 году пять лет второстепенных нападений на португальскую собственность на суше и на море в удаленных районах Малайского архипелага вдохновили Голландскую компанию на большие дела. Тем более что в этом году их национальный флот в Европе наносил поражения флоту Испании, с которой Португалия была в унии (с 1581 по 1640 г. Португалия не существовала как самостоятельное государство, будучи с составе Испании. – Ред.). Было решено нанести удар в Малакке – лучшем португальском коммерческом и стратегическом владении, и мощный флот под командованием адмирала Маталиффа был послан для восьмого нападения на эту постоянно атакуемую, но так и не сдавшуюся крепость. Голландцам помогала многочисленная местная армия короля Ачеха. В главном история этой атаки была простым повторением сценария пяти из семи предшествовавших нападений. Сначала имело место поражение защитников на море, потом успешная, хотя и едва не потерпевшая неудачу оборона на суше и, наконец, подоспевшая в последний момент помощь свежего флота, достаточно сильного, чтобы обеспечить господство на море в данном месте. Информация об отчаянном положении гарнизона дошла до португальского вице-короля в Гоа как раз вовремя, чтобы он успел собрать корабли из портов Малабарского берега и Цейлона (Шри-Ланки) и поспешить на восток с весенней переменой муссонов. Он напал на флот Маталиффа в районе города, и голландцам едва хватило времени вернуть на корабли тяжелые пушки, которые они выгрузили на берег для ведения осадной операции. Последовало два ожесточенных морских сражения с перерывом, вызванным изнеможением обеих сторон. После второго португальцы достигли своей цели: пусть даже понеся серьезные потери, они оставили противника в состоянии, в котором он уже не мог продолжать осаду. Маталифф увел свои корабли к Молуккским островам, бросив своих союзников на произвол судьбы, – они продержались недолго. После этого голландцы в течение восьми лет обходили Малакку стороной, хотя их корабли, плывшие к островам Малайского архипелага, беспрепятственно проходили через пролив.

Здесь португальцы все еще занимали сильные позиции, даже подвергшись атаке, но уже их следующее сражение с европейским противником, имевшее место пять лет спустя, показало, что дни, когда они могли контролировать ход морской истории на Востоке, навязывая свою волю другим, миновали. На этот раз их противниками были англичане. Год от года становилось все яснее, что действия голландцев, прочно закрепившихся на Малайском архипелаге, изрядно осложняли английскую торговлю в этом регионе, и, хотя дело еще не доходило до вооруженных конфликтов, все споры и столкновения неизменно заканчивались в пользу голландцев. Это происходило отчасти потому, что голландцы были сильнее на местах, но немаловажным был и тот факт, что Голландскую компанию поддерживало правительство, а Британская компания на этом этапе официальной поддержки вообще не имела. Лондонским купцам приходилось самостоятельно искать место, где можно было развернуться, ив 1610 году группа судов под командованием Мидлтона направилась не в восточную часть Индийского океана, а в западную и попыталась начать торговлю с турками в Красном море. Но турки оказались недружелюбными, Мидлтона и его людей схватили, когда они сошли на берег, однако по счастливому стечению обстоятельств им удалось бежать из тюрьмы и вернуться на свои корабли, где они были в безопасности. Убедившись, что здесь с торговлей большие проблемы, Мидлтон повел свои корабли на северо-западное побережье Индии и подошел к Камбейскому заливу, желая попытать счастья в Сурате. Поскольку португальцы считали индийскую торговлю своей вотчиной, независимо от того, велась она из их портов, таких как Гоа, или из портов независимых соседних государственных образований, они спешно отправили несколько больших галеонов из Диу, чтобы заставить Мидлтона убраться подальше. Их прибытие встревожило местного губернатора, и он наотрез отказался иметь дело с англичанами. Мидлтон ушел, а двумя годами позже несколько английских судов под командованием Беста подошли к Сурату с намерением отстоять свое право на торговлю в любом пункте, где не поднят португальский флаг, и бросили якоря на рейде. Португальцы из Диу снова появились – четыре тяжелых корабля и флотилия галер – и приказали ему уйти. Бест отказался.

Таким образом, волею судьбы именно Бест стал первым человеком, решившим, что жители Британских островов должны участвовать в будущей судьбе Индии. Убедившись, что англичанин проявляет упорство, португальцы атаковали. Бест принял бой при большом численном преимуществе противника и одержал верх. Он отбил два (с месячным перерывом) нападения португальцев не благодаря отчаянной храбрости, а лучше владея искусством судовождения и тактически умело используя местные течения и отмели. Таким образом, в 1612 году в Индии впервые услышали грохот английских пушек, и никто, даже сам Бест, не знал, что они предвещали. Дав отпор доселе непобедимым на море португальцам, Бест произвел фурор на берегу, и местные правители без сопротивления выделили ему четыре фактории на берегу, ставшие первыми британскими плацдармами на Индостане.

Однако противник, потерпев поражение, спешил взять реванш, и спустя три года вице-король Азеведо лично возглавил флот из девяти галеонов и многочисленных мелких плавсредств, который взял курс на север и напал на четыре английских корабля под командованием Даунтона, которые стояли на якорях у побережья Сурата. И снова мастерское судовождение помогло англичанам одержать победу, и вице-король, сам не бывший моряком, был вынужден вернуться обратно с жалкими остатками своих прежде грозных сил. (Автор преувеличивает, боестолкновения в 1612–1615 гг. были многочисленными. В конце концов португальцы (последняя, самая сильная эскадра) расстреляли боезапас и были вынуждены уйти. Англичане отбились. – Ред.)

Однако португальцы все же были еще достаточно сильны в обороне, чтобы в том же году добиться крупного триумфа в удержании владений, приобретенных их предками – первыми христианскими завоевателями Востока. Их неудача (локальная и невнятная. – Ред.) у берегов Индии оказалась компенсированной крупным успехом у восточных ворот Индийского океана. В 1615 году голландцы предприняли еще одну попытку захватить Малакку, и в девятый раз за ее бурную историю под португальским флагом атакующие не смогли добиться успеха. В этот раз, как уже дважды было раньше, противник был остановлен на воде и даже не начал операцию на суше. В морском бою голландцы не добились решающего успеха, оправдывающего риск высадки войск и орудий, и операция была прекращена. После второй неудачной попытки довести масштабную десантную операцию до успешного завершения голландцы полностью изменили тактику взаимоотношения с португальцами, и, когда спустя пятнадцать лет противостояние между ними вспыхнуло снова, они полностью исключили из своих планов атаки на суше. На протяжении пятнадцати лет на Малакку не покушался ни один европейский противник португальцев, и, дважды удержав ее при нападении грозных голландцев, португальцы добились своих единственных значительных побед над европейскими силами в Азиатском регионе. Еще один раз, прежде чем Малакка была окончательно потеряна для португальцев двадцатью шестью годами позже (в 1641 г.), им пришлось защищать ее от азиатов.

Ситуация сложилась так, что и голландцы, и португальцы дважды за восемь лет потерпели поражение в конфликтах: португальцы – от англичан, а голландцы – от португальцев. В течение нескольких лет приобретенный опыт удерживал португальцев от дальнейших действий, но голландцы, получив от ворот поворот в одном месте, стали еще агрессивнее в другом, обратив всю свою экспансионистскую энергию на вытеснение с островов Малайского архипелага англичан – посчитав это направлением наименьшего сопротивления. Они с удвоенной силой начали создавать препятствия работе агентов Британской компании на островах, тем более что были уверены в одобрении этой деятельности своим правительством. Голландия больше не могла рассчитывать на британскую поддержку в своем антагонизме к Испании, поскольку король Яков I начал развивать дружбу с этой страной. Кроме того, Голландия не боялась Англии, поскольку в это время превосходила ее по могуществу на море. Этот процесс достиг своей высшей точки при Яне Питерзоне Куне (1587–1629), четвертом генерал-губернаторе голландской Ост-Индии. Как и португальцы, голландцы взяли за правило в первые дни своих взаимоотношений с Востоком назначать чиновника для охраны своих интересов в заморских владениях, ив 1618 году на должность генерал-губернатора была назначен Кун, ставший оплотом своей страны на Востоке и грозным оппонентом для всех, кто посягал на ее интересы.

Некоторые авторы уподобляют Куна Албукерки, но это сравнение допустимо, только если его применять к одной стороне характера и карьеры португальского флотоводца и вице-короля Индии. «Португальский Марс» был не только великолепным плановиком и организатором в мирное время, но и первоклассным лидером в бою. Кун тоже был компетентным командиром, однако ничто в его военной карьере не доказывает, что он был способен предпринять атаку, подобную нападению Албукерки на Ормуз, когда враг имеет преимущество 50 к 1. Или возглавить операции, подобные тем, что привели к захвату Маската, Малакки, Гоа. Но в умении быстро схватывать ситуацию в целом, целеустремленности и преданности своей стране Кун, безусловно, был похож на знаменитого чиновника, назначенного королем Мануэлом. Перед Куном стояли более сложные проблемы, чем перед португальским адмиралом, поскольку Албукерки противостояли только азиаты, его линии коммуникаций были в безопасности и свобода перемещения по морю была абсолютной. Нельзя ставить в вину Куну, что ему не выпала возможность претворить в жизнь свои великие планы, потому что с теми средствами, которые имелись в распоряжении голландцев, на претворение запланированного потребовалось целое поколение, и Кун умер, когда работа только началась.

При вступлении в должность, а может быть, и раньше Кун осознал, что в первую очередь следует создать восточную столицу Голландской компании в тщательно выбранном месте. В течение двадцати лет голландские корабли перемещались по островам, не имея определенной базы, и ее необходимость стала очевидной. Нужна была база, чтобы хранить боеприпасы, корабельное оборудование и грузы, а также для размещения аппарата чиновников и агентов. Выбранное место должно быть одинаково удобным и для военного времени, и для мирного, и для его определения Куну пришлось принять во внимание международные проблемы, существовавшие на всем Индийском океане. Граница торговой экспансии голландцев была обращена на восток, но основная опасность – не считая политической обстановки в Европе – располагалась на западном, а также северном флангах, где твердо закрепились португальцы. Куну требовалось расположить голландский штаб так, чтобы этой опасности можно было эффективно противостоять, и очень важный естественный фактор исключал любую точку к северу от экватора. В дни парусного флота было очень важно выбрать правильное положение относительно противника с учетом преобладающих ветров. Принимая во внимание муссоны, положение с наветренной стороны от португальцев можно было найти только в поясе юго-восточных пассатов южнее экватора. Другим требованием для размещения столицы голландских колоний в малайском регионе, важным и в мирное, и в военное время, была близость к выходу из архипелага в открытое море. Таких выходов было два: один – Малаккский пролив между островом Суматра и материком (полуостровом Малакка), другой – Зондский пролив между островами Суматра и Ява. Малаккский пролив привлекал парусный флот прежних дней, поскольку предлагал удобный вход в архипелаг в течение половины года, а также удобный выход. К нему можно было подойти во время летних муссонов с попутным ветром. Зондский пролив располагался уже не в Северном, а в Южном полушарии, и к нему было трудно подойти под парусами из-за круглогодичных юго-восточных пассатов. (Не совсем так. Зимой район Зондского пролива оказывается в зоне муссона, который южнее экватора меняет направление с северо-восточного на северо-западное. – Ред.) Одни и те же естественные факторы делали его лучшей альтернативой в стратегическом отношении и худшей – с чисто коммерческой точки зрения. Тем не менее именно на нем Кун остановил свой выбор. Некоторые авторы, пытаясь разобраться в его мотивах, пришли к выводу, что он хотел устроить свой штаб возле островов Гвоздики[18]. Такое соображение могло иметь место, но его было недостаточно, чтобы перевесить навигационные преимущества северного входа. Вероятно, истина заключалась в том, что этот дальновидный офицер умел мыслить масштабно, и, постоянно памятуя о главной угрозе голландскому будущему на Востоке, о чем только что говорилось, он понимал, что место для будущего штаба должно быть таким, чтобы инициатива в действиях против португальцев всегда оставалась у голландцев. Голландская столица в Малаккском проливе будет располагаться с подветренной стороны от Гоа во время юго-западных муссонов, а голландская столица в Зондском проливе будет с наветренной стороны по отношению к Гоа круглый год (выше уже отмечалось, что это не так. – Ред.).

Сразу после вступления в должность генерал-губернатора внимания Куна потребовали дела настоящие, а не будущие, поскольку обострилось противостояние с англичанами на самом архипелаге. К счастью для него, в результате грубых просчетов одного из англичан проблема решилась в пользу голландцев. В яванском прибрежном городе Бантам, расположенном в Зондском проливе, главная торговая фактория Британской компании существовала уже несколько лет. У голландцев тоже было там агентство, и еще одно – в небольшом городке Джакарта, который расположен к востоку от Бантама. Здесь голландцы были в плохих отношениях с местным населением. В 1619 году, через несколько дней после вступления Куна в должность, он находился на островах Банда с большинством голландских судов, занятых под погрузку специй. Еще четыре голландских судна принимали груз в Бантаме – вместе с эскадрой из шести английских кораблей, которой командовал адмирал Дейл – офицер, больше известный энергией и напористостью, чем мастерством. Холерический темперамент Дейла, на который повлияла еще и малярия, еще больше подогрели ссоры с голландцами, и в конце концов он потерял всякую способность к трезвым суждениям в весьма тревожной ситуации, когда избежать ошибок можно было, лишь имея холодную голову и ясное понимание обстановки. К нему обратился яванский правитель Джакарты и попросил о помощи в вытеснении голландцев с его территории, на что Дейл с готовностью согласился. Он жаждал мщения за ряд насильственных действий голландцев против английских судов. В качестве первого шага английский флотский командир атаковал и нанес поражение голландским судам на рейде, а потом оказал помощь местному населению в захвате голландских поселенцев на берегу.

Но после этого он дал противнику шанс нанести ответный удар при самых благоприятных обстоятельствах, которым Кун не преминул воспользоваться. Урегулировав дела в Джакарте, Дейл рассредоточил английские суда по разным пунктам для приема грузов, а сам направился в Индию. Представляется невероятным, что он мог не знать о крупных силах голландцев, сконцентрированных совсем рядом.

Новости о происшедшем довольно быстро дошли до Куна. Это был удачный шанс. Он направил свою эскадру первым делом для повторного взятия Джакарты. Город, как выяснилось, идеально подходил для организации голландского штаба, поскольку имел удобную якорную стоянку, изобилие пресной воды из реки и был расположен в удобной близости от Зондского пролива. Именно здесь Кун впоследствии основал голландскую восточную столицу под названием Батавия, которая по сей день остается одним из самых процветающих городов на Востоке. (В 1939 г. переименована в Джакарту, столицу независимой с 17 августа 1945 г. Индонезии. – Ред.) Захватив Джакарту, Кун устремился на поиски разбросанных английских судов, которые все были захвачены. Британской компании был нанесен столь крупный ущерб, что она стала бессильной на архипелаге. Таким образом, две ближайшие цели Куна – нахождение хорошего места для будущей голландской столицы и вытеснение британских конкурентов – были достигнуты благодаря ошибке английского флотоводца.

Но в начале XVII века все изменилось. В 1619 году, когда командиры флотов Голландии и Англии нападали друг на друга в проливах Малайского архипелага, их компании заключили соглашение о совместных действиях в восточных морях против Португалии и Испании. Вскоре это взаимопонимание приняло агрессивную форму, которая опиралась на правильное понимание стратегических возможностей, открытых для совместных действий. Две неудачные попытки голландцев захватить Малакку доказали, что основные владения португальцев на суше слишком сильны, чтобы с ними можно было справиться прямой атакой, учитывая ограниченные возможности британских и голландских купцов. Но если считать оба флота вместе, судов было вполне достаточно, чтобы блокировать торговые пути. И компании приступили к проверке осуществимости этих планов. Они не устремлялись в погоню за португальскими галеонами по огромным пространствам Индийского океана, где им очень просто было уйти, а блокировали отправную точку в Гоа достаточными силами, чтобы захват любого судна, оказавшегося за пределами дальности действия береговых батарей, стал несомненным фактом.

Это, конечно, было формой ведения военных действий, известной как торговая блокада, но в те времена это было новым методом нападения на собственность противника, единственным прецедентом которой было закрытие Албукерки выхода в море судов из Каликута после того, как португальцы не сумели взять этот город в начале XVI века. Теперь Португалия стала первым европейским государством в истории, подвергшимся торговой блокаде. Такого способа военных действий раньше не существовало, в основном из-за недостаточной важности международной торговли для стран в том веке, когда каждая из них была самодостаточной в обеспечении себя предметами первой необходимости. (Примеров морской блокады можно найти сколько угодно, начиная с античного времени. И самодостаточность уже тогда была далеко не у всех. – Ред.) Сыграла свою роль и сложность наблюдения за судами в порту в плохую погоду, имея лишь парусный флот. Однако в Гоа условия были особенно благоприятными и для ведения операции, и для оказания максимального влияния на противника. Оттуда уже не тек полноводный поток ценных грузов, как пятьдесят лет назад, но тем не менее линия связи между западной и восточной столицами Португальского королевства оставалась весьма чувствительным нервом в португальской национальной жизни. Разорвать эту линию в ее начале было несложно даже для парусных судов, потому что на Малабарском берегу почти не бывает штормов – только во время юго-западных муссонов, и, когда дует муссон, сама погода препятствует выходу судов из Гоа.

В 1621 году во время смены муссонов жители Гоа впервые увидели приближающиеся британские и голландские корабли, которые дрейфовали в виду берега под легкими парусами. В гавани в это время не было военно-морских сил, способных оттеснить их, и, хотя гарнизон был приведен в боевую готовность, он ничего не мог сделать. Позднее эта картина стала привычной в Гоа, но, когда занавес был поднят впервые, люди испытали шок. Ведь даже если португальцы больше не контролировали все судоходство в Индийском океане, их собственной свободе плавания пока ничто не угрожало, если не считать спорадических нападений на отдельные суда. Полное прекращение движения, пусть даже только на один сезон, было очень плохим предзнаменованием. Национальная гордость могла в какой-то мере тешить себя тем, что над Гоа все еще развевается португальский флаг, но колонии, ничего не добавляющие к казне метрополии, ей вряд ли нужны. Поэтому все чаще стали раздаваться голоса, настаивающие на оставлении Гоа и других португальских владений в Индии, которые являлись только источниками тревог и потерь.

Зная, что им не угрожает ни противник, ни стихия, блокирующие суда оставались на подходах к Гоа всю малабарскую зиму, держась за пределами дальности действия береговой артиллерии, а португальские артиллеристы следили за ними со стен форта Панджим, не имея возможности нанести удар. Португальские моряки на стоявших в гавани кораблях понимали, что сезон попутных ветров проходит, но ничего не могли сделать. Все это произвело сильное впечатление на местное население и существенно подорвало престиж Португалии. Индусы могли видеть, что ежегодный уход судов с грузами в Лиссабон – главное событие в Гоа на протяжении последних ста десяти лет – не состоялся из-за воздействия сторонних сил.

Одновременно с блокадой Гоа португальцы испытывали сильное давление в другом регионе. Дело в том, что изоляция галеонов в Гоа, пусть даже их там было немного, существенно уменьшила морские ударные силы португальцев, что дало агентам Британской компании в Сурате благоприятную возможность для осуществления давно задуманного предприятия. Они желали не только расширить свой бизнес, но и отомстить за постоянное вмешательство португальцев и интриги против компании. Двумя годами ранее несколько английских судов зашли в Джаск – маленький порт у входа в Персидский залив, чтобы установить контакт с шахом Аббасом и получить разрешение на ведение торговли. Это действо было расценено адмиралом Андраде, командовавшим португальским флотом в заливе, как посягательство на монополию местной торговли, принадлежавшую, как он считал, его стране. Поэтому Андраде атаковал англичан, но получил отпор, в основном из-за неумелых действий судовых команд, набранных из местного населения. Сам он был храбрым и знающим офицером. Поскольку португальцы не смогли изгнать англичан, те выполнили свою миссию и без приключений вернулись в Сурат. Но эскадра Андраде, хотя и не добилась своего, отошла без потерь и оставалась серьезной угрозой для экспансии англичан в этом регионе, которую следовало устранить ради своей же безопасности.

Кроме того, присутствие португальского флота в Персидском заливе являлось постоянным оскорблением для шаха Аббаса, который страстно желал вернуть себе остров Ормуз, давно потерянный для Ирана, но, не имея боевых кораблей, он не мог отправить туда армию, пока на пути стояла эскадра Андраде. В хорошо вооруженных судах Британской компании этот хитроумный монарх увидел решение проблемы и выдвинул помощь в захвате португальской собственности условием для дачи англичанам разрешения на ведение торговых операций. Англичане, поразмыслив, пришли к выводу, что, уничтожив португальский флот, они тоже получат перспективы для развития бизнеса в Иране. Но Андраде всегда мог получить подкрепление из Гоа во время сезона зимних муссонов, но только в этом сезоне он мог быть атакован из Сурата. Стало быть, уничтожение или захват его флота – слишком опасное предприятие для компании, пока не блокирован Гоа. После блокады португальцев в Гоа английские офицеры в Сурате могли точно знать, с какими силами им придется столкнуться в заливе. Поскольку Аббас торопил их, они отправили на это дело девять кораблей под командованием капитана Блита, но британское правительство оставили в неведении. При подходе англичан шесть португальских кораблей ушли в Ормуз под защиту береговых орудий. После этого на остров были переброшены иранские войска, которые с помощью Блита начали осаду, конец которой мог быть только один. И несмотря на отчаянное сопротивление, Ормуз был навсегда потерян для Португалии.

Так пала первая из трех главных морских крепостей, созданных гением Албукерки, и ее падение стало знаменательным событием и в британской, и в португальской истории. Британские историки описывают его несколько односторонне (как всегда. – Ред.), не указывая на важное влияние блокады Гоа на его успех. Если бы не блокада Гоа, вероятнее всего, англичане вообще не начали бы операцию или начали намного позднее. Чтобы представить общую картину ситуации на море, мы должны понимать, какой ее видели португальцы. Захват Ормуза, безусловно, был чрезвычайно зрелищным материалом для истории, но для португальцев не был очень уж серьезной потерей. Было много рассказов о черных клубах порохового дыма, сожжении эскадры, сдаче адмирала и гарнизона. А блокада велась без единого выстрела. И тем не менее захват Ормуза можно сравнить с ампутацией конечности, а блокаду Гоа – с ударом прямо в сердце, в результате которого оно перестало биться. Хотя в этом случае блокирующие силы ослабили давление до того, как торговая жизнь умерла, вызванный ею временный паралич наглядно доказал, что метод может использоваться с катастрофическими результатами, если блокаду поддерживать достаточно долго. Голландцы тоже взяли этот вывод на заметку.

В том плане, что эскадра Андраде не могла прийти на помощь, атака на Ормуз была так же полезна блокаде Гоа, как блокада атаке. И то, что эти два действа оказались возможными в одно и то же время, доказало, насколько полно англо-голландское партнерство могло контролировать ситуацию на Востоке. Можно отметить, что с этого момента и далее португальское господство на морях и побережьях Азии разрушалось шаг за шагом с неуклонным убыванием их морских сил. Прошло менее четверти века с тех пор, как Португалия безраздельно господствовала в Индийском океане, когда у нее не было конкурентов и все ее владения были в безопасности. Затем наступил период, когда ее торговля стала испытывать конкуренцию, с которой Португалия уже не могла справиться, хотя серьезного противостояния с оружием в руках еще не было. И наконец, наступил момент, когда насильственное и всеобъемлющее ограничение движения португальских судов не только практически свело к нулю ее торговлю, но начали уменьшаться и ее главные владения на суше, из которых Ормуз был первой потерей. Последовала короткая пауза – из метрополии было отправлено последнее подкрепление, призванное удержать позиции, но, когда и оно оказалось в меньшинстве в сравнении с растущими силами противников, упадок возобновился и стал набирать скорость. В конце концов от былого величия остались лишь жалкие обломки.

Глава 9 Крах Португалии на Востоке

Первая блокада Гоа с одновременной потерей Ормуза показала португальцам, что, если они хотят сохранить хотя бы некое подобие прежнего положения на Востоке, необходимо срочно укрепить свой флот в Индийском океане. Из Европы были отправлены дополнительные суда, и на некоторое время это усиление удерживало противников от враждебных действий – таких, как блокады, – требующих длительных и серьезных усилий. Но политика взаимной поддержки действий против Португалии, принятая в 1619 году Голландской и Британской компаниями, оставалась в силе десять лет и, хотя не стала основой для широкомасштабного плана завоеваний, все же принесла плоды в виде совместных агрессивных действий судов компаний против конкурента. Так, в 1624 и 1625 годах англо-голландские эскадры атаковали португальские корабли на входе в Персидский залив, а в 1626 году – небольшое португальское поселение на острове Бомбей. Вряд ли стоит утверждать, что эти нападения стали эпохальными событиями, поскольку первые две атаки не принесли решающего успеха и в ходе них было потеряно единственное английское судно, потопленное португальцами на Востоке, а последняя была обычным набегом. Но их значение заключалось в том, что теперь англо-голландцы всегда владели инициативой. Постепенно дошло до того, что действия португальцев были сведены к постоянной обороне, и, хотя Гоа снова стал открытым портом, факт, что они исчерпали свои возможности в части получения подкреплений из метрополии, в то время как флоты англичан и голландцев неуклонно росли, лишал их взгляд на будущее оптимизма.

Так сложилось, что отношения португальцев с Моголами – императорами, правившими на севере Индостана, изменились к худшему по ряду причин, не последней из которых было дружественное отношение этих могущественных правителей к агентам Британской компании, которым они позволили обосноваться в Сурате. От этого отчуждения англичане существенно выиграли. Дело в том, что португальские короли имели обыкновение, когда портились отношения с двором в Дели, задерживать местные суденышки, занятые перевозкой благочестивых мусульман из Индии на ежегодное паломничество в Мекку. Такое вмешательство вызывало немало гнева, поскольку императоры, командовавшие грозными армиями, как и персидский шах Аббас, были на море беспомощными, словно дети. Тем более в сравнении с белыми людьми. Поэтому они и решили обратиться за помощью к другим белым людям – англичанам, использовав их в качестве наемников. Поэтому снова английские корабли оказались в распоряжении восточных правителей как условие для развития торговли. На этот раз возможности были предоставлены, поскольку Моголы строже придерживались договоренностей, чем шахи. Португальцам дали понять, что суда с паломниками, равно как и все прочие суда, в которых заинтересованы Моголы, отныне и впредь находятся под защитой английских пушек, и английские фактории в Сурате пользовались особой благосклонностью в Дели.

Положение и политика Британской Ост-Индской компании в этот период – и в течение почти шестидесяти лет после него – заслуживает внимания всех, кто интересуется разными формами национальной заокеанской экспансии. Будь первый португальский вице-король Индии жив в первой половине XVII века, он бы указал на растущую силу и богатство английских торговых авантюристов на северо-западе Индостана как доказательство взглядов на азиатское предприятие, которые он тщетно пытался внушить своему суверену. Компания и ее агенты проводили свою политику именно на тех принципах, которые он рекомендовал. «Уделяйте все свое внимание могуществу на море, – писал Алмейда, – и избегайте лишних расходов на крепости и прочие обязательства на суше». Король Мануэл не одобрял эти принципы. Зато лондонские торговцы одобрили. Им было достаточно протолкнуть одного администратора в качестве своего главного представителя в Сурат – между Гоа и Диу, двумя сильнейшими крепостями в Южной Азии – и снабдить его бунгало, складом, парой клерков и несколькими кремневыми ружьями. Никаких валов, стен, рвов и орудий. Но этот администратор имел полномочия контролировать движение всех кораблей флота компании в Индийском океане. Когда же этот флот численно превзошел португальский флот, этот администратор, он же по совместительству бухгалтер, стал контролировать весь обширный морской регион между Аравийским полуостровом и Индостаном. Заметим, что он не только отправлял домой больше богатств, чем португальские офицеры, но и превзошел их, заручившись поддержкой великих азиатских правителей – индийских Моголов и иранских Сефевидов. Он вел дипломатические переговоры на равных с португальским вице-королем, имевшим королевский статус, многочисленных стражников и практически неприступную крепость.

Однако не подлежит сомнению и то, что капитаны кораблей компании испытывали острую необходимость в соответствующих судоремонтных сооружениях, оборудовании, арсенале – иными словами, в собственной базе флота. Правда, даже при отсутствии ремонтных баз – за исключением тех, которые могли предоставить местные правители, они как-то одерживали верх над португальцами, имевшими крупные доки в Гоа. Вероятно, они действительно были непревзойденными мастерами своего дела. Все дело в том, что для любого заморского мероприятия, проводимого вдали от родных берегов, должна соблюдаться некая пропорциональность между количеством судов и размером заморских владений – только так будут достигнуты наилучшие результаты. Проницательные голландцы поняли это на самой ранней стадии. Но эффективное возвеличивание англичан над португальцами (при решающей роли голландцев. – Ред.) тем не менее показало, что в эпоху парусного флота, как и утверждал Алмейда, корабли могли господствовать над обширными морскими районами без поддержки крепостей, находящихся в непосредственной близости, хотя и не без трудностей. А приморские крепости без достаточного числа кораблей никогда не имели такой возможности и не будут иметь.

Для торгового сословия из числа местного населения перемены на первом этапе были озадачивающими. Все же индусы больше опасались крупных армий, чем кораблей. А истории о разрушительных обстрелах городов с моря за прошедшие столетия благополучно забылись. Насколько индусский торговец мог оценить внешние атрибуты могущества, то обеспеченные всем необходимым вооружением гарнизоны Гоа и Диу были доказательством силы, напрочь отсутствовавшей, как казалось, в британских концессиях, где единственными белыми людьми были сильно потевшие клерки и морские шкиперы в крайне непрезентабельных одеждах. Но когда местные люди поняли, что последние, несмотря на невзрачный вид, пользуются таким же хорошим отношением Великих Моголов, как и богато одетые португальцы, даже более того, у неказистых англичан больше денег, чем у изысканных португальцев, они стали увереннее вступать с ними в деловые отношения.

В 1625 году отдельные ссоры между Британской компанией и португальцами соединились с европейскими проблемами, положившими начало войне между метрополиями. (Очередная англо-испанская война 1625–1630 гг., где союзниками Англии выступили Голландия и Франция. Нападение союзников на Кадис (9 английских и 16 голландских кораблей, 90 транспортов с войсками) было испанцами отбито. Не удалось захватить и испанский «серебряный флот» из Америки. В 1630 г. Англия, бросив союзников, заключила с Испанией мир. Напомним, что с 1581 по 1640 г. Португалия входила в состав Испании. – Ред.) Поскольку компания была уполномочена британской короной вести борьбу со всеми врагами государства, ее враждебное отношение к вице-королю в Гоа приняло национальный и постоянный характер. Такое положение сохранялось в течение пяти следующих лет до установления в 1630 году мира в Европе (мира не было – шла Тридцатилетняя война 1618–1648 гг. – Ред.). Но после уже упомянутого набега на Бомбей в 1626 году компания довольствовалась ведением торговых дел и на Востоке сложилась довольно любопытная ситуация: хотя формально объявленная война повлекла за собой враждебные действия между отдельными лицами и компаниями, на практике обмен ударами был редким и незначительным. Суть заключалась в том, что чувства, доселе объединяющие британскую и голландскую компании в их совместном противостоянии португальцам, стали ослабевать, по крайней мере у англичан, вследствие растущего торгового соперничества и угрозы голландского морского господства. Англичане не без оснований опасались, что в будущем их торговля сильнее пострадает от союзников компании, чем от ее теперешних противников. И когда между Британией и Португалией (в составе Испании. – Ред.) был восстановлен мир, политика лондонских купцов стала быстро меняться в сторону установления понимания с португальским вице-королем. Последний, со своей стороны, уже давно понял, что, оставаясь врагами обеих компаний, португальцы совершают ошибку, поскольку блокада Гоа и одновременная потеря Ормуза наглядно доказали, что Португалия не может справиться с двумя столь сильными противниками сразу. И хотя последовавшее вскоре прибытие нескольких судов из Лиссабона помогло португальцам в какой-то мере укрепить свои позиции, английские договоренности с империей Моголов добавили трудностей в будущем. А тем временем неуклонная экспансия и непримиримая враждебность голландцев были постоянным источником тревог в Гоа. Так что, когда Британская компания делала португальцам какие-то предложения, она уже не получала безапелляционных отказов, как это было бы несколькими годами раньше. И хотя вице-король проявлял дипломатическую осторожность, ситуация медленно, но верно становилась более свободной для обеих сторон. После длительных консультаций в 1635 году была, наконец, достигнута официальная договоренность о том, что обе стороны обязуются урегулировать все споры мирным путем.

После этого португальцы остались один на один с голландцами, и основным содержанием истории Индийского океана в течение нескольких последующих десятилетий стала борьба между этими двумя белыми нациями на Востоке. В этом конфликте иногда наступали короткие паузы, во время которых не велись военные действия, однако моральное противостояние не ослабевало. Британская компания внимательно следила за развитием событий, оставаясь зрителями (излюбленная позиция Великобритании вплоть до XX в. – Ред.), чьи интересы иногда выигрывали, а иногда – страдали в атмосфере постоянной вражды между соседями. В период, последовавший за первыми двадцатью годами ее существования, история Голландской компании стала чередой замечательных достижений, благодаря которым Голландия заняла выдающееся место в морской истории. Стремясь добиться океанской гегемонии на Востоке, построенной по модели Албукерки, губернатор Кун и его последователи, не испытывавшие ни малейших угрызений совести по поводу захвата всего, что им позволяли захватить имевшиеся в их распоряжении силы, прошли долгий путь к полному успеху. Они явили пример приобретения политической и коммерческой власти посредством мастерского использования военного флота. Что касается собственности и влияния на суше, их позиция отличалась от позиции Британской компании, которая имела ровно столько земли, сколько было абсолютно необходимо для факторий, и иногда даже порицала своих служащих за увеличение их числа. Голландцы считали, что наилучший способ развить торговлю – установить эффективный контроль над районом зарождения грузопотока, и силой подчиняли себе местных правителей в регионах сосредоточения своих коммерческих операций. Правда, иногда они действовали по методу Албукерки, то есть оставляли у власти местных правителей. Так, Ява, Суматра и Молуккские острова были вынуждены уступить голландцам монополию на свой экспорт. Другие острова, которые были меньше и удерживались португальцами, были захвачены, и туда были назначены голландские губернаторы.

С Британской компанией голландцы существовали как бы параллельно до времен Кромвеля. За двадцать лет Голландская компания заняла настолько важное место в национальной экономике своей страны, что теперь всегда могла рассчитывать на поддержку правительства, а Голландия стала более могущественной морской державой, чем Англия. С другой стороны, Британская компания внесла значительно меньший вклад в дело процветания своей страны, и не могла претендовать на материальную поддержку, даже если бы королевский флот был достаточно силен, чтобы ее оказать. В результате абсолютной уверенности в себе, основанной на поддержке соотечественников, один из высших чиновников Голландской компании довел ситуацию до высшей точки в 1623 году, ополчившись на горстку англичан, имевших на острове Амбоина (Амбон, Молуккские о-ва), где выращивалась гвоздика, одну из последних английских торговых факторий Британской компании в Малайском архипелаге. В период временного отсутствия генерал-губернатора Куна, который находился в Европе после окончания своего первого срока пребывания в должности и до начала второго, этот чиновник арестовал весь британский персонал на Амбоне. Он подверг англичан пыткам, добиваясь признания в преступлениях против голландских законов, которых они никогда не совершали, и затем казнил. И Голландское государство поддержало его действия. Нельзя сказать, что инцидент сильно повлиял на общую стратегическую и коммерческую ситуацию на Востоке – ни в тот момент, ни впоследствии. Вместо взрыва негодования, которого можно и нужно было ожидать, когда новость достигла Лондона, англичане ограничились шумными протестами и угрозами, которые так и не осуществились до прихода к власти Кромвеля спустя тридцать лет. Но это привлекло внимание нации к деятельности Британской компании, которое неуклонно возрастало по мере того, как Англия становилась морской державой, и, наконец, настал период, когда голландцам приходилось дважды подумать, прежде чем предпринимать какие-либо враждебные действия против англичан.

После инцидента на Амбоине (Амбоне) англичане, еще раньше покинувшие Бантам, больше не были помехой на островах Малайского архипелага, и голландцы, посчитав свои позиции в восточной части Индийского океана достаточно прочными, решили, что пора вытеснить португальцев из северной части океана. (Если быть точными, то граница Индийского океана с Тихим проходит у северного входа в Малаккский пролив, по западному берегу Суматры, южному берегу Явы, Тимора и Новой Гвинеи. Так что описываемые позиции голландцев и португальцев в Малакке относятся к акватории Тихого океана. Но простим британскому автору-адмиралу такое чисто английское заблуждение. – Ред.) На то, что это будет серьезным делом, указывал их собственный опыт в Малакке. Но пока не было острой конкуренции в торговле, с захватом португальских колоний и крепостей можно было подождать. Спустя несколько лет, собрав достаточное количество судов, было предпринято генеральное наступление на соперничающее с Голландией на Востоке европейское государство. Оно велось упорно, целеустремленно и терпеливо, однако развязанная война оказалась долгой.

Возможно, будет преувеличением утверждать, что голландцы придерживались строгого, расписанного по времени плана. Они никогда не стояли на месте, но никогда и не спешили и, усвоив уроки былых неудач в Малакке, избегали рисков их повторений и не пытались захватить одновременно все и сразу. Однако голландцы всегда точно знали, что будут делать на следующем этапе и как, и каждое движение вперед выполнялось так, чтобы не только достигалась непосредственная цель, но и делался шаг к достижению следующей. Поэтому голландцы, хотя и постоянно проявляли агрессивность, никогда не спешили, и не потому, что им не хватало азартных, смело идущих на риск офицеров. Всему миру известны имена таких лидеров, как Хемскерк, ван Димен и Пит Хейн. Просто голландцы предвидели, что со средствами, которые были в их распоряжении, они скорее добьются успеха медленными и уверенными, а не поспешными действиями. В течение двадцати лет политика ярких, стремительных атак их не привлекала, но, если судить по конечным результатам, даже сам Албукерки вряд ли мог добиться большего.

Поскольку все планы голландцев зависели от удержания в своих руках инициативы, перспектива успеха основывалась на абсолютной свободе передвижения по морю. Требовалась, во-первых, позиция с наветренной стороны от противника, откуда можно атаковать, а во-вторых, восточный флот, превосходящий по силам любую разумную комбинацию флотов противников. Позиция с наветренной стороны у голландцев уже имелась, но кораблей пока еще было мало. Поэтому, когда после блокады Гоа в 1622 году морские силы португальцев были увеличены, голландцы стали упорно наращивать свои, и делали это до тех пор, пока их флот не стал достаточно сильным, чтобы противостоять даже англо-португальской коалиции, создание которой представлялось маловероятным, но вовсе не невозможным. Оставалось увеличить войска. Но военные резервы Голландской компании в тот период хотя и были достаточными, чтобы одержать верх над плохо оснащенными армиями малайских султанов, но не соответствовали стандартам, необходимым для прямой атаки или осады хорошо укрепленных европейских позиций, таких как португальские морские крепости. Против них они еще много лет были вынуждены полагаться только на военно-морские силы.

Однако чисто морское наступление, когда его вели такие асы войны на море, как соотечественники флотоводцев Тромпа и де Рюйтера (Рёйтера), оказалось достаточным для достижения основной цели – остановки всей португальской морской торговли на Востоке. Видя, насколько серьезный урон нанесла первая морская блокада Гоа, голландцы в 1630 году подготовились к новому генеральному наступлению. Свои стратегические планы на пятнадцать лет они построили на следующем принципе: хотя вражеские порты слишком сильны, чтобы стать объектом прямой атаки, торговля, которая дала им жизнь и постоянно поддерживала их роль источника национального богатства, может быть прекращена превосходящими военно-морскими силами противника, у которого нет необходимости в спешке. Поэтому использовались только морские суда, чтобы лишить Малакку и Гоа положения, которое они занимали на протяжении более ста лет, – основных мест взаимодействия жителей Востока и Запада. Эти порты подверглись многолетней блокаде, в результате которой городские улицы заросли сорняками, а население покинуло свои дома в поисках лучшей доли.

Но в самом начале у голландцев еще не хватало кораблей, чтобы надежно «запечатать» оба порта одновременно, не распыляя свои силы. Нельзя было сбрасывать со счетов наличие португальского флота на Малабарском берегу и в Маскате. Приходилось выбирать, с какого из портов начать, и выбор пал на Малакку, которая была ближе. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как вторая из двух прежних попыток взять крепость окончилась неудачей. А в промежутке союзник голландцев – малайский правитель Ачеха, отец и дед которого тоже безуспешно атаковали португальскую крепость, организовал хорошо оснащенную экспедицию, но его постигла та же участь и по аналогичной причине, то есть из-за своевременного подхода флота с Гоа с переменой муссонов. Это был десятый случай за сто двадцать лет португальской оккупации, когда для враждебного флота, перевозящего значительные наземные силы, оказалось невозможным сломить неприступную крепость. В одних случаях атакующий флот потерпел поражение от флота защитников и даже не высадил войска на сушу, в других вовремя подоспело подкрепление из Гоа. Ни разу Малакка не переходила к представителям смуглокожей расы с тех пор, как над ней был поднят европейский флаг, и ее никто – ни белые люди, ни арабы и ни малайцы – не сумел силой отнять у португальцев. Пришлось прибегнуть к такой затяжной мере, как одиннадцатилетняя блокада.

При португальцах, так же как и при их предшественниках – местных султанах, Малакка была главным пунктом сбора и перегрузки грузов. Сюда его свозили на маленьких местных суденышках со всех малайских островов, из Сиама (Таиланда) и Китая для погрузки на большие океанские суда и отправки на Запад. Голландцы очень хотели повернуть прибрежное судоходство в свой собственный порт, выполнявший аналогичную функцию, – в Батавию. Этот порт был не так удобно расположен для сбора грузов, зато являлся идеальной отправной точкой для океанских судов, начинающих свой путь через Зондский пролив, поскольку располагался в зоне попутных для путешествия в западном направлении пассатов. Голландцы плотно блокировали Малакку с моря, и это окружение ее защитники не могли надеяться прорвать даже при подходе флота из Гоа. Для этого в 1630 году голландцами была использована очень сильная эскадра.

Приходящий местный флот с грузами поворачивали в Батавию, выходящий «избавляли» от грузов, правда, выплачивали компенсацию, если, конечно, груз не являлся собственностью Португалии, и отпускали с миром, предупредив, чтобы в Малакку они больше не заходили. Все получили уведомление о том, что этот порт больше не будет работать в прежнем качестве до тех пор, пока над ним не поднимется флаг Нидерландов. Поскольку ежегодно отправлявшиеся из Малакки в Португалию корабли уже ушли, а небольшая эскадра в проливе удалилась при подходе голландского флота, ни одно португальское судно не было захвачено, но и ни одно португальское судно больше не бросало якорь в этих водах.

Хотя принятые меры дали результаты сразу, направив входящие грузопотоки в другую сторону, голландцы очень скоро обнаружили, что не должны ослаблять бдительность, иначе движение, пусть небольшое, моментально возобновлялось. Малакка, в отличие от портов Малабарского берега, никогда полностью не закрывалась погодой для выхода, нарушение блокады было всегда возможно, особенно если на блокирующих кораблях имелись плохие наблюдатели. Голландцы сами виноваты в том, что несколько раз отводили блокирующие суда, чтобы обеспечить отправку грузов домой, прежде чем другие были готовы занять их место, поэтому какое-то судоходство все же велось. Но было невозможно направить подкрепление или боеприпасы из Гоа, потому что в это время года в Бенгальском заливе дуют встречные муссоны. Однако упущений было немного, и, поскольку те же погодные условия, которые позволяли нарушить блокаду, когда врага не было видно, также позволяли врагу оказаться на месте в любой момент, голландцы редко нарушали установившуюся практику зимой и летом держать достаточные силы в виду порта, но за пределами дальности действия его орудий. Так было с 1630 по 1641 год.

Блокада имела не только коммерческие, но и военные последствия, потому что не позволяла снабжать и сменять гарнизон, хотя эти последствия сказывались не сразу. Но они определенно были. Ведь хотя защитники не испытывали недостатка в продовольствии, благодаря снабжению с прилегающей территории суши потери в людской силе никак не возмещались. Да и длительная и полная изоляция от родной страны оказывала деморализующее воздействие на небольшую и постоянно уменьшающуюся группу европейцев, от которых зависела защита португальских интересов от внешних и внутренних врагов. Спустя одиннадцать лет число защитников настолько уменьшилось, что крепость стала напоминать высохшее на ветке яблоко: только тронь – упадет. Голландцы решили – пора действовать. После обстрела началась прямая атака с моря, которая не встретила сопротивления. Нападавшие попросту вошли в крепость, и она перешла в руки голландцев спустя сто тридцать лет после того, как великий Албукерки возвел ее стены, после того, как эта крепость устояла против десяти попыток ее взять. Господство Португалии на Востоке, созданное его гением, быстро рушилось из-за утраты этой страной господствующего положения в Индийском океане, на котором оно основывалось.

За пять лет до этого голландцы настолько усилили свой флот, что начали оказывать аналогичное воздействие и на Гоа, куда в период зимних муссонов 1636 года прибыла мощная блокирующая эскадра. Здесь проблема была иная, чем в Малакке, и с тактической, и с экономической точки зрения. Если говорить о тактике действий голландцев против Гоа, то операция здесь была проще, потому что благодаря закрывающему воздействию летних муссонов блокада была необходима только зимой. Но с точки зрения экономики она была сложнее, потому что Гоа был экспортирующим, а не перегрузочным пунктом для грузов, куда они прибывали по суше, которую голландцы не контролировали. Целью голландцев было не предотвращение отправки этих грузов морем. Они стремились пойти дальше и отправлять эти грузы сами.

Но поскольку они не имели возможности перенаправить грузопотоки так же просто и эффективно, как это сделали в Малакке, им пришлось предложить альтернативные рынки на индийском побережье, которые находились в их руках, и надеяться, что законы спроса и предложения будут действовать. Прием грузов уже был возможен в некоторых прибрежных пунктах Южного Индостана, где у голландцев имелись торговые фактории. Туда и обратились местные торговцы, когда выяснили, что продавать свои товары в Гоа больше не представляется возможным. Так что, если из Малакки торговля была переключена насильственным способом, в Гоа для этого задействовали экономику. Процесс получился более длительным, но в конце концов продавцы убедились, что, покидая порт, который был торговым центром Южной Индии на протяжении жизни четырех поколений, они действуют благоразумно. С другой стороны, вероятность возвращения перенаправленного из Гоа грузопотока обратно в исходный пункт в случае его открытия была меньше, чем в Малакке. Дело в том, что Малакка имела более удобное расположение для транспорта, чем Батавия, а у Гоа не было никаких преимуществ по сравнению с голландскими портами региона. Поэтому, если голландцы всегда намеревались рано или поздно получить Малакку и потому вели столь длительную блокаду до момента, как город пал, относительно Гоа у них не было такого стремления, и блокада была снята сразу же после того, как стали очевидны ее торговые последствия. Конечно, Гоа было труднее захватить, но это было возможно посредством плотной блокады, если бы голландцы сочли это необходимым.

Блокада Малакки длилась практически без перерывов в течение одиннадцати лет. Для решения всех проблем с Гоа хватило восьми последовательных сезонов. Как уже говорилось, блокада Гоа началась еще до окончания блокады Малакки, и период блокирования этого порта составил пять лет. Приступив ко второй операции, еще не завершив первую, голландцы действовали с поспешностью, обычно им не свойственной. В XVII веке они были безжалостными командирами для своих моряков – англичане такими стали веком позже. И конечно, настаивая, чтобы их адмиралы вели две блокады одновременно и успешно, Голландская компания требовала от своих людей слишком многого. Эскадра кораблей, отправленных к Гоа, имела настолько мизерное превосходство над португальцами, по крайней мере в течение первого и второго сезона, что последние трижды выходили в море для атаки, и лишь с большим трудом голландцам удалось предотвратить прорыв блокады. Однако в каждом сезоне использовались все новые корабли, и после третьей вылазки португальцев эскадру соответствующим образом укрепили. В дальнейшем у голландцев у Гоа было достаточно сил, чтобы отразить любые попытки прорыва блокады.

С 1637 по 1645 год перевозки грузов из Гоа прекратились, и новое направление, которое этот факт придал взаимоотношениям между европейцами и жителями Индии, имело далеко идущие и долговременные последствия для индусов, для которых теперь самыми важными людьми стали голландцы. В одном аспекте блокада Гоа оказала влияние на весь мир. Здесь голландцы впервые применили новую и в высшей степени спорную политику, отказавшись разрешить вход и выход нейтральным судам, как и португальским, таким образом впервые применив блокаду в ее самой полной форме. Несколькими годами ранее Британская компания получила от португальского вице-короля разрешение ежегодно грузить в Гоа два судна, а власти Гоа зафрахтовали и другие, надеясь, разместив свои мешки с перцем в британские трюмы, отправить их домой в обход голландцев. Так был поднят злободневный вопрос использования нейтрального флага, который дал международным юристам пищу для споров на столетия.

Блокада расстроила все планы. Голландцы знали о применяемой практике, но в открытом море не рисковали провоцировать вооруженные конфликты, пытаясь обыскивать суда под британским флагом, порт отправления которых был им неизвестен, даже если подозревали, что они идут из Гоа с португальскими грузами. Это общепризнанное сегодня право воюющей стороны в те дни еще не было в ходу. Сразу на выходе из Гоа – другое дело, потому что здесь было видно, откуда они выходят, а значит, все, что они везли, несомненно, являлось источником дохода португальцев, которые были или владельцами груза, или получали за него экспортные сборы. Голландцы были решительно настроены это остановить, и такое отношение, являющееся потенциальным источником проблем с Британской компанией, было явным признаком уверенности и сознания своей силы. Англичане ограничились устными протестами. Хотя всего лишь двумя годами раньше тревога, которую они разделили с португальцами, относительно прибытия голландского флота в Бенгальский залив привела к заключению англопортугальского перемирия. Активными союзниками они стали спустя двадцать лет. Но пока союз не оформился, ничто в условиях перемирия не накладывало обязательство на одну из сторон помогать другой в случае нападения или даже воздерживаться от получения доходов косвенно из-за потерь другой стороны. Лондонцы этим частично и занимались, и при этом не нарушали соглашения.

К четвертому году блокады Гоа, который был девятым в блокаде Малакки, португальский вице-король счел положение в восточных морях безнадежным и в депеше лиссабонскому правительству, отправленной по суше, чтобы ее не перехватили голландцы, изложил свой план последующих действий. Он выразил мнение, что, поскольку португальские суда больше не могут плавать в Индийском океане, остается только спустить флаг и покинуть азиатские владения. Ормуз был потерян, Малакка будет потеряна в ближайшем будущем, Гоа становится мертвым городом. Этот крик отчаяния был подкреплен железной логикой, и, возможно, совет был бы принят, если бы как раз в это время дела португальского народа не приняли другой оборот, от которого политические лидеры ожидали блестящих результатов. Шестьдесят лет назад, в 1581 году, их предки совершили ошибку, согласившись на требование Филиппа II португальской короны. Эта ошибка впоследствии вызвала горькие сожаления, потому что, хотя Филипп II и его преемники разрешали португальское самоуправление, они безжалостно опустошали португальскую казну для покрытия войн, которые вела Испания. Поэтому португальская знать строила планы восстановления независимого королевства на основе дружбы с Британией и Голландией, которые ненавидели, но больше не боялись испанцев. План в общих чертах осуществился, хотя последствия этого были не столь благоприятны для Португалии, как хотелось. В 1641 году (в декабре 1640 г. – Ред.) власть испанской династии была свергнута (Испания признала независимость Португалии только в 1668 г. – Ред.) и на трон взошел португальский король Жуан IV, который сразу начал заключать антииспанские договоры с правительствами Британии и Голландии с целью обеспечения безопасности его короны и целостности владений дома и за рубежом. Уверовав в то, что Гоа будет избавлен от голландцев с помощью такого договора, власти в Лиссабоне не одобрили предложение вице-короля и его «чемоданные» настроения, тем более в столь знаменательное время – обретения независимости от Испании. И если бы голландское правительство имело авторитет в собственной стране, эта позиция была бы оправданной. К несчастью для португальцев, чиновники Голландской компании отказались признать действие европейских договоров к востоку от мыса Доброй Надежды. В те дни вообще было так трудно добиться выполнения приказов на расстоянии 12 тысяч миль, что, несмотря на недвусмысленные распоряжения национального правительства, исполнительные власти компании в Батавии продолжали блокировать порты.

Но несчастья португальцев не ограничились блокадой упомянутых жизненно важных центров. У них начались проблемы в другом районе, которые, хотя и не имели столь ощутимого сиюминутного влияния на политические и коммерческие интересы, способствовали росту аппетитов ненасытных голландцев. Большой и плодородный остров Цейлон (Шри-Ланка) – один из самых ценных призов в руках тех, кто господствовал в Индийском океане, признавал власть Португалии, и в течение 120 лет его торговля полностью находилась под контролем португальцев. Но теперь в его сторону стали бросать свои алчные взоры голландцы. Как уже было сказано, они были большими приверженцами аннексии территорий, чем португальцы. Но поскольку их безопасность полностью зависела от корабельных пушек, то больше возможностей у них было на островах, нежели на континенте. Основными зарубежными владениями голландцев были острова, крупнейшими из которых были Ява и Суматра. Суматра была настолько велика, что ее горные племена, ставшие постоянным источником беспокойства, так никогда и не были подчинены. А Цейлон был намного меньше Суматры и имел больший объем экспортной торговли. Держать этот остров в подчинении было не в пример легче – во-первых, из-за меньшей площади, во-вторых, потому, что местное население было куда покладистее малайцев. Иными словами, Цейлон был чрезвычайно привлекателен для голландцев, и после установления господства голландцев в Индийском океане его потеря Португалией была лишь вопросом времени.

Однако голландцы, как обычно, действовали продуманно и осторожно. Цейлон не был вырван из владений Португалии одним мощным рывком. Его отрывали по частям, заботясь о том, чтобы никакая помощь не могла прийти извне, чему здорово помогла блокада Гоа. Именно блокирующая эскадра, освободившись от дежурства с началом юго-западных муссонов, стала инструментом, с помощью которого были отрезаны первые куски. Зимой, когда погода позволяла доставить на Цейлон подкрепление из Гоа, голландцы никого не выпускали. Когда же летние муссоны делали блокаду ненужной, а переброску войск по морю невозможной, блокирующие суда в течение трех последовательных лет регулярно атаковали остров, проходя мимо него по пути в Бенгальский залив. Это началось в 1638 году, когда блокирующими кораблями командовал ван Димен. Он, впервые проходя мимо Цейлона на восток, дважды бросал якорь у населенных пунктов на восточной стороне, на безопасном расстоянии от португальских военных объектов, и там основал два торговых агентства, хорошо защитив позиции. В следующем году, получив подкрепление из Батавии, ван Димен впервые атаковал португальцев, обстреляв с моря береговые фортификационные сооружения в Тринкомали и Баттикалоа. Тринкомали – превосходная гавань, лучшая не только на Цейлоне, но и на всем западном побережье Бенгальского залива, теперь стала укрытием для потрепанных непогодой голландских судов, хотя торговля пока еще оставалась у португальцев. Однако, поскольку она выходила на северо-восток, в эпоху парусного флота во время зимних муссонов из нее трудно было выйти. Чтобы обеспечить для себя на Цейлоне плацдарм, избавленный от недостатков, голландцы решили захватить Галле, бухту в южной части острова, выходящую в противоположную от Тринкомали сторону и удерживаемую только небольшим португальским гарнизоном. В следующем году флот, следовавший после блокады Гоа на Коромандельский берег, атаковал и захватил Галле, который на ближайшие годы стал главным штабом голландцев на Цейлоне. Все эти потери, конечно, были не столь серьезны для португальцев, как прекращение восточной торговли и ликвидация господства на море, но как показатели направления политики противника они вызвали серьезную озабоченность в Лиссабоне. Однако после захвата Галле голландцы на несколько лет приостановили наступательные операции на острове, поскольку поняли: для этого потребуется больше войск, чем имеется в их распоряжении. Правда, это была только передышка, не означавшая, что их намерения изменились.

К 1645 году восемь сезонов подряд морской блокады настолько полно убили торговлю Гоа, что она больше никогда не достигла прежнего уровня. Блокада доказала местному населению, что португальцы больше не хозяева на море, и индусы утратили к ним доверие, без которого торговые отношения немыслимы. Португальская торговля в восточных морях прекратила свое существование. И тщетно пытались португальцы вырваться из железных тисков противника. Трижды они выходили в море, чтобы оттеснить блокирующие суда. Но только один из этих выходов – самый первый, когда силы голландцев были сравнительно малы, имел некое подобие успеха, вызвав их отход на короткое время. К 1645 году Лиссабон полностью утратил свое положение европейского рынка для торговли восточными товарами, Малакка и Ормуз перестали быть заморскими владениями португальской короны, а из Гоа больше не отправлялись грузы в Португалию. Поскольку в устье Тежу (Тахо) уже нельзя было купить специи, европейские купцы – католики и протестанты – отправлялись за ними в Амстердам и Лондон. Добившись своей цели – отобрав восточную торговлю у Португалии, Голландская компания сняла блокаду Гоа и в течение нескольких лет после этого использовала весь свой флот для грузовых перевозок. Таким образом, контроль движения грузов в Индийском океане перешел от католической короны к частным протестантским (и еврейским, обосновавшимся после изгнания из Испании в Голландии и Англии) спекулянтам.

Но и тогда португальцев не оставили в покое. Очевидный упадок их могущества, естественно, вызвал волнение среди некоторых азиатских народов, которые прежде дрожали перед ними. Кое-кто даже вознамерился вернуть утраченную собственность. И первыми среди них были извечные враги португальцев с арабской стороны Персидского залива, до которых вскоре дошли слухи о блокаде Гоа, как, впрочем, и до всех жителей побережья Индийского океана. Сначала новость не слишком взволновала арабов, но вскоре они обнаружили, что крепость Маскат – которую удерживали по большей части индусы из Гоа под командованием европейских офицеров – больше не получает ни снабжения, ни подкрепления, и только изредка заходившие суда из Лиссабона еще удерживали людей на месте. Воодушевленные очевидной слабостью обороны, арабы Омана собрались напасть на Маскат и разграбить его. Но они так долго собирались, что блокада Гоа завершилась и гарнизон Маската был сменен свежими войсками. Только в 1648 году коалиция живущих в окрестностях племен осадила крепость с суши и моря в период летних муссонов, когда помощь из Гоа прийти не могла. В течение двух с половиной месяцев их усилия были тщетными. Но потом индийский купец, поссорившийся с португальцами, выдал нападавшим слабые места обороны, и крепость была взята. По условиям капитуляции португальцы обещали уничтожить все свои второстепенные укрепленные аванпосты в Кальхате, Курьяте (Курайяте) и других пунктах арабского побережья и прекратить вмешательство в арабскую морскую торговлю. Однако поскольку Восточная Аравия все же получала некоторые преимущества от португальской торговли, пусть и небольшие, победители позволили побежденным сохранить в Маскате факторию с ограниченными вооруженными силами. Они не сомневались, что это поселение всегда будет отдано на их милость. А появление в море годом позже португальской эскадры убедило местного султана, что противник намеревается вернуть себе форт, и это повлекло за собой массовую резню всех португальских подданных на берегу – независимо от цвета кожи. Судя по старым рассказам, этого можно было избежать, если бы португальский адмирал продемонстрировал решительные намерения, однако он не был таким офицером, как португальские командиры былых времен, и бросил своих соотечественников на произвол судьбы, удалившись в Гоа, где трибунал приговорил его к смерти.

В последней попытке хотя бы в какой-то степени восстановить прежнее могущество своей страны в Персидском заливе вице-король второй раз направил флот в Маскат во время следующего сезона попутных муссонов, теперь уже под командованием другого адмирала, получившего приказ не жалеть усилий для захвата крепости. Он добился успеха и заставил мощный арабский флот уйти в укрытие под защиту орудий цитадели, некогда построенной Албукерки для господства в гавани, тем самым снова доказав превосходство белого человека на море. Но этим его успех ограничился. Осознав, что противник намерен использовать всю оборонительную мощь крепости, португальский флотоводец понял, что его эскадра недостаточно сильна, чтобы атаковать крепость, и вернулся в Индию, не выполнив миссию. Адмирал не понес никакого наказания. Вероятно, он сумел убедить вице-короля, что ничего нельзя было сделать, и Маскат остался арабским. Таким образом, в конце первой половины XVII века Португалия, некогда раскинувшая крылья над Индийским океаном на три тысячи миль с востока до запада, лишилась последнего перышка: Ормуз уже был персидским, а Малакку захватили люди с берегов залива Зейдер-Зе (современный Эйсселмер. – Ред.).

Потеря двух крепостей в Персидском заливе – Ормуза и Маската – была довольно интересна с исторической точки зрения. Во все порты Индийского океана европейский флаг принес сильное цивилизованное правление. И только эти две крепости вернулись под постоянный контроль азиатов с сопутствующими ему тиранией, варварством и рабством. Представляется вполне вероятным, что голландцы могли бы захватить их обе, если бы захотели, но они решили, что им это не нужно. Торговля на стороне Маската никогда не достигала больших объемов, и португальцы упорно удерживали город скорее из желания лишить своих арабских противников хорошей в стратегическом отношении гавани, нежели из других соображений. Но так же как арабы всегда опасались голландцев, те, со своей стороны, не видели причин для захвата этой крепости. Соображения иного рода удерживали их и от аннексии Ормуза, который принадлежал Ирану и располагался на другой стороне входа в залив. Шах Аббас I и его преемники так высоко ценили это владение, откуда англичане помогли им изгнать португальцев, что остров был своего рода заложником, который голландский флот мог захватить в любое время, если Голландской компании отказали бы в коммерческих привилегиях при шахском дворе в Исфахане. Проявив дальновидность и проницательность, руководители компании оставили все как было, создав агентство для торговли персидским шелком в Бендер-Аббасе, который находится на материке напротив Ормуза. После освобождения от европейского правления началась быстрая деградация и Ормуза, и Маската. Ормуз превратился в рыбацкую деревушку у огромной покинутой крепости, а Маскат стал городком с небольшой торговлей финиками и сушеной рыбой, хотя в один из периодов считался крупнейшим невольничьим рынком.

Теперь у португальцев от некогда обширных владений остались лишь небольшие участки побережья Индостана и Цейлона, но в какой-то момент международная обстановка в Европе сложилась таким образом, что дальнейшей потери собственности вроде можно было избежать. В 1652 году началась ожесточенная борьба между англичанами и голландцами, и ее совокупный эффект повернул весь ход истории Индийского океана, пошатнув голландское господство на море. Информация о военных действиях между метрополиями дошла до Востока спустя год, и вражда между служащими Голландской и Британской компаний приобрела официальный статус. Теперь обе стороны имели право нападать на врагов своей страны. Это означало, что в Индийском океане голландцам противостоял не один флаг, а два, и, если взять суммарное количество судов, счет был не в их пользу. С этим изменением ситуации положение португальцев существенно улучшилось, по крайней мере на бумаге, и у них появилась надежда на реванш.

Но к счастью для голландцев, англо-португальское товарищество по оружию было весьма непрочным и имело все отрицательные стороны, характерные для союзов между партнерами, чьи конечные цели независимы. У каждого из них была своя политика, и недостаточное понимание истинных принципов войны побуждало их пока не обращать на это внимания. Непосредственной целью португальцев было возвращение утраченного, а непосредственной целью англичан – удержать имеющееся. Но похоже, ни одной из сторон не приходило в голову, что первым шагом для достижения обеих целей должна была стать концентрация всех судов, чтобы подавить основные силы голландского флота, а уже после этого они, при желании, могли действовать отдельно. Поэтому португальские суда остались на своей хорошо защищенной базе в Гоа, не имея никакого плана действий, а британские суда находились на якорных стоянках у Сурата – где не было никаких береговых укреплений – и, ожидая, пока что-нибудь произойдет, продолжали покупать перец. Разительный контраст этой вялой бездеятельности представляло поведение их противников. Голландская компания имела строго определенную политику и знала не только чего хочет, но и как этого добиться. Имея целью абсолютную монополию морской торговли Востока путем контроля исходящих грузопотоков из каждого порта Индийского океана, первым делом следовало добиться полного изгнания португальского и британского флагов. После этого можно было подумать об установлении правления Голландской компании на Индостане. Авторы этой политики, конечно, понимали, что в конечном счете все зависит от победы Голландии в европейской войне, однако они были уверены, что Тромп разгромит англичан в европейских морях, а Гуне, адмирал на Востоке, вытеснит противников из морей Южной Азии. И голландский флот немедленно отплыл из Батавии на поиск противника.

Не сохранилось никаких документов, свидетельствующих о том, знал ли голландский командующий о разбросанности сил противника, что давало ему отличную возможность разбить их по частям, но, поскольку в те дни разведывательная информация передавалась очень медленно, это представляется маловероятным. Если он ожидал от них адекватных действий, то, вероятнее всего, готовился к встрече с объединенным флотом противников на подходе к Малабарскому берегу – где-то в районе Гоа, но подобной демонстрации сил он не обнаружил. А поскольку в намерения голландского командующего вовсе не входило ослабление своего флота, атаковав сильные фортификационные сооружения раньше, чем будет разбит вражеский флот, он прошел мимо Гоа и направился на запад Индии. Это было рискованно. Знал он о присутствии португальского флота в Гоа или нет, а такая вероятность всегда была, но, удалившись на север от этой базы, он оставлял голландские владения под угрозой внезапного удара португальцев, который действительно последовал, правда, был не слишком решительным. Однако, как доказала история, адмиралу, разыскивающему в море противника, иногда приходится идти на такой риск. Упорствуя в своем желании обнаружить вражеский флот, когда существовал реальный шанс найти его в удобном для нападения положении, он следовал основным законам военно-морской стратегии и был вознагражден. Подойдя к Сурату, Гуне встретил и разбил английскую эскадру, причем соотечественники побежденных не имеют никаких оснований вспоминать об этом сражении с гордостью. Хотя отдельные британские капитаны вели себя храбро, слишком многие не имели никакого желания воевать, и своей победой голландцы обязаны не только более сильной и хорошо вооруженной эскадре, но и моральному превосходству моряков.

В течение короткого периода на Востоке больше ничего не стояло на пути у голландцев к абсолютному господству в Индийском океане. После ликвидации британской угрозы осталось справиться только с португальцами, которые уже давно перестали быть равными соперниками на море. И если брать в расчет только ситуацию на Востоке, никто не мог сказать, в каком направлении будет дальше развиваться история Индийского океана. С Британской компанией, с которой впоследствии началась Британская империя в Индии, тогда могло быть покончено. К счастью для компании, решающим фактором в определении судеб противоборствующих белых наций на Востоке все же была ситуация на Западе, а там надежды голландцев были разбиты Блейком, Монком и Дином в ужасающих сражениях в Северном море и Ла-Манше. (Автор пишет только о победных для английского флота сражениях. Однако из шести морских сражений голландский флот потерпел поражения в двух – у Ньюпорта и Шевенингена, где погиб адмирал Тромп. Голландцы в войне 1652–1654 гг. все же уступили, но, сделав выводы, во второй англо-голландской войне (1665–1667) имели существенное преимущество (разгром англичан де Рёйтером (Рюйтером) у Дюнкерка в июне 1666 г., поражение голландцев 4–5 августа 1666 г. у Норт-Фортленда и, наконец, завершающий разгром английского флота в устье Темзы, ее блокада и паника в Лондоне в июне 1667 г., что заставило Англию заключить мир). – Ред.) Вынужденное подчиниться британским условиям мира голландское правительство оказалось перед необходимостью также признать права Британской компании на Востоке, кроме того, выплатить ее пайщикам компенсацию за прошлые потери по вине Голландской компании, включая зверства на острове Амбоина (Амбон). Это свело к нулю голландскую победу в Сурате, где они вплотную приблизились к воплощению в жизнь мечты о господстве на Востоке. Голландская империя на Индостане стала мечтой, а Британская империя – потенциальной возможностью, хотя о ней еще никто не думал.

Примерно годом позже до Батавии дошли сведения о поражении голландцев в европейской войне и о принятых условиях мира (первой англо-голландской войне 1652–1654 гг. – Ред.). Это стало большим ударом для голландцев на Востоке, ограничив их экспансию и уничтожив все надежды на монополию, по крайней мере, до того момента, как Голландии вновь удастся добиться превосходства над Британией в Европе. Игнорировать соглашение, так как игнорировались договора с Португалией, было невозможно. Британский флот теперь мог перерезать путь идущим к родным берегам конвоям компании или не выпустить корабли, следующие на Восток. Но ничто в условиях мира не заставляло голландцев прекратить враждебные действия против Португалии, тем более после развала англо-португальского союза. И на Португалию обрушилась вся мощь голландского восточного флота. Результаты оказались катастрофическими. Торговля под флагом Португалии практически прекратилась, а значительное увеличение сил Голландской компании по сравнению с периодами блокад теперь позволило голландцам перенести военные действия на сушу. Португальские города и торговые поселения захватывались одно за другим, и в конце концов у португальцев осталось только несколько крепостей, отрезанных от торговли и факторий.

Если голландцам и был нужен какой-то предлог, чтобы придать своей продолжительной агрессии видимость политической обоснованности, – что, в общем-то, сомнительно, – то португальцы сами его дали, нанеся один удар в то время, когда англо-португальский союз еще существовал. Когда голландцы вели наблюдение за побережьем Сурата после разгрома англичан, вице-король воспользовался временно свободным путем на Цейлон, чтобы отправить рейдеров из Гоа против укрепленного голландского поселения в Галле. Но хотя голландцы у Сурата об этом не знали до тех пор, когда стало уже слишком поздно отправлять корабли на перехват, экспедиция не добилась ничего, кроме приостановки на несколько месяцев торговли из Галле. Дело в том, что португальский адмирал не пожелал идти на риск высадки или хотя бы обстрела, пока существовала возможность внезапного появления противника от берегов Сурата. Но даже если бы ему удалось полностью уничтожить Галле, общая ситуация для союзников почти не улучшилась бы, поскольку основные силы голландского флота господствовали на всех морских подходах к Индии. В конечном итоге инцидент лишь разозлил голландцев и подстегнул их стремление к господству и на море, и на суше за счет португальцев. Вскоре после этого лишение голландцев законных плодов победы над англичанами у Сурата усилило их ненависть к прежним союзникам Британской компании.

После начала зимних муссонов – благоприятного сезона для морских операций на западном побережье Индии и Цейлона – голландцы инициировали ряд атак на португальские владения в этих регионах, которые возобновлялись ежегодно в течение четырех лет. Начав с Коломбо, сильный флот во взаимодействии с наземными войсками захватил одно за другим все португальские владения на Цейлоне. Корабли препятствовали подходу помощи из Гоа, а войска атаковали небольшие изолированные гарнизоны. К 1658 году португальцы были полностью изгнаны с острова, который оккупировали в течение 141 года. На какое-то время Цейлон стал голландским. По стратегическим причинам он всегда попадал под власть флага, который временно устанавливал свое господство в Индийском океане со дня первого появления белого человека на Востоке. (Ранее уже упоминалось, что автор не знал о плаваниях здесь греков в античное время (около 100 г. до н. э. – первые века нашей эры). – Ред.) После захвата Цейлона голландцы нанесли удар по юго-западному побережью Индии – региону, где белый человек впервые (см. примеч. выше. – Ред.) высадился на берег и установил контакты с обитателями Востока. Квилон, Кочин, Каликут, Каннанур – все эти названия неразрывно связаны с именем великих португальцев Васко да Гама, Педро Кабрала, Франсишку Алмейды и многих других их соотечественников – в течение двух сезонов стали голландскими. К 1660 году – через 58 лет после основания Голландской Ост-Индской компании – ее адмиралы не только полностью вытеснили португальский флаг с этой стороны земного шара, но и лишили морскую империю, основанную флотоводцами короля Мануэла I Счастливого, всех владений на берегу. Исключение составили порты Гоа и Диу, а также несколько мелких поселений, одним из которых была рыбацкая деревушка на прибрежном острове, известном под названием Бомбей. Гоа и Диу, мертвые для торговли при португальцах, могли быть реанимированы голландцами и стоили усилий, необходимых для захвата. Однако голландцы остановились в Каннануре и оставили португальские города, расположенные севернее, в покое по причинам, которые будут проанализированы немного позже.

Итак, звезда Португалии над Индийским океаном закатилась через пять поколений после ее восхода. Этот период стал свидетелем перехода господства над огромным водным бассейном от людей с коричневой кожей, живших на его берегах, к белым людям, прибывшим издалека, что было прямым следствием превосходства белых людей на море. Такая революционная перемена сама по себе должна остаться памятной вехой в истории, поскольку стала не только зародышем сегодняшнего близкого общения между Востоком и Западом, но и свидетельствовала о свержении власти целой ветви человечества над огромным пространством и переходе ее к другой. С тех пор в Индийском океане произошло много перемен, но все они не имели расовой природы и имели корни в соперничестве одного народа белой расы с другим, а не людей с белой и коричневой кожей. Все они соответствовали закону, говорящему о том, что выживает сильнейший, а сильнейшим здесь всегда был тот, кто умел лучше строить корабли – инструменты войны на море. Сначала азиаты уступили место европейцам, затем последовало отсеивание среди самих европейцев. Когда этот процесс начался, следующими ушли со сцены португальцы, бывшие победителями на предыдущем этапе.

Закат португальского господства на Востоке был окрашен элементами трагизма. Хотя не обошлось без ошибок и недостатков, особенно в конце, португальская эра началась с проявления отваги, героизма и прозорливости, чем любая нация может только гордиться. Тем не менее какая-то историческая справедливость все же существует, и одна нация лишалась господства, которое сама же отобрала у других. Адмиралы короля Мануэла лишили арабов возможности вести морскую торговлю, потому что арабы, в свою очередь, стремились удержать монополию в своих руках и не допустить конкурентов. Потом голландцы вытеснили португальцев по тем же причинам. Впоследствии и голландцев ожидала та же судьба, но сначала им предстояла эра процветания.

Глава 10 Влияние англо-голландских войн XVII века на события в Индийском океане

Тридцать лет острого антагонизма между голландцами и португальцами на азиатских берегах, завершившиеся завоеванием Цейлона и южных портов Малабарского берега голландцами, были богаты не только крупными политическими переменами на Востоке, но и сопровождались развитием инструмента, с помощью которого эти перемены производились, – парусных судов. Опыт судовождения и ведения военных действий на море расширил знания об архитектуре судна и положил начало специализации. Старые суда строились на основе компромисса – при их создании делалась попытка совместить требования войны и мира в рамках одного корпуса. Согласно новой практике, каждое новое судно строилось либо преимущественно для военных, либо для мирных действий. Запас плавучести каждого судна предназначался либо для установки дополнительных орудий, либо для размещения груза – что потребуется. В Средние века единственными специализированными военными кораблями были галеры, которые не могли противостоять океанским штормам и не могли принять на борт нужное количество орудий. Однако большие парусные суда могли строиться с учетом двух указанных требований, если в этом была необходимость, и так появились океанские военные корабли.

Сначала разница между океанским военным и торговым судном не была явно выраженной, поскольку на последних продолжали устанавливаться пушки для самообороны. Только на торговых судах их было меньше. Многие из судов Голландской компании были включены в боевые флоты Тромпа и де Рейтера (Рюйтера), сражавшиеся с англичанами в европейских водах. Но морская наука быстро двигалась вперед, и, хотя в XVII веке только настоящий линейный корабль мог рассчитывать остановить 50-пушечное торговое судно, к середине XVTII века даже существенно менее вооруженный фрегат мог задержать самое крупное из всех существующих торговых судов.

Изменения в архитектуре судов сопровождались изменениями в организации и составе судовых команд, но в этом отношении эффективность требовала унификации, а не многообразия. Поэтому в то время, когда число типов судов увеличивалось, количество специализированных команд сокращалось. Во времена Васко да Гама и Албукерки судовая команда португальского судна в Индийском океане состояла из трех отдельных частей. Первая часть – собственно моряки, которые вели судно под командованием профессионального морского офицера. При столкновении с вражеским кораблем или при атаке береговой позиции они выполняли маневрирование и все находились на палубе или на реях. При штурме береговой позиции они вели лодки, перевозящие штурмовые отряды на землю, а потом несли штурмовые лестницы и зажигательные приспособления. Поскольку доспехи мешали бы им двигаться, они действовали и на палубе, и на берегу полуобнаженными и часто страдали от стрел и других метательных снарядов, которые не ранили их защищенных доспехами коллег. Вторая часть – артиллеристы, составлявшие орудийные расчеты под командованием артиллерийского офицера. Они отвечали за ведение огня и редко высаживались на берег. Когда велся штурм береговой позиции, они прикрывали огнем с кораблей движение лодок. Третья часть – солдаты, обученные сражаться с оружием в руках. Это были обычные пехотинцы, которые выходили в море и подчинялись собственным офицерам. Когда велась перестрелка, они обычно находились под верхней палубой, чтобы минимизировать потери, но, когда дело доходило до ближнего боя – на корабле или на берегу, они становились главными действующими лицами, имея соответствующее оружие и доспехи. Офицеры обменивались или совмещали обязанности чаще, чем рядовые. На португальском флоте, как и на всех прочих флотах XVI века, командование флотом или кораблем иногда находилось в руках морского офицера, имевшего опыт в ведении сухопутной войны, как Диаш или да Гама, а иногда – в руках сухопутного офицера, имеющего навыки судовождения, как Албукерки или Алмейда.

Непропорционально большие потери среди опытных моряков, которые невозможно было возместить вдали от своих берегов, привели к первому упрощению организации португальцев, объединивших моряков и артиллеристов. Выяснилось, что среди последних потери ниже всего. Солдаты остались отдельной группой. Но на судах Британской и Голландской компаний все три группы были объединены с самого начала, и моряков учили обращению не только с артиллерийскими орудиями, но и с боевым оружием пехоты. Каждый офицер совмещал боевые обязанности с профессиональными судоводительскими знаниями, так что, в зависимости от обстановки, он мог вести корабль, командовать артиллеристами или возглавить абордажную партию. Войска нередко перевозились как пассажиры, если планировались боевые действия на суше, но они не заменяли ни моряков, ни артиллеристов. Войска не брали на борт, если была велика опасность нападения вражеского флота, поскольку перегрузка корабля ослабляла его боевую эффективность.

Соблюдая приведенные выше организационные принципы, голландцы вели морские операции в войнах XVII века, и, когда в 1630 году они приступили к регулярной блокаде португальских торговых центров на Востоке, их могущество на этой стороне земного шара уже превысило силу всех их существующих противников. Прежде чем оно было ограничено, что изменило весь ход восточной истории, ему было суждено стать еще большим. Общая политическая обстановка в мире во второй четверти XVII века была такова, что не было никаких препятствий, способных помешать голландцам добиться полной монополии восточной торговли, вырвав ее из рук португальцев. Возможность ограничения этой монополии даже не рассматривалась Голландской компанией. Ее создатели были настолько уверены в своем праве на абсолютное господство в Индийском океане, что в один из сложных моментов в европейской политике, когда безопасность самой метрополии оказалась под угрозой со стороны континентальных армий, всерьез рассматривался проект перевода национального правительства из Голландии на Яву. Таким образом, можно сказать, что период превосходства голландцев на Востоке начался до 1625 года. Он продолжался около девяноста лет – меньше, чем период господства португальцев, и может быть грубо разделен на три стадии: рост, зрелость и упадок. Сначала было тридцать лет постоянно растущей власти и богатства, потом сорок лет успешного поддержания главенствующего положения в торговле без дальнейшего расширения территории и, наконец, двадцать лет постепенного ослабления влияния на Востоке и перехода гегемонии к британцам.

Во время первой стадии Голландская компания не терпела ни одного флага противника за мысом Доброй Надежды, кроме британского, да и эта уступка была связана только с политической целесообразностью сохранения хороших отношений с Великобританией в условиях тревожной неуравновешенности в Европе, хотя в то время британцы еще были слабы на море. Занимая главенствующее положение на Востоке, голландские купцы контролировали не только всю торговлю Малайского архипелага, за исключением его очень малой части (не такой уж малой – испанских Филиппин и до 1641 г. Малакки. – Ред.), но постоянно наращивали контролируемую долю торговли Азиатского материка. Имея все это в руках, они могли регулировать снабжение всей Европы, кроме Британских островов, продукцией этих далеких земель. За исключением вод у северо-западного побережья Индии, голландские суда вели наблюдение в каждой гавани и на каждой якорной стоянке, где они разрешали индусам торговать с белыми людьми, а в местах, где, по их разумению, никакой торговли вестись не могло, как, например, в португальских гаванях, голландские корабли являлись инструментом навязывания этого запрета. На протяжении двадцати пяти – тридцати лет восточной истории голландцы не опасались ни одного чужестранного паруса на горизонте, зато все чужестранцы боялись голландского флага на огромной территории от мыса Доброй Надежды до Южно-Китайского моря, если, конечно, они плыли не под флагом с изображением наложенных крестов Святого Андрея и Святого Георга[19]. В этой части света голландцы изжили всяческую конкуренцию, а для местного населения прибрежных районов они сменили португальцев, как европейскую власть.

Ко времени начала первой англо-голландской войны флотилии голландцев здесь насчитывали сотни кораблей, у британцев их было несколько десятков, а корабли под португальским флагом в этой части света уже почти не встречались.

Такова была ситуация в Индийском океане в середине XVII века, и ничто на политическом горизонте не предвещало того, что Голландия в свое время не станет гегемоном над всем этим обширным регионом – таким же, как до нее Португалия. Но фактически уже были близки влекущие серьезные последствия перемены в международном балансе морских сил, и всего лишь двумя годами позже Кромвель бросил вызов морскому господству, которое уже давно удерживали голландцы. Последовал ряд упорных сражений, которые можно было видеть со скал Суссекса и Кента, в результате которых была ликвидирована возможность голландской монополии восточной торговли, основанной на уверенном господстве в Индийском океане, что, естественно, повлияло на всю будущую историю взаимоотношений между Востоком и Западом. Правда, голландская территориальная экспансия на берегах Индийского океана еще не была завершена, и сразу после этого имел место захват португальских поселений на юге Индостана. Но если бы голландцы одержали верх над англичанами в Европе, можно было бы не сомневаться, экспансия была бы продолжена, а не остановилась. Поэтому косвенно пределы голландских владений, по крайней мере в Западной Индии, были установлены исходом жизненно важного конфликта в западных водах. И хотя морская торговля продолжала увеличиваться еще несколько десятилетий, прирост собственности Голландской компании на суше прекратился, когда португальцы были вытеснены из Каннанура.

Но воздействие войны Кромвеля (то есть первой англо-голландской войны 1652–1654 гг.) на Востоке оказалось намного шире, чем просто влияние на голландцев, и косвенно создало весьма непростую ситуацию в Индийском океане, продлившуюся до середины следующего века, которая существенно отличалась в своих главных аспектах от предыдущей и последующей. (Автор ничего не говорит о второй и третьей войнах (1665–1667 и 1672–1674), в которых английский флот был разбит голландцами – оба раза англичане были вынуждены прекращать войну. – Ред.) Первые контакты Востока и Запада существовали при утвердившемся господстве Португалии в Индийском океане в XVI веке; с середины XVIII века и до наших дней столь же эффективный контроль осуществляли англичане. Но между ними было своеобразное междуцарствие, во время которого никто не обладал генеральными полномочиями на этой обширной территории, хотя голландцы были к ним ближе всего. Отсутствие могущественного главного флага было вызвано, во-первых, превентивным эффектом морской политики Кромвеля (см. примеч. выше. – Ред.) на голландцев, стремившихся во что бы то ни стало занять место, освободившееся после падения Португалии, а во-вторых, пока еще отсутствующим желанием занять это место у англичан. (Скорее, возможностями. В дальнейшем Англия просто использовала возможности, появлявшиеся тогда, когда ее конкуренты на земле Европы молотили друг друга в ходе войн, следовавших одна за другой. – Ред.) В результате в этот период история Индийского океана лишилась своей относительной простоты и разделилась на несколько не связанных между собой линий эволюции, которые развивались одновременно. Чтобы иметь четкое представление об этих линиях, каждую следует проследить отдельно, но при этом придется отказаться от рассмотрения строгой хронологической последовательности событий в регионе в целом. Если говорить в общем, морские составляющие этого этапа представляются запутанными, даже хаотичными, но при тщательном исследовании, с учетом соразмерности, можно сделать следующий вывод: во всех встречных и поперечных течениях беспорядочного общего потока главным оставалось соперничество между голландцами и англичанами. Даже если англичане не стремились занять вакантное место господствующей морской державы, их упорство в ведении бизнеса отнюдь не уменьшилось.

Помимо англо-голландского соперничества заслуживают внимания и другие проявления активности на море, оказавшие существенный, хотя и скоротечный эффект на общую ситуацию на Востоке. Так, например, некоторые восточные правители приобрели достаточную силу на море, чтобы добавить несколько строк в летопись морских конфликтов этого беспокойного времени, воюя не только с европейцами, но и между собой. Арабы нападали на португальцев и маратхов, маратхи и моголы – на англичан, малайцы – на голландцев. Интересным моментом представляется временное возрождение португальской прибрежной торговли – благодаря снижению голландской угрозы. Следует отметить также распространение пиратства – и океанского и прибрежного, причем настолько широкое, что оно серьезно повлияло на морские перевозки, выполняемые и местными, и европейскими торговцами. Это вредное явление возникло лишь потому, что ни голландцы, ни британцы, ни португальцы, ни даже сами азиаты не имели достаточной заинтересованности в обеспечении безопасности в Индийском океане в целом и не занимались систематическим подавлением пиратства. Каждый участник транспортного процесса довольствовался защитой своих кораблей, и потому все принимаемые меры не были скоординированными и не оказывали совместного суммарного влияния.

Поэтому, чтобы проследить отдельные факторы в общих условиях, преобладавших в рассматриваемый период на Востоке, в порядке их важности, следует прежде всего разобраться с давним конфликтом интересов между английской и голландской компаниями после самой первой из англо-голландских войн. До этой войны общее стратегическое положение голландцев в Азиатском регионе было во многом сходным с положением португальцев, которое они занимали в XVI веке, правда, их взгляды были обращены в разных направлениях. И те и другие прибыли в Индийский океан одним путем – с запада, но только португальцы направились на север и, заняв главенствующее положение в северной части океана, оттуда стали разворачиваться на восток и на запад вдоль берегов, а правое крыло их владений изогнулось на юг к Малайскому архипелагу. Голландцы же прошли через Индийский океан на восток и, заняв доминирующее положение в его восточной части (уже упоминалось ранее, что Малайский архипелаг относится к Тихому океану. Однако у автора это восток Индийского. – Ред.), развернулись оттуда на север и на юг, а левое крыло их экспансии изогнулось на запад вдоль Азиатского материка. И у тех и у других Индийский океан в начале их великих дел был в тылу, и они начали занимать стратегические позиции на берегу, пока с тыла никакой опасности не было. Но когда тыл стал небезопасным, стратегический фронт повернулся, и теперь завоеватели были вынуждены смотреть не на материк, а на воду, хотя общая торговая граница или линия соприкосновения с азиатскими народами осталась прежней. Для португальцев этот разворот стал необходимым, когда после падения испанского морского господства в Индийский океан проникли англичане и голландцы. А для голландцев такой разворот стал следствием первой войны с Британией. Завершение этой морской войны все еще оставило голландцев с большим перевесом сил к востоку от мыса Доброй Надежды. Но в Европе британцы одержали верх. (Ненадолго. Но даже благоприятный для голландцев исход второй и третьей войн с Англией на море не отменил географического положения. Английский флот мог при желании перекрывать торговый путь через Ла-Манш в порты Голландии. В ходе упомянутых войн голландцы были вынуждены конвоировать огромные караваны судов, проводя их через Ла-Манш. Английские же порты блокировать было крайне трудно (хотя голландцы это сделали в 1667 г.). – Ред.) В результате конечный пункт единственного пути между голландской Ост-Индией и метрополией оказался под дамокловым мечом. После этого, хотя у голландцев регулярные эскадры боевых кораблей постоянно находились на Малайском архипелаге, в Аравийском море и Персидском заливе, а у Британской компании имелись только вооруженные торговые суда, первые были вынуждены ограничивать свою активность, поскольку знали, что в случае проблем с англичанами на Востоке могут быть другие проблемы.

Это же соображение удерживало их от захвата португальских владений на юго-западе Индии, где их появление может быть расценено как подход неблагоразумно близко к региону, ставшему сферой влияния англичан. Именно поэтому голландцы не пошли дальше Каннанура, что имело далеко идущие последствия, которые не замедлили сказаться. Дело в том, что недалеко от Каннанура – в северном направлении – находится остров Бомбей, оставшийся в руках португальцев. Он образует внешнюю часть самой просторной и хорошо защищенной бухты на Индостане, открытой для входа и выхода парусных судов даже тогда, когда муссоны закрывали все порты южнее. Коммерческие и стратегические возможности этой превосходной якорной стоянки были хорошо известны обеим соперничающим компаниям. Но поскольку на острове был только очень маленький гарнизон, размещенный в оборонительном сооружении рядом с деревней, которая некогда располагалась на месте сегодняшнего огромного города, его никто не удосужился захватить. Англичан удерживали обязательства перед португальцами, а голландцев – занятость. Перед войной с Британией они укрепляли свои позиции в других районах, а после войны – не желали нарываться на протесты англичан. Однако в 1662 году этот полезный приз, высоко ценимый в мире коммерции, но не слишком привлекательный для политиков, перешел к британской короне благодаря свадьбе португальской принцессы Браганса и английского короля Карла II. С большим нежеланием передав его, португальский вице-король в Гоа пожаловался своему суверену, что передовая позиция в Индии теперь утрачена. Но Карл II абсолютно не понимал значения этого подарка и в 1668 году отдал его Британской компании, которая впоследствии превратила его в штаб-квартиру своей восточной администрации – вместо Сурата.

Через три года после перехода Бомбея английской короне началась вторая англо-голландская война, но в действиях голландцев отчетливо прослеживался моральный эффект их поражения в первой войне. (Во второй англо-голландской войне (1665–1667) англичане потерпели поражение – после того как голландцы ворвались в Темзу, сожгли находившийся здесь английский флот и блокировали Лондон с моря, подписали мир в Бреде (на территории Голландии). – Ред.) Хотя они все еще были сильнее в Индийском океане, чем их противник, Голландская компания теперь признала, что ситуация на Востоке зависит от успеха на центральном театре военных действий в Европе. Лучшие суда вошли в государственный флот на Северном море, и это настолько уменьшило голландское могущество в Индийском океане, что вся наступательная активность в этот период ограничилась захватом нескольких мелких судов и демонстрацией силы в районе Бомбея. Поскольку большая часть флота Британской компании тоже вошла в военный флот, у Бомбея не было военно-морской защиты. Если бы голландцы знали, что в Бомбее настолько слабый гарнизон, что губернатор даже обратился к португальцам в Гоа с просьбой о помощи, в которой было отказано, они, скорее всего, высадились бы здесь. Но голландская эскадра была слишком мала, чтобы идти на риск. Голландцы знали, что, если им будет сопутствовать победа у берегов Англии, Бомбей и другие порты, в которых царила Британская компания, в свое время будут взяты. Поэтому Бомбею только пригрозили, и, учитывая, что ни Британская компания, ни губернатор острова тоже не имели достаточных сил для атаки, эхо ожесточенных боев, ведущихся у родных берегов, так и не поколебало безмятежного спокойствия Индийского океана.

Голландская компания потеряла во второй войне много судов. Тяжелым ударом были такие инциденты, как, например, «костер Холмса». Так в народе окрестили деяние предприимчивого британского командира, который с несколькими кораблями проник на голландский рейд и сжег 160 торговых судов, которые ждали прилива, чтобы войти во внутренние порты. Среди уничтоженных судов был только что прибывший груженный ценными грузами конвой из Индийского океана. Но богатство компании позволило ей пережить кризис, и после заключения мира ситуация на Востоке осталась практически такой же, как была раньше. (Автор вспоминает «костер Холмса», но забыл разгром де Рёйтером (Рюйтером) англичан в четырехдневном сражении у Дюнкерка 11–14 июня 1666 г. и «очень большой костер», который устроили голландцы английскому флоту в Темзе в июне 1667 г. – Ред.) Только большой неисследованный островной континент – Австралия – открытый, но не оккупированный голландцами, был фактически уступлен Британии. (Дело в том, что открытые португальцами западные берега Австралии, а позже голландцами те же западные и южные, а также северные берега этого материка не представляли особенного интереса (на западе и юге очень засушливые берега, на севере влажные тропические леса, и там и там – драчливые аборигены). По-настоящему благоприятный для жизни европейцев восточный берег Австралии обнаружил Кук в апреле 1770 г. Плаванию Кука весьма способствовали захваченные в 1762 г. в Маниле (Филиппины) англичанами секретные карты и отчеты о великих открытиях испанцев и португальцев в Тихом океане в XVI–XVIII вв. Там, где испанцам приходилось действовать вслепую (например, Торресу в Торресовом проливе между Австралией и Новой Гвинеей, опаснейшем для мореплавания, в 1606 г.), Кук проходил, используя испанские отчеты, оплаченные большой кровью героических первопроходцев. – Ред.) Последствия этой уступки скажутся позднее, а пока она почти ничего не значила. Дело в том, что, хотя Австралия прилегала к южной оконечности голландской «линии фронта» на Востоке, она не имела потенциальных преимуществ как база для противника, поскольку воды вокруг нее были совершенно неисследованными. На практике Австралия была доступна только при проходе маршрутом, пролегающим через Малайский архипелаг – регион голландской Индии, где были сконцентрированы крупные силы голландцев, и только они были знакомы с навигационными опасностями. Так что им нечего было опасаться до тех самых пор, пока не был открыт путь по дуге большого круга через «ревущие сороковые» южные широты.

После окончания второй англо-голландской войны (1665–1667 гг., выигранной голландцами. – Ред.) последовало семь лет процветания для обеих компаний, во время которых голландцы достигли пика своего богатства. Несмотря на военные потери, у компании было около двухсот судов, в том числе пятьдесят регулярных военных кораблей, и доходы акционеров достигали 40 процентов от вложенного капитала. Затем французский король Людовик XIV втянул Британию в третий конфликт с Нидерландами (1672–1674) в надежде окончательно уничтожить независимость Голландии. Но хотя он сумел убедить Карла II согласиться с его планами, эта война была непопулярной у британского народа, который, хотя и не имел причин любить голландцев, по крайней мере, считал их ближе в национальном (германцы) и религиозном отношении, чем подданных «великого монарха». В предшествующей войне Франция выступала на стороне Голландии, но теперь, когда она стала союзником Британии, поражение Голландии было предрешено, несмотря на отважную оборону. Когда же, наконец, они были выбиты с моря имевшим большое численное преимущество противником, британцы решили, что есть прямой смысл заключить сепаратный мир, оставив Людовика, если ему нравится, продолжать военные действия самостоятельно. (Автор неточен. Вначале без объявления войны англичане внезапно напали на голландские торговые суда. В августе 1673 г. де Рёйтер, имея 40 кораблей, разгромил англо-французский флот (65 английских и 30 французских кораблей) у острова Тексел. После этого Англия вышла из войны. – Ред.) Тот действительно продолжил воевать, но потерпел поражения и на суше, и на море. (На суше мощная французская армия наступала, но голландцы открыли плотины, и море затопило часть страны, создав непреодолимое препятствие для наступающих. Но сотни лет труда многих поколений голландцев пошли прахом. – Ред.) На суше голландцы держали победоносную оборону (со слезами на глазах. – Ред.), а на море – в Индийском океане – шесть французских линейных кораблей под командованием Делайе, отправленных, чтобы атаковать голландцев на Цейлоне, несмотря на начальный успех, потерпели неудачу. Это были первые настоящие военные корабли, обогнувшие мыс Доброй Надежды, и, таким образом, экспедиция, хотя и неудачная, подняла еще на ступень значение Индийского океана в европейской политике. Делайе захватил голландские поселения в Тринкомали на Цейлоне и Сан-Томе на побережье Бенгальского залива без особых усилий, но он потерял несколько кораблей (по разным причинам) и был вынужден повернуть домой на последнем, после чего голландцы вернули себе утраченное.

По условиям мира все азиатские владения голландцев остались при них, так что чудовищные сражения в Европе не произвели прямых или немедленных изменений на политической карте Восточного полушария, где еще сорок лет голландцы сохраняли свое коммерческое превосходство. Но все же совокупное косвенное влияние великих морских сражений XVII века на последующую историю Южной Азии было очевидным: исчерпав материальные ресурсы и истощив флот Голландии, они возвели англичан на престол первой мировой морской державы, со всей властью в удаленных регионах, которую это положение подразумевает. (Прежде всего Голландию разорили войны с Францией: в 1672–1678, 1688–1697, 1702–1714 гг. А англичане, как всегда, воспользовались ситуацией. – Ред.) Позиция Англии еще более упрочилась после морских побед над французами в конце века. (В июле 1690 г. французы (Турвиль), имея 70 линейных кораблей (4600 орудий), разгромили у мыса Бичи-Хед (Юго-Восточная Англия) англо-голландский флот (63 линейных корабля, 3850 орудий). Союзники потеряли 16 кораблей сгоревшими и 28 поврежденными. Французы не потеряли ни одного. В 1692 г. после недавнего боя у Барфлера (44 французских линейных корабля против 26 голландских и 56 английских) англичанам удалась уничтожить 15 французских кораблей, которые, поврежденные, укрылись у мыса Аг (Ла-Хог) и в Шербуре. – Ред.) Таким образом, перед голландцами в восточных морях возникла серьезная преграда, и их компания была вынуждена довольствоваться достигнутым. Интересы Англии, не допустившей роста влияния голландцев в этой части света, были источником защиты для португальской торговли и колоний, так же как и торговли и колоний самих англичан. Португальцы, которые в XVI веке чувствовали себя в безопасности в Индийском океане благодаря мощи Испании, сдерживавшей своих морских соперников, теперь, в конце XVII века, оберегали то, что осталось от их былых владений благодаря Великобритании.

Однако в течение более сорока лет после третьей англо-голландской войны (закончившейся для Англии после разгрома де Рейтером (Рюйтером) объединенного англо-французского флота у о. Тексел в 1673 г. – Ред.) Голландская компания прочно удерживала свое прежнее место в восточной торговле и имела больше судов, чем ее британские конкуренты. Но напряжение оказалось слишком большим для маленькой страны, чтобы выдерживать его слишком долго. (Автор в своем повествовании об англо-голландском взаимодействии упустил такой интимный эпизод, как «славная революция» 1688–1689 гг. В ноябре 1688 г. штатгальтер (правитель) Голландии Вильгельм III Оранский, женатый на дочери английского короля Якова II Стюарта Марии, высадился с войском в Англии, осуществив государственный переворот. В феврале 1689 г. парламент Англии признал Якова II низложенным и передал королевскую власть Вильгельму, который до своей смерти в 1702 г. был одновременно королем Англии и штатгальтером Голландии. – Ред.) До них так же получилось с португальцами. К началу XVIII века финансовые ресурсы стали быстро истощаться, а доходы теперь больше зависели от налогообложения колоний, чем от торговли. Более того, в то время как голландская колониальная экспансия подходила к концу, британская экспансия, по сути, только начиналась. Теперь британские торговые фактории появились по всему побережью Индостана, вопреки первоначальной политике руководства Британской компании, но с ее одобрения. Так, Мадрас вырос вокруг форта, построенного на площадке, полученной от местного раджи, а в 1669 году получение еще одной площадки в восьмидесяти милях вверх по реке Хугли в Бенгалии позволило возвести форт Уильям, вокруг которого впоследствии была построена Калькутта. Так британский флаг постепенно поднимался на Востоке все выше, а влияние Голландии шло на убыль. В начале XVIII века началась последняя глава истории голландского доминирования за мысом Доброй Надежды.

Занимая главенствующее положение в Индийском океане в течение трех поколений, голландцы добились более выдающегося достижения, чем то, что принесло славу соотечественникам Васко да Гама. Ведь они заняли свое место, не имея такой могущественной защиты, которую португальцам обеспечивала Испания. Если говорить о силе духа, выносливости и презрении к опасности, нет смысла выбирать между первыми исследователями из двух стран. Пионерам с реки Тежу (Тахо) пришлось приложить гигантские усилия, чтобы добиться больших результатов, но те, кто отплыл с берегов голландских рек, чтобы отыскать путь в Индию, принесли ничуть не меньше жертв. Среди португальцев были великолепные лидеры, зато голландцы в своей массе были лучшими солдатами. А именно качество населения в массе, а не блестящие отдельные личности в конечном счете определяют место той или иной нации по отношению к другим нациям такой же величины. Вовсе не богатство или численное преимущество позволило голландцам вытеснить португальцев с главенствующего места в торговле Востока. Еще меньшее значение имеет географическое положение метрополии. В этом отношении Лиссабон расположен удобнее, чем любой европейский морской порт, кроме Кадиса. Поэтому успех голландцев может быть приписан только большим способностям к мореплаванию, которые присущи нордической крови, и сравниться с ними может только аналогичная северная нация. (Финикийцы (и карфагеняне), известные мореходы древности, не были нордической нацией (продукт смешения семитов из пустыни и древнего культурного населения Ближнего Востока, так называемых субареев). Испанцы и португальцы в XVI–XVII вв. проявили такие «способности к мореплаванию» и совершили такие открытия, которые остались не превзойденными ни голландцами, ни англичанами. Но здесь можно бросить автору спасательный круг – испанцы и португальцы происходят и от пришедших на Пиренейский полуостров вестготов, свевов и ираноязычных аланов (сильно смешавшихся с местным иберо-галло-римским населением). Аланская кровь (с Северного Кавказа) особенно выражена у португальцев, вестготская у испанцев. Готы – германцы, выходцы с о. Готланд. В дальнейшем от устья Вислы вышли во II в. в Причерноморье и к 375 г. создали на юге Восточной Европы своеобразную державу Германариха, рухнувшую под натиском гуннов. Дальнейший путь готов (вестготов), а также аланов на Пиренейский полуостров читатель может проследить сам. – Ред.)

Проводя параллели между военными историями голландцев и их европейских соперников на Востоке, следует помнить, что если речь шла об отражении удара азиатов, то голландскую столицу (Батавию) и основные торговые регионы было легче защитить, чем те, которыми владели британцы, французы и португальцы. Когда имело место противостояние людей со смуглой и белой кожей, безопасность последним давала соленая вода. Столицы и главные владения британцев и португальцев на Востоке находились на материке, а голландцев – на островах, и выраженное военно-морское превосходство европейцев над азиатами давало все оборонительные преимущества именно голландцам. Гоа и Диу, Сурат и Бомбей были более или менее открыты для наземных атак соседей, которые являлись грозной силой на суше – например, маратхов и Моголов. Но Батавия, хотя, бывало, подвергалась сухопутным атакам яванцев, была недоступна для всех воинственных народов Азии – чтобы до нее добраться, следовало пересечь море. Поэтому, хотя голландцы, как англичане и португальцы, имели немало мелких разбросанных владений на побережье Индии, они являлись только плацдармами их главной позиции на Востоке. Настоящая позиция Британии на Востоке обеспечивалась военной силой, дополнявшей военно-морское превосходство, в масштабе, недостижимом для Португалии или Голландии. Из-за нехватки такой силы португальцы постоянно сдавали позиции под ударами туземцев даже после того, как им перестали угрожать голландцы. Поскольку голландцам не нужно было прилагать большие усилия на суше, чтобы защитить свои владения, отсутствие крупной армии не помешало им сохранить в неприкосновенности свои восточные колонии от посягательств, и их единственные чисто военные проблемы были связаны с подавлением внутренних мятежей.

Как было отмечено ранее, в это же время в Индийском океане шли и другие процессы, немаловажным из которых является подъем азиатского государства в его западной части до уровня, с которым нельзя было не считаться. Этот подъем явился следствием свержения голландцами власти португальцев. Когда исчезновение флота, некогда бороздившего Индийский океан под португальским флагом, позволило прибрежным племенам Юго-Восточной Аравии в 1650 году окончательно изгнать португальцев из Маската и к власти пришел сейид[20], пожелавший иметь флот, он его действительно создал. Основой этого флота стало пять больших кораблей с прямым парусным вооружением, построенных по европейским образцам, вооруженных по большей части артиллерийскими орудиями, захваченными в португальских фортах Маската. К нему было добавлено много местных плавсредств, очень полезных при слабом ветре и на мелководье. Имея в руках такой мощный инструмент, сейиды Маската поддерживали постоянный и активный антагонизм по отношению к португальцам, иранцам и индийским маратхам. Что касается португальцев, это была просто очередная вспышка хронической вражды, существовавшей после событий полуторавековой давности в Каликуте. Вражда подавлялась силой, но всегда тлела. Враждебность к Ирану была вызвана разными причинами, расовыми и религиозными, а к маратхам – их восстанием против правления мусульман – Моголов. (В середине XVII в. населявшие Махараштру маратхи (индоевропейский народ) поднялись на борьбу против Великих Моголов (выходцев из Средней Азии). Лидер маратхов Шиваджи в 1674 г. провозгласил независимость маратхского государства, позже конфедерации, существовавшего до 1817 г., когда после трех войн (1775–1781, 1803–1805 и 1817 гг.) было захвачено Британской Ост-Индской компанией. – Ред.) Однако с Голландской и Британской компаниями сейиды поддерживали дружеские отношения, частично потому, что боялись вызвать их гнев, а частично потому, что голландцы проявляли антагонизм к португальцам, а британцы – к маратхам.

Поскольку у Ирана, несмотря на его богатство, военную мощь и протяженность береговой линии, флота не было, корабли Маската в течение пятидесяти лет совершали безнаказанные набеги на иранские берега, обходя только Бендер-Аббас, процветающий порт, которому покровительствовали голландцы. Но арабы столкнулись с более серьезной проблемой при нанесении удара португальцам на суше или на море. На воде флота у португальцев почти не осталось после искоренения португальской торговли голландцами, а на земле все португальские владения находились в некотором удалении от Маската и были хорошо укреплены. Поэтому в течение двадцати лет после повторного обретения Маската арабы ограничивались набегами на иранские рыбацкие селения. Но к 1670 году их флот увеличился настолько, что уже был готов к серьезному предприятию, и, перейдя «на хвосте» летних муссонов на северо-запад Индии, арабы подошли к Диу – некогда важной военно-морской базе Португалии на Востоке. Город вокруг крепости был разграблен, но саму крепость взять не удалось. Оттуда флот Маската отплыл в Даман, еще один укрепленный португальский город, который постигла та же судьба. Узнав об этом, португальский вице-король забеспокоился о безопасности столицы, но либо Гоа показался арабам слишком сильным, либо они уже захватили достаточно добычи и пленных, но после Дамана они вернулись домой, тем более что зимний муссон благоприятствовал их возвращению.

Прошло сорок пять лет, прежде чем португальцы, некогда всемогущие на Индийском океане, смогли отомстить, а пока этот инцидент еще сильнее понизил престиж страны в глазах местного населения. Эта сторона проблемы не укрылась от других европейцев на Востоке. Ведь, хотя слабость Португалии не была вызвана военными подвигами людей со смуглой кожей, нельзя было отрицать факт, что впервые после турецких атак на Маскат и Аден море не стало защитой для европейского флага от азиатских противников. Если бы португальцы все еще оставались серьезными конкурентами в торговле, Британская компания могла рассматривать их неприятности от рук арабов с некоторой долей удовлетворения. Но португальцы теперь не котировались в мире торговли, и англо-португальские дружеские отношения, которые на протяжении долгого времени были главным фактором в восточной политике, теперь претерпели изменение из-за потери политического влияния одного из партнеров. Это вполне устраивало арабов, не желавших британского вмешательства. И следующие двадцать пять лет они довольствовались набегами на иранцев, а когда в следующий раз решились подойти к берегам Индии, португальцев не трогали и нападали только на местных жителей.

Неоднозначная ситуация на Индийском океане еще более усложнилась из-за восстания индусов запада Индии против могольского императора Аурангзеба, которое возглавил маратхский вождь Шиваджи. Оно продолжалось много лет, и маратхи, жившие у моря, оснастили флот местных типов, на котором стали вести военные действия совместно с армиями на суше. Они никогда не предпринимали дальних океанских экспедиций, но совершали столь результативные набеги на индийское побережье, где правили мусульмане, что Моголы были вынуждены создать собственные морские силы. Между этими туземными оппонентами все западные воды Индии пребывали в состоянии постоянного беспокойства из-за партизанской борьбы, не прекращавшейся в течение всей последней четверти XVII столетия. Пытаясь одержать верх, оба противника расширяли и усовершенствовали свои военно-морские силы и довели их до состояния весьма существенного фактора, пусть даже местного значения, в общей ситуации на Тихом океане. Они даже покушались на европейские морские интересы, если, конечно, обстоятельства складывались в их пользу. Но если Моголы вмешивались в дела европейцев, только когда их императоры находились в состоянии официально объявленной войны с Британией или Португалией, маратхи были немногим лучше пиратов, единственной целью которых был грабеж и которые выступали против всех, будь то европейцы или азиаты.

Хотя подробное описание всех местных конфликтов было бы неуместным в общем обзоре ситуации, следует иметь в виду, что все они оказывали пагубное влияние на торговлю, и высшая точка была достигнута в споре между официальными лицами Британской компании и Аурангзебом, результатом чего стало выступление Моголов против белых людей. В течение полувека, даже немного больше, отношения между британцами и Моголами были довольно дружелюбными, и британцы даже помогли своим азиатским партнерам защитить Сурат от маратхов. Но в 1688 году главным представителем Британской компании на востоке стал Джон Чайлд, который начал свою деятельность в новой должности с не имеющего никаких моральных оправданий и совершенно непродуманного поступка – захвата могольских судов в Персидском заливе. Ему всего лишь хотелось устранить конкурентов в торговле. Это деяние спровоцировало месть Аурангзеба – он бросил в тюрьму служащих компании в Сурате, что было совсем не сложно, поскольку они жили в городе без какой-либо охраны. Этого ему показалось мало, и он отправил флот из восьмидесяти местных судов под командованием своего флотоводца, чтобы атаковать Бомбей, куда три года назад была переведена из Сурата штаб-квартира компании. Эта экспедиция стала драматической иллюстрацией размаха перемен, происходивших в восточных водах. Ведь еще несколько лет назад Моголы полагались на флаг компании, считая его защитой для мусульман на воде. Одновременно могущество европейцев на море упало до своей низшей точки за всю историю в сравнении с современной силой азиатов. Португальцы в Дамане и Диу все еще испытывали унижение из-за насилий арабов, когда неожиданно и центр британской администрации на Востоке оказался под угрозой с моря, и угрожал ему индийский флот.

Однако угроза была одномоментной, и, чтобы понять ситуацию в целом, в этом случае, как и во многих других, следует взглянуть шире и отвлечься от непосредственной причины конфликта. Экспедиция Аурангзеба против Бомбея была просто одним из случаев, когда местное господство на море было временно установлено и реализовано при исключительно благоприятных условиях. Император Могол, несомненно, знал, что Британия находилась в состоянии войны с Францией и испытывала настолько сильное давление на море, что ни Британская компания, ни английский королевский флот ничем не могли помочь британским интересам в удаленных морях, для защиты которых имеющихся на месте сил было недостаточно. Судов компании на Востоке было очень мало, частично из-за напряженной ситуации в Европе, а частично потому, что ежегодный конвой в метрополию уже ушел с осенней переменой муссонов. До Бомбея никакое подкрепление не могло подойти до весны, даже если ситуация в Европе позволит его отправить. Таким образом, организуя экспедицию, могольскому императору практически нечего было опасаться на море, по крайней мере в течение нескольких месяцев, а как оказалось в действительности, то более года. Пришедшие весной из Европы суда отправились оттуда задолго до того, как там стало известно об угрозе в индийских водах, и их было явно недостаточно, чтобы разобраться с многочисленным флотом Аурангзеба в гавани Бомбея. Однако вопреки его ожиданиям, небольшой гарнизон форта настолько отважно оборонялся, что после годовой осады над ним все еще реял британский флаг. К этому времени перспектива прибытия новых кораблей из Европы стала близкой. Император не мог не знать, что сведения о его нападении определенно достигли Британии раньше, чем эти корабли вышли в море. Вероятно, он ожидал появления достаточных сил, чтобы исход дела решился не в его пользу, если, конечно, ход войны в Европе сложится более благоприятно для Великобритании, чем годом раньше, как и получилось в действительности. Эти или аналогичные соображения ослабили его решимость. На этой стадии он уже отказался от надежды захватить Бомбей и, несмотря на все свои усилия и немалые расходы, согласился на мир при условии, что Британская компания выплатит ему компенсацию в размере 15 тысяч фунтов. Сумма была выплачена, поскольку, даже лишившись своего временного господства на море, Аурангзеб оставался могущественным на суше – на севере Индии, где всегда мог остановить британскую торговлю, если бы его требования не были удовлетворены. Но урок правителями Востока был усвоен, и после неудачной попытки величайшим автократом своего века («величайшими автократами», то есть монархами, конца XVII в. были, по совокупной мощи (территория, численность населения, армии, валовой продукт), безусловно, маньчжурские императоры Китая (в 1662–1722 гг. здесь правил второй цинский император Канси). Огромной мощью (несмотря на начавшийся упадок) обладали Испанская и Османская державы, а также Сефевидский Иран и быстро растущая Россия. – Ред.) взять Бомбей Британская компания больше никогда не подвергалась морской блокаде восточным флотом, хотя ее постоянно беспокоили пираты-маратхи, которых становилось все больше, а их агрессивность росла.

Трудно сказать, надеялся ли Аурангзеб навсегда присоединить Бомбей к своей империи. В качестве южной базы этот порт давал большие преимущества для ведения войны с маратхами. Даже когда он находился в руках британцев, его якорные стоянки часто использовались Моголами, что приводило к неоднократным столкновениям между воюющими сторонами Востока в самой гавани. Однако было очевидно, что, пока Британская компания может рано или поздно оккупировать его более крупными силами, чем имелись у Моголов, захват его на постоянной основе Моголами был невозможен, даже если бы он попал в их руки временно. Чтобы навсегда присоединить Бомбей к своей империи, Аурангзебу требовался полный крах Британской компании, какой мог последовать только после разгрома британской военной мощи французами. И хотя новость о победе французов у Бичи-Хед, возможно, уже была ему известна и могла на время поднять его оптимизм, все же это не был окончательный разгром (в июле 1690 г. у мыса Бичи-Хед в Ла-Манше англо-голландский флот (63 линейных корабля) потерял 16 кораблей сожженными и 28 поврежденными. Французы (70 линейных кораблей) потерь в кораблях не имели. – Ред.). Возможно, нападение Аурангзеба на Бомбей скорее носило характер мести, нежели являлось попыткой расширить свои владения. В условиях временного отсутствия сильного противодействия на море он мог рассчитывать на нанесение удара без особых проблем. В этом аспекте, как и во многих других, этот эпизод был схож со многими нападениями на португальские крепости азиатских флотов в XVI веке. Всякий раз это происходило, когда португальская эскадра была выведена или уменьшена до ничтожных размеров. И во всех случаях, кроме Маската, дополнительный флот успевал подойти вовремя. А во время турецкой осады Диу нападающую сторону обратил в бегство даже не сам флот, а слухи о его подходе, кстати ложные.

Следующие заслуживающие внимания события в Индийском океане произошли в районе Маската после четырех лет общего спокойствия, нарушаемого только хронической враждой мусульман и индусов в водах Западной Индии. Как и все мусульмане, арабы Маската были на стороне Моголов (далеко не все мусульмане были на стороне Моголов. Великие Моголы совершали военные походы на север, на земли Бухарского ханства, на запад, во владения шиитского Ирана. – Ред.) и, зная, что ни британцы, ни кто-нибудь еще не станут возражать против наказания маратхов, воспользовались слабостью их положения. Основные морские силы маратхов обычно действовали в районе, центр которого был поблизости от Бомбея. Это прикрывало индусские морские порты, находившиеся к югу, от наступления вдоль берега с севера могольских флотилий, но не от противника, приближающегося со стороны открытого моря на западе или юге. Поэтому именно с этих направлений арабы Маската произвели ряд набегов на некоторые порты Малабарского берега, захватив хорошую добычу. Флотилии маратхов находились слишком далеко к северу, чтобы эти набеги предотвратить. Но, даже произведя довольно полезные временные изменения в пользу Моголов, поставив защитников в сложное положение, эти авантюры не дали долговременного политического результата, и, поскольку местное население получило предупреждение в виде первого нападения, последующие оказались намного менее доходными, и стимула продолжать их не было.

Поэтому внимание сейида Маската Сеиф бин-Султана привлекли другие возможности. Этот весьма амбициозный и деятельный монарх одно время планировал использовать свои корабли в качестве инструментов для национального расширения в более существенных масштабах, чем набеги на прибрежные базары Индостана. Хотя последние не только принесли немалую добычу, но и стали отличной тренировкой для его людей. Его манила португальская Восточная Африка – более удаленная цель, чем те, что до сих пор посещал военный флот Маската. Из соображений политической целесообразности речь не шла о повторении нападений его предшественника на Даман и Диу, но эти соображения не касались Момбасы и ее окрестностей, где власть португальцев стала настолько слабой, что назрел бунт мусульман с целью возрождения исламского правления. Менее чем один взвод европейских солдат и горстка местных жителей составляли весь португальский гарнизон. Рядом не было ни одного корабля.

Хотя здесь зарождались многие грузопотоки, основная привлекательность этого района для предприимчивого Сеиф-бин-Султана заключалась в неограниченных возможностях вывоза африканских рабов во все мусульманские страны Индийского океана. В небольшом масштабе этот экспортный бизнес в Момбасе уже существовал и считался вполне законным, а на противоположной, атлантической, стороне Африки, где он находился в руках европейцев, достиг таких масштабов, что стал постоянным предметом международного и дипломатического соперничества. Рабами снабжались американские колонии. В соответствии с официальными договорными правами с Испанией британцы долго имели монополию на перевозку рабов на запад в Америку, и португальцы стремились наладить аналогичные деловые связи между Восточной Африкой и странами Азии. Только европейцы были нежеланными гостями на главных рынках стран ислама. Кроме того, крупных вооруженных отрядов, без которых нельзя было обойтись для поиска рабов вдали от побережья, в африканских колониях Португалии не было – самих португальцев там было слишком мало, а местных мусульман – слишком много, чтобы дать им в руки оружие без риска, что оно будет обращено против португальцев. Таким образом, при португальцах работорговля отнюдь не процветала, хотя официальных запретов на нее не было.

Представлялось очевидным, что все препятствия для ее расширения исчезнут, если эта часть Восточной Африки станет мусульманской. Регион был расположен довольно далеко от Маската, однако португальцы там были слабы, местное население по большей части симпатизировало арабам, а территориальные воды сейида были в безопасности даже от индусов, корабли которых были непригодны для всего, кроме прибрежного плавания. И, завершив к 1698 году свои приготовления, Сейф с началом зимних муссонов отправил эскадру из всех своих самых крупных кораблей на юг с приказом атаковать португальское африканское побережье, до которого было 2400 миль. Это было самое масштабное заморское предприятие, выполненное азиатами против европейцев, и уже только поэтому занимает важное место в истории. С ним могут сравниться в какой-то мере только турецкие экспедиции против Диу в XVI веке, хотя тогда турки преодолели только 1600 миль от Адена. И хотя на пути арабов не стоял португальский флот и все сопутствующие обстоятельства были благоприятными, нельзя не признать, что это был единственный столь грандиозный проект восточного правителя. Ни о чем подобном даже не помышляли ни великие индийские правители, ни султаны Малайского архипелага. Это предприятие доказало, что склонность к мореплаванию, которая отличала арабов от всех азиатских народов в Средние века, несмотря на длительное подавление, все еще жива.

Экспедиция оказалась успешной во всех отношениях. Момбаса, Килва и Пемба были захвачены без труда, и, таким образом, северная половина первых европейских владений, приобретенных с оружием в руках к востоку от мыса Доброй Надежды, спустя 193 года перешла под власть азиатов, хотя азиаты были такими же чужими в Африке, как европейцы. Это предприятие также имеет особый исторический интерес как единственный случай определенного урезывания власти европейцев на берегах Индийского океана путем атаки с моря азиатов, которым никто не помогал. Иранский шах Аббас ни за что не отобрал бы Ормуз у португальцев, если бы ему не помогали британцы. Турецкие атаки с моря на Диу окончились неудачей. Маскат и многие португальские владения в Индии, перешедшие в руки азиатов на более поздней стадии, все пали после атак с суши. Арабский успех в Восточной Африке стал единичным случаем. Поскольку португальцы не могли организовать сильную оборону оставшейся территории, лежавшей южнее той части, которую захватили арабы, Сеиф-бин, вероятнее всего, поплыл бы дальше и захватил все побережье. Но арабские силы, высадившиеся, чтобы охранять завоеванные земли против восстаний местных племен или возможных в будущем контратак португальцев, были слишком слабы, чтобы обеспечить защиту обширной территории, и дальше Килвы арабы не пошли.

Эти территории стали заморскими колониями, управляемыми из Маската, и на этой стороне Индийского океана был основан арабский султанат, который процветал до того момента, как был разделен во второй половине XIX века. Для населения Экваториальной Африки наступили тяжелые дни из-за быстрого роста работорговли, который последовал по желанию завоевателей. Проникая в глубь территории, арабские банды практически искоренили местное население на большом пространстве, проявляя крайнюю степень жестокости. Их остановило только вмешательство британцев, но это произошло полутора веками позже (а до этого столетия они были основными работорговцами. – Ред.) – во время правления королевы Виктории (родилась в 1829 г., королева Англии в 1837–1901 гг. С 1876 г. императрица Индии. – Ред.). Относительно влияния всех этих событий на последующую историю Африки мнения расходятся, и с определенностью можно утверждать лишь одно: поскольку негры исключительно плодовиты, если их оставить в покое, тропические и субтропические регионы Африки были бы населены намного плотнее, чем сейчас, если бы при арабах работорговля не достигла такого размаха. С одной стороны, можно утверждать, что большее население содействовало бы современному развитию этих районов под контролем европейцев, но, с другой стороны, некоторые квалифицированные авторы утверждают, что неограниченное увеличение негроидных рас всегда являлось серьезной угрозой для остального населения мира. Если так, тогда, возможно, арабский работорговец, несмотря на свои жестокие методы, в действительности был спасителем цивилизации, хотя, конечно, об этом не знал. Впрочем, подобные гипотезы не являются предметом рассмотрения этой книги. Мы же только отметим, что 600 миль африканского побережья перешло под власть мусульман. Смещенная португальская администрация обладала всеми мыслимыми недостатками, но, при всех ее ошибках, она была лучше, чем та, что ее сменила. И первым следствием замены европейского правления на азиатское стало ухудшение положения местного населения.

Переход территории от одного правителя к другому посредством нападения с моря стал последним важным событием в истории Индийского океана XVII века и почти совпал с его окончанием. Ничто не могло ярче проиллюстрировать степень падения португальцев на Востоке. К 1600 году весь Индийский океан, в сущности, стал территориальными водами Португалии, из которых арабы были изгнаны с легкостью. Но в 1700 году условия изменились настолько, что португальцы уже не могли защитить свои владения на берегу от арабских атак с моря, и после этого арабская работорговля расцвела пышным цветом. Арабские доу, трюмы которых были до отказа набиты чернокожими людьми, свободно скользили по морской глади в самых разных направлениях. В течение нескольких поколений они не встречали на своем пути никаких препятствий, поскольку бескорыстный идеализм, который со временем все же подавил работорговлю, не находил поддержки нигде до начала Викторианской эпохи, когда против торговли живым товаром активно выступила Британия – единственная из всех морских держав, имеющих владения на Востоке. (До этого англичане вывезли из Африки в четыре раза больше рабов, чем корабли все остальных стран вместе взятых. С 1672 по 1698 г. Королевская Африканская компания Англии пользовалась монополией работорговли. А в 1713 г. по Утрехтскому мирному договору с Испанией Англия получила монопольное право на ввоз негров-рабов в испанские колонии в Америке. И только в 1814–1815 гг. начались какие-то подвижки, вроде Декларации о запрещении торговли рабами 8 февраля 1815 г., приложенной к Генеральному акту Венского конгресса 1814–1815 гг. Однако предложение России о создании международной морской полиции для борьбы с перевозкой невольников было отклонено на Ахенском конгрессе 1818 г. И только позже были заключены действенные договоры, такие как договор пяти стран (Англия, Австрия, Пруссия, Россия, Франция) от 20 декабря 1841 г., запрещавший перевозку в Америку негров-рабов, договор Англии и США 1862 г., Брюссельский противоневольни-чий акт от 2 июля 1890 г., запрещавший торговлю невольниками, но не отменявший рабство в колониях, находившихся в Африке. – Ред.) Поскольку грузопоток находился в руках местного населения и не сталкивался с европейской торговлей, это была лишь одна экстенсивная ветвь торговли в Индийском океане, на которую не влияли великие войны и изменения, происходившие в XVIII веке и в восточных и в западных морях. Более того, арабские суда, занятые в работорговле, даже пользовались некоторыми привилегиями в мирное время, поскольку были единственными из крупных парусных судов, плававших в восточных водах, которые были не интересны для европейских пиратов, которых там появилось очень много начиная с конца XVII века.

Глава 11 Общая ситуация в Индийском океане во время раннего Георгианского периода

Хотя XVIII век с самого начала стал свидетелем череды величайших военных конфликтов в Европе и оказался одним из самых богатых событиями периодов в истории Индийского океана, его первые годы были отмечены полным отсутствием достойных упоминания войн в восточных морях. Там происходили только мелкие стычки, вызванные извечной враждебностью мусульман и индусов и действиями пиратов – европейских и местных. Это был период непрекращающихся боев местного значения, в основном между азиатами, не оставивших следов в восточной морской истории.

Между представителями европейских наций, имеющих владения или крупные коммерческие интересы на азиатской стороне земного шара, мир по разным причинам не нарушался почти до середины века. Главной среди ряда причин такого положения стабильности было создание антифранцузского альянса для противостояния опасной агрессивности французского короля Людовика XIV (родился в 1638 г., король в 1643–1715 гг., до 1661 г. правление во Франции осуществляли регентша-королева Анна Австрийская (мать Людовика XIV) и кардинал Мазарини. – Ред.). В него входили Британия, Голландия и Португалия (а в Европе и многие другие. – Ред.). В результате возникла передышка в ранее непрерывных сражениях белых людей друг против друга на Востоке. Так случилось, что эта же троица уже была в союзе (по крайней мере, на бумаге) шестьдесят или семьдесят лет назад против Испании. Но поскольку угрозы испанской враждебности оказалось все же недостаточно, чтобы сдвинуть этот союз с бумажной стадии в удаленной от Европы части света, он не принес тогда мира в Индийский океан, где корабли Голландской компании продолжали нападения на португальцев. Новые условия были другими. Не только Людовик XIV был реальной угрозой метрополиям, что, естественно, оказывало «цементирующее» влияние на союз, но и голландцы теперь не были достаточно сильны на море, чтобы действовать как им вздумается – как было, когда Испания была общим врагом. Постоянные войны израсходовали богатства, накопленные за три поколения морского господства, и истощили силы. Голландцы больше не могли вредить Португалии, а поскольку португальская конкуренция им больше не мешала, желание вредить исчезло вместе с возможностью. Что касается португальцев, у них было еще меньше резона нарушать соглашения с голландцами, хотя их старинному мастерству на море предстояло еще один раз блеснуть и нанести последний удар по сопернику в азиатских морях. Таким образом, новому тройственному союзу не грозила внутренняя вражда, как это было с его предшественником. И пусть он не вовлек союзников в активные операции против общего врага, но, безусловно, оказывал сдерживающее влияние на политическое соперничество самим фактом своего существования.

В течение первых девятнадцати лет XVTII века на воде не было противостояния азиатов и европейцев в масштабах, сравнимых с двумя предыдущими столетиями. И дело вовсе не в том, что былой антагонизм исчез. Просто бывшие победители не имели возможности развить свой успех, не оказавшись на грани катастрофы. Ни португальцы, ни голландцы больше не могли вести завоевательные войны против местных государств. Но с другой стороны, они были не настолько слабыми, чтобы не защитить свои владения против морских атак местных противников – малайцев и арабов. Не желая больше испытывать судьбу и не видя возможности отнять у португальцев другие прибрежные территории после захвата Момбасы, сейиды Маската успокоились и занялись использованием уже захваченных территорий к своей наибольшей выгоде. То же самое получилось с могольским императором, чьи споры с Британской компанией в этот период не раз приводили к интернированию их штата в Сурате. Однако, не сумев захватить Бомбей, император-могол понял, что эта островная штаб-квартира относится к другой стратегической категории. И белые люди, и азиаты строили планы, но не предпринимали активных действий.

Таким образом, отсутствие серьезных потрясений на этом этапе истории Индийского океана связано, с одной стороны, с состоянием дел на Западе, а с другой – со сбалансированностью морских сил на Востоке. Турбулентная энергия, вызывавшая подъем бесконечных конфликтов в азиатских водах в XVI и XVII веках, у нападавших генерировалась сознанием своего превосходства на море. А превосходство было приобретено благодаря высокой степени развития торговли. Когда торговля Португалии и Голландии пришла в упадок, их флоты тоже существенно уменьшились. И хотя аналогичное состояние процветания в других руках породило в том же районе другую серию войн, только несколько позже, сначала имел место полувековой период торговой стагнации. В этот период снижения производства и приостановления общения Востока и Запада только флаг Британии развевался над постоянно растущим тоннажем. Но даже здесь рост был медленным и непостоянным. Но движение к непревзойденному превосходству, которое, в конце концов, будет достигнуто, тем не менее шло. Благодаря решающим военно-морским победам (здесь автор, как уже было сказано, сильно преувеличивает. – Ред.) XVII века опытные британские моряки сделали моря во всем мире безопаснее для британской торговли. А британские купцы и их агенты на берегах Индийского океана теперь делали все от них зависящее, чтобы обеспечить безопасность их вложений на Востоке. К началу второй четверти XVIII века цвета Британской компании стали единственным европейским символом силы и процветания во многих восточных регионах. Но тогда они еще никому не угрожали, поскольку агенты компании тщательно соблюдали условия договора с Голландией и Португалией. Они старались ни с кем не ссориться и применяли оружие только для обороны от нападения местных противников. Таким образом, единственные европейцы, имевшие силы и возможности для того, чтобы спровоцировать беспорядки на Индийском океане, в те времена старательно избегали конфликтов, если, конечно, речь не шла о самозащите.

К концу XVII века позиции старой Британской компании были подорваны покушением на ее монополию со стороны других коммерческих организаций. В 1708 году она объединилась со своими противниками, и приток свежего капитала позволил ей сохранить платежеспособность. После своего образования (в период правления Елизаветы) первоначальный синдикат несколько раз перестраивался. Незадолго до начала XVIII века чисто коммерческие традиции его ранней истории уступили место новым амбициям, в соответствии с которыми совет директоров компании, по примеру голландцев, теперь сделал приобретение и суверенное управление участками азиатской территории признанной частью своей политики и источником доходов. Район под властью англичан зачастую был не больше обычного английского прихода, но это был зародыш будущей империи континентальных (французских) масштабов, морские границы которой защищал военно-морской флот ее создателей. Несомненно, наступил день, когда Мадрас, один из главных ее портов, должен был заплатить выкуп французскому флоту, но он был спасен от последующей французской оккупации условиями мирного договора, вырванными у Франции британскими победами на море.

На этой стадии европейских взаимоотношений с Востоком, когда новая политика Британской компании добавила территориальные владения к другим направлениям бизнеса, уменьшающиеся дивиденды конкурирующей с англичанами Голландской компании привели к сокращению ее земельных владений. После третьей войны с Англией (1672–1674 гг., когда голландский флот де Рейтера (Рюйтера) в августе 1673 г. разгромил соединенный англо-французский флот при Текселе. – Ред.) ее пайщики не смогли собрать требуемый капитал для возмещения потерь флота. Из-за нехватки тоннажа их доходы от продаж восточных товаров в Европе упали, и они больше не могли себе позволить непроизводительных расходов. Довольно скоро колониальные налоги и сборы стали единственным источником дохода, и колонии, не дающие ни средств, ни годных к продаже товаров, пришлось оставить. Финансовые соображения привели к оставлению голландцами Маврикия, хотя французы, впоследствии оккупировавшие его по стратегическим причинам, доказали, что при достаточных расходах на развитие остров дает отличный доход. Пока его история была бедна событиями. Необитаемый каменистый остров, где не было ничего, кроме гор и леса, а значит, не росло специй, он не показался интересным португальцам, и к тому же располагался слишком далеко к востоку от привычных для них морских путей. И они оставили его без внимания. Но когда спустя сто лет на сцене появились голландцы и обосновались на Малайском архипелаге, остров стал удобной базой для голландских судов, совершавших длинный океанский переход между мысом Доброй Надежды и Малаккским или Зондским проливами. С самого начала своего продвижения на восток голландцы располагали там склады продовольствия и пресной воды, и на протяжении всего XVII века остров вполне соответствовал своему назначению, хотя оставался необитаемым и нерасчищенным. Там была освобождена площадка для складов и навесов, а в южной части располагалась удобная естественная гавань. Однако с уменьшением числа голландских судов, совершавших рейсы в Индийском океане, значение всех портов захода тоже уменьшалось. А с увеличением размеров парусных судов, благодаря развитию науки кораблестроения, они стали более пригодными для прямых переходов, и необходимости в наличии базы на полпути больше не было. В 1710 году Голландская компания приняла решение об оставлении Маврикия.

Эти события происходили на юге Индийского океана. А в северной его части сложилась ситуация, которая, казалось, обещала возможность, по крайней мере частично, возвращения былого процветания Португалии. После семидесяти лет полного застоя португальские прибрежные перевозки начали потихоньку возрождаться – сказалось избавление от активной враждебности голландцев. Грузы перевозились на судах с местными командами, и их объемы никоим образом не являлись значительными, но это оживило давно опустевшие гавани Гоа, Дамана и Диу и в течение нескольких лет не вызывало противодействия конкурентов.

Независимо от роста или уменьшения важности, собственность любого государства, европейского или азиатского, ведущего морскую торговлю, в этот период политического мира в той или иной степени страдала от нападений общего противника, официально никому не объявлявшего войну. Отсутствие сильного правления в Индийском океане из-за последовательного упадка сначала Португалии, а потом Голландии привлекло внимание преступных элементов морского сообщества. За шестьдесят лет океан буквально наводнили пираты самых разных национальностей. Европейские и американские морские грабители совершали долгие и опасные путешествия, чтобы наполнить свои сундуки богатствами, захваченными на других кораблях, европейских или азиатских, к востоку от мыса Доброй Надежды. В некоторых местах, где важные морские пути пролегали вдоль берега, большие группы азиатского прибрежного населения приобретали аналогичные привычки, и значительные участки береговой территории становились чрезвычайно опасными для прохода судов. Поскольку западные пираты прибывали на крупных океанских судах, они могли обследовать обширные морские районы, но испытывали неудобства из-за отсутствия баз для своего флота, а также из-за тропических эпидемий. Вообще-то говоря, они испытывали те же трудности, что и любые вооруженные силы, крупные или мелкие, отделенные большими расстояниями от источников пополнения живой силой и техникой, и поэтому карьера каждой отдельной банды была недолгой. Но когда пиратские корабли терпели бедствие или возвращались в Атлантику, их место сразу занимали другие. С другой стороны, азиатские пираты – за исключением некоторых арабов – действовали флотилиями мелких судов, непригодных для плавания в открытом море. Эти поджидали жертву только в морских районах, прилегающих к их участку побережья, и были неопасны в открытом море. Но, поскольку они были местными жителями, их было очень много, они могли в любой момент воспользоваться услугами базы и были сравнительно невосприимчивы к местным инфекциям.

В дни Албукерки и Куна они недолго оставались бы на плаву к востоку от мыса Доброй Надежды. Но так как на этом этапе исторического процесса ни один флаг не господствовал в Индийском океане – так, как португальский в XVI веке, а голландский в XVII, – никто не был заинтересован в общем контроле. По прошествии трех поколений португальцы больше не претендовали на положение стражей восточных морей, а британский флот все еще был слишком слаб, чтобы взять эту функцию на себя. Что же касается голландцев, они не могли справиться с пиратством даже вокруг Явы. Поэтому каждый из участников морских перевозок в Индийском океане занимался охраной своих интересов теми средствами, которые у него в данный момент имелись. Местные правители, такие как император Моголов, вообще оставил местное судоходство без охраны. Ни британское, ни голландское правительство на этом этапе не было готово отправить в Индийский океан часть своего военно-морского флота. Во-первых, военные корабли были заняты в Европе, а во-вторых, считалось, что это проблема Ост-Индских компаний (Английской и Голландской), которым было официально разрешено вооружать свои суда. Прошло много лет, прежде чем была сделана попытка справиться с этой чумой таким же образом, как это сделали португальцы, которые во время своего господства на Востоке практически искоренили пиратство.

Где есть хаос, там всегда процветает зло. К концу XVII века не менее десяти крупных европейских или американских кораблей, имеющих на борту от двадцати до сорока пушек, терроризировали берега Индостана, Малаккского пролива, входы в Красное море и Персидский залив, район вблизи Мадагаскара. Под командованием таких знаменитых личностей, как Эйвори и Кидд, они захватывали и местные суда с ценными грузами, и даже хорошо вооруженные крупные суда европейских компаний. Но ущерб, наносимый пиратами британским и голландским интересам, никоим образом не ограничивался потерей судов или грузов. Разграбляя собственность на море, они дискредитировали в глазах местного населения всех европейцев, которые не отличали одних белых мореплавателей от других. Пираты обычно появлялись на кораблях западной постройки под британским, голландским или французским флагом, вызывая естественное озлобление местного населения против этих государств. Даже император Моголов предупредил официальных представителей этих компаний, что, поскольку корабли под флагами их стран совершают противоправные действия против его субъектов на море, он отомстит там, где имеет возможность нанести эффективный удар, – на торговых факториях англичан, голландцев и французов, расположенных в его владениях. Игнорируя протесты, он вскоре привел угрозу в исполнение. После того как Эйвори под британским флагом захватил и ограбил очередное торговое судно Моголов, Аурангзеб бросил в тюрьму всех обитателей британской фактории в Сурате и отпустил их, только когда президент компании в Бомбее обещал компенсацию и в будущем регулярное сопровождение местных судов, идущих в Красное море. Но эффект от этой договоренности оказался лишь временным. Не прошло и трех лет, как пираты снова стали настолько агрессивными, что императору помешали прекратить всякую деятельность европейцев на своей территории лишь совместная гарантия возмещения будущих убытков главных агентов этих трех наций и обещание немедленно принять самые действенные меры с их стороны. Согласно новому договору, голландцы согласились взять на себя ответственность за безопасность местного морского сообщения с Красным морем, британцы вели наблюдение за южными морскими путями, а французы, позиции которых в Индии укреплялись, в районе Персидского залива.

Однако ни один из подобных планов в конечном счете не имел успеха. С тем небольшим количеством боевых кораблей, которые имелись у компаний, было невозможно организовать эффективную систему конвоев, а грузовые суда не могли отвлекаться для выполнения полицейских функций. И Аурангзебу пришлось в третий раз прибегнуть к давлению со своей стороны, на этот раз более решительному. Не без оснований считая, что европейцы должны остановить бесчинства своих соотечественников на море, где белые люди обладали несомненным господством, он остановил всю европейскую торговлю – под любым флагом – в пределах своей империи и ограничил передвижение всех белых людей в Сурате стенами соответствующего национального поселения. На это британские и голландские морские командиры ответили блокадой Сурата с моря, тем самым прекратив и национальный экспорт Великих Моголов. И в этом регионе Востока сложилась весьма своеобразная ситуация. Господство европейцев на море не подвергалось сомнению азиатами, которые, если только не обладали многократным численным превосходством, не рисковали встречаться с европейским кораблем, у орудий которого стояли белые люди – достойные уважения или преступники. Но власть европейцев на суше оставалась ничтожной, особенно в сравнении с таким правителем, как Аурангзеб. А владычество белых людей в Индийском океане оказалось недостаточным, чтобы сдерживать своих же преступников. В результате азиаты душили торговлю европейцев на берегу, а европейцы – морскую торговлю азиатов, и все из-за противоправных действий общего врага, которого ненавидели и те и другие.

Морская блокада Сурата была не более чем жестом протеста, потому что суда требовались под погрузку в других портах, где никакого эмбарго не было, и вскоре были отозваны. Но «домашний арест» европейцев в Сурате оставался в силе в течение нескольких лет, на протяжении которых вся торговля между компаниями и Северной Индией была приостановлена. В целом, вероятно, на стороне императора все же были более веские аргументы, но в любом случае он занимал более сильную позицию в споре, что доказали последующие события. Его неумолимость привела к многократным обращениям Британской компании к своему правительству с просьбой отправить для подавления пиратов и разрешения тупиковой ситуации в торговле корабли королевского военного флота, что в конце концов было сделано. Правда, и тогда количество кораблей было явно недостаточным для достижения решающего результата, но сам факт их прибытия в Индийский океан заставил пиратов проявлять большую осмотрительность, а значит, улучшил положение. Лишь в 1722 году или около того пираты, наконец, поняли, что Индийский океан стал для них слишком опасным, и они покинули базу, которую использовали много лет, – небольшую гавань в удаленной части Мадагаскара, перестав быть источником недовольства восточных правителей западными флагами.

Но, в дополнение к белым пиратам, существовали и местные морские разбойники, в отдельных районах приносившие немало вреда, хотя, конечно, их действия не покрывали позором европейцев. Они принадлежали к нескольким цветным народам, и в некоторых отношениях с ними было даже сложнее справиться, чем с европейскими пиратами, и не только потому, что в их случае пиратство стало практически национальным занятием, в котором участвовали тысячи. Дело в том, что местные пираты пользовались всеми преимуществами вооруженных сил, которые действуют вблизи надежных убежищ и источников снабжения. Главными из них, безусловно, были маратхи, которые вышли в море – в местном, ограниченном смысле – во время восстания против Великих Моголов, в основном на прибрежных судах, известных под названием галиват. Это средних размеров суденышки с треугольными парусами, по внешнему виду напоминающие сицилийские фелуки. Они очень быстрые и легко управляемы и на веслах, и под парусами, но ненадежные в шторм. Когда слабый ветер или штиль делают маневрирование крупных кораблей трудным или невозможным, настает время галивата. Атака большого количества этих небольших судов обычно заканчивалась трагедией, если у защитников подходили к концу боеприпасы, что случалось отнюдь не редко.

Среди компетентных и энергичных лидеров маратхов можно назвать имя Канаджи Ангриа. Это человек неясного происхождения, ставший независимым правителем ряда крепостей, расположенных на протяжении 130 миль побережья к югу от Бомбея, откуда он мог следить за весьма напряженной морской артерией, по которой следовали и европейские, и местные суда. Являясь главой людей, которые добывали себе средства существования с оружием в руках, он, чтобы увеличить шансы получения богатой добычи, выходил в море – не слишком далеко и не в плохую погоду, но все же достаточно далеко, чтобы стать новым и серьезным возмущающим фактором в обширном морском регионе на подступах к главным европейским торговым центрам на западе Индостана. С тех пор он посвятил свою жизнь морскому разбою, причем с таким успехом, что этот ничтожный авантюрист не только скопил достаточно богатств, чтобы создать и с успехом защищать собственные владения, в течение полувека отказываясь от союза с кем-либо, но и занял более заметное место в морской истории Востока, чем любой из великих правителей Азии, за исключением Хубилай-хана (1215–1294, с 1260 г. монгольский великий хан. В 1279 г. завершил завоевание Китая. Известен организованными в его правление морскими походами на завоевание Японии в 1274 и 1281 гг. (провалившимися из-за тайфунов) и также неудачной попыткой вторжения на Яву в 1292–1293 гг. – Ред.).

Крепостная столица и штаб-квартира флота этого правителя мародеров располагалась в порту, в те дни называемом Герия или Гхерия (современный Виджаядург), в устье одной из многочисленных мелких рек, которые стекают с Западных Гат. Прежде чем достичь моря, эта река резко поворачивает на север и некоторое время течет почти параллельно берегу, оставив узкий язык суши между эстуарием и морем, который придает естественную силу позиции. На этом языке находится ряд каменистых высот, так что суда, стоящие внутри, не видны с моря и эффективно защищены от огня с кораблей, которые не могут войти в реку. Чтобы не допустить входа противника в реку, была построена крепость, имеющая хороший сектор обстрела и обзора. А так как только лоцманы Ангрии были знакомы с судоходными фарватерами внутри эстуария, никакой враг не мог пройти по ним, даже если бы сумел прорваться в реку. Проблема подавления этой почти неприступной позиции была настолько серьезна, что в течение пятидесяти лет ее никто даже не рассматривал. За этот период флот Ангрии постоянно увеличивался и усовершенствовался, и в конце концов его государство стало образцом грабительской организации с надежным флотом и вооружением, хорошо оснащенными доками и компетентными судостроителями и судоремонтниками. Были также предусмотрены временные якорные стоянки в устьях нескольких других рек, расположенных севернее на этом же побережье. Главная из этих стоянок – Суварнадург. У Канаджи служили и европейцы, которых привлекала перспектива хорошей добычи и высокой оплаты. В доках использовали труд пленных.

Трудно сказать, отдавали ли последователи Ангрии предпочтение какой-нибудь определенной религии, но их главные антипатии были направлены против мусульман. Правда, это не имело особого значения на практике, потому что любой корабль, оказавшийся в зоне видимости с их сторожевых башен, должен был готовиться к серьезным неприятностям, если только его паруса не наполнял попутный ветер. Со временем пиратские флотилии стали постоянным источником тревоги и для местных торговцев, и для европейцев. Так что первые старались за сотню миль обходить участок между портами Колаба и Гхерия (Герия), а последние обычно пересекали опасную зону в сопровождении конвоя. В основном чтобы защититься от угрозы Ангрии, Британская компания создала небольшую собственную военную эскадру, куда вошли корветы, шлюпы и корабли местных типов. Все они были построены на местных верфях в Сурате и Бомбее. Эта эскадра никогда не была большой, но действовала успешно. С ней старались не сталкиваться в море галиваты Канаджи, хотя она никогда не была достаточно сильной, чтобы подавить его главную укрепленную базу, с которой справились только линейные корабли королевского флота много лет спустя.

Другим важным ответвлением восточного пиратства стали арабы Маската. Когда их флот вытеснил португальцев с побережья Восточной Африки (но не из Мозамбика. – Ред.), на котором они сами хотели заняться работорговлей, привлекательных масштабных целей больше не осталось. Поэтому, чтобы дать выход своей энергии и обеспечить постоянный доход, они захватывали все, что плавало, если только для этого не нужно было идти на серьезный риск. Как и атлантические пираты, арабы Маската предпочитали открытое море и не желали «болтаться» у берега. И если их соперники и смертельные враги – пираты Ангрии – никогда не отходили дальше чем на пятьдесят миль от безопасного убежища, вооруженные доу из Маската могли встретиться где угодно между Восточной Африкой и Бенгальским заливом. Маратхи по своей манере напоминали турок, проявляя больше готовности получить удар мечом, чем утонуть. Их привлекала добыча, только если она была в пределах легкой досягаемости. Арабы были более предприимчивыми и смелыми моряками, но осторожнее в выборе цели, чем люди Ангрии, и довольно редко нападали на суда под европейским флагом – разве только на португальские. Основные силы флота, построенного по европейским образцам, оставались в районе Маската для целей обороны. А пиратские набеги обычно выполнялись на обшитых крепким тиком доу, которые были отлично вооружены и могли с успехом противостоять непогоде.

К португальцам арабы испытывали традиционную ненависть, которая лишь усилилась после ослабления позиций этой страны на Востоке. Поэтому, когда начало возрождаться движение флота между Гоа и другими пунктами, оно стало предметом самого пристального внимания арабских пиратов. Поскольку небольшие португальские суда не имели достаточной защиты на море и никаких убежищ в Индийском океане вдали от западного Индостана, многие из них были захвачены. Португальской администрации в Гоа пришлось принимать экстренные меры. Судя по всему, португальский вице-король верил – или его заставили поверить, что к этому приложила руку Британская компания. (Арабы были достаточно проницательны, чтобы не трогать британские суда.) Он даже зашел так далеко, что обвинил Британскую компанию в продаже оружия, помощи людьми и документами флоту сейида. Но президент компании отверг обвинения и не стал предпринимать никаких шагов.

Обнаружив, что, если он хочет прекратить потери, ему придется полагаться только на себя, вице-король начал создавать собственные морские силы. Пока голландцы сохраняли свое господство на море и завидовали португальцам, это было бы невозможно, но те времена давно прошли. Когда между европейцами на Востоке воцарился мир, ни один азиат не мог одержать верх даже над слабейшим европейским флагом в открытом море. Так случилось, что местные ресурсы отвечали потребностям португальцев. Местные судостроители уже давно научились строить хорошие суда из древесины тикового дерева по западным образцам, и в Сурате и на Малабарском берегу было довольно много матросов-индусов, обладающих достаточно хорошими военными и профессиональными навыками, чтобы противостоять азиатским противникам. Вскоре была создана небольшая эскадра – кораблями командовали белые офицеры – для защиты португальской торговли от арабов. Она выполнила поставленную задачу и вскоре поменялась ролями с противником, перейдя от защиты к нападению. Ее высокая эффективность – относительная, конечно, по местным стандартам – со временем привлекла внимание шаха Ирана, берега которого страдали от набегов пиратов Маската уже пятьдесят лет. Он предложил португальскому королю объединиться и совместными усилиями взять Маскат. Разделение ответственности было таким же, какое шах Аббас I предложил Британской Ост-Индской компании почти сто лет назад, в ходе осады и взятия Ормуза. Иран даст армию, а португальцы – флот.

К проекту в Гоа отнеслись хорошо, тем более что после взятия Маската город должен был отойти к своим прежним владельцам. Шаху было достаточно увидеть падение ненавистной арабской династии. У вице-короля не было в распоряжении достаточного количества наземных сил, но он выразил готовность отправить свои боевые корабли, чтобы разобраться с флотом сейида и расчистить дорогу для иранских войск. Договоренность была достигнута, и с осенней сменой муссонов 1719 года португальская индийская эскадра вышла в море из Диу, чтобы выполнить свою часть сделки. В результате имело место первое большое морское сражение XVIII века в Индийском океане, которое закончилось последним заметным успехом Португалии на Востоке.

Между португальцами и арабами Маската никогда не было мира, но португальцы были настолько ослаблены постоянными голландскими атаками, что со дня их последнего столкновения с арабским флотом прошло шестьдесят девять лет. В тот раз противник, не теряя времени, удалился под прикрытие сильной артиллерии фортов на берегу, но за истекший период в Маскате появился новый флот, и на этот раз арабский адмирал принял бой в открытом море. Можно только сожалеть о том, что до нас не дошел подробный перечень судов, участвовавших в этом в высшей степени интересном сражении, но готовность, с которой корабли сейида приняли бой, позволяет предположить, что у арабов было не меньше кораблей, чем у их противников. Что касается орудийных расчетов, принципиальной разницы не было – в обоих флотах артиллеристами были местные жители с небольшой примесью европейской крови. Но все офицеры у португальцев были белыми, а у арабов – азиатами. История неоднократно доказывала, что при прочих равных условиях силы под командованием европейцев превосходят аналогичные силы под командованием азиатов. По крайней мере, на воде не было отмечено ни одного случая обратного, до подъема современной Японии. Правило сработало и в этот раз. Арабы упорно сопротивлялись, и, несмотря на три дня боев, решающие результаты так и не были достигнуты. Однако арабы были деморализованы постоянным напряжением и в конце концов прекратили сопротивление – спастись удалось лишь немногим. В отсутствие сколь бы то ни было связных записей о том, что именно привело к такому финалу, мы можем предположить, что европейцы добились преимущества более искусной тактикой. Даже если у португальских офицеров этого поколения не было тактического опыта, они унаследовали тактическое чутье от своих предков – первых европейских мореплавателей. Кроме того, свой вклад в успех, несомненно, внесли европейские стандарты дисциплины.

Победа была не без важных последствий, в том плане, что она лишила арабов возможности причинять дальнейший ущерб португальской морской торговле. Но она не принесла немедленных результатов, то есть не достигла непосредственной цели, захвата Маската для Португалии, по вине иранского шаха. Европейцы уже имели возможность убедиться, что клятвам Исфахана нельзя доверять, если исполнения обязательств, принятых на себя иранцами, можно было избежать. История повторилась снова. В начале XVII века глава Британской компании в Сурате обнаружил, что возможности для ведения торговли в Иране, обещанные шахом Аббасом как условие для помощи флота компании во взятии Ормуза, были сведены на нет, как только компания выполнила свою работу. В начале XVIII века португальский вице-король получил такой же урок. Когда морские силы Маската были сломлены, гарантированная Ираном армия не появилась. В обоих случаях хитрый и беспринципный последователь пророка сделал европейцев орудием в своих руках, соблазнив их выгодным договором, в котором задача белых людей должна была выполняться до того, как иранцы приступят к своей. В обоих случаях он и не думал выполнять свои обязательства. И когда португальский адмирал очистил берега для высадки сухопутной армии и объявил, что может приступить к погрузке войск для наземной атаки, он не получил никакого ответа. Обнаружив, что все его обращения попросту игнорируются, он со сменой муссонов вернулся в Гоа.

После этой победы над арабским флотом португальцы безусловно могли вернуть себе утраченные владения в Восточной Африке, поскольку арабское сопротивление на море было ликвидировано. Под флагом сейида не осталось никаких плавсредств. А так как ни британцы, ни голландцы не проявляли интереса к региону, в сравнении с Индией и Малайским архипелагом лишенному коммерческих перспектив, с их стороны можно было не опасаться противодействия. Однако кроме флота здесь были необходимы значительные наземные силы, способные подавить многочисленное и хорошо вооруженное арабское население, поселившееся здесь за двадцать лет, прошедших после захвата этих земель у португальцев. Поскольку постоянная угроза нападения со стороны местных государств через сухопутные границы португальских индийских владений не позволяла португальцам уменьшить индийские гарнизоны, войска для возвращения восточноафриканских владений могли быть доставлены только из метрополии. Преимущества, которые могли быть получены в результате этой дорогостоящей операции, вряд ли имели перспективы. Момбаса и прилегающее к ней побережье были оккупированы первопроходцами из Лиссабона вовсе не в надежде основать там доходный бизнес, а для того, чтобы там враждебный местный флот не поджидал португальские суда на их главном морском пути в Индию, ведь именно в районе Момбасы этот путь пролегал вблизи африканского побережья. Но суда, шедшие этим маршрутом, уже шестьдесят лет были практически только голландскими и британскими, и они были способны сами о себе позаботиться, поэтому такие соображения больше не имели веса для португальцев. Да и дорогостоящая военная операция, включающая содержание в Восточной Африке постоянных гарнизонов, не отвечала национальным интересам. Поэтому португальцы даже не пытались восстановить там свою власть, а Маскат остался во власти сейидов и перешел к их потомкам.

Иная судьба была уготована пиратскому государству Канаджи Ангрии. Она, хотя и с запозданием, стала поучительной иллюстрацией власти белых людей в Индийском океане и соображений, которыми они руководствовались на ранних стадиях развития контактов между Востоком и Западом. В нашем веке эти соображения включают в себя определенные моральные обязательства общей гуманности, которые не связаны с собственными интересами. Это, к примеру, насильственное подавление пиратства и работорговли, даже если они не наносят прямого вреда европейцам. Но в начале XVIII века подобные альтруистические принципы не играли большой роли в восточных морях, где единственным мотивом, вдохновлявшим белых – и любых других – людей на действия, было обогащение. Поэтому султанат Маската продолжил свое существование, а маратхские пираты со временем были уничтожены. Два суровых урока, полученных от португальцев, хотя и с промежутком в семь поколений, доказали мусульманским мореплавателям, что флаги всех христианских наций на воде лучше обходить стороной, даже если они переживают не лучшие времена. И хотя люди Маската оставались пиратами и работорговцами на протяжении еще полутора веков, им хватило ума после второго поражения нападать только на местные суда, безопасность которых белых людей не интересовала, если только за их защиту не платили, как это делали некоторые местные правители, например Аурангзеб. В глазах европейцев этого периода арабские пираты могли быть дичью для тех, кого это касалось, пока они оставались безопасными для них. На самом деле арабские пираты даже приносили европейцам некоторую пользу, не позволяя другой «дичи» появляться на «хороших пастбищах». Но пираты Ангрии нападали на всех без разбора, а значит, должны были быть уничтожены, конечно, когда будут средства для организации успешной охоты. Канаджи Ангриа никогда не нес наказания за свои преступления, во всяком случае такие, которые заставили бы его проявлять осторожность. Хотя представляется сомнительным, что он мог усвоить соответствующие уроки. Все, что выпало на его долю, скорее призывало к обратному, а долгая безнаказанность лишь повысила уверенность в себе.

Когда Канаджи умер – в 1730 году или около того, его сыновья вступили в борьбу за наследство и поделили береговые владения отца. Но все они в большей или меньшей степени продолжили отцовское занятие. Более того, сохраняя непримиримость к правителям маратхов, они нажили себе врагов и на сухопутных границах и стали еще более зависимыми от добычи на море. Они нигде не имели друзей, но их крепости настолько широко прослыли неприступными, что в течение четверти века после смерти Канаджи ни европейцы, ни местные правители, подданные которых постоянно страдали от пиратских набегов его наследников, даже не пытались их уничтожить. Все морские перевозчики прибегали к таким пассивным мерам, как сопровождение торговых судов специальными военными силами. Только в 1756 году было решено устранить эту постоянную угрозу безопасности мореплавания в водах западного Индостана, да и то лишь потому, что произошли другие события, позволившие иметь достаточное для этого количество военно-морских сил. Распространившись на Восток в середине века, вражда между Британией и Францией впервые привела к отправке в Индийский океан регулярных боевых флотов, и в 1755 году британский командующий адмирал Уотсон прибыл в Бомбей, не имея поставленных перед собой срочных задач. Он согласился на предложение президента Британской компании в Бомбее уничтожить пиратов Гхерии совместной операцией королевского флота и кораблей и войск компании. Суварнадург – меньшая из двух главных морских крепостей Ангрии – уже была подавлена несколькими месяцами ранее силами компании, но Гхерия (Герия) была им не по зубам. Когда все приготовления были завершены, Уотсон в начале 1756 года вышел из Бомбея, имея в своем распоряжении объединенный флот из трех линейных кораблей, восьми фрегатов и шлюпов и нескольких кечей[21]. На борту находились войска в количестве 1400 человек – европейцев и местных жителей – под командованием полковника Клайва, позже ставшего видной фигурой в англо-индийской истории. По прибытии к Гхерии были высажены войска, чтобы захватить «горло» перешейка, на котором стояла крепость, линейные суда открыли огонь из тяжелых орудий с моря, а мелкие суда ворвались в устье реки и атаковали флот Ангрии, находившийся в бухте, раньше, чем он успел уйти вверх по реке. Двухдневный обстрел превратил стены в руины и уничтожил корабли. После этого крепость сдалась, и шестидесятилетним разбоям на море пришел конец. По условиям предыдущего соглашения сама Гхерия и ее глава были переданы правителю маратхов.

Это событие имело определенный исторический интерес, являясь предвестником того, чему предстояло произойти. Хотя все еще руководствуясь только собственными интересами, Британия начала движение к управлению порядком и безопасностью, которое впоследствии распространила на весь Индийский океан, когда ее морское господство стало свершившимся фактом. Но если рассматривать (с точки зрения их истинных пропорций) бесчинства пиратов и описанные выше конфликты, в которых азиаты были одной или обеими воюющими сторонами, они были всего лишь шквалами, ненадолго возмущавшими величавое спокойствие Индийского океана в XVIII веке. Там не было никаких крупных международных штормов, если не начиналось противостояние друг с другом европейцев, а, как уже говорилось, три западные нации, главным образом контактировавшие с Востоком в конце XVII века, находились между собой в мире. Британские, голландские и португальские торговые суда бороздили моря с полным вооружением, но не для того, чтобы скрестить мечи, и, встречаясь в море, обменивались приветствиями, а не бортовыми залпами. Только в пятом десятилетии XVIII века, когда на Восток вторглась четвертая соперничающая сила – Франция, атмосфера политического спокойствия была нарушена и последовал период яростных схваток. Но возобновившиеся сражения белых людей друг с другом в Индийском океане имели существенные отличия от более ранних конфликтов в этом регионе. Теперь их вели не частные суда, а государственные силы, и их цели были не только коммерческими, но и политическими. Новые морские войны европейцев, зрителями которых стали азиаты, существенно превосходили прежние конфликты по масштабу, если не по духу, и интерес к ним, естественно, тоже возрос. На ринг, где раньше сражались только боксеры легкого веса, теперь вышли тяжеловесы.

Прошли дни маленьких государств в Индийском океане, а с ними и маленьких кораблей, поддерживающих их власть. Каравеллы, галеоны, фрегаты и некоторые другие типы судов были обычным зрелищем в Индийском океане в тот или иной период, но все они утратили свое значение с появлением в Индийском океане крупных эскадр двухпалубных кораблей. Когда двумя поколениями ранее к берегам Азии подошла французская эскадра Делайе, жители Востока получили возможность взглянуть на первые типы этих чудесных образцов судостроительного искусства, но, поскольку его экспедиция была неудачной, впечатление, оставленное их размерами и вооружением в умах местных обитателей, быстро забылось. Но когда Франция и Британия начали борьбу за господство на морских подходах к своим центрам торговли и правления в провинциях восточного Индостана, азиаты получили наглядное подтверждение того, что все их прежние представления о военно-морском могуществе, выраженном в новых типах кораблей, нуждаются в пересмотре. А последнее слово в любом споре скажут уничтожающие все на своем пути снаряды пушек линейных кораблей.

Глава 12 Первый и второй англо-французские конфликты в Индийском океане

Рассказ о главных военно-морских операциях на Востоке в XVIII веке представляет собой одну из лучших иллюстраций исторических процессов, в ходе которых стало возможным установление трансокеанского господства, такого как правление Британии на Индостане, вопреки значительной конкуренции. Для британских читателей эта история особенно интересна, тем более что многие черты общей ситуации в Индийском океане в наше время[22], имеющие прямое отношение к жизненно важным проблемам имперской обороны, остаются почти такими же, как после окончания великих войн поздней Георгианской эпохи. Для тех же, кто несведущ в этой части истории, в которой океанские проблемы играют основную роль, вероятно, полезно предварить повествование пояснением причин, которые так часто окружают войну на море решающими последствиями для политической, военной и торговой ситуаций на земле. Любой человек, интересующийся историей, знает, что борьба между Англией и Францией на индийской земле сопровождалась обменом тяжелыми ударами на море, но для многих связь между операциями на суше и на воде остается смутной. Далее мы постараемся ликвидировать возможные неясности.

Профессиональному писателю часто помогают объяснить тот или иной предмет аналогии или сравнения из общеизвестных областей. Человек, имеющий обычное образование, существующий в современном мире, не может не знать некоторые факты, связанные с использованием электрической энергии. Он, безусловно, понимает, что электроэнергия вырабатывается на специальных станциях и передается оттуда по проводам туда, где она должна выполнить работу – привести в действие поезда, трамваи или заводские машины, осветить города и т. д. Если станция ломается, все останавливается. Если перерезаны линии электропередачи, работа прекращается из-за отсутствия движущей силы. Иногда остановку можно отсрочить, если на месте существует возможность аккумулирования резервной энергии, но это в любом случае дает только временную передышку. Колеса будут крутиться, пока запас энергии не истощится. Если же неисправны машины, которые приводятся в действие электрической энергией, передаваемой по проводам, работа не будет выполнена, даже если электростанция и провода в полном порядке.

Каждая часть этой системы, созданной, чтобы функционировать как единое целое для определенной цели, имеет точный аналог в создании и поддерживании правления в регионе, отделенном от правящего государства морем. Электростанция – это правящее государство, генерирующее энергию. Энергия в этом случае принимает форму войск, оружия, денег, снабжения, и передающий провод – это морской путь, по которому эта энергия транспортируется до пункта, где она применяется для промышленности на месте. Все три составляющих этой единой организации должны функционировать исправно, чтобы промышленность существовала. Если другое государство, имеющее интересы в том же регионе, может нанести поражение правящему государству на территории метрополии, это эквивалентно повреждению электростанции, и все останавливается. Если противник обладает достаточной силой на море, чтобы предотвратить попадание войск или снабжения в спорный регион, тогда оказываются перерезанными провода, и отсутствие энергии приведет, рано или поздно, к остановке промышленности. Иногда эта остановка может произойти сразу, иногда в рассматриваемом регионе успевают накопить резерв, чтобы машины могли функционировать без поступления свежей энергии. Если утрата господства на море будет временной, возможно, запаса энергии хватит, чтобы продержаться до возобновления господства. Иными словами, до того, как перерезанные провода будут снова соединены и подача энергии восстановлена. И наконец, если люди и материалы на месте оказываются слабее, чем те же люди и материалы, относящиеся к соперничающему государству, тогда конечное звено цепи ломается, даже если источник энергии и передающие провода в исправности.

Таким образом, разделение ответственности является тройным. Обязанность администрации правящего государства (метрополии) позаботиться, чтобы электростанция отправляла достаточное количество энергии, которая была бы защищена от насилия извне. Обязанность моряков – поддерживать передачу этой энергии, а в случае войны перерезать аналогичные силовые линии противника. Обязанности официальных лиц на другом конце цепи – наилучшим образом использовать полученную энергию с учетом конкуренции и взаимодействия на месте. Если говорить в общем, голландцы как нация первыми поняли это правило, а из исторических личностей первым, судя по его произведениям, был Рэли (Роли, Рэлей). Голландская Ост-Индская и Вест-Индская компании его систематически и успешно применяли во время своих затяжных войн с португальцами в Азии и Америке. Кромвель, судя по его методам ведения боевых действий с испанцами, учел опыт голландцев, но он не стал образцом для удаленной военной стратегии Англии вплоть до середины XVIII века. Многие французские военачальники демонстрировали инстинктивное понимание этих принципов, чего нельзя было сказать о французских правительствах. Клайв определенно понимал их совершенно отчетливо, а Дюплекс не признавал вообще.

Хотя все три звена цепи, как показано выше, одинаково важны для успеха процесса в целом, мы будем далее рассматривать только центральное звено, то есть моряков, которым доверено сохранение линий связи, которые и представляют собой «передающие провода» военной и коммерческой энергии страны. Те же моряки ответственны за разрушение аналогичных линий связи противника. Особое внимание будет уделено тем, кто работал на дальнем конце этих линий связи в Индийском океане, самых длинных подобных линий в тот период, а значит, и самых уязвимых. Во время трех англо-французских войн, которые распространились и на Индию, обычно лучше охранялся ближний («домашний») конец британских линий и дальний конец французских. Иногда оба этих «передающих силовых кабеля» функционировали в условиях конкуренции, временами оба оказывались перерезанными. Мы не можем дать полное описание их функционирования по всей длине, поскольку для этого было бы необходимо рассказать о военных действиях в европейских водах, что не входит в предмет рассмотрения этой книги. Поэтому в дальнейшем мы будем лишь периодически ссылаться на операции за пределами Индийского океана, если это потребуется для более полного понимания ситуации.

Война за испанское наследство, в которой Англия и Франция были врагами, завершилась в 1713 году. (В 1713 г. Утрехтский мир с Францией заключили Англия и некоторые другие державы, австрийские Габсбурги сражались до 1714 г. (Раштаттский мир). – Ред.) Из-за слабости Франции на море (флоты Франции и Испании противостояли флотам Англии и Нидерландов (не считая Португалии и других). – Ред.) она не распространилась на Индийский океан, где ее единственным следствием стало объединение бывших противников, причем вовсе не из-за понимания угрозы их интересам на Востоке, а в результате оборонительного альянса метрополий в Европе. После окончания этой войны целое поколение прожило жизнь в мире, благодаря усилиям Уолпола[23] и Флери[24] сохранить дружеские отношения между Англией и Францией. В этот период, пока молчали пушки, быстрая и уверенная экспансия Британской Ост-Индской компании почти полностью лишила голландцев и португальцев влияния на Индостане. Но Французская Ост-Индская компания – до этого незначительный фактор на Востоке – объединилась с Французской Вест-Индской компанией и теперь прилагала большие усилия для завоевания «места под солнцем» в азиатской торговле. Через два года после окончания Войны за испанское наследство компания предприняла хорошо продуманный шаг к занятию прочного положения на Индийском океане, высадившись на «ничейном» острове Маврикий. В результате компания получила удобную восточную гавань, подходящую и для военного штаба, благодаря ее наветренному положению во время сезона летних муссонов в Индийском океане. Много лет французы не вели никакого строительства на Маврикии из соображений экономии, но в 1735 году назначили морского командира Маэ де ла Бурдонне губернатором, который построил в Порт-Луи военно-морскую базу с оснащением и ресурсами, равных которым в этой части Индийского океана не было. В то время единственной подходящей для базы флота британской гаванью на Востоке был Бомбей. И после появления базы в Порт-Луи военно-морские базы Британии и Франции в Индийском океане оказались на расстоянии 2500 миль друг от друга.

Л а Бурдонне начал свою карьеру торговым моряком, потом стал офицером военно-морского флота. Он имел природное чутье к масштабным стратегическим проблемам и понимал, что Маврикий будет иметь большое значение в любой будущей войне с Англией. Он обладал чрезвычайно широким кругозором, и его понимание ситуации включало не только Индийский океан, где он видел, что британские интересы имеют очень слабую местную защиту, но и всю цепочку в целом, включая метрополию. Ла Бурдонне понимал, что исход будущей войны с Англией будет зависеть от событий не в Бенгальском, а в Бискайском заливе. А учитывая, что британский флот имел девяносто линейных парусников против сорока пяти французских, он не испытывал никаких иллюзий относительно возможной судьбы Франции в Индии к моменту окончания войны с Британией. Когда же в 1739 году в результате торговых споров в Карибском море начался вооруженный конфликт между Британией и Испанией, в котором Франции, вероятнее всего, предстояло выступить на стороне Испании, л а Бурдонне откровенно высказал французскому правительству свои мысли по поводу наилучшей политики в Индийском океане. Объявив, что у Франции нет шансов закрепиться в Индии, он указал, что, если будет направлена эскадра на Маврикий, готовая к быстрым действиям после начала войны, прежде чем британское морское господство успеет дотянуться до Индийского океана, можно успеть захватить много ценного движимого имущества противника в форме кораблей и товаров. Это, конечно, не был амбициозный план, рассчитанный на передел сфер влияния и столь милый французскому сердцу, падкому на сенсации (излюбленный прием автора. – Ред.), но он обещал немалые доходы в обстоятельствах, чреватых для французов только потерями. Так как Британия и Франция медленно, но верно двигались к войне, губернатор потребовал, чтобы необходимые для осуществления этого плана силы были отправлены на Маврикий немедленно. Но французское правительство его не услышало, и вместо эскадры на Маврикий был послан только один корабль.

В Индии делами Французской Ост-Индской компании занимался Жозеф Дюплекс. Он был назначен генерал-губернатором в 1742 году, за год до начала нерегулярных столкновений между Британией и Францией – таких как сражения при Деттингене (бой в июне 1743 г., где французы потеряли 2700, а англичане и их союзники 3000 человек) и Тулоне (морской бой в феврале 1744 г., где англичане, атакуя превосходящими силами (29 линейных кораблей, 2144 орудия) франко-испанский флот (12 испанских и 15 французских линейных кораблей, 1740 орудий), не смогли одержать победу, несколько английских кораблей получили тяжелые повреждения. – Ред.) – которые привели к официальному военному противостоянию, начавшемуся в 1744 году и получившему название Войны за австрийское наследство. Восточная политика Дюплекса была полной противоположностью политике ла Бурдонне, которого он ненавидел. И если последний думал в основном о ситуации на море, первый не обращал на нее внимания вообще. Поэтому суждениям Дюплекса не хватало пропорциональности в отношении фундаментальных вопросов. Однако Дюплекс продемонстрировал настолько глубокое понимание восточного характера и темперамента, что его влияние на некоторых самых могущественных правителей Индостана практически предоставило их армии в его распоряжение, помогая ему держать в страхе небольшие британские гарнизоны в таких местах, как Мадрас, это давало французскому генерал-губернатору источник силы на месте – пусть невысокого качества, зато в большом количестве. И он мог не привлекать в Индию войска из Франции. Опираясь на поддержку местных – многочисленных – армий, Дюплекс мечтал изгнать англичан из Индии и создать там колонию, признающую власть Бурбонов. Но даже самые лучшие представители местных вооруженных сил были совершенно неадекватной заменой европейцам, даже находившимся в численном меньшинстве. Кроме того, Дюплекс никогда не рассматривал ситуацию в более широких рамках, чем Индия. Ему даже в голову не приходило подумать, каким образом Франция будет осуществлять власть над землей, от которой она могла быть настолько полно изолирована, чтобы не иметь возможности позаботиться о собственных интересах, и уж тем более о местных жителях. А соперники могли сделать и то и другое.

Ошибочные в своей основе, грандиозные планы Дю-плекса понравились директорам Французской Ост-Индской компании. Они посчитали их идеалом, к которому стоит стремиться, хотя на самом деле как раз в это время старались удержать индийские дела вне рамок борьбы, которая уже стала неизбежной в Европе. В этом отношении с ними были вполне солидарны их соперники в Англии, которые отлично понимали, что их компания не готова взяться за оружие, и опасались за Мадрас и Калькутту. Но, как и предполагал л а Бурдонне, британское правительство не имело намерений подчинить национальные военные планы частным интересам, воздержавшись от использования морского господства, которое было самым эффективным оружием в их руках в любом месте, где оно могло нанести удар по врагу. Для правительства война была войной с противником, который хотел нанести поражение Англии в Европе, поэтому французы должны были ожидать неизбежных последствий во всех морях мира.

В 1744 году, после нескольких упорных сражений и на суше, и на море, в условиях формального мира, война была объявлена, и британское адмиралтейство отправило отряд из четырех кораблей под командованием Барнета в Индийский океан с приказом атаковать французские интересы в восточных морях, где их не защищали военные корабли. Три из четырех кораблей несли 50 орудий – это были, так сказать, линейные корабли самого низшего ранга. Они были вполне достаточной командой для предстоящей им в перспективе работы, но, если бы в адмиралтействе было больше данных о характере губернатора Маврикия, оно, вероятнее всего, увеличило бы число кораблей до шести или восьми. Однако ла Бурдонне был человеком неизвестным даже в Париже, за пределами очень узкого круга. Прибыв в Индийский океан вскоре после осенней смены муссонов, Барнет решил, что наилучшая начальная позиция его кораблей будет у «восточных ворот» океана, через которые французские суда с ценными грузами из Китая должны пройти через некоторое время во время зимних муссонов. Его ожидания оправдались, и, ничего не зная о присутствии англичан в Малаккском проливе, тяжело груженные французские суда приплыли прямо им в руки. Зная, что здесь больше захватывать нечего, Барнет продал полученные призы голландцам в Батавии и стал планировать нападение на французские владения в Индии, которые в основном располагались на восточном – Коромандельском – берегу с центром в Пондичерри (Пондишери). Этот порт находился между портами Британской компании Мадрас (севернее) и Куддалур (южнее). В Мадрасе располагалась резиденция британского правительства на Южном Индостане.

Преследуя эту цель, Барнет отбыл из Батавии к Коромандельскому берегу, так чтобы прибыть туда весной. Выбор времени года был навязан ему полным отсутствием на восточном побережье Индостана защищенных гаваней, подходящих для больших кораблей. Это делало все побережье открытым и очень опасным подветренным берегом для парусных кораблей во время зимних муссонов. Бросив якорь в Мадрасе, он тем самым продемонстрировал, что заключенное между компаниями перемирие больше не соблюдается и каждая готовится начать боевые действия. Французов поддерживали местные государства, и поэтому Мадрас находился в некоторой опасности, но, с другой стороны, французские порты были открыты для обстрела с моря, и несколько французских судов грузилось на рейде Пондичерри. Появление Барнета сбалансировало ситуацию, и обе стороны воздержались от провоцирования ответных действий в случае нападения друг на друга (однако англичане перед этим занимались грабежом и пиратством. – Ред.). Такое положение равновесия сохранялось до следующего года, однако Барнет умер, и его место занял капитан Пейтон, нервный и нерешительный офицер, непригодный для столь ответственного поста.

Как раз в этот момент на сцене появился ла Бурдонне, нарушив все ожидания и приготовления обеих сторон и в Европе, и на Востоке. После того как руководство компании отвергло его предложение, менее решительный человек вернулся бы к исполнению своих рутинных обязанностей, предоставив начальникам делать то, что они хотят. Но л а Бурдонне не мог играть пассивную роль в войне и, поскольку Париж был далеко, взял дело в свои руки. Пока фортуна была к нему благосклонна, давая в его распоряжение средства, которые упорный и решительный человек мог использовать в качестве временной замены, не имея ничего лучшего. Захваты Барнета, сделанные годом раньше, и последующее присутствие его эскадры – теперь английских кораблей было шесть – у побережья Индии задержали несколько французских торговых судов на Маврикии. Они вышли из портов метрополии в Индию и Китай раньше, чем об указанных выше событиях стало известно, и теперь стояли, ожидая приказов. Семь из них ла Бурдонне реквизировал под свою ответственность для формирования эскадры рейдеров, возглавил которую один линейный корабль под его командованием. Как и все торговые суда, занятые в восточной торговле, на них было достаточно пушек для защиты от пиратов, которые он частично заменил более тяжелыми орудиями из резервов на Маврикии. Одновременно ла Бурдонне добавил в команду каждого судна большое количество негров из Восточной Африки, чтобы высвободить белых матросов для использования в артиллерийских расчетах. С таким наспех собранным флотом только очень дерзкий лидер может выйти навстречу регулярному боевому флоту, но и здесь фортуна не отвернулась от л а Бурдонне. Пейтон во всех отношениях ему уступал.

Собрав такой флот, ла Бурдонне стал думать, в каком именно месте произвести первую атаку, и здесь его выбор представляется более чем странным. У него не было перспективы установить постоянное господство в Индийском океане, потому что, даже если бы он нанес поражение Пейтону, что само по себе представлялось маловероятным, врагу еще до окончания войны определенно поступило бы большое подкрепление. Поэтому в его распоряжении было ограниченное время, а степень возможного успеха зависела от периода, посвященного захвату ценной и слабо защищенной собственности британцев. При таких условиях ла Бурдонне поступил правильно, не отправившись на поиски Пейтона, чтобы схватиться с ним за временное и весьма спорное господство, что могло обойтись слишком дорого. Но ла Бурдонне был не прав в другом. Перед ним было две альтернативы. Он мог начать, атаковав собственность противника на плаву – здесь и сейчас, и уйти завтра, а потом и наземные владения, которые никуда не денутся. Это был метод Барнета. Или он мог сделать наоборот, как фактически и поступил и потому добился лишь половинного успеха. Его импровизированная эскадра была готова к действиям в начале весны, то есть к сезону, действительно дающему ему попутные ветра в Индию, но именно в это время года британские суда, направлявшиеся в Калькутту и Бомбей, огибали мыс Доброй Надежды. Если бы ла Бурдонне последовал примеру Барнета и установил засаду для судов, направляющихся в Индийский океан по установившемуся маршруту, а потом стал совершать рейды на морские порты, он бы многократно увеличил потери, нанесенные Британской компании, не подвергая себя дополнительному риску. Но, покинув Маврикий, он сделал своей первой целью Мадрас. В результате британские суда благополучно достигли портов назначения, погрузились и ушли домой.

Если решение л а Бурдонне и было само по себе спорным, то выполнил он его смело и дерзко, ни минуты не колебался при встрече с британским флотом, который при соответствующем командовании был намного лучше, чем его разношерстная и необученная команда. Но и здесь ему повезло. По прибытии в Бенгальский залив ла Бурдонне практически сразу встретил британские военные корабли. Последовал бой, в котором Пейтон без всяких разумных причин с самого начала пытался удалиться за пределы дальности выстрела и в конце концов увел свои корабли с поля боя практически без повреждений. Поскольку ни одна сторона не понесла значительных потерь, многие авторы описывают этот бой как не имеющий решающего значения. Тем не менее он не был таковым в своих последствиях, потому что дал возможность ла Бурдонне правильно оценить соперника и устранить все его сомнения относительно атаки любой британской позиции в Индии без вмешательства с моря. Передающий кабель британской национальной энергии оказался перерезанным. Это правда, что корабли Пейтона снова появились в зоне видимости спустя несколько дней, но держались на безопасном расстоянии и вскоре удалились. Эта никому не нужная демонстрация силы оказалась безрезультатной. Ла Бурдонне беспрепятственно бросил якорь на рейде Пондичерри и уведомил о своем намерении атаковать резиденцию британского правительства в этой части Индии своего соотечественника Дюплекса. Зависть удержала последнего от оказания помощи, но французский флотоводец не отказался от своего плана и заставил Мадрас сдаться после короткой блокады на море и на суше. После этого противоречия между двумя французскими деятелями углубились. Ла Бурдонне получил морской порт как военную добычу, и теперь Дюплекс пожелал включить его в свою иллюзорную франко-индийскую империю, ничего не сделав для его взятия. Однако военно-морской командующий откровенно не верил в возможность материализации такой мечты, учитывая британское могущество на море, и решил поступить со своим призом так, как считал разумным. Мадрас нельзя увезти, зато можно разрушить до основания, если только жители не убедят его воздержаться от подобных действий. Последовали переговоры, в результате которых ла Бурдонне согласился принять выкуп, в денежном выражении примерно вдвое превышающий стоимость эскадры, которая его добыла. Когда сделка была заключена, ла Бурдонне вернулся в Пондичерри, сначала, к большому раздражению Дюплекса, поклявшись честью Франции, что Мадрас больше не подвергнется нападениям.

Все предпринятое французским флотоводцем до сей поры было успешным. Он в данное время господствовал в Индийском океане и мог атаковать британские интересы в любой точке. О его деятельности в Англии пока еще не было известно, и в течение целого года оттуда не было никаких подкреплений. В это время, если бы катастрофа не обрушилась на него в форме, против которой он был бессилен, он бы, вне всяких сомнений, совершил один из самых сенсационных рейдов в истории. Дело в том, что с приближающейся переменой муссонов британские порты на западе Индии оставались открытыми для таких же действий, как в случае с Мадрасом. Голландские порты на Цейлоне тоже. А Голландия тоже выступала врагом Франции. И ла Бурдонне после Мадраса планировал «на хвосте» летних муссонов атаковать голландцев на Суматре. Но здесь удача неожиданно отвернулась от него, и силы природы пришли на помощь британцам. Бенгальский залив – один из четырех морских районов мира, подверженных визиту разрушительных тропических циклонов, и в этом районе они случаются в конце периода летних муссонов, единственного сезона, когда, как уже говорилось, здесь возможны масштабные операции парусного флота. Противоборствующие силы, занятые в столкновении в Бенгальском заливе, были подобны вражеским армиям, стоящим друг перед другом в районе, подверженном землетрясениям, где обе могут быть «проглочены» без предупреждения. В общем, как раз когда ла Бурдонне собирался отправиться к Суматре, один из таких циклонов разметал его эскадру и нарушил все грандиозные планы, полностью разрушив три лучших корабля и существенно повредив остальные. Теперь все надежды на дальнейшие успехи были похоронены, и уцелевшие суда удалились на Маврикий, откуда, по наущению Дюплекса, ла Бурдонне в следующем году отозвали во Францию. Там он был брошен в тюрьму за то, что служил своей стране так, как считал нужным, и умер сломленным человеком. Если принять во внимание характер ла Бурдонне и его военные планы, а также отсутствие эффективного противодействия со стороны противника, этот циклон может претендовать на место одного из самых значительных событий в истории Индийского океана. Данью памяти прекрасному моряку и смелому офицеру от бывших противников служит памятник ла Бурдонне – он до сих пор взирает на Индийский океан с набережной порта, который он создал и откуда выходил не раз, вселяя волнение в сердца врагов Франции. И не важно, что над портом теперь развевается флаг именно этих врагов. (С 1968 г. Маврикий независимое государство. – Ред.)

Всего лишь через несколько дней после окончательного ухода ла Бурдонне из Бенгальского залива французский генерал-губернатор с помощью местного правителя отменил соглашение и захватил Мадрас, скомпрометировав честь своей страны. (Кто бы говорил – см. действия англичан в начале конфликта. – Ред.) Слово флотоводца было клятвой королевского офицера, действовавшего по собственному усмотрению, в важный период войны без санкции свыше, в условиях, когда ее получение было невозможным. Когда Мадрас оказался в руках Дюплекса, у Британской компании больше не было ни одного укрепленного пункта на этом побережье Индии, кроме Куддалура, который Дюплекс готовился осадить, опять-таки с помощью местного правителя, в 1747 году. Однако вмешались другие события – в мире происходили великие перемены. После разрушения эскадры ла Бурдонне и прихода на место Пейтона адмирала Гриффина, который прибыл спустя два месяца и привел два корабля для усиления британского отряда, конечный пункт британской «линии электропередачи» был восстановлен. Результаты стали очевидны очень скоро. Обе стороны в той или иной степени уже были утомлены событиями в Индии, но у британцев был меньший запас энергии на месте, а их нужда в ней – большей, чем у противника. Им повезло, что появление Гриффина на побережье совпало с французской акцией против Куддалура. Дюплекс был вынужден удалиться в ожидании более благоприятного случая, который так никогда и не наступил. Начиная с этой стадии роли начали меняться. Едва был восстановлен конечный участок британской линии, как начальный участок французской линии оказался настолько сильно поврежден, что линия бездействовала до самого конца войны. Шесть больших кораблей вышли из Франции с приказом присоединиться к остаткам прежней команды ла Бурдонне – уцелевшие корабли были отремонтированы и стояли на Маврикии, и затем выступить против сил Гриффина. После восстановления французского превосходства в Бенгальском заливе они должны были совместно с Дю-плексом вытеснить Британскую компанию с юга Индии, для чего на кораблях были французские войска. Эти шесть кораблей отправились вместе с крупным флотом и конвоем в Америку, чтобы вместе с ними выйти за пределы европейских вод. Но другой флот под командованием Энсона сломал всю комбинацию, и ни один из кораблей, направлявшихся в Индийский океан, не удалился от родных берегов больше чем на три дня пути. Четыре корабля сдались Энсону, а еще два вернулись назад. После двухлетнего конфликта превосходство Британии на главном театре военных действий стало оказывать эффект на удаленные регионы, как и предсказывал ла Бурдонне.

Этот эффект становился все сильнее. С возвращением летних муссонов в 1748 году британцы возобновили наступление в восточных морях, начатое еще Барнетом, но прерванное ла Бурдонне. Флот из десяти кораблей под командованием Боскауэна прибыл в Бенгальский залив. Вместе с теми кораблями, что уже там были, он стал самой крупной силой, когда-либо собиравшейся за пределами Северной Атлантики. Он был даже слишком сильным, чем того требовала ситуация, но стабилизировавшаяся обстановка в Европе позволила британскому правительству его отправить, а количество перевезенных на нем британских войск позволило перейти на Коромандельском берегу (Карнатике) от обороны к нападению. Теперь работоспособность британской «линии электропередачи» была полностью восстановлена. Поскольку на море не было противника, с которым требовалось расправиться, Боскауэн, не теряя времени, приступил к операциям против самого сердца французских владений. Он окружил Пондичерри, но, хотя эта хорошо укрепленная колониальная столица в конце концов стала британской, время для этого еще не пришло. Первая осада повлекла за собой такие тяжелые потери среди атакующих с суши, что Боскауэн ее прервал, погрузил на корабли уцелевшие войска как раз вовремя, чтобы флот сумел покинуть бухту и обойти Бомбей до того, как начало зимних муссонов сделало это невозможным. Однако на британские корабли обрушился тропический циклон такого же типа, как тот, что положил конец экспедиции л а Бурдонне годом раньше, и унес много человеческих жизней. Несколько кораблей затонуло. Тем не менее атака несомненно была бы возобновлена в следующем году, если бы Британия и Франция не заключили мир, о котором, правда, в далекой Индии еще много месяцев не знали, когда осада Пондичерри еще была в самом разгаре. Среди прочих условий Ахенский мир предусматривал возврат Мадраса Британской компании в обмен на аналогичную передачу Луисберга в Северной Америке французской короне. Этому морскому порту, захваченному во время войны, французы придавали большое стратегическое значение – британцы этого мнения не разделяли. Вряд ли стоит отрицать, что этот обмен был исключительно в пользу Англии – достаточно сравнить положение двух указанных портов сегодня. Спуск флага Бурбонов над Мадрасом, когда вблизи не наблюдалось никаких противников, изрядно озадачил местное население и отнюдь не укрепил престиж Франции.

Таким образом, пятилетка споров между двумя великими державами завершилась тем, что территории их компаний на Востоке остались в точности такими же, как были до ее начала. И если бы карта Индии была единственной мерой для оценки результатов конкуренции в этой части света, этот период можно было бы назвать тупиком, не ведущим никуда. В действительности все было не так. Впервые британские национальные силы оказались занятыми там, где до этого действовали только частные компании. А отправка Барнета и Боскауэна в Индийский океан означала значительное расширение прямого давления британского морского могущества на интересы европейских оппонентов. Более того, в эту пятилетку претензии британского коммерческого предприятия в далеких морях официально получили государственную поддержку, когда оказались под угрозой со стороны европейских противников. Флаг последовал за торговлей, в соответствии с общей тенденцией британской иностранной экспансии, а не наоборот, как внушают нам некоторые политические экономисты.

Не менее важным оказалось влияние, оказанное войной на взгляды директоров Французской компании. Как и лондонцы, купцы Парижа и Бордо первоначально выступали в восточных предприятиях только как покупатели и продавцы, хотя утопические предложения об основании великой франко-индийской империи, внушенные им Дю-плексом, звучали весьма привлекательно. Они воспринимались как возможное предварительное мероприятие к установлению колоссальной монополии. Эта надежда в какой-то степени поддерживала их на протяжении четырехлетнего периода полного прекращения торговли, начатого тревогой, вызванной захватами Барнета, продолженного отвлечением ла Бурдонне грузовых судов для военных целей и закончившегося подавляющим превосходством в восточных морях Боскауэна. Но когда французская «линия электропередачи» была повреждена Энсоном, перспективы великой империи на Востоке начали уменьшаться. А первым прямым последствием разрушения их единственного транспортного маршрута к Карнатику (Коромандельскому берегу) стал неизбежный отказ от плана Дюплекса аннексировать Куддалур. Далее последовало изменение всего военного положения в рассматриваемом регионе, и Дюплекс был вынужден сам перейти к обороне, а резиденция восточной администрации компании оказалась полностью изолированной. Последнее, хотя англичанам в то время еще не удалось добиться сдачи, доказало небезопасность Пондичерри. Ударом стал и приказ Французской компании оставить Мадрас, на который возлагались большие надежды. Все эти уроки и разочарования усиливались знанием того, что бизнес британских противников в Бенгалии и Западной Индии во время войны процветал, несмотря на случайные потери от действий каперов. Даже когда ла Бурдонне вселял ужас в регионе Мадраса, юго-западные муссоны держали его с подветренной стороны от полуострова Индостан, в то время как гавань Бомбея была полна стоявших под погрузкой судов, которые были для него недосягаемыми.

Имея такой опыт, самые влиятельные пайщики Французской компании стали терять веру в планы Дюплекса, но сам он оставался слеп и не желал видеть реальную ситуацию. Когда же, наконец, был восстановлен мир, он с еще большей энергией присоединился к интригам местных государств, стремящихся при любой возможности вставлять палки в колеса британцам. Это вынудило британцев вступить в союз с местными правителями, которые пребывали в оппозиции к тем, кто поддерживал Дюплекса. И хотя Французская и Британская компании официально находились в мире, между ними постоянно велись партизанские стычки в рамках столкновений между противоборствующими индийскими правителями. С расширением сферы этих конфликтов росли расходы, и на все запросы парижских директоров относительно увеличения поставок индийских товаров воинственный генерал-губернатор отвечал требованиями прислать войска и боеприпасы. Одновременно он все же ухитрялся отправлять во Францию грузы, так что терпение французских директоров истощилось только в 1754 году, и Дюплекс был отозван домой. Он умер в нужде и забвении, как и его жертва – л а Бурдонне.

Когда Дюплекс был отозван, мир между Французской и Британской компаниями продолжался шесть лет. Но поскольку Ахенский мир был лишь немногим больше, чем перемирие, вызванное всеобщей усталостью, многие спорные вопросы остались неурегулированными, и новая война была неизбежной. В 1755 году имело место несколько столкновений, и в мае 1756 года Великобритания официально объявила о военном противостоянии, положив начало Семилетней войне, посредством которой англосаксы вознеслись к высотам могущества, недостижимым в их прежней истории. (Воюя на континенте в основном руками Пруссии. В то время когда Фридрих II дрался на разных фронтах с австрийцами, русскими и французами, англичане хорошо поживились во французских и испанских колониях. – Ред.)

В начале этой войны британские государственные деятели в некоторых отношениях не сумели полностью использовать свое морское господство, хотя определенные предупредительные шаги были сделаны. Среди них была отправка в Индийский океан эскадры адмирала Уотсона в 1755 году, когда политические перспективы стали тревожными. У Уотсона было четыре линейных корабля, перевозившие войска под командованием полковника Клайва для защиты территорий Британской компании от нападений французов или местных врагов. Некоторое время эти военные и морские силы действовали как амфибийный летучий отряд. Поскольку французского флота, требовавшего его внимания, не было, британский адмирал направился прямо в Индию, а так как приближение зимних муссонов в течение пяти месяцев не давало ему возможности пройти на восточное побережье, он сделал первым пунктом своего назначения Бомбей. Оттуда Уотсон с помощью Клайва приступил к работе по ликвидации пиратов Ангрии. После перемены муссонов весной 1756 года Уотсон, по-прежнему имея на борту Клайва и его людей, направился в Мадрас. Таким образом, его появление в районе Пондичерри в то время, когда с минуты на минуту ожидались известия о начале войны между Англией и Францией, обеспечило безопасность британских портов на этой стороне Индостана. Но пока Уотсон стоял на рейде Мадраса, поступила информация о захвате Калькутты навабом[25] Бенгалии. В результате Уотсон оказался на распутье. Клайв требовал, чтобы его войска были немедленно перевезены вверх по Хугли для захвата столицы Бенгалии. Но главной задачей Уотсона было недопущение прибытия в Индию любого противника морем – такую возможность нельзя было сбрасывать со счетов среди возможных последствий ожидаемой войны с Францией. Британские морские командиры знали, что адмиралтейство, под угрозой военного трибунала, ждет от них предотвращения повторения таких инцидентов, как захват ла Бурдонне Мадраса. Уотсон не без оснований считал, что, если он пойдет вверх по одной из самых трудных в мире в навигационном отношении реке на самых крупных судах, которые когда-либо в нее входили, он не застрахован от случайностей, а значит, и от уменьшения его сил. Таким образом, он в течение какого-то времени не сможет вернуться на Коромандельский берег, если сможет вообще. Немногие адмиралы в таких условиях могли бы отбросить сомнения и сразу согласиться на требования Клайва. Кое-кто вообще не пожелал бы взять на себя такую ответственность. Уотсон же, тщательно проанализировав ситуацию, принял решение пойти на риск и оставить Мадрас без прикрытия. Армия Клайва была не в силах исправить катастрофическое положение компании в Бенгалии, если он не доставит ее туда. Поэтому он согласился с Клайвом и тем самым помог ему взять Калькутту и нанести поражение навабу при Плесси (23 июля 1757 г. при Плесси (деревня близ Калькутты) сошлись армии Клайва (800 английских солдат, 2200 сипаев, 8 орудий) и бенгальцев (53 тысячи пехоты, 15 тысяч конницы и 50 орудий) наваба Сирадж уд-Даула. До полудня англичане сдерживали многочисленные, но плохо организованные атаки бенгальцев, а когда те устали атаковать, внезапно контратаковали и обратили противника в бегство. – Ред.). Некоторые корабли Уотсона участвовали также во взятии французской колонии в Бенгалии Чандернагора на Хугли. Это была последняя совместная операция адмирала с Клайвом. Вскоре после этого Уотсон умер, лишившись возможности встретиться с французами в Бенгальском заливе, что сделал его преемник – адмирал Покок, бесстрашный и очень энергичный командир, но посредственный тактик.

Тем временем была официально объявлена война с Францией. Англо-индийская «линия связи» функционировала вполне удовлетворительно и была хорошо защищена с обоих концов. С другой стороны, англичане не смогли перерезать аналогичную французскую линию блокадой портов, вроде той, что установил Питт[26], придя к власти на более поздней стадии военного противостояния. Учитывая отсутствие каких-либо ограничений, в 1757 году – это был год битвы при Плесси – из Бреста в Индийский океан вышла группа из шести французских кораблей под командованием Д’Аше. На них были войска для службы в Индии под командованием ирландского графа Лалли. Таким образом, у обеих противоборствующих сторон передающие национальную энергию линии работали исправно и конкурировали друг с другом. После того как позиции Клайва на Хугли укрепились, флот ушел из реки навстречу новой опасности. Д’Аше с тремя дополнительными кораблями, присоединившимися на Маврикии, вошел в Бенгальский залив с летними муссонами 1758 года. Там его уже ждал Покок. Во второй серии морских сражений между англичанами и французами лучший командир был на борту английского флагманского корабля, но, поскольку разница между ним и его оппонентом была не такой выраженной, как между Пейтоном и ла Бурдонне, успех был колеблющимся, а сражения более ожесточенными. У англичан было семь кораблей, у французов – девять, но не таких мощных. Сначала противники прошли друг мимо друга ночью незамеченными: британский адмирал в поисках противника двигался на юг, а француз направлялся на север, чтобы атаковать Куддалур. Однако Покок вскоре повернул обратно, пошел вдоль берега и, обнаружив французов, поспешно снимавшихся с якоря на рейде Куддалура, напал на них. Это было первое из череды сражений, каждое из которых по очереди становилось самым кровавым из всех, доселе имевших место в Индийском океане. Британцы атаковали строем борт о борт с наветренной стороны параллельный французский кильватерный строй, следуя принятой в то время тактике. Но тактические маневры были выполнены ошибочно, и Д’Аше нанес ответный удар такой силы, что спас все свои корабли и нанес слишком много повреждений противникам, чтобы они могли преследовать его. Тем самым французы не только избежали потерь флота, но и добились еще одного важного результата. Адмиралу Пококу было необходимо привести свои корабли в исправное состояние. Но необходимые материалы можно было найти только в Мадрасе. Поэтому ему пришлось на некоторое время покинуть Куддалур, который пал после его осады Лалли.

После того как флоты разошлись, каждый направился в ближайшее убежище с максимальной скоростью, которую позволяли полученные повреждения: британцы – в Мадрас, французы – в Пондичерри. И тем и другим следовало как можно быстрее подготовиться к последующим схваткам либо друг с другом, либо с погодой – приближался сезон тропических циклонов. Покок, приложив огромные усилия, вскоре опять привел свои корабли в боевую готовность, но на некоторое время остался в Мадрасе, который был слабо защищен и ожидал атаки армии Лалли. Однако, обнаружив, что французский генерал не предпринимает никаких движений, Покок снова отправился на поиски Д’Аше, которого встретил и атаковал во второй раз. Если не считать того, что потери в живой силе оказались еще более тяжелыми, это сражение получилось точной копией предыдущего: тот же решительный натиск, то же безудержное кровопролитие, тот же отход французов и та же невозможность преследования их поврежденными кораблями англичан. Но упорство Покока начало сказываться. Судоремонтные возможности Пондичерри были исчерпаны ремонтом французских кораблей после первого сражения, да и запасы подошли к концу. Д’Аше пришлось отправиться на Маврикий, чтобы получить все необходимое, без чего он не мог вступить в бой снова. Французскому адмиралу пришлось уйти от побережья Индии, чем он вызвал острое недовольство Лалли. Многие авторы впоследствии также критиковали адмирала за это решение. Но если абсолютно необходимого для ремонта оборудования в Индии не было, у Д’Аше просто не было другого выхода. Здесь у Покока было преимущество, и он вскоре был опять готов к бою, который французы не могли принять. На Маврикии французский адмирал точно знал, что некоторое время у него есть, даже если противник, завершив ремонт, последует за ним.

Однако выяснилось, что военная база на Маврикии за десять лет после последнего захода туда ла Бурдонне ощутимо ухудшилась. Французам явно не хватало понимания административных требований войны на море. Следует отметить одно важное и поучительное обстоятельство: хотя Британская компания нередко уступала своим французским противникам в военных приготовлениях, она всегда превосходила их в приготовлениях морских, если, конечно, не считать время ла Бурдонне. В рассматриваемый исторический период на верфях Бомбея могли ремонтироваться или доковаться даже семьдесятчетверки (74-пушечные линейные корабли), а его резервы оборудования были весьма неплохими. Но на Маврикии дефицитом было абсолютно все. Так что Д’Аше пришлось снять пригодное для эксплуатации оборудование с сильно поврежденных кораблей и использовать его на других. Только так он мог привести в рабочее состояние хотя бы часть своих кораблей. Отремонтированные корабли пришлось отправить на мыс Доброй Надежды за продовольствием, что означало их отсутствие на театре военных действий еще в течение нескольких месяцев. Таким образом, хотя и получив подкрепление в виде трех кораблей из Франции, Д’Аше смог вернуться в Бенгальский залив только в конце лета 1759 года.

Во время двенадцатимесячного перерыва в боевых операциях Покок тоже ушел с Коромандельского берега на период зимних муссонов и направился в Бомбей, где его корабли подверглись тщательному ремонту, остро необходимому после двухлетней напряженной работы. В его отсутствие Мадрас был осажден Лалли, но сумел продержаться до возвращения Покока, которое заставило французов поспешно отступить. Это отступление знаменовало поворот событий, которые отныне и до конца войны благоприятствовали англичанам. Клайв предвидел такую возможность, даже когда Мадрас был в осаде. В письме Питту он выразил уверенность, что, хотя перспективы британцев на данный момент выглядят отнюдь не обнадеживающими, французы могут к концу войны в Индии потерять все из-за недостатка военных поставок извне, пока британские корабли господствуют в Бенгальском заливе. (То же самое произошло и в Канаде. – Ред.) А мадрасская армия может возместить все военные потери из-за моря. Так поток национальной энергии по французской линии был прекращен, а по британской – передавался исправно и во все возрастающих количествах.

Однако, чтобы сохранить эту ситуацию, Пококу пришлось сражаться еще раз, правда, теперь уже последний.

В конце лета Д’Аше появился в Бенгальском заливе с одиннадцатью кораблями, но, так как его первые суда были отремонтированы весьма посредственно, а потери в живой силе могли быть возмещены только обитателями Восточной Африки, стойкость его довольно-таки многочисленной команды была небольшой. В то же время под командованием Покока было только девять судов, но все они были в прекрасном техническом состоянии, а команды состояли только из британцев. Так что результат столкновения был неизбежен. Небольшое пополнение войск и боеприпасов, доставленное французскими судами для Лалли, было выгружено в Пондичерри до того, как успели вмешаться британцы, но его было слишком мало, чтобы существенно повлиять на военную ситуацию. Почти сразу же после этого Покок встретил в море французский флот и навязал ему решительное сражение, в котором французы потерпели такое сокрушительное поражение, что Д’Аше лишился последней надежды на успех. (Автор преувеличивает. Обе стороны потерь в кораблях не имели, но многие из них были сильно повреждены. Французы потеряли больше убитыми и ранеными (ранен был и Д’Аше), около 1500 человек, англичане – 569. Французы были вынуждены отступить. – Ред.) Французский адмирал понимал, что боевая ценность его команды быстро уменьшается с каждым следующим боем из-за невосполнимых потерь нужных людей и материалов, в то время как у противника нет и намека на подобные проблемы. Поэтому Д’Аше принял решение отступить, пока его суда еще обладали достаточной мореходностью, чтобы уйти от неминуемой катастрофы, тем более что на победу не оставалось ни одного шанса. Поэтому он направился к Маврикию, чтобы оттуда уйти во Францию. Лалли активно протестовал против его ухода, ничего не зная и не желая знать об обязанностях и ответственности моряка. Его протесты были активными и громкими, и впоследствии в определенных кругах появилось мнение, что Д’Аше мог сделать больше. Он, конечно, не принадлежал к высококлассным военным командирам, как два других флотоводца, имена которых остались в истории Индийского океана, – ла Бурдонне и Сюффрен. В отличие от них, этот человек довольствовался оборонительной тактикой и никогда не пытался установить господство над морским театром военных действий. Но, даже оставаясь на постыдном «голодном пайке» от властей метрополии, он дважды входил в район, где определенно должен был подвергнуться нападению, чтобы поддержать своих товарищей на суше. Так что, если он и не пытался повредить британскую «линию электропередачи», то все же, несмотря на огромные препятствия, делал все возможное, чтобы обеспечить целостность французской линии. Те, кто его осуждают, являются сухопутными людьми и не могут оценить гигантские трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться.

Путем решительного и продолжительного наступления, которое в конце концов вытеснило противника из восточных морей, Пококу удалось перерезать «линию передачи» противника, сохранив свою в целостности. В том же 1759 году французская линия была повреждена возле своего начального пункта великим триумфом Хока у Киброна (юг Бретани), в результате которого французский флот был разгромлен и восстановлен только после заключения мира. (В сражении у Киброна, в штормовую погоду, в узости среди скал и мелей французская эскадра (21 линейный корабль и 3 фрегата) потеряла 7 кораблей, из них шесть потонуло, один захвачен. Англичане (23 линейных корабля, 10 фрегатов) потеряли 2 линейных корабля (разбились). – Ред.) Последовавшая затем полная изоляция карнатикских (коромандельских) владений французов окончательно подорвала их позиции в Индии, где положение Лалли быстро ухудшалось. Половина европейцев, прибывших в Индию с франко-ирландским командиром, уже была потеряна, боеприпасы и все необходимое израсходованы. На пополнение из Франции можно было не рассчитывать. А британцы исправно получали все необходимое для ведения военных действий – линия передачи национальной энергии работала без перебоев. Полковник Кут был переправлен с британскими регулярными войсками в Мадрас, где он сразу бросился в наступление, разбил Лалли у Вандиваша и захватил все позиции французов от Аркота до Пондичерри, с падением которого Лалли и остатки его армии сдались. Французский флаг исчез и из Индии, и из Индийского океана. Пондичерри англичане возвратили Франции в конце войны, но его фортификационные сооружения были уничтожены, а с торговлей покончено. Лалли впоследствии пал жертвой досады и разочарования директоров Французской компании. Он был казнен за то, что не спас безнадежную ситуацию, которая сложилась по их вине из-за отсутствия понимания.

Господство белого человека в Индийском океане, впервые установленное португальцами и для многих поколений бывшее основой всех контактов между Востоком и Западом, спустя два с половиной века в результате Семилетней войны перешло к англичанам. У них оно с тех пор и оставалось, за исключением одного небольшого упущения. Это господство, конечно, лишь средство для достижения цели, но, в отсутствие других средств, основное. Сама по себе цель – применение британской энергии в обширных полях деятельности, а господство на море обеспечивает безопасную передачу этой энергии. Получив на первом этапе принимаемое без возражений господство в Индийском океане, Британия смогла не только приступить к большим преобразованиям в Индии, но и использовать эту страну как базу для приобретения дальнейших заокеанских владений или как второстепенную станцию для накопления и распределения национальной энергии, полученной из метрополии. Проследив ход последующей истории, мы обнаруживаем, что в войнах более позднего времени все более или менее важные владения противников Британии в Индийском океане или в непосредственной близости от него были атакованы и взяты английскими экспедициями, стартовавшими из Индии. Филиппины и Ява, Малакка, Цейлон, Маврикий рано или поздно попали в руки британцев именно таким образом, хотя некоторые из них были выкуплены или возвращены прежним владельцам после восстановления мира. (Филиппины, точнее отдельные пункты на Филиппинах, и Ява были оккупированы англичанами лишь на короткое время. – Ред.) Эти захваты на самом деле начались даже раньше, чем окончилась Семилетняя война. В этой войне Испания со временем встала на сторону Франции, после чего из Индии в Манилу вышла эскадра под командованием адмирала Корниша – преемника Покока – с войсками генерала Дрейпера. Они захватили столицу Филиппин и крупное испанское судно с золотом из Перу. Судно и его груз стали военными призами, а Манила впоследствии была выкуплена. Общая добыча составила 1 миллион 400 тысяч фунтов. (Кроме того, англичане захватили в Маниле секретные отчеты и карты испанских и португальских мореплавателей, совершавших великие открытия в XVI–XVIII вв. Используя похищенные материалы, англичане активизировались – в частности, Кук, «открывая» Восточную Австралию, а затем следуя Торресовым проливом, имел инструкции, основанные на испанских отчетах. – Ред.) После нападения португальцев на Ормуз в первые дни существования Британской компании сто сорок лет назад, захват Манилы стал первым ударом, нанесенным по вражеской колониальной крепости британской морской экспедицией из Индии. Он стал предшественником многих других экспедиций в последующих войнах, как следствие британского морского господства на Востоке. Последним стало покорение Германской Восточной Африки сто пятьдесят пять лет спустя. (В Восточной Африке героически сражавшиеся немецкие войска (в которых преобладали туземцы) под командованием Леттов-Форбека, несмотря на многократное превосходство британцев и их союзников, капитулировали только после окончания войны в ноябре 1918 г. – Ред.)

Глава 13 Последние сражения военного флота в Бенгальском заливе

Во время длительного процесса британской колониальной экспансии часто случалось так, что состояние войны на сухопутных окраинах Азии и Африки имело место одновременно с состоянием мира на море. В этом сосуществовании возмущения на одной стихии со спокойствием на другой можно без труда разглядеть причинно-следственные процессы. Противостояние на воде приводит к неопределенности в передаче имперской энергии в удаленные районы ее применения на суше, и работа в этих местах должна планироваться и выполняться в соответственно уменьшенных масштабах. Но мир на море обеспечивает непрерывный и стабильный поток энергии, давая возможность строителям империи на местах преодолевать местную оппозицию – активную и мобильную или пассивную и инертную. Так, мы видим, что пятнадцатилетний промежуток мира между морскими державами, имевший место между второй и третьей великими океанскими войнами XVIII столетия, совпал с одним из самых беспокойных периодов в контактах европейцев и азиатов на земле Индостана.

Когда две основные белые нации, удерживавшие территории и имевшие интересы на этой земле, в 1763 году завершили военное противостояние, победившие британцы могли выступить против любого местного противника, имея постоянный приток подкреплений и снабжения из Европы. Постоянно подпитываясь с главной станции национальной энергии, англичане в течение следующего десятилетия продвинулись далеко в глубь территории от своих прибрежных поселений и подчинили себе обширные густонаселенные районы – или прямо, или через местных правителей, ставших их орудиями. Однако это проникновение зашло дальше в Бенгалии, нежели на западе и юге Индии. У Бомбея грозными соседями были маратхи, а в Карнатике (Коромандельский берег) быстро достигший успеха блестящий воин Хайдер-Али захватил власть в султанате Майсур и стал источником постоянного беспокойства для Мадраса. В таких условиях линия наименьшего сопротивления переместилась к новым районам торговли вверх по Гангу. Когда три округа (президентства) Британской Ост-Индской компании, которые с момента ее основания вели независимое существование, в 1773 году объединились под руководством Уоррена Гастингса – первого генерал-губернатора, его администрация осталась в Калькутте, хотя Бомбей был во всех отношениях удобнее.

За те же пятнадцать лет европейского мира и индийских войн флоты, поддерживаемые западными державами в восточных морях, сильно сократились. Даже когда владения обанкротившейся Французской Ост-Индской компании в 1769 году перешли к французской короне, они были оставлены почти без защиты с моря. И хотя Голландская компания просуществовала еще достаточно долго, корабли государственного военно-морского флота Голландии практически исчезли из азиатских вод, где единственными военно-морскими силами под голландским флагом остались несколько маленьких шлюпов береговой охраны. Даже британский королевский флот был представлен только одним линейным кораблем далеко не высшего класса и тремя или четырьмя более легкими боевыми кораблями. Их поддерживало примерно такое же количество легковооруженных судов Британской компании. Однако при незначительной численности европейского военного флота его все же было достаточно, чтобы напомнить о великой мощи, остающейся в резерве, и отбить охоту у азиатов посягать на господство белого человека в Индийском океане. Хайдер-Али попытался было создать прибрежную флотилию по образцу морских сил Ангрии, но она была подавлена одним-единственным ударом. Мелкие пиратские вылазки периодически имели место в удаленных регионах – таких как Персидский залив или проливы Малайского архипелага, но они не могли существенно помешать мирной морской торговле.

Так обстояли дела, когда вся сцена в 1778 году неожиданно изменилась – Франция напала на Англию, якобы в поддержку восставших американских колоний, а в действительности – в надежде поживиться. В новом конфликте французский король принял политику нанесения ударов по самым удаленным точкам Британской империи, не угрожая вторжением в самое сердце, как в предыдущей войне. Тем более что в мирный период французский флот был существенно укреплен и реорганизован. Но, как одно из последствий предыдущей войны, власть французов на Индостане упала настолько низко, что небольшой гарнизон на Индостане не имел ни одного шанса удержаться самостоятельно против армии Британской компании. Не имея перспектив создания собственной Индийской империи, французы планировали помочь местным правителям помешать создать такую же империю британцам.

Поскольку в течение долгого времени после начала войны события в Атлантике целиком занимали энергию французского флота, проблема вмешательства на Востоке всерьез не рассматривалась до тех пор, пока добавление Испании и Голландии к общему количеству антибританских наций не направило в сторону Англии еще 5000 пушек. Когда Франция начала военные действия в 1778 году, ее флот насчитывал семьдесят пять линейных кораблей против ста тридцати британских. И в Индии у британцев было настолько больше возможностей, что Уоррену Гастингсу было достаточно отдать приказ о взятии Пондичерри, чтобы он был захвачен почти без сопротивления, а короткая схватка между британским и французским флотом завершилась поспешным бегством последнего на Маврикий. Однако в следующем году, когда к Франции присоединилась Испания, флот пополнился шестьюдесятью линейными кораблями, и потенциальные рамки военных операций расширились до границ Британской империи на Востоке и на Западе. Столь важное изменение в стратегической ситуации вызвало необходимость срочной и существенной группировки сил. И британское, и французское правительства отправили линейные эскадры в Индийский океан, не ведая о действиях друг друга. Шесть британских кораблей под командованием Эдуарда Хьюза были отправлены в Бомбей, а шесть французских кораблей под командованием графа Д’Орва – на Маврикий. Таким образом, ни одна из сторон не обеспечила себе господствующего положения к востоку от мыса Доброй Надежды, на что обе рассчитывали. В течение целого года оба адмирала не испытывали уверенности в своих силах и не рисковали атаковать другого.

Пока обе эскадры выжидали, войска Британской компании в Индии завершили захват французских позиций, взяв последнее поселение Маэ на Малабарском берегу. Хотя это была всего лишь небольшая фактория, ее падение имело самые серьезные последствия, приведя грозного султана Майсура к союзу с французами. До этого в течение какого-то времени отношения Хайдер-Али с британцами были вполне дружелюбными, но с его стороны это было перемирие ради целесообразности. Узнав, что англичане испытывают существенные трудности в Европе и Америке, он воспользовался тем, что посчитал многообещающей возможностью атаковать британские владения в непосредственной близости. Поселение Маэ располагалось достаточно близко к его территории, чтобы его насильственная смена владельца стала предлогом к войне, успешный исход которой, казалось бы, гарантировало обещание французов помочь султану сильной бригадой французских войск, специально для этой цели направленной из метрополии. Французским адмиралам предстояло обеспечить доставку этих войск в Индию, английским – предотвратить ее.

Однако прежде чем был установлен контакт между султаном Майсура и его новыми французскими товарищами по оружию, общее положение Британии существенно ухудшилось присоединением еще одного флота к и без того огромной армаде, сформированной, чтобы гарантировать падение британской нации. К антибританской коалиции присоединилась Голландия с двадцатью шестью линейными кораблями, тем самым увеличив число кораблей, которым британцам предстояло противостоять, до ста шестидесяти. Впервые за сто лет британский флот оказался в меньшинстве. Не будь последний великолепным слаженным организмом, катастрофа была бы неминуемой. Однако сотрудничество оказалось настолько неполноценным, что, несмотря на численное и позиционное преимущество, объединенный флот не сумел не только одолеть сопротивление британцев в европейских водах, но и предотвратить отправку подкрепления в Индийский океан. Еще четыре линейных корабля были отправлены к Хьюзу и в должное время прибыли в Мадрас.

Почти одновременно с этим французы отправили еще пять линейных кораблей на соединение с Д’Орвом на Маврикии и под их защитой большой флот транспортов, перевозивших войска и орудия для операций совместно с Хайдер-Али. Всем конвоем командовал Сюффрен, героическая фигура которого теперь вышла на сцену восточной истории. Пока эти суда совершали девятимесячное путешествие, Д’Орв нанес короткий «визит» в Бенгальский залив во время зимних муссонов, правильно рассчитав, что Хьюз в это время будет на другой стороне полуострова, и связался с Хайдер-Али, который остановился перед Куддалуром, ожидая помощи французского адмирала в его взятии. Но Д’Орв был настолько устрашен подветренными берегами и бурунами прибоя, что вернулся на Маврикий, в результате чего до крайности раздраженный султан был вынужден вернуться на свое нагорье. С возвращением юго-западных муссонов Хьюз вернулся в Бенгальский залив и погрузил войска Британской компании в Мадрасе, чтобы захватить порты Голландской компании в Южной Индии, потеря которых стала первым в этой части света последствием для Голландии ее вступления в войну. Такой результат голландцы, вероятно, предвидели, в то же время не без оснований надеясь, что крах Британии, в котором теперь были уверены правители Испании и Франции, да и не только они, расставит все на свои места. Упустив шанс встретить французский флот при благоприятных обстоятельствах и навязать ему бой, Хьюз остался на мадрасской стороне, когда вернулись зимние муссоны, несмотря на риск, сопутствующий нахождению на незащищенных стоянках, открытый берег и дующие к берегу ветра. Он даже организовал перевозку войск из Мадраса для захвата укрепленной и стратегически важной голландской гавани Тринкомали на Цейлоне. Это была единственная якорная стоянка на всей западной стороне Бенгальского залива, дающая защищенное убежище для флота круглый год. Здесь он захватил много голландских торговых судов, которые зашли в гавань с началом войны.

К этому времени четыре линейных корабля из метрополии уже подошли и привезли новости о крупном конвое французских транспортов, идущем в Индию в сопровождении боевых кораблей. Он даже по пути вступил в нерешительный бой с британскими кораблями у островов Зеленого Мыса (Кабо-Верде). Поэтому после захвата Тринкомали Хьюз вернулся в Мадрас, чтобы пополнить запасы и приготовиться к грядущим неожиданностям. Он поступил правильно. Д’Орв не был азартным командиром, но следует отдать ему должное и заметить, что он, не теряя времени, отправился с Маврикия на помощь Хайдер-Али, после того как Сюффрен прибыл с дополнительными кораблями и транспортами из Европы. Он уже шел в Индию, когда Хьюз все еще помогал взять Тринкомали.

На этой критической стадии быстро развивающейся ситуации произошло событие, имевшее важнейшие последствия. Здоровье французского адмирала быстро ухудшалось, и 9 февраля, приближаясь к театру будущих действий, он скончался от некого тропического недуга, и командование принял Сюффрен, чей военный гений удвоил угрозу, ожидающую Хьюза и его сухопутных коллег в Карнатике. Хьюз был смелым и очень ответственным командующим, правда, ему мешало не вполне правильное понимание войны как искусства. И хотя он был великолепным бойцом, но все же уступал своему более компетентному противнику. Сюффрен обладал всеми лучшими качествами Хьюза, а также высочайшим интеллектом, умел грамотно оценивать ситуацию и не боялся проявлять инициативу. Он был далеко впереди общих доктрин французского флота в вопросах морской стратегии, никогда не боялся идти вразрез с общепринятыми нормами и нередко ставил в тупик англичан, поступая не так, как они ожидали. Таким образом, в третьей англо-французской морской кампании в Индийском океане, как и в первой, лучший лидер служил под французским флагом. В семи из девяти генеральных сражений – начиная с боя ла Бурдонне и Пейтона, французский флот был больше. В шести сражениях из девяти им командовал лучший адмирал. Но даже когда все преимущества оказывались на стороне французов, британские матросы и офицеры раз за разом спасали положение благодаря своей стойкости, дисциплине и отличному владению искусством мореплавания. Французские корабли, казалось, вообще не могли поддерживать строй, ни для атаки, ни для обороны, до самого последнего сражения и окончания войны. Британская мораль под постоянным напряжением укреплялась, а французская только разрушалась до тех пор, пока Сюффрен не произвел радикальную «чистку». Если бы его поддерживали так же хорошо, как Хьюза, он бы преодолел все препятствия с самого первого боя, а так его миссия не была полностью выполнена даже после пятого сражения.

В очень важном, но часто недооцененном вопросе содержания и технического обслуживания флота, участвующего в боевых действиях вдали от своих берегов, который редко правильно понимали во Франции, британский адмирал тоже имел большие преимущества. Он обладал внушительными резервами орудий, боеприпасов, леса, рангоутного дерева, полотна, канатов, продовольствия и воды. Все это находилось близко к театру военных действий – в Мадрасе. Кроме того, ему была обеспечена поддержка батарей на берегу, когда он бросал якорь для ремонта или получения снабжения. Лишившись Пондичерри, французы не имели аналогичной базы ближе, чем на Маврикии, то есть на расстоянии месяца пути, хотя Пондичерри никогда не был в этом отношении равен Мадрасу. Но, учитывая, что Сюффрен мог перевозить большие количества дополнительного пороха и припасов на транспортах под его эскортом, а также имел возможность получить продовольствие и пресную воду от голландских союзников на Цейлоне, отсутствие передовой базы не лишило этого человека упорства и наступательного духа, несмотря на яростное сопротивление. В то же время приобретение защищенных якорных стоянок, где можно было переждать следующие зимние муссоны, чтобы не возвращаться на Маврикий и оставлять Бенгальский залив противнику, считалось остро необходимым и занимало важное место в его программе. Тринкомали был идеальным вариантом, но находился у англичан. Поэтому Сюффрен решил, что Тринкомали следует вернуть. В плане операций он в первую очередь предусмотрел уничтожение Хьюза, чтобы расчистить путь для всего остального. Далее следовала высадка армии для помощи Хайдер-Али, чтобы вытеснить британцев из Индии, потом захват Тринкомали и использование его в качестве базы флота, контролирующего все морские подходы к Индии до самого конца войны. Такой план, будь он успешным, изолировал бы британские гарнизоны и вдохновил армии местных противников Британии против них на всей территории полуострова. В общем, в Сюффрене любой военно-морской офицер мог бы узнать настоящего художника.

Девять линейных кораблей, стоявших на рейде Мадраса, когда французы прибыли в Бенгальский залив, были первым и самым серьезным препятствием, которое Сюффрену предстояло преодолеть. Благодаря везению он встретил на переходе и захватил десятый корабль, который направлялся в Мадрас. После помещения на борт призовой команды – а на его кораблях было достаточно людей, и он вполне мог себе это позволить – французский адмирал получил весомое преимущество над своими противниками – двенадцать линейных кораблей против девяти. Под его эскортом находилось пятнадцать– двадцать транспортов, и, таким образом, Хьюз утром 15 февраля увидел в подзорную трубу на горизонте около тридцати кораблей. Британский адмирал еще не знал о смерти Д’Орва и предполагал, что флотом командует именно он. Поэтому он не ожидал смелой и тем более немедленной атаки, тем не менее количество кораблей внушало опасения. Хьюз решил, что, если он будет вынужден вступить в бой, лучше это сделать при поддержке береговых батарей. Он приготовился к бою и стал наблюдать, ожидая следующих действий противника. Эти действия оказались такими, каких следовало ожидать от такого нерешительного человека, как Д’Орв, потому что, произведя рекогносцировку в течение одного или двух дней, французский флот снова повернул на юг и направился к Цейлону. На самом деле это была военная хитрость Сюффрена, желавшего выманить Хьюза подальше от береговых батарей, и она оказалась успешной. Французский адмирал правильно рассчитал, что англичане забеспокоятся о безопасности слабо укрепленного Тринкомали. Следует отметить, что на протяжении всей долгой борьбы, после того как Хьюз узнал, с каким противником ему предстоит иметь дело, соперники легко предсказывали действия друг друга. А пока что, увидев, в каком направлении идет противник, Хьюз приказал поднять якорь и устремился в преследование, считая, что преследует Д’Орва. Ему даже повезло захватить несколько транспортов, отставших от эскорта из-за плохого судовождения ночью. В течение двух дней Сюффрен продолжал делать вид, что убегает, до тех пор, пока британские корабли не отошли далеко от своей базы. Этот трюк и сам Хьюз использовал впоследствии. Затем он неожиданно развернулся и 17 февраля нанес удар, надеясь, что численное превосходство даст ему решающую победу в одном сражении.

И здесь французскому адмиралу пришлось получить первый опыт нелояльности и некомпетентности подчиненных. Управление частью его кораблей было таким небрежным и неумелым, что линия распалась на части и организованная атака превратилась в хаотичную стычку, которая продолжалась, не принеся решающих результатов до тех пор, пока ее не прервала темная тропическая ночь. Поскольку некоторые британские корабли были слишком серьезно повреждены, чтобы немедленно продолжать сражение, Хьюз решил, что следует отступить, и под покровом темноты ускользнул в Тринкомали, который теперь был значительно ближе, чем Мадрас. И Сюффрену на следующее утро уже некого было атаковать. Пока ни один корабль не был ни потоплен, ни захвачен. С другой стороны, они временно разошлись в разные стороны, и французский адмирал знал, что он может вернуться на Коромандельский берег и высадить армию в помощь Хайд ер-Али без риска быть атакованным во время сложной и тонкой операции по высадке нескольких тысяч солдат с открытого моря на необорудованный берег. Поэтому Сюффрен на некоторое время отложил поиски Хьюза и, отправившись в северном направлении, успешно высадил на берег солдат и выгрузил оборудование для лагеря. После соединения французов с силами султана Куддалур вскоре пал. Таким образом, эта важная часть его миссии была выполнена. Но пока британский флот не был выведен из строя – уничтожен или захвачен, – снабжение морем армии оставалось под большим вопросом.

Пока Сюффрен занимался высадкой, Хьюз старался форсировать ремонтные работы в Тринкомали, и уже через две недели его флот был готов к началу новых операций. Британский адмирал точно не знал, куда ушли французы после боя, но опасался, что уже опоздал и не сумел предотвратить высадку французской армии. Теперь он мог помешать французам, только перерезав морские пути. Предвидя, что Сюффрен подыскивает удобную базу для случая продолжительной войны и, возможно, нагрянет в Тринкомали, британский адмирал решил первым делом укрепить этот порт, доставив туда дополнительные войска и орудия из Мадраса, если, конечно, получится. Успех такой операции зависел от того, удастся ли ее провести втайне от французов, которые в это время находились между Мадрасом и Тринкомали в исключительно удобной позиции для прекращения морского сообщения между этими портами. Правда, они до сих пор не знали, куда делись британцы после их ухода с поля боя. Хьюз пошел на риск и вышел в море из Тринкомали, держась за пределами видимости земли, и благополучно прибыл, не обнаруженный противником, в Мадрас. Там военные власти согласились с тем, что Тринкомали следует укрепить, и на борт кораблей были погружены войска и орудия. В этот момент фортуна улыбнулась Хьюзу. Его флот пополнился еще двумя линейными кораблями, только что прибывшими из Англии и по счастливой случайности не обнаруженными разведчиками Сюффрена. Но местные шпионы сообщили французу о появлении Хьюза в Мадрасе, и, когда англичане вышли в море, они встретили французский флот. 12 апреля состоялось второе сражение. Если не считать некоторых тактических деталей, оно оказалось повторением первого. Некоторые французские капитаны настолько небрежно относились к сигналам с флагманского корабля, что организованного передвижения, как хотел командир, снова не получилось, и британские и французские официальные сообщения о сражении существенно отличаются, и не только в деталях. С уверенностью можно утверждать лишь то, что главный удар французов пришелся на центр британской линии, где началась несколько сумбурная, но отчаянная схватка, в которой ряд кораблей, в том числе оба флагмана, получили серьезные повреждения.

Но прежде, чем одной из сторон удалось добиться серьезных преимуществ, обе оказались под угрозой совершенно иного рода. Сражение началось у северного берега Цейлона, и в процессе боя оба флота снесло так близко к отмелям, что это грозило большими неприятностями. До наступления темноты флоты разошлись и бросили якоря за пределами дальности выстрела корабельных пушек, но в пределах видимости друг друга, где в течение нескольких дней устраняли повреждения. Британские корабли лишились многих мачт, а французы понесли большие потери в живой силе. Но, по сути, оба флота были в неудовлетворительном состоянии и могли считать, что им повезло, потому что до сезона тропических циклонов было еще далеко.

Корабли Сюффрена в общем пострадали меньше, и его флот был приведен в относительный порядок первым. Но к большому удивлению Хьюза, французы сразу же не устремились в бой. Этот факт Сюффрен объяснил в своих записях. На его кораблях подошли к концу боеприпасы, и, кроме того, дважды доказанная неэффективность его капитанов внушала ему такие серьезные опасения, что даже столь бесстрашный лидер не рискнул снова ввязываться в бой. Теперь он отдавал себе отчет в том, что победа над Хьюзом – задача длительная и трудновыполнимая, хотя, наверное, вряд ли предполагал, что последует еще три генеральных сражения, в двух из которых французы будут на волосок от поражения. Сюффрену было необходимо пополнить боеприпасы, и, когда конвой транспортов с пополнением для армии и снабжением для флота вышел из Маврикия, он отправился на юг, чтобы встретить его в голландской гавани Галле, оставив Хьюза на время в покое. В процессе этого рандеву французский флот пополнил запасы и затем проводил транспорты с войсками к индийскому побережью, по пути не встретив Хьюза. Британский адмирал, обнаружив, что французы не рвутся в бой, ушел в Тринкомали, чтобы высадить подкрепление для гарнизона и продолжить в защищенном порту ремонтные работы. Последнее заняло несколько недель, но, когда корабли были готовы к плаванию, они сразу вышли в море, чтобы не допустить продолжения контактов французов с Хайдер-Али. Встретив французский флот возле Куддалура, англичане 6 июля навязали ему третий бой. У англичан присутствовали все одиннадцать линейных кораблей, а из двенадцати французских один был выведен из строя неумелым судовождением во время шквалистого ветра. Поэтому впервые флоты были численно равны. Это был первый и единственный раз, когда атаковали англичане.

Вначале все указывало на успех британцев. Хьюз не был блестящим тактиком, но преданности и мастерству его офицеров не было равных, поэтому его корабли пошли в бой умело поддерживаемой линией, совершенно не похожей на строй французов. Довольно быстро начало сказываться преимущество британцев в артиллерии. Однако похоже, судьбой было решено, чтобы в этой серии сражений решающие результаты не были достигнуты из-за вмешательства внешних факторов. На этот раз погодные условия лишили британцев законной победы – ведь потери французов в живой силе были почти втрое выше! В тот день дули легкие переменные ветра, а когда бой был в самом разгаре и британцы уверенно двигались к победе, неожиданно налетевший бриз разъединил сошедшиеся в битве линии, погнав противоположными галсами. Когда корабли разошлись за пределы эффективного радиуса действия орудий, ветер прекратился так же внезапно, как налетел. Возобновить бой до наступления темноты было уже невозможно. Среди потерь Хьюза был второй капитан флагманского корабля, который был убит, когда стоял рядом с ним. Первый капитан погиб в первом сражении.

Ночью ветер поднялся снова, и оба флота направились к берегу, чтобы выгрузить раненых и пополнить запасы боеприпасов. Хьюз пошел к Мадрасу, а Сюффрен – к Куддалуру, который он использовал в качестве военной базы после захвата его у англичан. Здесь он услышал о предстоящем в ближайшее время подходе на Цейлон еще одного конвоя транспортов. Поскольку поведение Хьюза предполагало, что он намерен возобновить атаку, тем более теперь, когда флоты численно равны, Сюффрен счел своей главной задачей первым делом сопроводить конвой, когда он войдет в зону боевых действий. Направившись от Куддалура на юг, он встретил конвой у берега Цейлона, и два линейных корабля, служивших эскортом во время океанского перехода, присоединились к его эскадре. Английский флот тоже двинулся к Цейлону – Хьюз беспокоился о Тринкомали. Но на этот раз он не так спешил, убежденный, что усиленный гарнизон сможет защитить крепость. Поэтому он получил смертельный удар, обнаружив, что опоздал. Тринкомали уже был в руках Сюффрена, что существенно укрепило позиции французов и изменило общую ситуацию в Индии в их пользу.

Встретив конвой, Сюффрен подошел к Тринкомали, имея уже четырнадцать линейных кораблей и несколько транспортов с войсками, которые оставил при себе для специальных целей. Хьюза поблизости не было. Получив такую исключительную возможность захватить ценный приз, который он всегда планировал рано или поздно получить, Сюффрен начал атаку с суши и моря, и город был вынужден сдаться. Теперь Хьюз потерпел неудачу во всем, за исключением одного – он спас свой флот от уничтожения. Французская армия высадилась в Индии и исправно снабжалась. Французский флот захватил единственную первоклассную естественную базу вблизи театра военных действий.

Несмотря на все неудачи противника, французский командир не терял бдительности. Британский флот продолжал оставаться потенциальной угрозой для транспортов и выгрузки войск. Его тревога постепенно возрастала. Он опасался, что Хьюз в любой момент может получить сильное подкрепление. А значит, нанести ему поражение следовало до этого. Опасения французского адмирала были небезосновательными. Шесть британских линейных кораблей уже направлялись на Восток. Кроме того, было известно, что в ближайшее время в Индию будут отправлены дополнительные транспорты с войсками, которые будет очень трудно выгрузить на берег, учитывая активное противодействие на море. Поэтому, когда британский флот снова подошел к Тринкомали 3 сентября, четырнадцать французских кораблей сразу вышли в море, чтобы атаковать. Хьюз прибег к прежней тактике своего противника, то есть постарался отвести противника как можно дальше от береговых баз, прежде чем атаковать. При этом он продемонстрировал воистину непревзойденное искусство судовождения, которым восхитился даже Сюффрен. Держа свои корабли вместе, Хьюз целый день двигался зигзагом в подветренную сторону, что могли выполнить только очень опытные моряки. Он часто менял курс, тем самым рассеяв своих преследователей по очень большой площади. Затем корабли развернулись и оказались прямо перед ведущей группой французского флота, среди которых был и флагман. Торопясь начать боевые действия при свете дня, Сюффрен устремился в атаку, не ожидая подхода остального флота, но его корабли шли не линией, а беспорядочной толпой, и, будь Хьюз Нельсоном, он бы в этих обстоятельствах одержал блестящую победу. Но Хьюз не был блестящим командиром и удовлетворился тем, что вышел из боя и ночью ушел в Мадрас, оставив французские корабли без мачт посреди океана, когда со дня на день должен был начаться сезон тропических циклонов. Четвертое сражение было самым неудачным для французов. Сюффрену потребовалась неделя, чтобы вернуться в Тринкомали с покалеченными кораблями, и, донельзя взбешенный и разочарованный, он, наконец, убрал с должностей капитанов, неспособных управлять кораблями.

Таким образом, Хьюз отбил все попытки имеющего численное превосходство французского флота уничтожить флот британский, хотя кроме этого не сделал практически ничего. Но последующие события показали, что его прекрасная оборона в четвертом сражении была действием до крайности усталого человека, и в будущее он старался не заглядывать.

Прошло лето, и потеря Тринкомали стала вызывать серьезное беспокойство, учитывая грядущую сезонную перемену ветров. После полутора лет военной службы, включая четыре генеральных сражения, английские корабли были в слишком плохом состоянии, чтобы оставлять их на много месяцев под постоянным сильным ветром северо-восточного муссона на открытом подветренном берегу. Корпуса кораблей имели заплатки и течи, рангоут в основном был временным. Половина капитанов пала смертью храбрых. Все ремонтные возможности Мадраса были исчерпаны, а Сюффрен занимал идеальную позицию для того, чтобы не допустить подвоза запасов из Бомбея. Французский флот, хотя и ничуть не менее потрепанный, имел отличное укрытие на приближающийся сезон муссонов и был обеспечен подвозом запасов по безопасным морским путям не только с Маврикия, но и из Батавии. Сюффрен находился на высоте положения. Если огромная ответственность легла на плечи британского адмирала тяжким грузом, его французский противник принадлежал к той редкой категории людей, на которых ответственность действует как стимулирующий фактор. Как видно на портретах, оба были людьми тучными, но британский адмирал тяжело переносил жаркий климат и быстро уставал, а французский кипел энергией.

Хьюза успокаивало лишь одно: он знал, что, если приближающаяся смена муссонов заставит его потрепанный военными действиями флот уйти из Бенгальского залива, он также не позволит выгрузить на берег подкрепления и запасы до начала следующего года. Заметим, что после падения Куддалура армия ушла недалеко. Это соображение, а также плачевное состояние кораблей убедили Хьюза уйти на зиму в Бомбей, хотя он откладывал уход до последнего момента. Но события, над которыми он был не властен, ускорили дело. Еще до начала смены муссонов британский флот был застигнут на рейде Мадраса одним из тропических циклонов, которые были постоянным кошмаром всех парусных флотов в Бенгальском заливе в летние месяцы. Когда начинался один из ураганов, все остальное не имело значения, и, хотя его влияние было сильнее на юге, Сюффрен оставил свои корабли в укрытии Тринкомали, безусловно сочувствуя своим коллегам-морякам, но ради блага Франции надеясь, что циклон потопит весь вражеский флот. К счастью для Хьюза, его кораблями командовали люди, профессиональному мастерству которых не было равных. Ни один из кораблей не был потерян, и все рано или поздно прибыли в Бомбей. Благодаря такому разделению флотов активное противостояние в восточных морях было приостановлено до следующего года, и для репутации Хьюза было бы лучше, если бы он ушел в отставку.

А сейчас необходимо обратить пристальное внимание на события в Европе. Здесь французские власти всерьез озаботились поддержкой Хайдер-Али и организовали отправку крупнейших европейских военных сил на Индостан. Войска были погружены в транспорты, объединенные в три конвоя, которые вышли из разных портов, чтобы прибыть на место в начале 1783 года. Войсками командовал маркиз де Бюсси. Два из трех конвоев были перехвачены британским флотом еще в европейских водах и или захвачены, или вернулись обратно. Третий конвой прорвался – на одном из его судов был и де Бюсси. Сюффрен встретил конвой на подходе к Цейлону и сопроводил его к побережью Индостана, где де Бюсси и одна бригада солдат высадились на берег – ровно в три раза меньше людей, чем ожидалось. К флоту адмирала теперь присоединилось еще три корабля, пришедшие с конвоем, но поскольку два корабля он потерял после последней встречи с Хьюзом, общее число кораблей увеличилось с четырнадцати до пятнадцати. Флот Хьюза пополнился шестью пришедшими кораблями, о которых говорилось раньше, и теперь включал восемнадцать кораблей. Во время перерыва в военных действиях Хайдер-Али умер, а его преемник Типпу был очень недоволен маленькими масштабами французской помощи.

С весенней сменой муссонов 1783 года Хьюз вернулся в Мадрас, где неприбытие французских войск в Карнатик (Коромандельский берег), за исключением тех, кто был с де Бюсси, возродило надежды армейских командиров Британской компании. Воодушевленные возвращением военного флота, да еще и увеличившегося, они решили попытаться взять Куддалур, и, не откладывая дела в долгий ящик, британские войска вышли из Мадраса. Куддалур был осажден с суши и блокирован Хьюзом с моря. Здесь все вроде бы обещало благополучный исход с точки зрения британцев, если бы не эпидемия цинги на флоте. Стойкость Хьюза подверглась суровому испытанию, и британское наступление поразил практически неизбежный кризис, в котором все зависело от его силы духа. Против обычного противника он, вероятнее всего, не сдал бы позиций, но Сюффрен таковым не являлся. Французский адмирал оказывал на своих врагов такое же влияние, как Нельсон. Когда сражение возобновилось, Хьюз сражался как человек, заранее настроившийся на поражение.

Сюффрен заменил некомпетентных офицеров людьми по собственному выбору и теперь собирался показать, на что способен при должной поддержке. Даже с тупым оружием он был опасен, а получив острое, стал смертоносным. К большому недовольству Сюффрена, король Людовик XVI поставил над ним де Бюсси, который настоял, чтобы флот оставался в Тринкомали для обеспечения безопасности, если только не возникнет острая необходимость в его присутствии в другом месте. Осада Куддалура, по мнению Сюффрена, была именно таким случаем, оправдывающим самые энергичные действия. Погрузив продовольствие и боеприпасы для осажденных войск, он сразу, как только услышал новости, вышел в море и направился на север. Уверенность, с которой он собирался сразиться с восемнадцатью вражескими кораблями, имея только пятнадцать своих, так сильно встревожила Хьюза, что тот прекратил блокаду и ушел от Куддалура. Выгрузив на берег продовольствие и боеприпасы для гарнизона, Сюффрен начал преследование британского флота и 20 июня 1783 года, в пятом и последнем сражении, атаковал так энергично и в таком хорошем строю, что изгнал британского адмирала со сцены – тот поспешно отступил ночью, чувствуя, что потерпел поражение. Обращение в бегство вражеского флота, во всем, кроме командования, превосходящего его собственный, стало триумфом карьеры великого француза. Когда он после сражения вернулся на рейд Куддалура, британские военные потеряли надежду на успех осады и приготовились ее снять.

Между тем события на другом конце света повлияли на все театры военных действий. За пять месяцев до последнего сражения, в котором Сюффрен нанес поражение Хьюзу, в Европе был подписан мир, о чем противоборствующие стороны на Востоке еще не знали. Сведения об этом поступили как раз когда войска, осадившие Куддалур, начали отступать, и все операции обеих сторон были остановлены в ожидании приказов из дома. Обнаружив, что позиции Британии в Атлантике остались непоколебимыми (ситуация для Англии после 1780 г. стала крайне тяжелой. – Ред.), ее многочисленные, но совершенно измученные противники отказались от своих попыток. (Интересная трактовка достаточно тяжелого для Англии Версальского мирного договора 1783 г. – Ред.) По условиям, согласно которым все воюющие стороны подняли флаги «прекратить огонь» своим флотам, Англия сохранила свои заморские владения – за исключением восставших американских колоний – независимо от того, оккупированы они временно противником, как Куддалур, или нет. Так же как поражение главных сил голландского флота в XVII веке и французских флотов в ранних войнах XVIII века спасло положение Британской компании в Индии, когда все было против нее, так и теперь оно укрепилось, благодаря возобновлению британского морского господства, имевшего самые масштабные последствия. (И «господство», и «последствия» проявились только после революции во Франции, после чего англичане ликвидировали последствия Версальского мира и совершили новые захваты, воспользовавшись мясорубкой в Европе. – Ред.) С первых дней установления морских связей европейцев с Востоком положение в Индийском океане зависело в конечном счете от ситуации в Атлантике. Сюффрен мог одержать верх над Хьюзом у побережья Индостана, но главным все же было то, что Родни (Родней), Хоу и их коллеги у берегов своей страны сдержали адмиралов Франции, Испании и Голландии. А уже после этого Британия, прежде чем вложить меч в ножны, могла поставить условие, что все ее заморские владения, пусть даже захваченные европейскими противниками, должны быть возвращены. (Возвращены были (взаимно) только владения в Индии. Только выход США из войны позволил Англии избежать серьезных территориальных потерь. Однако Англии пришлось уступить Франции о. Тобаго в Вест-Индии и Сенегал в Африке, Испания получила обратно о. Менорка. – Ред.) Поэтому вместе с официальным уведомлением о заключении мира французские командиры в Индии получили приказ уйти из Куддалура – так же как в свое время Дюплекс получил распоряжение оставить Мадрас – и вернуться во Францию. Одновременно Хьюз получил приказ отправить большинство своих кораблей обратно в Англию.

Таким образом, отважному гению Сюффрена не удалось добиться продолжительных выгод для своей страны, хотя лично для себя он обеспечил место величайшего французского морского командира в истории, причем первое признание пришло с совершенно неожиданной стороны. Впечатление, произведенное его личностью, было столь велико, что имел место случай, не имевший параллелей в морской истории, да, пожалуй, и в истории вообще. По воле случая корабли обеих бывших воюющих сторон, направлявшиеся домой, встретились у мыса Доброй Надежды, где уцелевшие британские капитаны поднялись на борт французского флагманского корабля, чтобы лично отдать дань уважения великолепному мастеру своего дела, пусть и сражающемуся под флагом противника. Возможно, офицеры других наций действовали так же, но записи сохранились только об этом случае с британскими офицерами. Французский адмирал высоко оценил этот поступок противников, тем более что сам был очень высокого мнения об их боевых качествах.

В итоге последняя сцена драмы, в которой Сюффрен играл главную роль, произошла на палубе его собственного корабля. Но если старомодные треуголки, которые британские офицеры сняли, поднявшись по трапу французского флагманского корабля, были сняты в честь одного из самых грозных противников страны, которой они служили, можно утверждать, что в изменившихся обстоятельствах такой поступок воздал честь и этой стране.

С того момента, как французский флот под командованием адмирала Сюффрена обогнул мыс Доброй Надежды и, подчиняясь приказу, направился во Францию, англичане всегда имели в Индийском океане превосходство над любой страной, с которой находились в состоянии войны. (После упомянутой Великой французской революции, организованной теми же силами, что и в США, а в дальнейшем эти силы стимулировали все последующие революции. – Ред.) И после того, как над Куддалуром в 1783 году был спущен французский флаг, ни один из флагов европейских противников Британии никогда больше не поднимался над ее владениями в Азии.

Было еще много сражений, в которых англичане сталкивались с ведущими военными державами Европы, да и с не слишком значительными тоже. Только одно десятилетие англо-французского мира вклинилось между днем, когда громовые залпы с кораблей Сюффрена в последний раз потрясли побережье Карнатика (Коромандельский берег), и началом новой войны между этими странами (которую англичане вели в основном чужими руками, в частности русскими, которые и нанесли решающее поражение Наполеону в 1812–1814 гг. – Ред.), продолжавшейся с небольшими паузами в течение двадцати двух лет и закончившейся при Ватерлоо (1815). В середине XIX века Британия вступила в войну с Россией (Крымская война 1853–1856 гг., где Россия сражалась с Англией, Францией и Турцией, к которым приблудилось Сардинское королевство. – Ред.), а в начале следующего, XX века она стала участницей самой страшной всеобщей бойни, которую когда-либо знало человечество. Но ни в одном из сражений Франция, Россия, Испания, Германия, Австро-Венгрия, Голландия, Португалия или Турция не смогли победить военно-морской флот Британии или выделить флот, способный предпринять большие операции против британских военно-морских сил в любой части света за пределами Атлантики. Поэтому во всей череде сражений, в которых Британия участвовала после 1783 года, деятельность ее противников в Индийском океане ограничивалась второстепенными операциями – периодическими нападениями на торговые суда, что весьма неэффективно в сравнении с организованной коммерческой блокадой. Пример – последний рейд «Эмдена»[27]. Таким образом, земельные владения Великобритании на Востоке пребывали в безопасности не только с моря, с тех самых пор, как за горизонтом скрылись мачты линейных кораблей Сюффрена, но и с суши, во всяком случае со стороны европейских противников. Утверждают, что у Наполеона были планы, связанные с Индией, но ни он сам, ни его многочисленные биографы не удосужились объяснить, что он собирался делать после достижения Суэца, поскольку представляется крайне маловероятным, что он планировал отправить суда вокруг Африки.

Глава 14 Последствия событий прошлого и сегодняшние условия британского превосходства в Индийском океане

После своего окончательного установления британское превосходство на огромном водном пространстве, лежащем между Азией, Африкой и Малайским архипелагом, оставалось непоколебимым и в мирное, и в военное время до нашего времени. В заключение общего обзора истории Индийского океана уместны некоторые ссылки на последствия пяти поколений британского господства в нем. Можно задать вопрос: каким было отношение британцев к морским интересам миллионов азиатов, живущих на берегах океана, а также к другим видным в экономическом и политическом отношении европейским народам.

Лучший ответ – изложение исторических фактов, рассмотрев которые никаких сомнений не останется. В отсутствие какой-либо провозглашенной общей политики следует рассмотреть действия, чтобы найти руководящие принципы, тем более что если не слова, то поступки англичан в этой части земного шара достаточно просты и в основном последовательны. Британия начала с подавления варварства и беспорядков на море, а затем постепенно действовала в направлении расширения человеческого общения в беспрецедентном для Востока масштабе. Если бы было возможно предсказать результат подъема Британии к положению господствующей нации в Индийском океане для азиатских народов, такое предсказание содержало бы обещание эры, во время которой они смогут без всяких усилий или жертв со своей стороны в безопасности плавать на север, юг, запад и восток. Вместе с тем в это время они будут лишены возможности считать море территорией, на которой не действуют законы, где сильный может ограбить, убить или обратить в рабство слабого и не будет призван к ответу. Законопослушный торговец будет иметь возможность увеличивать свое богатство до размеров, немыслимых для его предков, пират за свои деяния попадет на виселицу, а поставщик живого товара лишится и судна, и груза.

Прогноз последствий господства Британии в Индийском океане для интересов соперничающих с ней на Востоке европейских государств мог бы вначале указать на то, что лондонские купцы торговали на северных берегах Индийского океана до голландцев и французов и потому имели моральный приоритет. Затем перейти к тому, что, поскольку и те и другие постоянно старались вытеснить британцев, им в дальнейшем предназначена судьба агрессоров и они постепенно будут вытеснены. Индийский полуостров и непосредственно прилегающие к нему территории останутся сферой британских интересов, в которой конкуренции не будет. А ввиду длительного союза Португалии с Британией (в котором Португалия начиная с XVII в. постепенно стала клиентом Англии, практически потеряв самостоятельность. – Ред.) англичане не станут покушаться на португальские владения даже в Индии. Если не считать северной части Индийского океана, британская восточная политика не будет иметь целью монополию на владения, к которым стремились португальцы, голландцы и французы в более ранние периоды. Если же речь идет об интересах Британии, каждое европейское государство, имеющее исторически сложившееся положение в Индийском океане, сможет спокойно оставаться в своей сфере влияния, даже при временном вытеснении его оттуда в период войны. Но только оно не должно использовать свою позицию для причинения вреда интересам Великобритании. Эти государства могут расширять и свои сферы влияния, не встречая сопротивления со стороны британцев.

Факты говорят о том, что за истекшие сто сорок лет эти пророчества полностью оправдались реальной британской политикой. Для местных народов, к примеру живущих на берегах Индийского океана, расширение возможностей для ведения торговых отношений иначе как гигантским не назовешь. Там, где в начале британского правления ввозилась или вывозилась одна тонна груза, теперь проходит триста тонн, а значит, и пропорционально увеличилось национальное благосостояние этих стран. (Поразительные по своему лицемерию утверждения автора. – Ред.) В этом вопросе один взгляд на карту – из тех, что периодически составляются британским адмиралтейством, дает больше информации, чем многодневное изучение опубликованных статистических данных. На этих картах дается известная или расчетная позиция на определенные даты всех британских кораблей, находящихся в море, за исключением малотоннажных. Понятно, что эти карты недоступны для широкого круга людей, но, не раскрывая никаких секретов, можно отметить, что в наше время в Индийском океане на них показаны огромные массы судов на множестве морских путей. Сравнивать интенсивность морского движения по его поверхности до установления британского морского господства и в наши дни – это все равно что сравнивать транспортные потоки на Трафальгарской площади и на болоте, затерянном в дальнем уголке Шотландии.

В связи с возрастанием объемов морских перевозок в странах, окружающих Индийский океан, возникли целые отрасли промышленности, и качество жизни миллионов азиатов существенно улучшилось, совершенно независимо от того, под флагом какой страны эта жизнь протекает. Существуют крупные и устойчивые грузопотоки хлопка, зерна, джута и чая с Индостана, кофе, каучука, сахара и табака из голландской Ост-Индии (Индонезия провозгласила независимость в 1945 г. – Ред.) и многие другие. Но для такого развития промышленности было важно, чтобы Британия удержала свои позиции не только в Индийском океане, но и в мире. Ведь две трети транспортного флота, без которого перевозки не могут осуществляться, принадлежит англичанам. Все эти суда не могли бы выйти в море, если бы Англия потерпела поражения в великих морских войнах прошлого. Ни у одной страны в мире нет даже приближающегося к этому тоннажа[28]. Такой крупный и организованный морской транспорт – со всеми преимуществами, которые он дарит человечеству, – зависит от твердой и эффективной военно-морской защиты и наличия крупных капиталов для его создания. Не лишней будет исторически сложившаяся тяга нации к морю, а также удобные порты дома. У голландцев нет ни капитала, ни домашних портов, а у французов – тяги народа к морю, поэтому они не могли претендовать на место, сейчас занимаемое Британией – крупнейшей морской торговой державой, даже если бы их военные флоты уничтожили британский военный флот. А со снижением провозной способности морского транспорта, соответственно, снизится объем торговли, причем не только в Индийском океане, но и в других землях.

Преимущества, даваемые британским морским господством азиатскому населению берегов Индийского океана, никоим образом не ограничиваются расширением рынков для их сельскохозяйственной продукции. Сотни тысяч людей получили шанс обрести новый и лучший дом в других местах, что привело к масштабному перераспределению населения, которое все еще продолжается, причем иногда в ущерб белому населению, а иногда нет. Пример последнего – население безобидными рыбаками больших участков морского побережья, ранее бывших практически необитаемыми из-за пиратов. Но самое заметное – это переселение азиатов на территории под британским флагом в Африке, Америке и Океании. До того как британцы обеспечили безопасность океанских путешествий под британским флагом, массовая миграция азиатского населения была невозможна, и Индостан оставался перенаселенным. Однако после того, как в Индийском океане был установлен британский мир, многие индийцы получили возможность перебраться в британские владения в Африке и Америке, куда они прибыли, имея все права британских подданных, такие же возможности и гарантии, хотя сами не сделали ничего, чтобы их заслужить. Эта миграция может достичь в будущем существенных масштабов и стать самым значительным из многих результатов обеспечения легкого и безопасного пересечения Индийского океана, гарантировав заселение низин тропической Африки сельскохозяйственным населением из перенаселенных районов Азии, привыкшим к климатическим условиям.

Мирная транспортировка больших объемов азиатского населения могла быть проведена только под европейским контролем, потому что неутихающая взаимная вражда цветных рас между собой непременно привела бы к кровопролитным столкновениям между людьми с черной и коричневой кожей. Поэтому очень важно, что в районах высадки азиатов существовало сильное европейское правление. Доказательство тому – история арабского правления в Восточной Африке.

Таким образом, даже из соображений целесообразности на неразвитых территориях следует оставить абсолютную власть в руках белых людей – ради блага самих же азиатов и африканцев. Да и нет разумных оснований лишать белых людей этой власти, учитывая многочисленные жертвы, которые они принесли, чтобы ее получить. Но все эти важные соображения не всегда получали должное признание, и азиаты, попавшие в другие страны «на спинах» белых людей, часто начинали требовать права участвовать в управлении этими странами, не знавшими другой власти до того, как белые люди сумели создать порядок из варварского хаоса, не жалея для этого труда. Все эти страны были недоступны для индийцев до того, как Англия открыла для них туда дорогу после десятилетий морских войн, в которых сложили свои головы тысячи белых людей. Подобные требования иногда находили поддержку даже в Англии, вероятно, из-за невежества некоторых европейцев в восточной истории. Ведь в длительном и чрезвычайно тяжелом процессе создания в Индийском океане безопасных условий для всех, в том числе индийцев, местное население практически не участвовало. В таких условиях отказаться от морального права белого человека на единоличную власть, завоеванную напряженным трудом и жертвами его предков, – значит предать усилия предков и лишить потомков законного наследства. Единоличное право первопроходца руководить территорией, которую он застолбил и первым очистил землю, является общепризнанным, даже если другие впоследствии пользуются результатами его труда. Логично и справедливо признать такие же права за нацией, какие бы аргументы против этого ни приводили экстремистские социальные доктрины.

Среди многих результатов установления британской державой законности и порядка (по принципу «каждому – свое». – Ред.) в Индийском океане есть один, не имеющий материальных аспектов и все же позволяющий миллионам азиатов и африканцев достичь своей цели, что иначе было бы невозможно или, по крайней мере, в высшей степени опасно. Для последователей Пророка Мекки (так у автора. – Ред.) паломничество к его гробнице (могила Мухаммеда находится в Медине, а основные действа хаджа – в Мекке. – Ред.) является высшим религиозным актом веры, но очень многие могут попасть туда только морем. В предыдущих главах упоминалось о средствах, выплачиваемых императором Моголом Британской Ост-Индской компании за защиту в море паломников от нападений пиратов, которые нередко сами были мусульманами. Подобное вознаграждение не выплачивалось ни одним мусульманским правителем в течение полутора веков, и все же защита была настолько эффективной, что неприятности у паломников обычно начинались лишь тогда, когда морская составляющая пути заканчивалась и они ступали на берег, на священную землю, в окружении своих собратьев по вере. Так, хотя символ креста является оскорблением для их веры (мусульмане считают Иисуса (Ису) величайшим пророком. – Ред.), множество мусульман десятилетиями доверялись безопасности, обеспечиваемой на протяжении большей части их паломничества британскими моряками – христианами. (Протестантами, то есть «своеобразными христианами», опирающимися больше на постулаты Ветхого Завета (как иудеи). – Ред.)

Уничтожая пиратов, британцы, естественно, не были лицами незаинтересованными в благополучном исходе операции, потому что во многих районах английское судоходство страдало ничуть не меньше, чем судоходство любой другой европейской страны, от нападений мародеров, хотя, конечно, местные суда подвергались им чаще. Но, искоренив пиратов за свой собственный счет, Англия оказала услугу всем странам, ведущим торговлю в этом регионе. И даже если вначале морская полиция занималась предотвращением нападений только на британские суда, впоследствии ее операции были расширены и обращены против пиратства вообще, и в конце концов даже арабы Маската, жертвами которых обычно становились только слабо вооруженные местные суда, уразумели, что с пиратством следует покончить. (И если в прошлом Британия поднималась, организуя пиратство на государственном уровне (королева Елизавета и др.), то теперь, когда все было схвачено, пиратам, естественно, отказывалось в существовании. – Ред.) Искоренение белых пиратов было практически завершено к началу третьей четверти XVIII века, после чего они появлялись в Индийском океане крайне редко. Но местные пираты являли собой более сложную проблему, поскольку они имели больше возможностей ускользнуть от погони и скрыться. Процесс систематического уничтожения был начат с клана Ангрии. Уничтожение такой могучей силы произвело сильное впечатление на всех восточных мореплавателей от Персидского залива до Малаккского пролива и стало грозным предостережением для их собратьев по профессии. К началу XIX века берега Индии и основные торговые пути Индийского океана стали более или менее безопасными, но только полвека спустя удалось искоренить пиратов, действовавших в удаленных проливах Малайского архипелага. Эту нелегкую задачу англичане выполнили от начала до конца без помощи других европейских сил – только голландцы провели несколько рейдов по уничтожению пиратов в районе Явы.

Подавление морской работорговли было совершенно другим делом, не только с точки зрения британских интересов, но и в более широком общем аспекте. Дело в том, что, если пират веками считался преступником во всех странах Европы и Америки (в Англии времен Елизаветы пират типа Дрейка был героем и «государственным человеком». – Ред.), и даже в некоторых странах Азии, когда британские корабли начали охоту за ним в Индийском океане, торговля рабами везде считалась законным бизнесом. Англия первой решила его прекратить. (После того как на английских кораблях было вывезено в четыре раза больше рабов из Африки, чем на судах всех остальных стран, вместе взятых. – Ред.) Почти все страны Европы последовали ее примеру, ликвидировав рабство в своих владениях. Но во многих частях Америки, кроме европейских колоний, торговля рабами еще долго оставалась легальной. (В США рабство было отменено только в результате Гражданской войны 1861–1865 гг., а, например, в Бразилии только в 1888 г. – Ред.) Допускалась она и во многих азиатских странах. Но за исключением Британской империи, ни одно из государств, объявивших торговлю людьми вне закона, не предприняло ничего для подавления перевозок за пределами своих территорий. Провозгласив намерение не допустить морской перевозки живого товара, Англия намеренно нарушила все мировые прецеденты, вмешавшись в перевозки в открытом море, которые нигде не проходили по территориальным водам Британии и никак не затрагивали ее интересов. Более того, они были вполне легальными в странах, под флагами которых плавали перевозчики. В соответствии с международными законами и традициями, этого не одобрил бы ни один международный суд, если бы таковой в то время существовал. Дипломатическое давление в этом случае было бесполезным. Долгие годы споров не смогли бы убедить мусульман в том, что обычай, признаваемый их религией, может быть недопустимым и не иметь моральных оправданий. Таким образом, в этом деле единственным арбитром оставалась сила, и она у Британии имелась в достаточном количестве, чтобы навязать свою волю более слабым государствам. При этом Британия не подчинялась никому и ничему, кроме национального сознания. Но другие правительства считали британское национальное сознание в высшей степени нерациональным и нелогичным. Тем более что именно в этом вопросе те же части британского общества, которые требовали прекращения торговли рабами, теперь осуждали применение силы во всем и поддержание военных организаций, таких как военно-морской флот, только с помощью которых можно ликвидировать пиратство, торговлю рабами и беспорядки на море. Поэтому иностранные государства не имели намерения активно участвовать в этом современном «крестовом походе», и Британия не получала никакой помощи и даже временами испытывала косвенное, но тем не менее причиняющее беспокойство противодействие в тех районах, где рабство теоретически было запрещено. Так, например, Франция отказалась позволить обыскивать доу и другие местные суда под французским флагом или с французскими документами. В своем отношении к торговле рабами Англия являла один из крайне редких случаев в истории, когда нация упорно следовала чисто идеалистическим побуждениям во внешней политике, хотя идеализм, в общем-то, не свойствен британскому национальному характеру.

Морские перевозки рабов из Африки велись по двум основным морским путям – западному и восточному. Англичане атаковали оба, но мы рассмотрим только ситуацию на Востоке. В Индийском океане торговлей живым товаром занимались в основном арабы, и существовала она только для удовлетворения запросов местных покупателей. Рабов грузили в нескольких пунктах на восточноафриканском побережье в определенное время года и везли в Красное море и Персидский залив по маршруту, пролегающему в пределах видимости побережья, населенного людьми, ничего не имеющими против работорговли. Это облегчало бегство в случае преследования. Доу выбрасывали на берег, рабов заставляли прыгать за борт и гнали их в глубь территории. Во второй половине XIX века этот маршрут во время «сезона» патрулировался кораблями британского флота, специально выделенными из британской эскадры в Индийском океане, иными словами, британские налогоплательщики оплачивали этот процесс своими деньгами, а моряки – кровью. Причем подавление работорговли не имело никакого значения для их страны. Финансовые соображения ограничили число патрульных кораблей во время каждого «сезона» до трех единиц, чего было явно недостаточно для качественного патрулирования 2000 миль морского пути. Поэтому каждый корабль, придя в отведенный ему район, отправлял в море от двух до четырех шлюпок со всеми необходимыми запасами для автономного патрулирования в течение шести – восьми недель. Люди в них сильно страдали от тяжелых климатических условий, однако такая система давала хорошие результаты и применялась не только для поимки работорговцев, но, в более ранний период, для подавления малайских пиратов. Лодка меньше бросается в глаза, и ее можно спрятать в скалах у берега, вдоль которого проходят суда работорговцев, и она может войти в мелководные реки, куда не войдет большой корабль. Поэтому, несмотря на их сравнительно незначительные силы, именно лодки выполняли основную часть работы. Одного только вида группы вооруженных матросов в военной форме обычно было достаточно, чтобы парализовать от страха среднего арабского работорговца и его людей[29]. Правда, иногда встречались и более смелые команды, нападавшие на британцев в самый опасный момент, когда они взбирались по высокому борту судна и их головы появлялись над фальшбортом. В подобных случаях обычно начинались кровавые схватки, в которых было очень много убитых и раненых. Они имеют некоторый исторический интерес, поскольку являются последними боями в морской военной истории, в которых меч участвовал наравне с пулей. Арабы обычно имели огнестрельное оружие, но их основным средством нападения и защиты был длинный прямой двуручный меч. Такая организация патрулирования существенно уменьшила объем работорговли, но в небольших масштабах она все же продолжалась до тех самых пор, когда установление правления белого человека в экваториальной Африке остановило грузопоток в его истоке.

Безопасность на море – благодаря ликвидации пиратства и работорговли – и значительное увеличение морских перевозок, обеспечивших рост материального благосостояния и открывших другие страны для возможной эмиграции, – главное из благ, дарованных цветным расам британским господством в Индийском океане. На этом господстве основывается британское правление в Индии со всеми вытекающими последствиями. Прослеживание влияния этого правления на благосостояние 300 миллионов человек не является предметом этой книги. (Путь этого благосостояния, отмеченный десятками миллионов умерших от голода, подробно рассматривается в исторических исследованиях (не британских, естественно). – Ред.)

Поэтому мы сразу перейдем к следующему вопросу – более детальному рассмотрению фактов, связанных с британской политикой по отношению к другим европейским странам, которые играли важную роль в Индийском океане до установления британского морского господства. Британская позиция начиная с XVIII века является одной из главных нитей в тонкой ткани восточной военно-морской и политической истории. Нельзя забывать, что Индийский океан на самом деле является самым европейским из всех главных водных пространств земного шара, когда речь идет о суверенитете его берегов и островов. За исключением относительно небольшого участка в северо-западном секторе, над окружающей его сушей развеваются европейские флаги – британский, голландский, французский, португальский, итальянский, а с недавнего времени и германский – на всем протяжении от мыса Доброй Надежды до Австралии. (Автор описывает политическую карту региона на 1914 г. – Ред.) И если не считать островов, расположенных в Персидском заливе и Красном море, все остальные также принадлежат европейцам, начиная от Мадагаскара, длина которого составляет 800 миль, и кончая необитаемыми коралловыми точками на карте, где живут только морские птицы и черепахи.

Из всех европейских владений на Востоке главным является Индия, которая с точки зрения стратегии является передовой базой для накопления имперской энергии Британии. Отсюда ее всегда можно направить к нужным берегам или островам. Результаты неограниченной свободы судоходства оказались воистину всеобъемлющими. И когда европейское государство, имеющее колонии в Индийском океане, вступало в войну с Англией, колонии оккупировались силами, которые отправлялись из Индии – рано или поздно, когда имелись свободные войска.

Но в большинстве случаев после восстановления мира они возвращались – иногда в качестве платы за это Британия получала другие политические преимущества, иногда это делалось почти даром, но всегда на необременительных условиях для бывших владельцев. И в этом заключается коренное отличие между политикой всемогущего британского флага и его предшественников, господствовавших в Индийском океане. Когда Португалия, Голландия или Франция захватывали восточные владения противников, они всегда имели в виду постоянное владение ими. Но даже самый бескомпромиссный очернитель британских идеалов и методов не сможет выдвинуть подобное обвинение против Англии, за исключением территории, где пионерами были именно англичане. Положение Англии в Индийском океане на протяжении прошедших ста пятидесяти лет очень точно описывает известный американский историк, говоря о ситуации в мире после окончания Семилетней войны: ей достаточно было «только протянуть руку, чтобы взять, что она хочет». Этот же автор выдвигает предположение, что с такими возможностями было ошибкой не сделать большего, однако в мировой политике такой курс представляется сомнительным. Американские стандарты в иностранных делах отличаются от британских. И каждого англофоба с минимальным знанием истории волей-неволей ставит в тупик тот установленный исторический факт, что народ, являющийся единственной нацией-кредитором, так сказать, на широкую ногу (поскольку в прошлом и настоящем (время, описываемое автором) был нацией грабителей, пиратов и работорговцев – так сказать, на широкую ногу. – Ред.), сегодня является потомком людей, которые проявляли такую же либеральность в отношениях с другими. Что касается Семилетней войны, у нас есть приведенное выше свидетельство небританского эксперта, что Англия не стала брать все, что могла. Такое отношение показывает сдержанность, но это избавило страну от дополнительных усилий и возможных жертв. При урегулировании после Наполеоновских войн Англия пошла дальше, вернув – без какого-либо принуждения – многое из того, что было приобретено путем многих жертв. В этих войнах она действительно наложила руку на все важные владения противника в восточных морях или в непосредственной близости от них – это был законный акт воюющей стороны, но оставила их, убедившись, что такой добровольный акт не угрожает ее безопасности в случае продолжения противостояния. А ведь эти же противники в столкновениях более ранних периодов всеми силами пытались вытеснить Англию из восточных морей вообще. Только в северной части Индийского океана Британия оставила по другим причинам, не связанным со своей стратегической безопасностью, некоторые из многочисленных территориальных военных призов (например, о. Цейлон (Шри-Ланка).

Пример – урегулирование отношений с голландцами после того, как последние дважды сражались против Англии, выступая союзниками Франции, в войнах Первой республики и Первой империи. Узнав об условиях мира, многие британцы, хорошо знакомые с Востоком, были возмущены тем, что Англия проявляет к потерпевшему поражение противнику великодушие, выходящее за все мыслимые границы. Голландская Ост-Индская компания была распущена в 1798 году, когда шла первая из двух упомянутых войн, но, поскольку колонии компании перешли к государству, они остались под флагом Нидерландов. Голландцы в течение большей части XVII века считались тиранами в Индийском океане, и только решительное сопротивление Кромвеля не позволило им сокрушить своих британских соперников. В странах, где подрастающие поколения намеренно обучают на действительных или воображаемых несправедливостях и ошибках прошлого, такое запоминается надолго, чтобы была возможность сведения счетов впоследствии. К счастью для голландцев, такие воспоминания у англичан недолговечны и не оказывают продолжительного влияния на общественное мнение. И когда случилось так, что Англия снова столкнулась со своими извечными противниками, вот уже в пятый и шестой раз, она же помогла побежденным подняться, вернув временно оккупированные голландские территории (далеко не все. – Ред.) в восточной части Индийского океана, как ранее находившиеся в сфере интересов Голландии.

По сути, эти реституции были обычными подарками. Когда Голландия стала союзником Французской республики (будучи захваченной французскими войсками. – Ред.) в войне против британцев, те отомстили на Востоке, отправив морем экспедицию из Индии для захвата Цейлона, Молуккских островов, Амбоины (Алибона) и других мест в голландской Ост-Индии. Эскадра из Англии захватила мыс Доброй Надежды, где ранее была создана голландская колония – на полпути к Батавии. Но когда конфликт завершился и был заключен (в 1802 г.) Амьенский мир, вся голландская Ост-Индия была возвращена, за исключением Цейлона, который располагался в северной части Индийского океана, то есть на территории, где были особенно сильны британские интересы. Вскоре начались Наполеоновские войны, и Голландия снова оказалась вовлеченной в антибританскую коалицию Бонапарта (она из нее не выходила, будучи оккупированной французами до конца 1813 г. – Ред.), и история повторилась снова. Опять голландские владения на Дальнем Востоке были захвачены экспедициями из Индии, но на этот раз месть зашла дальше и была оккупирована Ява вместе со старой голландской столицей на Востоке Батавией. Это произошло в 1811 году. Британская оккупация продолжалась семь лет. Во второй раз после заключения мира почти все захваченные голландские территории были возвращены Голландии, хотя Батавия до своего захвата систематически использовалась как база снабжения не только голландцами, но и французами. Конечно, следует заметить, что возврат наветренной позиции, очень удобно расположенной для устройства военно-морской базы в Индийском океане, в эпоху парусного флота был бы непростительной глупостью, если бы после окончания военного противостояния у Голландии остался сильный флот. Но могущество голландцев на море, уже изрядно уменьшившееся до войны, получило смертельный удар от Дункана при Кампердауне, и надежд на восстановление уже не было (в 1797 г., когда англичане (25 корабля, в том числе 16 линейных) разбили голландцев (25 кораблей, в том числе 17 линейных), захватив 11 кораблей (10 линейных и 1 фрегат). Корабли обеих сторон были сильно повреждены. – Ред.). К тому же, не говоря уже об обнищании Голландии, чему в немалой степени поспособствовали финансовые поборы Бонапарта, мелководье у берегов этой страны мешало ей строить большие линейные корабли, а именно на них теперь основывалось господство на море. С тех самых пор горизонтальный триколор почти ничего не значил в мировой морской политике. А стратегическая важность Батавии на Яве снизилась – так же как в свое время голландцами было ликвидировано стратегическое значение Гоа. С военной точки зрения оба пункта стали бесполезными придатками исчезнувшей силы, хотя в коммерческом отношении они еще могли иметь какое-то значение – в мирное время.

Правда, было одно исключение в этом массовом возврате временно, но законно оккупированной собственности, ставшее очень важным для будущего развития британской восточной торговли укрепление стратегического положения страны в этой части света. Уже более века грузы Британской Ост-Индской компании везлись на Восток в Кантон (Гуанчжоу) и обратно через Малаккский пролив, на обоих берегах которого располагались голландские территории, а у британцев там владений не было, хотя большая часть судов, проходивших через пролив, была именно под британскими флагами. Огромное значение этой водной артерии и в военное, и в мирное время признавалось всеми державами, имевшими интересы на Востоке, с тех самых пор, как гениальный Албукерки пометил пролив красным крестом на карте. Для британцев приобретение территории на одной из сторон пролива стало настоятельной необходимостью. Судам была необходима база, а людям – место для ведения торговых операций. История также неоднократно доказала, что эта «дыра в стене» имела важное стратегическое значение, поскольку здесь вынужденно сходились многие торговые пути. Именно здесь португальцы постоянно держали группу кораблей на всем протяжении века своего восточного морского правления. Здесь же голландцы открыли тридцатилетний период морских завоеваний на Востоке, вытеснив с этого места португальцев. Здесь начала свою работу и первая британская эскадра, отправленная для нападений на французскую торговлю в Азиатском регионе, а французский адмирал Линуа, одержавший до этого победу при Альхесирасе (в 1801 г. отбил атаку английской эскадры и захватил один английский линейный корабль, севший на мель), попытался изменить ситуацию на противоположную шестьдесят с лишним лет спустя (в 1803–1804 гг.). Но только он был обманут (в феврале 1804 г.) грозным видом и уверенным поведением направлявшегося домой «китайского флота» из шестнадцати крупных британских судов, принял их за боевые корабли и сразу отступил в Батавию. И наконец, англичанин Стэмфорд Раффлз, человек сухопутный, но обладавший морским кругозором, сравнимым с гением Албукерки, во времена Наполеоновских войн планировал создать здесь британский плацдарм и в конце концов добился успеха. Благодаря его настойчивости, в переговорах по окончательному урегулированию дел с Голландией в Индийском океане хотя и предусматривался возврат голландцам практически всего архипелага крупнейших в мире островов, но все же было выдвинуто требование о единственной британской позиции на торговых путях. Сам город Малакка располагался с материковой стороны и был одним из немногочисленных важных голландских владений, не захваченных экспедициями из Индии во время войны, потому что войска, необходимые для атаки столь хорошо укрепленной позиции, использовались в других местах. Однако несколько не так сильно укрепленных голландских гаваней со стороны Суматры были оккупированы британцами. В качестве компромисса они были отданы в обмен на Малакку, так что голландцы сохранили все суматранское побережье, но покинули Малакку. Третий по счету европейский флаг был поднят (в 1824 г.) над одной из первых восточных позиций белого человека. И впервые в истории у этой двери в Индийский океан появился британский флаг.

Но хотя это событие явилось важным этапом в британской мировой экспансии, сама по себе Малакка не удовлетворяла Раффлза, понимавшего, что ее открытый рейд и мелководье явятся препятствием для увеличения движения флота через пролив, которое, как он правильно предвидел, неизбежно произойдет в будущем. Он знал, что намного более удобная естественная гавань с огромными потенциальными возможностями развития располагается недалеко от Малакки на северной стороне входа в пролив из Южно-Китайского моря, возле старого малайского города Сингапура (Сингапур возник в XII в., но в XIII в. был разрушен войсками яванского государства Маджапахит. После этого упоминания о Сингапуре исчезают вплоть до начала XIX в., когда им заинтересовались англичане. – Ред.). По разрешению местного правителя Раффлз несколькими годами ранее (в 1819 г.) создал здесь небольшую торговую базу для Британской Ост-Индской компании. Когда же передача Малакки британцам обозначила общее принятие политики расширения британского влияния в районе проливов, была организована покупка гавани с окружающей ее землей у местного правителя (султана Джохора). Там в 1824 году был основан крупнейший порт Сингапур, впоследствии ставший фокусной точкой британской имперской позиции к востоку от Индии. Однако до этого произошел еще ряд событий.

Как и в отношениях с голландцами, при выработке условий англо-французского мира после затяжных конфликтов Англии с Французскими республикой и империей со стороны британцев не было попыток навсегда лишить поверженного противника восточных владений. Исключение составили лишь те участки, откуда противник мог наносить прямые и серьезные удары по британской собственности. Все французские торговые центры в Индии были захвачены Британской компанией, как только в 1793 году началась война, и их вооруженная оккупация продолжалась двадцать два года, в течение которых не прекращалось военное противостояние. Был только один короткий перерыв. Но задолго до того, как двадцатидвухлетний период истек, позиции британцев на Индостане укрепились настолько, что им уже ничем не могли повредить небольшие разбросанные французские общины в Пондичерри (Пондишери) и Чандернагоре. Не могли эти территории использоваться и как базы для французской армии, посланной из Европы, в случае будущих конфликтов, если, конечно, Британия не потерпит решающее поражение на море. Поэтому они, как не несущие потенциальной стратегической угрозы, были возвращены Франции, став последними следами коротких дней французской власти в Индии. И не имело значения, что они располагались в той части Востока, где британские интересы были названы главными, – в северной части Индийского океана.

Однако для безопасности британских владений следовало проводить иную политику, когда речь зашла о будущем статусе принадлежавших Франции стратегически важных островов, расположенных вблизи торговых путей к юго-востоку от Африки, таких как Маврикий, Бурбон (Реюньон) и Сейшельские острова. Все они в какой-то степени, но особенно Маврикий, во время войн были своего рода осиными гнездами, откуда велись постоянные нападения на британское торговое судоходство. С самого начала затяжной борьбы стало ясно, что их захват будет способствовать существенному снижению военных рисков для британских кораблей в Индийском океане. Но первая попытка захватить Маврикий, в которой участвовало четыре британских фрегата, была отбита гарнизоном с такими большими потерями, что стало ясно: для решения этой задачи необходимы войска и корабли. А свободных войск не было. Пока суд да дело, англичане пытались обеспечить своим торговым судам защиту. Но число британских патрульных кораблей в восточных морях было крайне ограниченным из-за ситуации в Европе, и потому это было лишь частичным решением проблемы, пока у рейдеров оставалось надежное убежище. Когда же появилась возможность выделить достаточное количество войск в Индии, Маврикий был взят совместной наземной и военно-морской операцией. За ним последовали Сейшельские острова. Бурбон (с 1793 г. Реюньон, а с 1806 г. Бонапарт) был атакован и захвачен (в 1810 г.), но, поскольку там не было хороших и надежных убежищ для вражеского флота, остров не был оккупирован.

После установления мира будущая судьба этих островов обсуждалась особо. Принимая во внимание их роль в ведении военных действий, было принято решение не возвращать их Франции (о. Реюньон был возвращен Франции в 1815 г. – Ред.). При сложившихся обстоятельствах это было единственно правильное решение для обеспечения безопасности британских интересов. Ведь французы, хотя и побежденные, в отличие от голландцев, имели потенциальную возможность стать грозной морской державой, поскольку страна обладает длинной береговой линией с множеством естественных и очень удобных гаваней. Только слепой или преступник мог отдать такие прекрасные базы флагу, который мог со временем снова начать их использовать, и французам пришлось довольствоваться возвратом их владений в Индии. Да и это было больше, чем они могли рассчитывать после деяний Дюплекса и Лалли.

Для португальцев выдвижение Британии на первое место среди европейских наций на Востоке означало спасение остатков своего былого величия. Благодаря хорошим отношениям с Англией (фактически со времени Войны за испанское наследство (начало XVIII в.) была под протекторатом Англии. – Ред.), три старых индийских приморских города – Гоа, Даман и Диу, которые Португалия удерживала и тогда, когда Британская Ост-Индская компания закладывала фундамент общего правления на Индостане, никогда не были в опасности оккупации. А быстрое распространение британского правления, начавшееся с дней Клайва, охраняло эти города от нападений с суши третьих сторон, которые непременно рано или поздно захватили бы эти города. Все остальные португальские владения в Индийском океане были атакованы и захвачены в XVII и XVIII веках или голландцами, или азиатами (Мозамбик оставался португальским до 1975 г. – Ред.). Господство британцев положило конец голландским завоеваниям, а их военные силы на суше остановили местных воинственных правителей раньше, чем был спущен последний португальский флаг в Индии. Англичане же спасли португальцев от французов, потому что, если бы мечта Дюплекса о франко-индийской империи реализовалась, Гоа, Даман и Диу, безусловно, вошли бы в нее. Тому причина – сильная антипатия между Португалией и Францией, царившая в XVII и XVIII веках. (Не столько Португалии к Франции, сколько хозяина Португалии. – Ред.)

В течение более чем ста лет после Наполеоновских войн никто не провоцировал Великобританию вторгаться во владения других европейских государств в Индийском океане. Когда же это произошло, традиционная британская политика воздержания от массовых аннексий захваченных территорий претерпела изменения, ввиду обстоятельств, лишь частично зависящих от Великобритании. На этот раз противником была Германия – сравнительно новая фигура на Востоке, а местом атаки – Германская Восточная Африка – колония, возникшая уже в XIX веке из-за установления Германией своей власти на участке побережья, на который не претендовало ни одно европейское государство после того, как арабы Маската в 1698 году вытеснили оттуда португальцев. Его точная протяженность была установлена договором с Англией, которой больше всего касались потенциальные торговые возможности Экваториальной Африки на этой стороне материка. И как все другие европейские владения, имеющие береговую линию в Индийском океане, колония пала, когда метрополия вступила в войну с Англией, под натиском отправленных из Индии военно-морских сил. (Малочисленные немецкие войска здесь под командованием Леттов-Форбека капитулировали только после прекращения боевых действий в Европе в ноябре 1918 г. И основную часть своих многократно превосходящих сил англичане задействовали из Южной Африки. – Ред.) И в отличие от подавляющего большинства подобных территорий она не была возвращена прежнему владельцу после установления мира, а осталась под мандатом Британии. Так случилось, что политика победившей европейской коалиции на побережьях Индийского океана зашла дальше в вопросе расширения британского господства в этом регионе, чем политика самой Британии в прошлом (за исключением северной части Индийского океана).

Вытеснив Германию из Восточной Африки, Великая война (Первая мировая. – Ред.) частично восстановила общую ситуацию вокруг Индийского океана, существовавшую с середины Георгианского периода (то есть период правления английских королей Георга I – Георга IV (с 1714 по 1830 г.) из Ганноверской династии (первые три были по совместительству и курфюрстами Ганновера). – Ред.). Из пяти европейских флагов, которые теперь развевались над территориями, омываемыми его водами, три (четыре. – Ред.) были теми же, что тогда, – Британии, Франции, Голландии (автор забыл Португалию. – Ред.). Их колонии в основном были теми же, что и раньше. Британское правление в XIX веке распространилось шире в северной части океана – вдоль побережья к востоку от

Индостана и в конце концов присоединило Бирму и достигло полуострова Малакка. В северном углу британский форт был в Адене, так что протяженность позиции была почти в точности такой же, как в XVI веке у Португалии. Пережив всех своих старых противников и заняв подобающее место в истории, Британская Ост-Индская компания была распущена, и ее власть и функции перешли к британской короне. Однако на ситуацию в Индийском океане это никак не повлияло, поскольку господство Англии там уже давно поддерживали силы государства.

В восточной части Индийского океана голландский флаг продолжал развеваться над цепью крупных островов, которые образуют внешнее кольцо Малайского архипелага – за исключением наполовину португальского Тимора. А в южных широтах позиция, утраченная французами с потерей Маврикия, была восстановлена – географически, но не стратегически – захватом в конце XIX века (в 1895 г. захватили, в 1896 г. объявили своим владением) Францией очень большого острова Мадагаскар. По существу, Мадагаскар был более ценным приобретением, чем Маврикий, но отклонение главного морского пути между Востоком и Западом, вызванное открытием Суэцкого канала[30], оставило этот остров слишком далеко от основных торговых путей, чтобы организовать на нем базу для флота, атакующего торговое судоходство противника. Но французы этого, похоже, не понимали, потому что в бухте Диего-Суарес (современная Анциранана. – Ред.), расположенной на северной оконечности Мадагаскара, они построили самую сильную европейскую крепость на Востоке (кроме Владивостока), затратив на это колоссальные средства. Эта крепость могла служить только базой для эсминцев, и ничем больше. Крепость Диего-Суарес – яркий пример совершенно неразумного расходования гигантских средств. Даже трудно себе представить, с какой стати боевые флоты ведущих морских держав могут попасть в этот регион. В то же время трети потраченных средств было бы вполне достаточно для постройки крепости, способной отразить любое нападение местного значения, за исключением первоклассной военно-морской и военной экспедиции. Но у французских политиков было даже меньше понимания подобных вопросов, чем у британских. И когда французский военный министр предложил палате депутатов проголосовать за представленный бюджет, пояснив, что Диего-Суарес будет господствовать в Индийском океане, ни у кого вопросов не возникло. Несколькими годами позже, когда вооружение уже было установлено, немецкий крейсер «Кенигсберг» долго терроризировал окрестности, наслаждаясь полной безопасностью, до тех пор, пока его не выследили в восточноафриканской реке Руфиджи британские корабли. Это яркий пример невозможности даже очень сильной крепости, не имея кораблей, господствовать на море, куда могут прийти вражеские суда с любого направления.

Однако, хотя владения европейцев на берегах Индийского океана в общих чертах остались такими же, как полтора века назад, проблема поддержания стабильного положения на Востоке, и в особенности господства в Индийском океане, радикально изменилась, причем не в пользу европейцев, из-за событий последних двух десятилетий. Со времени Васко да Гама до конца Викторианской эпохи (то есть времени правления королевы Виктории (родилась в 1819 г., королева в 1837–1901 гг.). Короткий период между Георгианским и Викторианским временами – время правления брата Георга IV Вильгельма IV. – Ред.) все главные флоты мира были европейскими и имели надежные базы в Европе. И после того, как белый человек поднял трезубец над Востоком, решение, какая часть белой расы будет его нести, было принято в пользу нации, господствовавшей в западных морях. Первенство в европейских морях несло с собой эффективное господство на всех океанах, потому что для достижения других океанов любой из существующих флотов этого периода должен был выйти из европейского порта. И чтобы контролировать ход событий в удаленных морских районах, самой могущественной европейской морской державе было достаточно наблюдать за портами, которые располагались вблизи. С конца XIX века ситуация изменилась благодаря строительству крупного океанского флота в Америке – впервые в истории. Вслед за этим последовало строительство еще одного такого флота в Азии (японского) – тоже впервые в истории. Это произвело колоссальный эффект на международную политику, поскольку подъем американского флота ограничил монополию океанской власти, которая издавна принадлежала европейцам. А подъем японского флота усугубил процесс. С появлением больших и грозных флотов с удобными портами базирования и источниками снабжения, удаленными от Европы, прекратила действовать давно установившаяся аксиома, утверждавшая, что господство в Индийском океане неизбежно обеспечивается господством в Атлантике, кроме тех случаев, когда речь идет только о европейских государствах. Новые флоты могли войти в Индийский океан, не заходя в европейские воды, а самый новый (японский) имел базы на противоположной стороне океана (поблизости – на Тайване и других островах. – Ред.).

За уходом океанской власти из районов ее зарождения и долгой монополии в Европе, где она впервые сыграла роль в истории, став одним из решающих факторов в формировании судеб, по крайней мере, некоторых народов, последовал общий упадок европейских флотов. Из пяти первоклассных флотов под европейскими флагами в начале XX века только британский более или менее сохраняет свои позиции. Русский флот был уничтожен японцами. (Группировка русского флота на Дальнем Востоке к началу Русско-японской войны 1904–1905 гг. была рассредоточена, находясь в трех местах – в Порт-Артуре, Владивостоке и Чемульпо (современный Инчхон). В ночь на 27 января (9 февраля по новому стилю) японский флот подло, без объявления войны напал на русскую эскадру в Порт-Артуре, сильно повредив 2 броненосца (из семи) и 1 крейсер. Днем 27 января (9 февраля) в Чемульпо были потоплены крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». 3 броненосных крейсера во Владивостоке оказались отрезанными от основных сил в Порт-Артуре. В дальнейшем в ходе осады Порт-Артура, героически оборонявшегося русскими до 20 декабря 1904 г. (2 января 1905 г.) против намного превосходивших его японцев, последним после боя в Желтом море 28 июля (10 августа) удалось блокировать, а позже уничтожить порт-артурскую эскадру (огнем наземной артиллерии).

Шедшая на помощь русская эскадра, сформированная из кораблей Балтфлота, была разгромлена превосходящими силами японского флота в Цусимском сражении 14 (27) мая 1905 г. Таким образом, Япония, за спиной которой стояли Англия (союзный договор от 1902 г.), а также США, по частям уничтожила основную часть русского флота. Хотя потери японцев в Русско-японской войне погибшими и умершими от ран и болезней (свыше 86 тысяч) были выше, чем у русских (свыше 52 тысяч, притом что потери русских моряков были гораздо большими). Здесь особая заслуга защитников Порт-Артура, оборонявшихся более 10 месяцев (сравнить с позорными сдачами англичанами в 1941–1942 гг. Гонконга и Сингапура). В дальнейшем русский флот до 1917 г. был восстановлен, однако значительно уступал, например, германскому (к концу войны в русском флоте было, в частности, 15 линкоров и 15 крейсеров). Погром русского флота произошел после 1917 г. в ходе Гражданской войны и в дальнейшем, продажей на металлолом троцкистами-ленинцами основной части крупных военных кораблей, в том числе недостроенных линейных крейсеров (так, линкоров осталось три). – Ред.) Германский военный флот был передан их противникам в Первой мировой войне, а послевоенная разруха не позволяла французам и итальянцам уделять флоту достаточное внимание.

И только британский флот остался фактором в международной политике, с которым нельзя не считаться. Но и он утратил господство за пределами вод своего континента. История не знает других примеров столь масштабного перехода власти. (Англия довольно быстро повторила путь Португалии (которая с конца XVII – начала XVIII в. фактически передала свой суверенитет англичанам), став тем же самым для США. – Ред.)

Британский флот продолжает занимать важное место в Индийском океане, это правда, но сохранение господства уже не может быть обеспечено военно-морским превосходством в Европе. В последующие годы потребуются специальные дополнительные меры. И если государственные деятели, которые встанут у руля страны в будущем, будут наделены мудростью и предвидением, эти меры не будут отложены надолго. Как и все оборонительные мероприятия, они потребуют определенных расходов, но сумма будет небольшой в сравнении с ожидаемой выгодой. И пока британский народ не будет готов санкционировать выделение соответствующих сумм в бюджете, существование Британской империи будет зависеть от терпимости других стран, а не от своей силы. Более того, отдельные чрезвычайно важные отрасли торговли, являющиеся жизненно необходимыми для страны, будут существовать в условиях постоянного риска. В любой момент может последовать смертоносный удар (его и нанесли японцы в 1941–1942 гг. – напомним, книга вышла в 1927 г.), который скажется на миллионах мужчин, женщин и детей Соединенного Королевства, чей ежедневный хлеб напрямую связан с экспортом.

Что касается существующей формы, империя может быть грубо разделена на западную половину – включая Британские острова – и восточную, которые объединяются в торговом и стратегическом отношениях имперскими линиями связи, протянутыми через Индийский океан. Контакт с иностранными государствами по всему Востоку поддерживается по торговым путям, пересекающим то же самое водное пространство. Если связи перерезать, две половины империи распадутся так же наверняка, как за ночью последует день. Повреждение торгово-транспортных артерий неизбежно вызовет истощение, которое ослабит жизненные силы и сопротивляемость обеих половин. Только флот может решить все проблемы, но теперь существует еще два флота (США и Японии), достаточно сильных, чтобы при удобном случае войти в Индийский океан с незащищенной восточной стороны, и ни один из них невозможно блокировать в их домашних портах, как французский и голландский флоты прошлого.

В этом случае, когда только флот может нанести удар, только флот может и отразить его. Но защищающая сила должна иметь адекватные возможности для функционирования, чтобы это функционирование было эффективным. Наблюдательная станция, прикрывающая Индийский океан от врага, приближающегося с Востока, должна находиться вблизи Сингапура. Из-за отсутствия достаточно хорошо оснащенной базы в этом регионе британские моряки будут ощущать свое бессилие, что, естественно, снизит эффективность и увеличит потери. Необходимость создания базы в Сингапуре обосновывается важными причинами, имеющими далеко идущие последствия. Однако британское общественное мнение, сформированное бывшими премьер-министрами, тем не менее выступает против. (К началу Второй мировой войны мощная военно-морская база была создана, однако защищавшие ее 85 тысяч человек британских войск не устояли против 30 тысяч японцев, начавших 8 февраля 1942 г. штурм, и 15 февраля выбросили белый флаг. – Ред.) Чтобы читатель правильно оценил фактическую ситуацию, будет полезно изложить некоторые детали.

Следует понимать, что в условиях войны на море в наше время флот более чем когда-либо зависит от наличия вблизи надежной и хорошо оснащенной снабженческой и ремонтной базы. Иначе его эффективность будет невысокой. Современный военный корабль не только быстро изнашивается в условиях ведения военных действий, но и постоянно подвергается опасности под водой. А ремонт подводной части корпуса может быть выполнен только в доке. И все перемещения военных кораблей связаны с наличием топлива. И если в районе действий военного флота, занятого стратегической обороной, нет запасов топлива в размере не менее 500 тысяч тонн, он может оказаться вынужденным оставить без охраны жизненно важный пункт, когда его присутствие срочно необходимо. И если здесь же нет судоремонтных доков соответствующей производительности, любой корабль, получивший повреждение от мины, торпеды субмарины или подводной скалы, будет потерян для дальнейшей службы. Даже если такой корабль останется на плаву, он все равно не сможет совершить океанский переход к другой ремонтной базе.

Все приведенные выше факты настолько хорошо известны и доказаны опытом, полученным в XX веке, что противники сингапурского проекта, как правило, атакуют его с других позиций. Многие из них честны и искренни, другие без малейших колебаний используют вопросы столь высокой национальной значимости для продвижения интересов своей партии или личных амбиций. Но и те и другие заявляют, что война против одной из двух главных военно-морских держав – Соединенных Штатов и Японии – настолько маловероятна, что расходы на создание военных баз совершенно не оправданы. Однако в таких масштабных вопросах необходимо принимать во внимание также взгляды самих американцев и японцев. Нужны двое, чтобы поссориться, но также необходимы двое, чтобы поддержать мир. Что же думают на этот счет американцы? Считают ли официальные представители великого смешения рас и народов, населяющего США, что война с Великобританией маловероятна? Да, если верить словам. Но считают ли они ее настолько маловероятной, что даже не стоит принимать мер предосторожности? Определенно нет, если судить по их действиям. Большинство общественных деятелей в Соединенных Штатах полностью убеждены в том, что в результате такого конфликта вся экономическая структура современной цивилизации рухнет в бездну. Однако их любимый аргумент, что неукрепленная граница с Канадой есть доказательство веры в прочный и постоянный мир, на самом деле не имеет веса. Ни у одной страны нет необходимости возводить сильные укрепления на границе с соседом, население которого меньше ее собственного в десять раз, а национальное богатство – в пятьдесят раз. С таким же успехом имперская Германия может указывать на отсутствие крепостей на границах с Бельгией и Швейцарией как доказательство своей ненависти к милитаризму. Если мы рассмотрим ситуацию на море, где англо-американский баланс сил более равномерный, то сразу получим очевидное доказательство совсем другого отношения американцев – мощные морские фортификационные сооружения возведены и на атлантической, и на тихоокеанской стороне Панамского канала.

Они возведены американцами для того, чтобы противостоять нападению очень сильного флота, а таковых в мире только два – британский и японский. Батареи на тихоокеанской стороне, несомненно, должны отразить атаку последнего. Но даже самому нелепому американскому паникеру не придет в голову предположить, что японцы могут напасть мощным боевым флотом со стороны Атлантики. Если спросить американского офицера о цели установки батарей на этой стороне пролива, он не раздумывая ответит, что они предназначены для отражения возможной атаки британского флота. Только таким может быть разумное обоснование существования таких сильных фортов на атлантической стороне. Истина заключается в том, что американцы – практичные люди и все вопросы решают по-деловому. Они видят в этом страховку, которая может защитить великие национальные интересы, и платят страховой взнос, размер которого весьма невелик по сравнению с риском, являющимся гибельным, пусть и маловероятным, даже ненавидя, как и все деловые люди, непроизводительные расходы. Более того, пусть для многих американцев страшная идея очередной войны с англосаксами отвратительна, они хорошо знают, что в прошлом англо-американские конфликты часто достигали такой остроты на бумаге, что война казалась неизбежной. И еще американцы понимают, что в политическом тупике отсутствие уязвимых мест в их позиции неизбежно добавит весомости дипломатическим аргументам.

Таким образом, часть британского общества, которая утверждает, что не следует принимать в расчет флот Соединенных Штатов Америки при организации обороны Британской империи, не может найти подтверждение своим взглядам в действиях американских властей. И все аргументы в случае Панамского канала в равной мере применимы и в случае Сингапура. Тем более что безопасность морских коммуникаций является более важной для Британской империи, чем для Америки. Конечно, если британскому флоту когда-нибудь придется защищать империю от нападения Соединенных Штатов, основные события, безусловно, развернутся в Атлантике. Но эскадра американских крейсеров, базирующаяся на Филиппинах, – такие же германские силы под командованием фон Шпее базировались в Циндао в 1914 году – будет серьезно угрожать британским позициям на Востоке, если ей не будут противостоять по меньшей мере равные силы в Сингапуре. Фон Шпее был вынужден отступить через Тихий океан, потому что весь японский военно-морской флот устремился за ним в погоню. Но деяния «Эмдена» доказали: если основные силы британского флота заняты в Атлантике, даже один небольшой вражеский крейсер может нанести огромный ущерб британским торговле и судоходству в Индийском океане.

Если же принять во внимание военно-морские силы Японии, аргументы в пользу создания базы в Сингапуре становятся еще более весомыми. Все японские правительства в настоящее время стараются поддерживать миролюбивую внешнюю политику, но нельзя забывать, что они являются лидерами небольшой и крайне перенаселенной страны. Население Японии уже превысило население любой европейской страны, кроме России, и продолжает быстро увеличиваться. Живущая в стесненных условиях, бедная, но активная нация напоминает кипящий котел без клапана выпуска пара. Какое-то время все будет в порядке, но, когда котел взорвется, высвободившаяся сила будет направлена по линии наименьшего сопротивления. Другим странам, имеющим интересы в соседних регионах, было бы лучше заранее принять меры, чтобы эта линия не прошла через их владения. Взрывные тенденции такого рода можно видеть и в Европе.

Японцы не могут эмигрировать в Америку, но могут найти линию наименьшего сопротивления для экспансии только в регионах, расположенных в непосредственной близости. Но с ними Британии хорошо бы сохранить торговые отношения. Если они станут аренами ожесточенной дипломатической борьбы, британские интересы не будут отметаться или игнорироваться, только если всем, кого это касается, будет ясно: британская политика на Востоке опирается на твердый фундамент надежной власти в Индийском океане. Только флот может обеспечить эту надежность, но, как уже неоднократно упоминалось, флот должен обеспечиваться хорошей базой. Только тогда он сможет качественно выполнить свою задачу, если возникнет такая необходимость.

Кроме существования двух сильных современных флотов, которые могут подойти к Индийскому океану с востока, существует еще один фактор, слишком серьезный, чтобы от него отмахнуться, хотя по характеру он не такой определенный, как другие. Уже некоторое время как началось пробуждение национального и расового сознания жителей Востока, и никто не может предвидеть, чем это закончится. Ясно, что беспорядки по большей части направлены против белых людей, и ситуацию еще более обостряет большевистская пропаганда. (А также еще более японская. Японцы, осуществляя свои захваты в 1930-х – 1942 г., декларировали создание «великой восточноазиатской сферы совместного процветания, освобожденной от власти белых людей», куда должны были войти (под властью японцев) Китай, Индокитай, Индонезия, Филиппины и другие острова Тихого океана. – Ред.) Пока перемены в основном затронули желтые монголоидные нации и еще не угрожают позиции белого человека на Востоке. Но никак нельзя игнорировать тот факт, что процесс идет очень быстро. В ранней юности людей, которые сейчас едва достигли среднего возраста, японцы имели не больший вес в мировой политике, чем сегодня жители Тибета или Сиама. Десять – двадцать лет назад, до того, как они внезапно стерли русских в порошок (утверждение на совести автора. – Ред.), любое предположение, что они когда-нибудь явят собой серьезную угрозу для ведущих европейских держав, можно было бы поднять на смех. Крайне неразумно считать, что сделанное одним азиатским народом невозможно для другого. Хотя, конечно, сегодня мы не видим признаков радикальных перемен – но не видели мы их и несколько десятилетий назад, до величайших побед азиатов при Цусиме и Мукдене. (О Цусиме уже упоминалось. При Мукдене 6 (19) февраля – 25 февраля (10 марта) 1905 г. отступившая русская армия потеряла 89 тысяч, в том числе 59 тысяч убитыми и ранеными и 30 тысяч пленными, японцы 71 тысячу, в том числе 70 тысяч убитыми и ранеными. В дальнейшем русские войска получили значительное усиление, и стоял вопрос об очищении от японцев Маньчжурии. Однако потеря флота при Цусиме, спровоцированные революционные выступления, давление со стороны Англии и США сделали такой сценарий нецелесообразным. Японцы в это время безнаказанно захватили Сахалин. Русское правительство было вынуждено пойти на заключение мира, а сосредоточенная в Маньчжурии русская армия задействована не была. – Ред.) Мы знаем, что антиевропейские настроения на Востоке существуют, и представляется вполне разумным утверждать, что поддерживание средней позиции – между ненужной тревогой и отрицанием очевидного – заключается в принятии мер предосторожности. Необходимо иметь возможность противостоять угрозе, если она примет опасные формы. Для чего тоже нужна база в Сингапуре – у дальневосточных ворот.

Некоторые противники сингапурского проекта придерживаются другой точки зрения. Они считают, что ради безопасности Британской империи база в восточной части Индийского океана все-таки должна существовать, но ее следует расположить в Австралии. Однако австралийцам, в высшей степени заинтересованным в этом вопросе, видно лучше, и они отдают предпочтение Сингапуру. Там действительно идеальное место для базы военно-морского флота, поскольку именно Сингапур располагается в оперативной зоне действий флота, для поддержки которого создается база. В то же время никакой флот, направляющийся в Индийский океан, чтобы перерезать линии связи Британской империи с востока, не дойдет до Австралии. Руководствуясь стратегическими соображениями, он пойдет по одному из двух проливов Малайского архипелага, так что деньги, потраченные на строительство австралийской базы вместо сингапурской, проще сложить в мешки и выбросить в Индийский океан.

Некоторые критики сингапурского проекта верят, что панацеей от всех бед является защита с воздуха. Таким образом, в дискуссиях по организации имперской обороны, нередких до Первой мировой войны, сторонники морского флота и авиации разделились. В обеих группах экстремисты склонны требовать для себя слишком многого, и, естественно, те, кто утверждает, что военно-морской флот устарел и больше не нужен, заблуждаются. Прежде чем самолет сможет атаковать или, наоборот, защитить морские пути в Индийском океане, он должен приобрести возможность оставаться над гигантскими водными пространствами в течение недель в любую погоду. Это значит, что он должен выдерживать не только стабильное давление муссонов, но и ярость тропических циклонов, которые иногда валят столетние леса, как соломинки. Таких воздушных судов пока нет, и вряд ли они появятся в ближайшем будущем. До тех пор, пока они не появятся, охранять морские пути империи в Индийском океане от опасностей может только морской флот. Кстати, воздушный флот с базой в Сингапуре станет ценным и даже необходимым дополнением к военным кораблям в случае войны. Но авиация не сможет удержать проливы самостоятельно, и тому есть одна простая причина: военному флоту противника, направляющемуся в Индийский океан, достаточно дождаться непогоды, чтобы пройти туда без какой-либо опасности, если у него не будет противников на воде.

Таким образом, в обозримой перспективе морские пути Британской империи в Индийском океане будет защищать только флот, которому необходима база. Кстати, авиация тоже может использовать эту базу, расположенную в стратегически правильном месте.

Давным-давно, когда папа римский разрезал чистую карту неисследованного мира на две части и отдал восточную часть Португалии, а западную – Испании, португальские короли стали называться «властителями торговли и мореплавания Аравии, Эфиопии, Персии (Ирана) и Индии», хотя ни один из них так и не побывал в Индийском океане. По прошествии времени их место заняли британские монархи. Они не претендовали на громкие титулы, однако их эскадры в Ост-Индии занимали ничуть не менее значительное положение, чем галеоны Мануэла I Счастливого. А Георг V (1865–1926, английский король в 1910–1936 гг. – Ред.) лично побывал в Индийском океане, чего не сделал ни один монарх в истории. Он был единственным, кто мог по праву назвать себя квалифицированным и компетентным морским офицером. И хотя это было только раз, он не прервал своих связей с Индийским океаном и всегда лично утверждал адмиралов, командовавших флотом на его просторах.

Принимая во внимание уроки истории, можно смело утверждать, что для прогресса цивилизации в Восточном полушарии было бы полезно, чтобы господство Британии в Индийском океане продлилось как можно дольше. Все когда-нибудь кончается, однако конец того, что доказало свою эффективность, не следует торопить.

В заключение я хочу процитировать пророческие слова, написанные первым европейским вице-королем Индии своему суверену. Вот что написал Франсишку Алмейда Мануэлу I Счастливому:

«Да будет Вам известно, Ваше Величество, что, если вы сильны кораблями, торговля Индии ваша, а если Вы не сильны кораблями, Вам не помогут крепости на суше».

Примечания

1

Албукерки Афонсу (1453–1515) – португальский мореплаватель и колонизатор, «вице-король Индии» в 1509–1515 гг. (назначенный португальским королем). (Здесь и далее примеч. пер. и ред.)

2

Коррейра Гаспар (1496–1563) – португальский историк.

3

Джонка – тип деревянного морского и речного судна в Китае. Водоизмещение до 200 т, длина до 90 м. Отличительные конструктивные особенности: широкие и высокие корма и нос, низкая средняя часть.

4

Дау – одномачтовое арабское каботажное судно.

5

Сейчас называется также Кожикоде.

6

Портланд-Билл – южная оконечность каменистого мыса на южном побережье Англии в Дорсете.

7

Вальса – очень легкая древесина южноамериканского дерева.

8

Эскалада – штурм стены с помощью лестниц.

9

Так у автора. В других источниках этого исторического деятеля зовут Малик Айяз.

10

Школа синего моря – политики, считающие сильный флот и господство на море необходимыми условиями для военного могущества страны.

11

Гренвилл Ричард (1541–1591) – английский морской командир. Погиб в бою с испанцами у острова Флорес на корабле «Ривендж».

12

Про а – малайское многокорпусное (имевшее с одной стороны поплавок-балансир) парусное судно.

13

Камаран – остров в Красном море у берегов Йемена.

14

Река Медуэй, впадающая в эстуарий Темзы. Речь идет о событиях второй англо-голландской войны 1665–1667 гг. Голландский флот де Рюйтера (Рейтера) нанес в 1667 г. английскому флоту поражение, ворвался в Темзу, сжег здесь много английских судов и угрожал Лондону. Англия была вынуждена 31 июля 1667 г. подписать Бредский договор.

15

Уоррен Гастингс (1732–1818) – первый английский генерал-губернатор Индии.

16

До 1707 г. компания называлась Английская Ост-Индская компания, затем Британская Ост-Индская компания. В тексте – Британская компания.

17

Официальное название – Нидерландская Ост-Индская компания. В тексте – Голландская компания.

18

Вероятно, здесь имеются в виду «острова специй» – Молуккские острова.

19

Неточность автора. Новый британский флаг, на котором на шотландский флаг Святого Андрея (белый косой крест на синем фоне) был наложен английский флаг Святого Георга (красный крест на белом фоне), был официально утвержден только 12 апреля 1806 г. До этого британский и шотландский флаги существовали отдельно.

20

Сейид – почетный титул людей, ведущих свое происхождение от основателя ислама Мухаммеда через его внука Хусейна. Имеют право носить чалму зеленого цвета.

21

Кеч – небольшое двухмачтовое судно.

22

Книга написана в 1927 г.

23

Уолпол Роберт (1676–1745) – британский государственный деятель, глава казначейства, глава правительства (премьер-министр) в 1715–1717 и 1721–1742 гг.

24

Флери (1653–1743) – кардинал, французский государственный деятель, воспитатель Людовика XV (в 1715–1723), фактический правитель Франции с 1726 г.

25

Наваб (набоб) – титул наместников, реально правителей областей, фактически отколовшихся от империи Великих Моголов.

26

Питт-старший Уильям во время Семилетней войны был британским военным министром, с 1766 г. – премьер-министром.

27

«Эмден» – немецкий легкий крейсер времен Первой мировой войны. Прославился атаками на торговое судоходство в Индийском океане. Во второй половине 1914 г. захватил 23 торговых судна, потопил русский легкий крейсер «Жемчуг» и французский миноносец («Эмден» под видом английского крейсера вошел в порт Пенанг (полуостров Малакка), где и потопил упомянутые русский и французский корабли. – Ред.).

28

Будет нелишним еще раз напомнить, что книга написана в 1927 г.

29

Например, внезапно заметив лодку с британскими моряками, появившуюся из-за каменистого мыса, работорговец из Маската, не оказав сопротивления, сдался автору этой книги. В лодке находился очень молодой офицер и пять матросов, и не было никакой поддержки, кроме такой же лодки на расстоянии мили вдоль побережья. Разоруженный арабский шкипер попытался сбежать, прыгнув за борт, но его поймали и вернули обратно, хотя и не без трудностей. (Примеч. авт.)

30

Суэцкий канал был открыт для судоходства в 1869 г.

Content

Джордж Александр Баллард
Властители Индийского океана. Становление морских связей между Европой и Азией

Предисловие

Глава 1 Мореплаватели в Индийском океане до начала эры европейского господства

Глава 2 Появление белого человека в восточных морях

Глава 3 Первый план европейского владычества в Индийском океане

Глава 4 Война Аравийского моря

Глава 5 Действия Албукерки на западном побережье Индии

Глава 6 Морские экспедиции Албукерки после захвата Гоа

Глава 7 Век португальского господства в Индийском океане

Глава 8 Проникновение в Индийский океан англичан и голландцев

Глава 9 Крах Португалии на Востоке

Глава 10 Влияние англо-голландских войн XVII века на события в Индийском океане

Глава 11 Общая ситуация в Индийском океане во время раннего Георгианского периода

Глава 12 Первый и второй англо-французские конфликты в Индийском океане

Глава 13 Последние сражения военного флота в Бенгальском заливе

Глава 14 Последствия событий прошлого и сегодняшние условия британского превосходства в Индийском океане

Примечания