Александр Генрици

Холера в России. Воспоминания очевидца

© ООО «Издательство Родина», 2020

Часть I

Пандемия

Взгляд врача. Азиатская холера

(В. Золотницкий)

Родина холеры

Азиатская холера болезнь заразная, происходящая от особой заразы. Проявляется она поносом, рвотой, судорогами и сильным упадком сил, часто заканчиваясь смертью.

Родина холеры – Азия, а именно Индия, почему холера и называется азиатской, а также индийской. В Индии холера существует с незапамятных времен. Главные гнезда ее там расположены по низменным, болотистым долинам у истоков в море громадных рек Ганга и Брамапутры. Здесь круглый год стоит чисто летняя, знойная погода.

Благодаря часто идущим проливным дождям и сильной влаге от многочисленных рукавов рек, от болот и моря, растительность там богатейшая, урожаи снимаются два-три раза в год. Казалось бы, в стране должны процветать благополучие и здоровье, но населяющие эти места индусы, как народ крайне невежественный, бедный и суеверный, сильно загрязнили все вокруг себя: почву, пруды и реки. В реки, по невежеству, там бросают не только, как у нас иногда, палых животных, но даже и обгорелые трупы умерших людей (по своей религии индусы умерших сжигают), считая Ганг священной рекой.

При постоянной теплоте, сильной влаге и загрязнении почвы и водоемов органическими веществами повсюду наблюдается постоянно гниение и разложение, что служит прекрасной почвой для развития болезней.

Благодаря всем этим условиям в Индии холера никогда не переводится. Только временами она там проявляется в более слабой степени, а в другой раз принимает громадные размеры.

История холерных эпидемий в России и смертность

Несмотря на то, что холера в Индии наблюдалась со времен глубокой древности, у нас в России, а также и в других странах, она стала появляться всего около 100 лет тому назад^1. Азиатская холера никогда не появлялась у нас самостоятельно, а всегда заносилась из Индии. От времени до времени оттуда приходила она к нам и разливалась широким, грозным потоком, вызывая многочисленные холерные заболевания – так называемые холерные эпидемии. В некоторые годы холера распространялась по всему свету, как бы делала кругосветное путешествие, но при этом она щадила одни страны более культурные, зато жестоко поражала другие – более невежественные и дикие.

Холера всегда заносилась в Европу из Индии через соседние с нами страны – Персию и Афганистан, заносилась больными и их вещами, по существующим тем или иным путям сообщения народов. Разносу холеры много помогают паломники-мусульмане. Они завозят болезнь с родины ее в Мекку и Медину (в Аравии) и в Мешхед (в Персии), куда русские магометане – татары, персы и киргизы – тоже ездят на поклонение своим святыням.

Разносу холеры содействуют также войска, особенно в военное время, когда редкая война обходится без этого бича армий.

Первый занос холеры в Европу точь-в-точь совпадает с началом военных походов на Индию.

В 1818 г. в Индии в лагере на берегу Инда в несколько дней умерло от холеры более 9 тысяч английских солдат.

В 1821 г. холера сильно свирепствовала во время Турецко-персидской войны среди солдат.

В 1829 г., при походе русских воинов в Турцию за Дунай, из 115 тыс. войска возвратилось обратно домой только 15 тысяч, а остальные 80 тысяч умерли от холеры и других заразных болезней и только 20 тысяч от неприятельского оружия.

Так было и в Крымскую войну и некоторые другие войны. Таким образом, можно сказать, что народные бедствия от войны всегда отягчались заносами разных заразных болезней.

В первый раз Россия имела несчастие подвергнуться нашествию холеры 95 лет тому назад – в 1823 году. В августе месяце этого года холера появилась на Кавказе, в г. Баку, будучи занесена сюда из Персии, а в сентябре она была уже в Астрахани.

С тех пор холера обрушивалась своими грозными, опустошительными нашествиями на Россию и Европу шесть раз; нашествия ее всегда продолжались по несколько лет. В свои появления холера много-много похитила народу: в одной России от холеры за это время погибло людей около 2 миллионов, а переболело более 5 миллионов.

В некоторые годы особенно сильно свирепствовала у нас холера. Так, в 1830-х гг. в России от нее умерло около 200 тыс. народу; в 1840-х гг. – 690 тысяч (а во всех странах свыше 20 миллионов человек); в 1870-х гг. – 124 тысячи; в 1892–93 гг. – 300 тысяч и в 1910 г. – 109 тысяч.

Итак, холера болезнь тяжелая, опасная: среди заболевших от нее прежде умирало около половины.

Что способствует распространению холеры?

Учеными давно подмечено было, что азиатская холера свирепствует и похищает жертвы преимущественно среди бедного, невежественного класса населения, т. е. среди тех, кто живет скученно, грязно, впроголодь, пользуется плохой водой и загрязненным воздухом, изнурен чрезмерною работою. Армия во время войн представляет среду, особенно благоприятную для развития заразных болезней, что легко объясняется разными лишениями, утомлением и нервными потрясениями. Наблюдалась также громадная заболеваемость холерой среди лиц, злоупотреблявших спиртными напитками.

Наблюдения показали, однако, что и в России встречаются счастливые уголки, где холеры почти никогда не бывает. Это те города и села, которые обладают прекрасной, ключевой питьевой водой, благоустроенными водопроводами, а также чистой, незагрязненной почвой. Если в такие места и заносилась когда холера больными, то болезнь вскоре заканчивалась и не имела дальнейшего распространения.

В прежние времена появление в России заболеваний холерой вызывало в народе безотчетный страх и ужас. Из неблагополучных, пораженных холерой мест население часто разбегалось массами и тем заносило болезнь в другие места, до того времени вполне благополучные. Страх и ужас перед холерой среди темного, непросвещенного народа вполне понятен. Народ часто видел массовые заболевания холерой в самое короткое время, видел быстро наступавшую, иногда как бы молниеносную, смерть заболевших, бывших до того времени совершенно здоровыми.

Как известно, от бугорчатки легких – чахотки – неизмеримо больше, чем от холеры, погибает в России народу (около полумиллиона в год). Но тут болезнь течет более медленно, постепенно, начинается часто малозаметно, почему и не обращает на себя такого внимания и не вызывает такого страха и ужаса перед собою.

Страх перед холерой усугублялся еще тем, что до недавнего времени – до 1883 года – не только темный русский народ, но и сами врачи точно, определенно не знали ни возбудителя азиатской холеры – ее живой заразы, ни путей ее передачи, ни более или менее верных мер борьбы с ней.

Но с открытием учеными причины болезни, способов заражения и всех средств борьбы с нею, а также с развитием некоторой культуры в стране люди стали относиться к холере покойнее, и теперь эта болезнь уже не вызывает таких ни страха, ни ужаса среди населения, как бывало прежде.

Что такое живая зараза?

В природе всюду – и в воздухе, и в воде, и в почве – помимо видимых живых существ, есть еще бесчисленное множество таких, которых простым глазом мы не видим. Открыть эти мельчайшие живые существа удалось благодаря изобретению прибора с увеличительными стеклами, называемого микроскопом; через «него можно рассмотреть самые мельчайшие пылинки и тельца, даже и такие, которые в тысячу раз меньше едва заметной песчинки.

Если посмотреть в микроскоп на каплю болотной воды, то в ней, кроме более заметных частиц и живых существ, можно рассмотреть разные самые мельчайшие живые существа, называемые микробами или бактериями. Микробы эти чрезвычайно малы: в маленькой капельке их может поместиться более миллиона.

Микробы живут своей полной жизнью – питаются, растут, размножаются и умирают. Размножение их идет неимоверно быстро: от одной бактерии может развиваться в сутки несколько миллионов при благоприятных условиях. Некоторые из них, как показали открытия великих ученых – Пастера, Коха и др., попадая в наше тело и размножаясь здесь, вызывают собою и своими ядовитыми выделениями болезнь, почему их и называют болезнетворными бактериями.

Все известные нам заразные болезни, похищающие так много жертв среди людей, как то: холера, чума, тифы, дифтерия, бугорчатка (чахотка), корь, скарлатина и проч., вызываются именно этими микробами.

У каждой заразной болезни есть своя живая зараза, имеющая свои особые формы и свойства.

По форме микробы очень разнообразны и походят то на шарик, то на палочку тоненькую, то потолще, прямую, кривую или извилистую, похожую на пробочник (вибрион). Некоторые из палочек (бактерий) имеют волоски или жгутики, при посредстве которых они двигаются. Грязь, разного рода нечистоты, сырость – любимые места микробов. Самую сильную деятельность микробы проявляют при 30 градусах тепла Реомюра (такое тепло в нашем теле). Теплота вообще способствует размножению микробов, а холод мешает их развитию.

Солнечный свет, особенно прямыми своими лучами, скоро убивает многих бактерий, между прочим, таких злокачественных, как вызывающие чахотку, сибирскую язву, дифтерию (гнилую жабу), холеру и др. Темнота же, наоборот, способствует размножению микробов: поэтому-то темные углы, темные комнаты в неопрятных жилищах и грязные подполья особенно бывают переполнены ими. Вот почему жилища бедняков, куда не заглядывает солнце, служат рассадниками всякой заразы.

Микробы не переносят некоторых лекарственных веществ. Например, если в жидкость, кишащую разными болезнетворными зародышами, прибавить раствор сулемы, карболки или йодной настойки, дегтя и т. п., то они весьма скоро все погибают. Отсюда понятно важное значение обеззараживания или дезинфекции этими и другими средствами.

Кроме вредных для людей микробов в природе много и таких, которые приносят людям громадную пользу. Некоторые из них живут только в мертвых телах животных и растений, производя их гниение, разложение. От такого гниения и разложения мертвых растений и животных происходит удобрение почвы, а потому без работы таких микробов не могло бы быть плодородия почвы, дающей людям и всем животным пропитание. Есть немало в природе и других полезных бактерий.

И манна небесная, когда-то – в библейские времена – питавшая еврейский народ в пустыне, снова наблюдавшаяся в 1893-м голодном году на полях села Сестренок, Саратовской губернии, по мнению ученых, тоже есть не что иное, как мириады грибков – бактерий.

С другой стороны, иногда микробы (по мнению профессора Мечникова), появляясь в южных степях Поволжья целыми облаками в виде «мглы», падая на роскошные хлебные поля, губят их в несколько дней. Вообще микробы играют великую роль во вселенной. Миллионами они гибнут от какой-либо ничтожной причины – капли кислоты или луча солнечного, но и размножаются также миллионами в подходящих условиях. А порою, с дуновением ветра, с течением зараженной, загнившей воды (как и при холере) движутся рати этих ничтожных существ, – и смотришь, в стране начинается мор, люди хворают и мрут, и венец творения побеждается при посредстве ничтожнейших из всех созданий. Жизнь, как выразился один ученый, «есть бесконечная война с этими бактериями болезнетворными, война, в которой лишь во время перемирия мы чувствуем себя здоровыми». Но люди науки теперь заставляют эту невидимую силу работать на благо человека, искусственно разводя бактерии, дающие плодородие, а также – уничтожающие некоторых вредных насекомых, или напускают одних бактерий на других, более вредных.

Ослабляя и уничтожая ядовитость бактерий, ученые стали приготовлять при помощи их разные предохранительные лечебные прививки: от оспы, дифтерии, бешенства, чумы, холеры и проч.

Что такое холерная зараза?

Холерную заразу открыл знаменитый немецкий ученый, профессор Роберт Кох, в 1883 году у холерных больных, в испражнениях и в кишках умерших. Несколько ранее перед тем, в 1882 г., он же открыл и заразу бугорчатки (чахотки легких).

Холерная зараза имеет вид мельчайшей, несколько изогнутой палочки, в виде запятой, употребляемой в книгах, а потому и названной «холерной запятой Коха». Называют ее также холерной бациллой и холерным вибрионом. Холерная запятая обладает самостоятельным движением, благодаря имеющемуся на одном из концов палочки волоску или жгутику.

Если взять капельку холерных испражнений и рассматривать под микроскопом, то увидим в ней очень много двигающихся запятовидных палочек, напоминающих движение роя комаров. Дальнейшие тщательные исследования ученых разных народов подтвердили это важное открытие профессора Коха.

Возбудитель холеры – наш лютый враг – изучен теперь всесторонне, до мельчайших подробностей.

Узнали, что у холерных больных зараза разводится в несметных количествах в кишках. Здесь в пищевой жижице, при тепле, особенно благоприятны условия для развития ее. От одной холерной палочки, попавшей в кишки, может народиться в сутки до 10 и более миллионов таких же палочек.

Холерные запятые встречаются иногда у больных в желудке и желчном пузыре. В другие органы тела и в кровь из кишок они не проникают. Мало того, ученые впрыскивали разведенную живую холерную заразу себе или другим под кожу, и никогда холеры не наступало, а это служило даже защитой против холеры (предложено русским врачом Хавкиным, а ранее испанцем доктором Ферраном).

Болезнь холера происходит от отравления тела ядом холерных запятых и гнилостными веществами кишок.

В желудке человека условия жизни для холерных вибрионов не благоприятны: их скоро там убивает соляная кислота желудочного сока.

Вне человеческого тела холерная зараза-палочка может жить в воде, загрязненной почве, молоке, бульонах и других жидкостях и в пищевых веществах. Мало того, что она может жить в них, но может и сильно размножаться, если температура этих веществ от 15 до 20 градусов Цельсия. Самую кипучую жизненную деятельность холерные вибрионы проявляют при теплоте здорового человека (37 градусов).

Вот почему холерные заболевания или эпидемии усиленно развиваются всегда в летнее жаркое время и уменьшаются или прекращаются в холодное время. Правда, холерный вибрион легко переносит морозы до 25 градусов. Он от них как бы впадает только в спячку и при отогревании снова оживает. Высыхание и прямые солнечные лучи быстро губят холерную заразу, чем и обгоняется отсутствие ее в пыли и в воздухе.

Кипячение уничтожает заразу моментально, горячая вода 80 градусов (Цельс.) – в пять минут. Некоторые лекарственные вещества и кислоты также легко и быстро уничтожают заразу в жидких растворах, как сулема, хлорная известь, формалин, деготь и др., а также многие кислоты: особенно соляная, серная, карболовая и др. Соляная и серная кислота убивает холерных вибрионов в разведении 1 на 10 тысяч воды в 1 минуту, карболовая кислота – 1 на 200, а сулема 1 часть на 1 миллион воды – в 5–10 минут. На этом основании врачи и пользуются некоторыми из этих средств для обеззараживания.

К нашему благополучию, соляная кислота в том или другом количестве почти всегда имеется в желудочном соке человека. Поэтому холерная зараза в здоровом желудке и гибнет, если попадет туда не в очень большом количестве.

Большой практический интерес представляет изучение жизнеспособности вибрионов на пищевых продуктах, овощах и фруктах. В кипяченом молоке вибрионы сохраняются от 10–15 дней до 4 месяцев, в сыром же в течение 2 дней, благодаря его закисанию и образованию молочной кислоты. В сливочном масле они могут жить до 26 дней. На картофеле и свекле до 2 недель. В чае вибрионы живут до 8 дней. На сыром луке до 3 дней, на вареном – до недели. На свежих огурцах до 4 дней. На поверхности винограда, при 37 градусах, вибрион погибает через три часа.

На хлебе вибрионы живут одни сутки, на мясе жареном 7 дней. На бумаге и монетах не более суток.

Замечательно, что холерная зараза на влажном, грязном белье с испражнениями сохраняется от 3 до 7 месяцев; на высушенном же белье она быстро уничтожается.

Наблюдали, что в испражнениях лиц, перенесших холеру, зараза сохранялась и выделялась в продолжении 10–56 дней. Испражнения здоровых лиц, бывших в соприкосновении с холерными, нередко содержат холерную заразу в течение 10–15 дней, хотя сами эти лица не подвергались заболеванию.

Наблюдения над последними холерными эпидемиями показали, что холерная зараза может долгое время сохраняться и даже перезимовывать в грязи-иле некоторых затонов р. Волги, у больших городов (Самары и Астрахани), а также в теплых местах городских водопроводов. Этим и объясняется возобновление холерных эпидемий в теплое летнее время после зимнего перерыва, как то и случилось теперь в Петрограде.

Как заражаются холерой

Больной холерой является главным вместилищем, источником и распространителем заразы, выбрасывая ее своими извержениями, а в них ее тьма-тьмущая.

Как известно, главные ворота, в которые вступает в Россию холера, – это города: Астрахань, Царицын, Саратов, Самара и Нижний Новгород, стоящие на реке Волге. Больным прежде всего приходится ехать на пароходах или баржах, где извержения их с холерной заразой спускаются часто прямо необеззараженными в Волгу.

В воде холерная зараза не только живет, но, когда вода теплая, может сильно размножаться. Здоровые люди, напившись такой зараженной воды, легко заболевают холерой.

Вода небольших речек, прудов и разных водоемов также может заражаться холерными бациллами, когда в них моют грязное белье после холерных больных, и тогда служит также источником заразы. Зараза от испражнений холерных больных может попадать в воду колодцев, прудов и речек из грязных отхожих мест и дворов с потоками дождевых вод.

От зараженной воды можно заболеть холерой не только когда ее пьют, но и когда ею умываются или в ней купаются. Здесь зараза может пристать к рукам или губам и после с пищей передаться в желудок и кишечник. Опасно такой зараженной сырой водой пользоваться для мытья посуды, столов, белья и проч.

Можно заболеть холерой и от фруктов и плодов, если они были вымыты сырой, зараженной, положены были в посуду, вымытую такой водой. Молоко, квас и другие напитки могут служить также проводником заразы, если посуда, в которой они сохранялись, предварительно вымыта была зараженной водой, или если напитки были разбавлены такой водой.

Заражение холерой через воду – самый частый, важный и самый распространенный путь заражения.

Опаснее всего вода в неглубоких колодцах, вырытых среди строений или по соседству с отхожими местами, помойными ямами и грязными местами. Затем опасна вода в небольших прудах, озерах и маленьких речках, протекающих по густонаселенной местности.

Никогда не пейте из таких водоемов сырой воды.

Другой путь заражения холерой – непосредственно от больных. Ухаживающие за холерными больными или находящиеся с ними в одном помещении так или иначе могут заполучить заразу от больных непосредственно, от соприкосновения, загрязняя руки, одежду, пищу, питье и проч.

Зараза от больного может заноситься ими соседям и в другие места; из комнаты больного, с грязным бельем или ведром, легко занести холерных вибрионов в реки, пруды и другие водоемы.

С молоком, хлебом, квасом, овощами и другими предметами зараза переносится из зараженного дома на базар и в другие дома.

Третий путь распространения заразы – это через мух и других насекомых. В особенности мухи с холерных испражнений и с других зараженных предметов могут переносить заразу на своих лапках и крылышках на разного рода пищу и питье, как то на хлеб, молоко, овощи и проч.

Как проявляется и протекает азиатская холера?

Смотря по тяжести припадка, различают три формы, три степени холеры: холерный понос, холерина и удушливая асфиктическая холера.

После какой-нибудь погрешности в пище или питье, а также после простуды, у человека вдруг, обыкновенно ночью или рано утром, появляется понос. Понос безболезнен и сопровождается урчанием в животе. Испражнения жидки, обильны, желтоватого или желтовато-бурого цвета, иногда совсем бесцветны. Число послаблений иногда бывает несколько раз в сутки. Понос обыкновенно продолжается от 1 до 3 дней, реже от 5 до 6 дней.

Эти холерные поносы представляют самую легкую для больного форму холеры и всего чаще кончаются выздоровлением, особенно при надлежащем лечении. Но они могут иногда переходить в тяжелую холеру. Эти холерные поносы представляют наиболее опасную форму в деле распространения болезни. Такие больные с легкими поносами, в которых содержатся холерные бациллы, мало страдают от болезни, и они часто предпринимают далекие путешествия и таким образом разносят холеру. Поэтому всякий, хотя бы самый легкий понос в холерное время должен обращать на себя серьезное внимание и не оставляться без лечения.

Вторую, более опасную форму болезни представляет так называемая холерина. Болезни или предшествует понос, или она начинается сразу. В большинстве случаев ночью или рано поутру больной внезапно пробуждается, чувствуя позыв на низ. Обильные желто-бурые, почти водянистые испражнения, похожие на рисовый отвар, быстро следуют один за другим 8–10 и более раз.

К поносам присоединяется рвота, сначала остатками пищи, а затем желто-зеленою, горькою или солоноватою жидкостью. Извергаемые рвотою массы вскоре получают своеобразный вид: бесцветны, водянисты, не имеют запаха, содержат небольшое количество беловатых хлопьев и напоминают отвар риса в воде. С учащением поноса и рвоты силы больных падают. У них появляется мучительная, неутолимая жажда, чувство давления под ложечкой, иногда доходящее до боли. Язык становится белым, изо рта идет дурной запах. Отделение мочи резко уменьшается. В конечностях, особенно в нижних, развиваются болезненные судороги. Кожа становится синеватой, особенно на губах и под ногтями, холодной на ощупь, между тем больной ощущает внутренний жар.

Часто и здесь, при холерине, болезнь стихает через несколько дней и постепенно наступает выздоровление; но нередко оканчивается смертью.

Тяжелый вид азиатской холеры, называемый также холодною, удушливой формой, развивается или из вышеописанных болезней, но гораздо чаще начинается сразу очень бурным течением и обыкновенно оканчивается смертью в течение первых суток.

Силы больного быстро падают, голос делается сначала ненормально высоким, а затем беззвучным. У больных развивается одышка, сильное стеснение в груди, кожа синеет, делается сухой, холодной, морщинистой, как у прачек, и временами покрывается клейким и холодным потом. Наружность больного резко меняется: глаза вваливаются, нос заостряется, щеки впадают, вследствие чего скулы резко выдаются. Больного сильно мучат судороги, особенно в икрах. Отделение мочи прекращается, испражнения становятся неправильными, льются под себя. Живот сильно втянут, при надавливании на него появляется боль и переливание жидкости в кишках. Испражнения, а также под конец и рвотные массы при удушающей холере всегда бывают похожи на рисовый отвар или молочный суп и без особого запаха. Рвота усиливается, биение сердца слабеет. Затем больной несколько как бы успокаивается, впадает в забытье и умирает.

Холера осложняется иногда воспалением почек и холерным тифоидом. В последнем случае у больного вид как у тяжелого горячечного (тифозного), лицо красное, часто бывает жар, язык высыхает и покрывается черным налетом. Вообще же у холерных жару не бывает, если ставить градусник под мышкой, а если поставить его внутри прямой кишки, то там он достигает часто до 40 °, а перед смертью и того более.

Тифоид продолжается от одной до трех недель. При холерном тифе рвотные массы бывают уже не рисовыми, а окрашенными желчью, и испражнения от примеси желчи желтоватыми и нередко с примесью крови и зловонными.

При тифоиде иногда на теле появляется сыпь то красными, то багровыми пятнами. Холерная сыпь не зудит. Сыпь эта не служит дурным предсказанием, а скорее благоприятным.

Встречаются иногда случаи заболевания холерой без рвоты и поноса, так называемая сухая холера. Она протекает всегда очень быстро и кончается смертью.

С другой стороны, в холерное время иногда при исследовании извержений кишечника находят холерных бацилл у людей, по-видимому, здоровых или только слегка недомогающих. Такие носители холерных бацилл особенно опасны в смысле распространения холерной заразы.

При вскрытиях трупов людей, умерших от холеры, находят сильные изменения во всех органах, особенно же в сильно воспаленных кишках. Сердце, мозги, печень, почки бывают сильно измененными и перерожденными, кровь оказывается сильно густой, дегтеобразной.

Замечательно, что трупы холерных остаются долго теплыми. Другою особенностью умерших холерных являются посмертные движения рук или ног вследствие сокращения мышц. Последнее явление нередко внушало темным массам подозрение, будто больных хоронили живыми.

Европейская, или Наша холера

Ежегодно, особенно в летнее время, бывают иногда острые желудочные заболевания, со рвотой, поносом и судорогами, похожими на настоящую холеру. Эта европейская холера вызывается особого сорта бактериями, но не холерными, а также, по-видимому, некоторыми испорченными пищевыми веществами.

В холерное время отличить нашу холеру от азиатской можно, только исследуя извержения больных. Когда в них не имеется холерных запятых Коха, то, значит, в данном случае имеется налицо наша европейская холера.

По болезненным припадкам очень походит на азиатскую холеру и детская холерина. Она выражается также рвотой, поносом и сильнейшим упадком сил и часто заканчивается смертью. Детская холерина обусловливается особого рода бактериями, которые, по исследованиям профессора Мечникова, чаще всего переносятся на пищу детей или непосредственно на губы их мухами. От таких летних, детских поносов, при неумелом уходе за детьми, у нас в России ежегодно гибнет около миллиона детей.

Личные предохранительные меры

Мы знаем, что холера передается людям главным образом через зараженную воду, поэтому в холерное время сырую воду пить из сомнительных источников ни в каком случае не следует. И не только пить, но не следует пользоваться такой водой и для других каких-нибудь надобностей, как то: умываться, мыть посуду, столы, белье и проч.

В зараженной воде рек, озер и прудов опасно купаться.

Поэтому в холерное время, чтобы не заболеть холерой, следует пить только кипяченую воду и для других всяких надобностей пользоваться такою же водой. Правда, где имеется чистая вода, из глубоких колодцев, родников, артезианская, или пропущенная через фильтры Пастера и Бэркфильда, можно пользоваться и сырою.

Всякая вареная и порядком подогретая пища безопасна. Пища и напитки должны храниться прикрытыми, защищенными от мух и других насекомых, чтобы они не занесли своим прикосновением холерную заразу. Ухаживающим за холерными больными никогда не следует кушать и пить в комнатах больных и с не вымытыми дочиста мылом руками. Фрукты и плоды сырыми есть опасно, на них так или иначе может попасть зараза; иногда они моются до продажи сырой, зараженной водой или загрязнены были насекомыми. Фрукты и плоды, опущенные в кипяток на минуту или облитые крутым кипятком, обеззараживаются и делаются безвредными. Одним очищением ножом кожицы с подозрительных фруктов и плодов обезопасить их нельзя: зараза с поверхности их может быть занесена ножом вовнутрь, на мякоть. Обычные рукопожатия при встречах в холерное время небезопасны.

Из домов, где имеются холерные больные, никогда не следует пользоваться какими-нибудь предметами, особенно пищевыми. Зная, что всякая зараза любит грязь, нечистоту, следует каждому, для предупреждения заболевания, заботливо соблюдать опрятность и чистоту тела, одежды, жилища и двора.

Чистота во всем, правильный образ жизни, самое строгое наблюдение за чистотой воды, пищи и напитков и за всем, что способствует расстройству желудка, помогут уберечься заболеть холерой.

Следует избегать употребления незрелых фруктов и вообще переполнения желудка пищей.

Не выходить утром натощак на работу. Закуска, особенно теплая, всегда сопровождается выделением у нас желудочного сока, в котором содержится соляная кислота, убивающая холерных вибрионов.

В случаях, когда, по необходимости, приходится пользоваться подозрительной сырой водой, можно ее легко обезвредить, если на 5 стаканов воды прибавить 6 капель йодной настойки или крупинку марганцево-кислого калия, что практикуется во французской армии. Избыток йода и марганца (безвредные) можно сглаживать прибавкой чая, кофе, вина. Для обезвреживания сырой воды пользуются также иногда хлорированием ее и бромированием (насыщением хлором или бромом) и некоторыми другими способами.

Без назначения врачей щелочных минеральных вод: содовой, сельтерской, боржомской и других – не пить.

Как кисловатые напитки препятствуют заражению холерой, так, напротив, щелочные способствуют.

Одно время широко пользовались разведенной соляной кислотой – по 10 капель на чашку отварной воды, раза три в день, после пищи, для усиления кислотности. Без совета врачей лучше ее не употреблять. При злоупотреблении ею бывали случаи, что вызывалось расстройство желудка.

Чай с лимоном, клюквенным морсом, пастилой и другими кисловатыми средствами – полезен.

При первом же появлении тошноты, рвоты и поноса необходимо обращаться к врачу или фельдшеру. Скрывать болезнь вредно, не только для себя, но и для других. Холера – болезнь излечимая, если захватить ее в начале. Даже в тяжелых случаях не следует отчаиваться, особенно при лечении в больнице.

Однако для большей еще безопасности, для лучшего еще предупреждения от заболевания холерой, советуем делать предохранительные прививки.

Предохранительные прививки

Некоторые заразные болезни, раз перенесенные, вторично никогда почти не повторяются, как оспа, скарлатина, брюшной тиф и др.

Это явление обгоняется тем, что в крови у перенесшего эти болезни образуются противоядия против живой заразы и выделяемых ею ядовитых веществ. Это и послужило основанием для приготовления предохранительных прививок, успешно действующих против заразных болезней. Так, чтобы человек не заболел настоящей тяжелой оспой, ему прививают на руках ослабленную, искусственно вызванную телячью оспу.

Впрыскивая под кожу человека настойку убитых холерных бацилл, мы тем самым заставляем организм вырабатывать противохолерные вещества, которые ядовито действуют на холерную заразу. Для того, чтобы больше образовалось этих противохолерных веществ, делают две или три прививки с промежутком в неделю. Предохранительное действие прививки начинается с пятого дня после нее, и действие ее продолжается до года.

Теперь прививки делают по способу немецкого ученого Колле, настойкой холерных бацилл, убитых чрез нагревание до 60 градусов. Эти прививки оказались очень полезными. У сделавших предохранительные прививки заболевания холерой наблюдались значительно реже, а если кто из них и заболевал, то течение болезни бывает более легким.

Прививка не вызывает каких-либо серьезных болезненных явлений, кроме незначительной боли на месте укола и иногда бывающего незначительного жару. Прививки советуют делать не в разгар эпидемии, а несколько заблаговременно. Прививки можно делать всем, в том числе и детям. Их не следует делать только у чахоточных, у страдающих воспалением почек, малярией и некоторыми другими изнурительными болезнями. Не советуют их делать также тем, у кого в холерное время имеются поносы.

Холерную прививку можно делать смешанной жидкостью (дивакциной) одновременно от холеры и брюшного тифа.

Меры общественные и государственные

В деле борьбы с холерой гораздо ценнее меры постоянные, общественные и государственные.

Легко говорить: не пейте сырой воды, остерегайтесь ее, но нелегко часто бывает выполнять это. Гораздо лучше, если города и земства позаботятся о доставлении населению чистой, здоровой воды водопроводами; много лучше, если они заботятся о чистоте почвы, на которой живет население, и о здоровых жилищах для бедного класса. Водопроводы с чистой водой, удаление всех нечистот из населенных мест, особенно при посредстве канализации, во многих местах совсем избавили население от посещений холеры, от тифа и кровавого поноса.

Насколько небрежность одного больного и недосмотр общественного управления могут вызвать громадные, гибельные последствия – приведу следующий поразительный случай.

В 1892 году богатый немецкий город Гамбург сильно пострадал от холеры оттого, что извержения одного холерного больного выброшены были с парохода в реку необеззараженными в то место, поблизости которого начиналась приемная труба городского водопровода. Вскоре вся вода водопровода оказалась зараженной холерною заразой. Десятки тысяч почти сразу заболели холерой, и из них в короткое время 12 тысяч умерло. Между тем расположенный совсем рядом с Гамбургом город Альтона, с особым водопроводом, в котором вполне обезвреживалась входившая в него вода, дал толькоединичные заболевания от заноса из Гамбурга.

Бедность, невежество, скученность, грязь, недоедание, физическая слабость являются, как упомянуто было выше, самыми благоприятными условиями для развития заразных болезней вообще, и в частности холеры.

Поэтому необходимо со стороны правительства и общества заботиться о просвещении народа, о доставлении заработка неимущему классу, о своевременной помощи во время общественных бедствий: войн, неурожаев, безработицы и т. п.

В городах и селах в такие времена необходимо устройство дешевых столовых, чайных и питательных пунктов, где нуждающиеся могли бы получать не только дешевую, но здоровую и питательную пищу. Все общественные учреждения и самоуправления должны серьезно заботиться об устройстве городскому пролетариату и сельскому бедному люду здоровых жилищ, бесплатной медицинской помощи, о достаточном числе больниц, чтобы при первых же заболеваниях холерой можно было бы помещать больных в больницу. Учреждения должны наблюдать за доброкачественностью и чистотой продаваемых населению пищевых продуктов и напитков. Они же должны заблаговременно позаботиться о предохранительных прививках населению против холеры, а также организовать возможно лучшие и действительные способы уничтожения заразы в домах заболевших.

Общественные учреждения в своем распоряжении должны иметь достаточно бань и прачечных, доступных по цене и совершенно бесплатных для беднейших классов населения, так как бани и прачечные, поддерживая чистоту, служат надежными средствами в деле борьбы с холерой.

Теперь, при советских учреждениях, когда во многих городах бани и аптеки сделались городским достоянием (муниципализированы), не трудно было бы провести эти мероприятия.

Некоторые, более простые, лечебные и обеззараживающие средства, а также уничтожающие насекомых, должны продаваться всем дешево, а для беднейших отпускаться даром из аптек.

На пароходах, на пристанях, на станциях железных дорог и других местах скопления и прохождения народа учреждения должны выставлять для питья в закрытых больших посудах, лучше металлических, кипяченую воду. Обыкновенно при посудах бывают повешены на цепочке кружки для общего пользования. Пользование ими не вполне гигиенично. При посредстве их может передаваться разная зараза. Поэтому полезно от времени до времени обезвреживать кружки кипячением.

В помощь общественным учреждениям в деле борьбы с холерой и вообще с заразными болезнями должно прийти на помощь правительство в виде Комиссариата народного здравоохранения. Санитарные декреты и распоряжения должны точно исполняться.

За последние годы особой комиссией по борьбе с холерой и чумой на реке Волге – этой главной дороге вступления их в Россию, а равно и по другим водным путям устроены были: врачебно-санитарный надзор на пароходах, на некоторых пристанях, а также больницы и врачебные пункты при них.

Необходимо эту полезную организацию продолжить и даже усовершенствовать.

Пора позаботиться об обеззараживании на пароходах извержений в холерное время в более широких размерах и совершенном виде.

Из средств этой комиссии ранее выдавались пособия земствам и городам на борьбу с холерой.

Существовавшие карантины пользы, как и следовало ожидать, мало приносили: так как главными распространителями холеры являются более легкие больные и часто даже здоровые – носители холерной заразы.

Только дружные, совместные усилия общества, учреждений, разных организаций, больничных касс, кооперативов и правительства смогут обеспечить и охранить народное здравие в широких размерах. Для этого необходимо врачебно-санитарное законодательство: по охране труда, детства, материнства, школы; по охране воздуха, воды, пищи, почвы, жилищ; по предупреждению и борьбе с такими грозными заразными болезнями, как бугорчатка (чахотка), сифилис, холера, тифы и проч.

Подобные законы, в связи с развитием просвещения и гражданственности, много принесли пользы в Англии и Германии в деле сохранения народного здоровья и предупреждения болезней вообще и холеры в частности.

Как другие народы борются с холерой?

С поднятием просвещения, культуры и благосостояния народов, с введением социальных реформ и разных оздоровительных мероприятий заболеваемость и смертность от заразных болезней вообще и от холеры в частности сильно падают или даже сходят совсем на нет.

Так, у нашей маленькой культурной соседки Финляндии, где царит замечательная чистота и опрятность даже в бедных семьях, где приняты и строго проводятся разные санитарные мероприятия, за последние годы совсем вывелись такие серьезные болезни, как холера, брюшной тиф и кровавый понос, происходящие главным образом от загрязнения почвы и от пользования населения дурной, зараженной водой.

Если эти болезни и заносились туда когда-либо больными извне, то дальнейшего распространения они там не имели.

Лично нам приходилось четыре года тому назад наблюдать, как превосходно поставлено было дело борьбы с заразными болезнями (занесли их русские) в этой маленькой Финляндии, чего, к сожалению, у нас не бывает часто даже и в больших городах.

Там всякий заразный больной, будь он хоть из очень богатой семьи или приезжий, обязательно должен лечиться в больницах, кстати упомянуть, прекрасно обставленных и замечательно чистых. Маленький город Ганге с 9 тысячами жителей имел у себя два водопровода с чистейшей водой и канализацией при них и для обеззараживания зараженных вещей прекрасно оборудованную дезинфекционную камеру. Все съестные припасы, продаваемые в городе, находятся под строгим санитарным надзором; молоко, масло и др. молочные продукты тщательно исследовались даже и на присутствие в них болезнетворных микробов. Нищих, протягивающих руку за милостыней, что можно видеть у нас очень часто, в г. Ганге я совсем не встречал. Для обездоленных жизнью, для вдов и сирот, городским управлением там построены за городом, в лесу особые дома, в которых они нашли приют и пользуются пособием от общества. Для работоспособных из них устроены работы в огородах и мастерских. Вот как финские общественные учреждения заботятся о своих гражданах и о своей меньшей братии.

Не мудрено, что там заразные болезни вообще не находят себе почвы для развития и некоторые из них совсем уже вывелись. Общая заболеваемость и смертность среди населения г. Ганге оказалась поразительно малой. Так, за 1912 и 1913 гг. смертность равна была всего 9 душ на 1000 человек населения, тогда как у нас в России она – 28 на 1000, а в некоторых местах даже достигает 40 и более.

Японцы – азиаты – 50 лет тому назад были совсем темным, невежественным народом и мирились с азиатскою грязью и восточною беспечностью. С приобщением к просвещению, культуре и новому строю жизни они предприняли ряд государственных и общественных мер по борьбе с заразами и стали теперь страдать от холеры и чумы совсем мало. Мало того, из японцев вышло уже немало всемирно известных ученых, которые своими открытиями оказали громадную пользу человечеству в деле борьбы с холерой и другими заразными болезнями.

Что касается наиболее культурных народов Европы, англичан, французов и немцев, то у них борьба с заразными болезнями ведется постоянно и планомерно и охватывает все стороны народной жизни: для них холера совсем не страшна.

В Германии выработаны точные правила на всякий случай, что следует делать при появлении холерных заболеваний, и правила эти строго проводятся в жизнь.

Там, между прочим, существует много врачебно-санитарных пунктов по границам и внутри страны для исследования выделений кишок у носителей холерной и брюшно-тифозной заразы, и, в случае открытия таковых, наблюдают за ними и лечат их.

Где лучше лечиться от холеры – в больнице или дома?

Холера – болезнь в высшей степени опасная и тяжелая. Лечить больных холерой, конечно, всего лучше и полезнее в хорошей больнице. Там больной постоянно будет под призором врача, фельдшера и подготовленной для ухода за больными опытной прислуги.

В больнице имеются все необходимые средства и пособия для лечения. Там может быть и более правильное и лучшее питание больных.

При лечении холеры с пользою применяются теплые ванны, разные согревания, лекарственные клизмы, вливания в вены – что удобнее всего применять в больницах.

При больничном лечении холерные чаще выздоравливают, чем при лечении домашнем. Вообще полезно поместить больного холерою в больницу, а еще полезнее его отделение для семейных: они тогда скорее могут уберечься от заболевания.

Скорое отделение первого заболевшего холерою в селе часто равносильно бывает совершенному прекращению болезни.

Нужно заботиться не только о себе, но беречь и других.

Предосторожности при обращении с умершими и их вещами

В случае смерти нужно как можно скорее похоронить покойника.

Хорошо предварительно смерть засвидетельствовать врачом или фельдшером.

Обмывать умершего не следует, а лучше поверх белья обернуть прямо простыней, смоченной в какой-либо обеззараживающей жидкости, и положить скорее прямо в гроб.

В видах возможных извержений и после смерти следует под низ подложить каких-либо тряпок с торфом, опилками, золой, песком и т. п., чтобы не было подтека из гроба.

Целовать покойников ни в каком случае не следует.

Хоронить необходимо в закрытых гробах.

Всякие сборы в доме родных или знакомых, поминки, тризны, а равно и многолюдные проводы не должны быть допускаемы.

Преступно мыть белье или другие какие вещи с умершего в речках, прудах или у колодцев, так как от этого могут возникнуть многие новые заболевания.

Опасно отдавать какие-либо вещи с умершего родным или знакомым.

Лучше всего загрязненные вещи с умершего сложить в корчагу или ведро и облить их предварительно кипятком или какой-либо обеззараживающей жидкостью. Солому и сор нельзя выбрасывать на двор. Лучше их сжечь в печке, а также сжечь и другие малоценные вещи, бывшие при умершем.

Для основательного обеззараживания и очистки помещения пригласить санитаров, по указанию врача.

Взгляд очевидца. Воспоминания об эпидемиях холеры, виденных мной

(А. Генрици)

Холера в Казани в 1847 году

Холера представляет собой явление в высшей степени сложное, загадочное. Это в буквальном смысле – сфинкс, который нас приводит в ужас своим смертельным взглядом, но которого мы до сих пор понять не можем, несмотря на то, что разгадкой его заняты тысячи ученых во всех странах света.

Ф. Ф. Эрисман

Штатный ординатор Генрици. Санитарный кордон у Казани. Обстановка в Казани. Лечение холеры. Устройство холерного отделения. Поведение палатной прислуги. Неуязвимость служащего персонала к холере. Болезнь и выздоровление Генрици. Паника перед холерой. Угнетенное состояние и повышенная эмоциональная чувствительность больных холерой. Начало холеры в Казани. Продромальные поносы. Выявление причин заболеваний среди солдат. Топография и климат Казани. Качество воды в Казани. Распространение холеры по Казани. Прекращение эпидемии. Приложение теории Петтенкофера к эпидемии холеры в Казани. Патологоанатомическое исследование погибших от холеры. Сопоставление теорий Коха и Петтенкофера.

В конце августа 1847 г. я был послан со студенческой скамьи штатным ординатором в военный госпиталь г. Казани, где уже свирепствовала холера^2. Не доезжая до города верст за шесть, я был поражен вблизи перевоза через Волгу формальностями санитарного кордона из конных казаков, расставленного вдоль реки. Кордонные казаки, растянутые в необозримую линию, сами порядочно терпели и платились здоровьем от лишений, особенно те, которые стояли подальше от деревень и проезжих дорог, где им трудно было вести свое хозяйство и некого было омагарычивать за пропуск. Вообще, кормовое хозяйство казаков было самое безалаберное и мизерное; пили они воду, какую попало, и хотя упорные слухи ходили, что холера гнездится в одной только Казани с ее слободами, не распространяясь на уезды, но кордонные казаки одинаково относились как к убегавшим из Казани, так и к направлявшимся туда. Особенную проявляли строгость к проезжим, когда усматривали в том их нужду либо считали их более беззащитными. Без шума на кордоне не обходилось. Только военная форма и казенная подорожная спасали проезжих от нападок и притязаний кордонных. К пешим они относились еще строже, но защитницею последних была ночная темь, когда конному невозможно гоняться за пешим на неровной и обрывистой местности и когда переправа на лодках производилась между недоступными для конного местностями.

Самыми поразительными последствиями такой деятельности кордона были: непомерная дороговизна в Казани, питавшейся предметами первой необходимости из уездов, и страшная паника перед холерою – до того страшная, что у проезжих морозом подирало по коже от баснословных толков, даже приходилось слышать о холере на последних станциях и на кордоне. У проезжих от мнительности и страха действительно расстраивалось пищеварение, и нелегко мне было уговорить одного из моих попутчиков скрыть свое расстроенное здоровье на кордоне. Проехавши кордон и ближе к слободам и городу, уже не приходилось слышать не только сказочных, но и правдивых рассказов о холере; все как-то тупо относились к себе и ко всему окружающему, казались какими-то пришибленными^3, и на кордон все жаловались, как на какую-то напасть.

И в самом деле, что могли бы казаки сделать и на что решиться, если бы в числе проезжих или прохожих оказался больной холерой?! Ведь ни врачей, ни фельдшеров на кордоне не было, когда и в Казани в них ощущался недостаток; а каких-либо приспособлений для помещения и ухода за больными на кордоне тоже не было. При проезде предместьями и городом меня немало поразило число закрытых ставен в домах, а вид целых кварталов с почерневшими остовами домов, оставленных жителями после пожаров 1827 и 1842 гг., довершал удручающее впечатление запустения. Зная восточный обычай закрывать ставни в солнечные дни, я все-таки недоумевал, тем более что было уже после полудня, а погода в этот день, 2 сентября, стояла ветреная и довольно пасмурная, почему я и решился спросить разъяснения у своего ямщика. Тот отчаянно замахал головой, приговаривая: «Ах, да и не спрашивай про то и не рви ты у меня нутра из утробы; сам ты должен знать, что коли в каком доме та самая холера народец-то повыдушила, то и ставню велено закрыть. А тоже много ставен позакрывали и страстей ради, да сами разбежались куда попало, только б не сидеть у своем доме. Тоже бают, что в чужих людях она не так на тебя набрасывается».

На базаре оживления мало, сделки скорые, без шуму, а грязь на базаре и улицах, а особенно во дворах и в домах, баснословная. На другой день по приезде я был назначен в холерное отделение военного госпиталя, в котором до меня управлялся один Зедерштедт, бывший после профессором в Казанском университете^4. Та сотня больных, которых я застал в отделении, представляла без исключения полную картину цианотической холеры в разных ее стадиях, но более в алгидной^5. В периоде улучшения было три и не более четырех человек. Улучшение узнавалось по реже повторявшимся испражнениям и рвоте, по меньшей стремительности струи, которою выделялись испражнения, и по восстановляющейся фекальности последних, по уменьшившейся апатии и по меньшему впечатлению холода, производимому телом больного при его дотрагивании, пульс еще оставался неуловимым, и звучность голоса еще не возвратилась. Восстановившееся, хотя бы в самом малом количестве, выделение мочи всегда было верным признаком надежного улучшения. В общей сложности вошедшие в алгидный период почти все умирали через три часа до суток и не более 30 часов после наступления алгидного периода. Выздоравливающие после короткого алгидного периода поправлялись скоро (в сутки и до трех), причем последними исчезающими признаками перенесенной болезни были цианотическая окраска кожи и заострившийся нос. Выздоравливающие же после 8- до 12-часового алгидного периода поправлялись долго; их цианотическая кожа долго не получала нормальной упругости, а голос оставался еще сиплым несколько дней после восстановления мочеотделения. В этих случаях скоро наступающая реакция или, другими словами, быстро подвигавшееся улучшение было более угрожающим, чем утешительным явлением. Заболевали холерою более ночью или по утрам, вскоре после пробуждения. Преобладающее число заболевавших приходилось на солдат казанского гарнизонного батальона, затем на казаков и не меньше на арестантов, которых особенно много в Казани, как в пересылочной станции. Но было много больных посторонних ведомств и разночинцев, между прочим и сторож Казанского университета, так как в холерное время университет с клиникой были закрыты, а больничных учреждений было вообще очень мало.

Лечение тогда состояло во внутреннем употреблении противопоносных средств, по преимуществу опия с разными возбуждающими и эфирными веществами; в теплых ваннах с горчицею^6; в растирании тела, и особенно конечностей, суконками, напитанными разными раздражающими веществами: скипидаром, аммиачным спиртом и настойкою волчьего лыка, как для восстановления температуры тела, так и с целью успокоить корчевые движения, и, наконец, еще в приставлении горчичников на живот и на икры – в качестве отвлекающих^7.

Холерное отделение помещалось в одной из половин каменного здания и начиналось тотчас у входных дверей, занимало ряд палат, сообщающихся с общим длинным наружным коридором, который заканчивался глухою стеною, у которой был устроен ретирадник. Ряд больничных палат заканчивался пустою комнатою, не занятою потому, что одна ее стена была наружная, а другая отделяла комнату от ретирадника, вследствие чего она была холодная, сырая и по временам имела дурной воздух. Несмотря на это, мне пришлось вскоре после приезда занять эту комнату под свою постоянную квартиру. Под мою постель была взята пустая кровать из холерного отделения, и если сказать правду, то в моей квартире подчас невыносимо попахивало загнившим ретирадником, в котором воздух до того бывал острый, что вошедшему не только бил в нос, но и раздражал глаза. Следовательно, нет сомнения, что гниение в нем поддерживалось беспрерывно и с давних пор. Туда же выносились и все испражнения из холодного отделения. Этот же ретирадник служил для прислуги любимым местом для курения трубок и подчас для беседы. Ту же палатную прислугу я зачастую, особенно ночью, заставал на опустевших больничных койках, – и, несмотря на такое небрежное содержание ретирадника и тесное сближение всего служащего персонала с холерным контингентом, я не помню, чтобы хоть один врач, фельдшер либо служитель холерного отделения захворал холерою во всю эпидемию^8. Этими фактами столько же подтверждается то Кохово мнение, что преобладанием гнилостных бактерий уничтожается всякое развитие холерных бацилл, сколько опровергается возможность заражения холерою через соприкосновение с больными.

Чтобы не разойтись с правдою, я должен сказать, что в конце октября я однажды возвратился из-за реки Булак с практики с расстройством желудка в госпиталь, в свою комнату. Это обстоятельство подняло на ноги всех служивших в отделении. Фельдшера с усердием проделали на мне все приемы, к которым я их приучил в уходе за холерными. После троекратного стула я ослабел; почему был уложен в постель, живот и спину обложили мне горчичниками, заставили проглотить 20-гранный^9 порошок каломели^10, напоили через силу крепким мятным чаем и закутали в шерстяные одеяла, под которыми я скоро заснул. На другое утро я проснулся в поту, здоровым, хотя более недели корчился от последствия горчичников, которые сняли утром, не желая меня будить, и еще от того простого убеждения, что «в холере горчичник кожи не портит»11.

Надо заметить, что, посещая больных за рекой Булак, я все старался сокращать свои визиты по той причине, что, пребывая в этой местности, я всегда ощущал сильные урчания и переливания в животе. В день же моего заболевания, по причине большего числа пациентов, я пробыл там более шести часов; и не остерегся выпить сырой воды. Упоминаю об этом случае как о явно нехолерном. Положение мое тогда было такое, что, не имея своего хозяйства, я везде ел и пил все, что мне предлагали; к тому же, при беспрерывных трудах, мало приходилось спать, и то в сырой комнате. При такой беспорядочной жизни и без холеры нелегко было жить.

При этом я должен рассказать о тех результатах паники перед холерою, которых я был свидетелем. Мой товарищ по службе, доктор Т., никогда не посещавший холерного отделения, все время эпидемии особенно любил развивать ту идею, что холера более всего поражает малокровных людей^12. Так оно, действительно, и случалось в его городской практике – в среднем сословии и между богатыми татарами. Но никто не мог думать, что эта идея сделалась любимою его темою только потому, что он себя считал образцом малокровия и потому неизбежною жертвою настоящей эпидемии. В ноябре, когда эпидемия стала уже слабее, вдруг разнесся слух, что Т. захворал холерою. Оказалось, что он принимал много предохранительных эссенций и получил желудочно-кишечный катар с фекальными, впрочем, испражнениями, вздутием живота, отрыжками и небольшой реакцией. Но не легко его было лечить потому, что как врача и мнительного человека трудно было убедить в правде. Затем он вскоре перестал есть и потерял сон. Так, я его застал однажды ночью в тоске, слоняющимся из одной комнаты в другую. Встретившись с ним у порога, я не вынес кислой его физиономии и разразился смехом, оправдываясь тем, что, протягивая мне руку, он показался мне более похожим на нищего, вымаливающего Христа ради хлеба, чем больным. Этого было довольно, чтобы Т. привести к сознанию, что ему не спится от голода. Накормив его и напоив мятным чаем, я для памяти налепил ему слабый горчичник и, уложив спать, сам пристроился поблизости. Утром я его оставил спящим, и с тех пор, хотя не тотчас, наступило выздоровление. Найдено было верное средство к исцелению – насмешка^13.

Другой подобный случай был с весьма богатым купцом, Ж-м. Опасаясь заразиться, он не оставлял своей комнаты, где с жадностью собирал все сведения о холере и ограничивался постною пищею, от которой отощал и ею расстроил желудок. По его убеждению, это была холера, от которой он принимал различные хваленые средства, еще более усиливая диету, – и как человек пожилой, быстро теряя силы, скоро умер.

Еще один образец гибельного влияния страха я видел на одном унтер-офицере Казанского гарнизона, уже выздоравливающем от холеры, но не получившем от меня позволения вставать с койки. На следующее утро я с ним обменялся двумя-тремя словами, а при одной из вечерних визитаций, не затрагивая его, прошел далее к тяжкому больному. На другой день я узнал о смерти этого унтер-офицера. Причем фельдшер передал мне, что после моей визитации больной не принял от него мятного чаю, объяснив, что ни к чему пить чай, так как он знает, что умрет, потому и доктор его, как безнадежного, пропустил и в последний раз хмуро как-то на него посмотрел, что означает: «все пропало!». Никакие убеждения не могли его успокоить. Меня же дома не было, так как я в это время ночевал у Т-на; я тогда вспомнил следующее. Когда в последнюю визитацию я остановился у этого унтер-офицера, лежавшего в шаге у окна, то из последнего лучи заходящего солнца до того ярко засверкали, что глазам моим стало больно. Поэтому я, схватившись рукою за лоб, отскочил. Это мое движение было понято больным за отчаяние лечащего врача. Из этого одного случая ясно вытекает, что, хотя холерные больные не бредят подобно лихорадочным, но зато, при крайнем истощении и угнетении их нервной системы, угнетающие страсти, обида, оскорбления, мнительность, страх и ревность имеют для них роковое и гибельное значение, чему примеров я видел много^14. Так, в 1870 г. я лечил вблизи Одессы одну полковницу от адинамической холеры. На третий день после приступа она уже ходила и чувствовала себя хорошо, но я обязался посещать ее до полного укрепления в силах. На пятый день я ее застал здоровою – и только анемичной. Но в это время у ней подвернулся повод приревновать к кому-то своего мужа. Когда я с нею прощался, то она просила меня более не приезжать, так как она ясно поняла, что в своей семье более никому не нужна. После этого она вскоре впала в полуобморочное состояние и ночью сошла в могилу без рецидива холерных явлений.

Сколько видно было из рассказов очевидцев, холера в том году появилась в Казани вдруг, неожиданно. С 4 июля она уже свирепствовала в Астрахани, а затем в Саратове, и все признавали, что в этот раз холера идет на север, следуя бассейну Волги. Поэтому следовало ожидать ее появления в Казани, как в очередном приволжском городе. Но под влиянием хорошей погоды и совершенного затишья в заболеваемости лихорадками и другими сезонными болезнями все население ликовало. Если делались приготовления для встречи холеры, то они производились одною администрацией, без всякого участия со стороны беспечного населения. Но вдруг в конце того же месяца захворал студент Аристов, выпивший в тот же день вечером после бани выдохшегося и холодного пива. К утру следующего дня он умер от цианотической холеры. В день его смерти захворали на Грузинской улице одна дама и двое мужчин из среднего сословия и тоже умерли. Так началась холера в Казани с лучшей и более возвышенной части города и с более достаточного среднего сословия во время совершенного затишья лихорадок и, по показаниям жителей, не предшествуемая продолжительными поносами. В последнем обстоятельстве я совершенно сомневаюсь по той причине, что тогда в Казани было мало врачей, и все они вращались более в среднем сословии. Статистических бюллетеней тогда не существовало; невежественное же татарское население редко прибегало к врачебной помощи, а на прочее простонародье мало обращали внимания. С другой же стороны, если принять в соображение, что настоящие продромальные поносы, или холерина, не сопровождаются тем тягостным недомоганием, отрыжками, пучением живота, болями в животе перед испражнениями, отвращением от пищи и прочее, как это бывает при катаре желудка и кишечника, то понятно, что без усиленной пропаганды врачей об опасности именно безболезненных и легких поносов, но стремительных и без ветров, – никому из не посвященных в медицину и не придет в голову беспокоить врача такими легкими случайностями, тем более что они переносились даже легче всякого расстройства желудка от обыкновенных погрешностей в диете.

В первые же четыре дня моего заведования холерным отделением доставлялись в госпиталь больные исключительно в алгидном периоде, что заставило меня допрашивать каждого из них: сколько времени до прибытия в госпиталь он прохворал холерой, т. е. приступом? И как долго до приступа он страдал поносом? Оказалось, что все прибывшие из гарнизонного батальона до появления приступа страдали поносом, а то и рвотою не менее пяти дней, а с наступлением приступа отвозились в госпиталь, редко тотчас, чаще же спустя несколько часов. Вписывая такие показания в историю болезни, я сначала за все первые четыре дня, а затем каждый день подавал рапорт о доставленных в отделение холерных с прибавлением о каждом из них двух упомянутых сведений.

Кроме того, мною было дознано, что весь контингент из гарнизонного батальона прибывал прямо с огородов. И что все эти заболевшие, ничего теплого по утрам не получая, утоляли жажду, а то и голод сырою водою либо хлебом с водою, которую они брали из ближайших к огородам мелких колодцев, служивших большей частью для поливки. Некоторые из них страдали прежде поноса лихорадками, а иные имели кратковременные и несильные ознобы до наступления либо в течение незначительного еще поноса. Понятно, что такие рапорты не могли остаться без огласки, бросили немалый свет на численные и преимущественные заболевания рабочего класса и крепостных и причинили много тревоги и мне, и другим. Но все-таки в конце концов работы на огородах были запрещены, а солдатам гарнизона велено было по утрам давать сбитень либо чай и не отказывать в кипятке для того, чтобы они во всякое время дня и ночи могли себе заваривать мяту, липовый цвет, шалфей и прочее, выдаваемые из госпитальной аптеки по первому востребованию, – и все это во избежание питья ими сырой воды. Как только эти правила вошли в силу, как стали доставлять в госпиталь больных с первоначальными поносами, то смертность не только между солдатами гарнизона, но и между прочим рабочим людом прекратилась. Холерное отделение сократилось, а выросло отделение с поносами до сотен. После немногих жертв в возвышенной части холера показалась на окраинах города, особенно расположенных по озеру Кабан, а затем перенеслась в низменные улицы за реку Булак, где и производила обильную жатву до конца эпидемии.

Чтобы выяснить порядок появления и причины неодинакового распространения холеры в разных частях города, я вкратце коснусь топографии и особенностей климата Казани.

Казань расположена под 56° с. ш. и 67° в. д. от острова Ферро, на левом и возвышенном берегу реки Казанки, которая, впрочем, протекает, извиваясь, на расстоянии 0,5 до 1,5 версты от северной части города. Изотерма Казани +2,5 °R, средняя зимняя температура −10 °R, средняя летняя +14 °R^15. Климат континентальный со знойным летом и холодною зимою с частыми метелями. Летняя жара в июне доходит до +29 °R в тени, но в том же месяце бывают и утренники. В январе и феврале холода доходят до −32,5 °R, так что ртуть замерзает. На юге от Казани и в местности невысокой, стоящей футов на 10 выше уровня Волги, находится обширное водохранилище, состоящее из трех озер: Верхнего Кабана, Среднего и Нижнего, сообщающихся между собою. Средний подходит к слободам города, где соединяется посредством узкого протока с Нижним Кабаном. Из последнего вытекает речка Булак (в виде канала), протекающая срединою города и впадающая у северной его части в реку Казанку. Таким образом, протоком между озерами, Нижним Кабаном и рекою Булак город разделяется на северо-восточную, возвышенную, и на юго-западную, низменную и довольно болотистую, части. Из Нижнего Кабана Казань довольствуется водою.

Река Казанка течет весьма тихо. Своими извилинами она огибает северную часть города, вдающуюся в извилину реки в виде мыса, и затем адмиралтейскую слободу и верстах в трех дальше слободы впадает к западу от Казани в Волгу. Глубина Казанки 2–3 аршина, а на перекатах от 10 до 12 вершков; устье засыпано песком; берега весьма крутые, грунт дна известковый. Вода поэтому негодная даже для стирки, и река не судоходна. Только весной, в половодье, суда доходят до адмиралтейской слободы, а Малые суда по реке Булак проходят в город и в озеро Кабан.

Наконец, Волга, протекающая верстах в пяти от Казани, представляет для нас особенный интерес. Ее истоки поднимаются всего на 1000 футов над уровнем Каспийского моря. Поэтому, при ее длине в 3480 верст, горизонт воды в ней на протяжении трех верст понижается менее чем на 1 фут. При таком медленном ее течении и частой перемене своего направления резкими поворотами и большими излучинами, имеет песчаное либо илистое мягкое дно и, протекая большею частью между берегами, состоящими из наслоения мягких земель, она легко образует отмели, острова, меняет часто свой фарватер, а принимая до 20 притоков, при полноводии, когда вода в ней подымается на 49 футов выше обыкновенного уровня, она подрывает свой правый высокий берег либо заливает низменный левый местами верст на 30, оставляя на нем много стоячих вод. Сама дельта занимает около 200 верст между крайними протоками, представляя бесчисленное множество болот и заливов со стоячими водами. Все это, при условии жаркого климата, способствует развитию заразных болезней.

Поэтому и становится понятным, что как только чума или холера появлялась на Каспии, то не река, имеющая более быстрое падение и течение, как, например, Урал, а непременно медленная и широкая Волга, богатая болотами и заливами со стоячею и гнилою водой, принимала на себя роль распространителя заразы вдоль своего бесконечного бассейна, берега которого все более и более застраиваются городами, деревнями, а что еще хуже – фабриками и заводами, спускающими в него большую часть своих нечистых вод.

Волга, протекая к западу от Казани в пяти и от адмиралтейской слободы верстах в двух, тут же поворачивает на юг, делая верст в пятнадцать излучину, которой выдающийся изгиб каждый год в половодье ближе и ближе подходит к городу; глубина ее у Казанки 30 футов; дно мелкопесчаное. В обильные водою годы возвышение Волги весною у Казани достигает 36, а в скудные только до 9 футов. В 1847 г. она вскрылась 7 апреля (а Казанка днем раньше), навигация же открылась 18 апреля, а закрылась 8 ноября. Ширина ее тут от 400 до 450 саженей. Правый берег ее (по Бергу) состоит снизу из слоя раковин, выше – из груд песка, глины и ила и из верхнего – почвенного и самого толстого пласта вязкой глины, перемешанной с песком и рухляком. В пределах Казанской губернии правый, нагорный ее берег господствует над левым, низменным и болотистым, до самого поворота Волги к югу.

Казань состоит из нескольких частей, собственно из города и окружающих его слобод, из которых пять сливаются с общею массою строений, а прочие стоят отдельно на берегах реки Казанки и озера Кабана. Возвышенная сторона города ограничивается к юго-западу Проломною улицей, а с северной стороны высотами более выдающимися в виде мыса в излучину реки Казанки, представляя плато между Казанкою и Булаком, протекающим среди города. Нагорная, здоровая часть города возвышается над уровнем Волги на 90 футов, за исключением небольшой котловины, окружающей Черное озеро. За ней расположена низменная часть города, большая по пространству и по числу жителей, она очень нездорова, особенно забулачная. Волга, подымаясь от 9 до 36 футов над обыкновенным своим уровнем, заливает весною левый берег версты на четыре от фарватера и низменную часть города вместе с Булаком и возвышает воды Кабана, причем затопляются западные части (более 10 улиц) города, некоторые дома по берегам Кабана и прилегающих к нему Архангельских слобод и песков.

Не только Казанка, но и река Булак в половодье делаются судоходными в такой степени, что мелкие суда из Казанки заходят по ней через город в нижний Кабан. Если Волга полноводием своим наносит надолго страшный вред жителям низменных кварталов, разрушая их жилища и надолго делая их вредными для здоровья, то, с другой стороны, так как половодье сопровождается значительным волнением, – она растворяет нечистоты, накопившиеся в Булаке и озере, и при обратном падении уносит их в свое русло, через что вода Кабана опять делается чистою, свежею и, до нового в нем накопления нечистот, годною для питья.

Из сказанного видно, что, несмотря на такое обилие воды в самом городе и кругом его, Казань страшно терпит от недостатка хорошей воды: вода Казанки не только не годится в пищу и для питья, но и для стирки. До Волги далеко, да и в ней вода не хороша, потому что вверх по ней много фабрик и заводов, спускающих в нее все нечистоты. Лучшая по анализам вода озерная, из Кабана. Хотя невооруженный глаз различает в ней летом играющих инфузорий, все-таки, очищенная фильтром, вода эта годна для употребления. Воды озера Кабана питаются ключами; но нечистоты, стекающие из окрестных домов и улиц, загрязнили и дно озера, и канал Булак, который в последнее время, кажется, запрудили для того, чтобы иметь воду на случай пожара, чем окончательно испортили воду в Булаке и в озере. Город, правда, имеет до 500 колодцев, но вода в них большею частью не хороша, во многих ее накопляется мало. Кроме того, в высокой части города есть еще Черное озеро, кругом которого устроен общественный сад. Местность эта сама по себе уже представляет довольно глубокую котловину, дающую все условия всегдашней сырости. Но все-таки пока оно сообщалось с другим, Банным озером, имевшим сообщение с Казанкою, вода его менялась и была сносною. Но Банное озеро давно засыпано, вследствие чего Черное не имеет никакого стока, более и более загрязняется нечистотами, стекающими в него со всех возвышенностей, которыми оно окружено. Вследствие этого, особенно по таянии снегов, оно распространяет гнилой запах на далекое расстояние, а вода его грязно-глинистого цвета. Наконец, есть еще Театральное озеро также с негодною водою, но менее вредное Черного только потому, что меньше последнего и не окружено высотами. Лучшая вода во всем городе добывается из крепостного ключа на западном краю и из колодцев военного госпиталя на восточной окраине северной и нагорной частей города.

Здания военного госпиталя со всеми своими службами и квартирами для служащих расположены отдельною группой на ровной и довольно возвышенной местности, со всех сторон на большом расстоянии окруженной холмами, и отделенной от города оврагом. Один колодец, принадлежащий госпиталю, очень глубок, так что вода из него вытаскивается посредством ворота, на что требуется не менее 10 минут; другой тоже глубок. Вода госпитальных колодцев светлая, холодная и вкусная, добываемая из глубоко лежащих триасовых пластов, не подлежит никаким изменениям от колебания почвенных вод, атмосферных осадков и потому составляет, особенно в холерное время, неоцененный клад, обеспечивающий от заноса холеры питием воды всю эту местность. Тем только я и могу объяснить то обстоятельство, что во всю эпидемию между постоянными жителями госпиталя и служащими в нем не было ни одного холерного заболевания. Это мое замечание получает большую категоричность, когда вспомним, что форт Вильям в Калькутте, г. Мадрас и другие местности Бенгалии, в которых холера господствовала непрерывною эпидемией, избавились от холерных заболеваний одним хорошим водоснабжением.

Тем же обстоятельством объясняется малая заболеваемость холерою арестантов, так как пересыльная тюрьма в Казани питалась водою из крепостного ключа. Заболевали они только на работах, вдали от тюрьмы. Касательно развития холеры в Казани мы остановились на том, что в забулачной части города холера продолжалась до самого конца эпидемии. То же, хотя в меньшей степени, можно сказать о всех слободах, тогда как в нагорной части города она проявлялась после кратковременной вспышки только отдельными случаями тяжких заболеваний и притом более в улицах, принадлежащих к Черному, и менее в других, прилегающих к Театральному озеру. К концу эпидемии приступы стали слабее, реже до них доходило, а большею частью все течение холеры ограничивалось явлениями холерины. Так продолжалось до 18 ноября, когда объявлено было о ее прекращении, и только спустя еще несколько дней стали появляться гастрические расстройства со свойственною им реакцией и чувством недомогания. Если холера в нагорной части города обнаружилась несколькими днями раньше, чем в низменных, то это объясняется как непосредственным влиянием нечистого и замкнутого Черного, а отчасти и Театрального озер, находящихся на нагорном плато, так и тем, что, в палящую жару быстро подсыхая, они способствовали более скорому падению почвенных вод в окружающих их нагорных местностях, чем Булак в низменных, и тем более, что узкий Булак, получая воду из обширного водохранилища (Кабана) позже Казанки и Волги, начал терять ее уровень. То есть, если станем нагорную и низменную часть Казанки рассматривать как две отдельные местности, из коих каждая имеет свою отдельную систему вод, то никаких противоречий против почвенной теории Петтенкофера не найдем. Стоит только вспомнить, что само дно озер Черного и Театрального находится от 70 до 75 футов выше обыкновенного уровня вод Волги, Казанки, Булака и озера Кабана, чтобы согласиться с тем, что колебание почвенных вод в местностях, лежащих выше этих двух озер, исключительно зависело от понижения уровня в последних, и что их падение должно было начаться прежде, чем в местностях низких, подпираемых водами упомянутых рек и озера Кабана^16.

Чтобы не разойтись с историческою правдою, я должен упомянуть относительно практиковавшегося мною лечения. В 1847 г., за несколько недель до моего отправления в Казань, я уже знал, что в качестве клинического врача буду отправлен в административный и торговый центр, бедный вообще и особенно военными врачами. Поэтому в остававшееся для меня время пребывания в Петербурге я употреблял всевозможные усилия к приобретению точных сведений о холере и ее лечении, а по пути, проезжая через Москву, я пробыл в ней почти неделю, не отставая это время от профессоров Овера^17 и Иноземцева^18, выспрашивая все детали их взгляда и повергая на их усмотрение сложившиеся у меня воззрения на холеру и особенности ее лечения по тем разнородным шаблонам, какие у меня были в то время под рукой. Между прочим, в Петербурге, на толкучем рынке, в одной макулатурной лавчонке, я случайно наткнулся и приобрел «Отчеты о течении и лечении холеры на Кавказе» какого-то полкового штаб-лекаря Тилезиуса, изданные в начале нынешнего столетия. Из сравнительных таблиц различных в то время употреблявшихся способов лечения ясно вытекало, что самые лучшие результаты достигались внутренними 20-гранными приемами каломели и наружным употреблением раздражающих средств, в особенности горчичников. Весь остальной сонм испытанных уже в холере средств напоминал обоюдоострый нож – не больше. С такими малыми надеждами я принял холерное отделение в Казанском госпитале.

Вскрытие трупов я производил через 36 часов после смерти, причем из обыкновенной посмертной картины холерного процесса, кроме худобы тела и остающейся грязно-синеватой либо пестрой окраски кожи, более рельефно выступали: бледность слизистой желудка, лишенной почти повсеместно эпителия; то же в двенадцатиперстной и тонкой кишке с тою разницею, что чем ниже исследовалась последняя, тем чище слизистая оболочка была обнажаема от эпителия и тем более на вид казалась слабо розоватою, хотя вялою.

Ближе к Баугиновой заслонке геморрагические пятна и несколько кровянистая окраска рисовидного содержимого; ни следов гноя, ни загнившего продукта слизистой оболочки с пронзительным запахом, ни злокачественного гноя при макроскопических исследованиях я не замечал.

Легкие представлялись большею частью, потерявшими свою мраморизацию, несколько спавшимися; местами, особенно в нижних долях и сзади, представлявшими много инфарктов, в более рельефных случаях дававшими вид сплошной, непроходимой мясной массы (carnificati).

От воспалительной, красной гепатизации она отличалась более темным цветом, мягкостью, худо очерченными границами, гибкостью и способностью растягиваться, тогда как красная гепатизация при сгибании ее надламывалась, а при растяжении легко надрывалась. Правый желудочек сердца растянут кровянистыми, темными и рыхлыми сгустками; в левом более плотный, мало кровянистый, более впадающий в желтый цвет, волокнистый сгусток, местами на треть объема состоящий из одной волокнины. Если исследовать разрез сердца и стенок аорты, то легко было убедиться, что такой непрерывный сгусток, постепенно уменьшаясь в толще, тянется до дуги аорты и дальше, представляя главное содержимое больших артерий. Продолжая разрез желудочка до дуги, мне удавалось вытаскивать из аорты различной длины сгусток, смотря по тому, на каком месте аорты он оборвется.

Принимая в соображение быстрое появление цианотической окраски сначала на конечностях, а затем и на коже всего тела, громадные выделения кишечником сывороточных частей крови, а затем находимые в трупах скопления волокнины в больших центральных артериях и в левом сердце, нельзя было не прийти к тому заключению, что суть болезненного процесса во время приступа в цианотической холере заключается в быстром разобщении, или в разложении, составных частей крови с явною локализацией или отложением сыворотки ее в кишечнике, красных частей в венозной системе и волосных сосудах, а волокнины в стволах артерий. Роговица потускнувшая, мутная, спавшаяся вследствие обеднения глазных камер и самой роговицы водою; захваченная между большим и указательным пальцами, не представляла никакой упругости и без труда укладывалась в складку^19.

«Мякоть легкого сжатая, сухая, в разрезе светло-алого цвета, бескровная; кровь выступает только крупными каплями из разреза больших и средней величины ветвей легочных сосудов» (Пирогов Н. И., 1849).

Вот те грубые наблюдения, по которым я тогда настаивал на внутреннем употреблении каломели, и, получив согласие товарищей, я в тяжких формах не давал менее 20 гран за раз, с холодным мятным чаем, быстро проводя ложку за корень языка. Назначение каломели при холере совершенно соответствовало тогдашним понятиям о каталитическом действии некоторых лекарств. При отыскивании противоядия при холерной отраве была назначаема каломель также и по тому соображению, что часть ее действием соляной кислоты желудочного сока превращалась в cyлему. Кроме того, как ртутным средством ею старались противодействовать быстро и явно образовавшемуся в холерном процессе разобщению составных частей крови, именно сыворотки в кишечнике, красных частей в венах и волосных сосудах, а волокнины в артериях. К тому времени ванны стали реже употребляться потому, что, часто получая больных на исходе алгидного периода, трудно было последних держать в ванне, а иные умирали прежде помещения их туда, и потому, что при глубоком сидении слабое и без того дыхание еще более стеснялось. Кроме того, хотя в горячей ванне тело пассивно нагревалось и корчи затихали, но зато после ванны температура больного падала чрезвычайно быстро, а с нею и пульс. Что же касается корчей, то они часто появлялись в дыхательных, особенно в зубчатых, мышцах груди с явною болью в местах их прикреплении.

Таким образом, вся моя терапия состояла в каломели, в горячем чае – при поносах либо в холодном мятном чае при рвоте и при сильном жжении в кишечнике; в приставлении горчичников на живот и спину при поносе с рвотой; либо на спину, ляжки и плечи при корчах в конечностях и мышцах грудной клетки. В прикладывании горячих бутылок либо кувшинов к конечностям; в реакционном периоде в употреблении холодных компрессов к голове и согревающих к животу, так как в этом периоде все старания направлялись к тому, чтобы как пульс, так и температура не быстро усиливались, – и тут хинин и холодные компрессы оказывали большую пользу. В более легких расстройствах, до наступления холерного приступа, ограничивались одними мятными каплями либо к ним прибавляли незначительное количество опийной шафранной настойки^20. В случаях, сопровождавшихся слабостью, та же опийная тинктура даваема была разведенною спиртным раствором аммиака и анисового масла. При упадке сил после приступа опий не давали, а ограничивались одним вышеназванным раствором. Камфара действовала всегда обратно, т. е. увеличивала слабость. Вот вся моя исповедь. При этом я должен пояснить, что во время приступа корчевые движения особенно обнаруживались в разгибающих, а не сгибающих мышцах конечностей, так что ступня заворачивалась кверху, а ладонь, хотя реже, на тыл предплечья, затем в грудных, а всего реже в спинных. В последних часто появлялись корчевые движения после смерти, при дотрагивания до спины, а чаще при смещении либо поворачивании трупа.

Принимая в соображение все сказанное о местных условиях Казани в тогдашнее время, в 1847 г., о времени и способе проявления в ней холеры, нельзя найти противоречия против теорий Коха и Петтенкофера. Холера в ней обнаружилась в сухое и жаркое лето, около полутора месяцев после наивысшего стояния воды в Волге, Казанке, Булаке и Кабане. По исследованиям Щепотьева, все астраханские эпидемии, исключая 1848 г., начинались спустя 1, 2 и 3 месяца после начала спада полой воды в той же Волге. В 1847 г. наибольшая высота Волги в Астрахани была 1 июня, а холера в ней началась 4 июля, т. е. 35 дней спустя, когда вода в Волге спала на 59,5 англ. дюймов, т. е. при высоте ее в 68 дюймов: да и все 15 эпидемий в Астрахани начинались, когда вода в Волге понижалась против своего максимального поднятия на 55 и до 121 дюйма.

Что же касается того обстоятельства, что в Казани, в нагорных частях города, раньше показалась холера, чем в забулачной и прочих низменных, то мы уже знаем, насколько это обстоятельство не противоречит теории Петтенкофера. Если же к тому прибавим, что в нагорной части Черное озеро со всею своею котловиною представляет все характерные условия холерной местности, что оно, при жаре испаряя воду всею своею поверхностью, по мере понижения своего уровня более и более загрязнялось стекающими с высот нечистотами, то через это, по Коху, в нем раньше, чем в прочих водохранилищах, образовалась концентрация, достаточная для развития заразных микробов. Относительно же Булака понятно, что, представляя весьма узкий канал, питаемый водами больших озер, он не мог так быстро терять свой уровень и высыхать, как прилегающая к нагорной части мелкая река Казанка, почти на всем своем протяжения, в 150 верст, не имеющая притоков. Таково было положение Казани и ее водохранилищ в 1847 г. Насколько с того времени оно улучшилось хорошим водоснабжением, канализацией и очисткою внутренних ее вод, – настолько от нее на будущее время отвращена опасность сильного развития инфекционных болезней.

Как выше было сказано, во второй половине ноября холерных случаев не было. Казань составляет границу между Европейскою Россией и Сибирью. Поэтому там всегда много преступников и ссыльных в Сибирь, из коих многие по приговорам суда должны быть подвергнуты телесному наказанию. Все подобные экзекуции на время холеры были прекращены; зато с 18 ноября пришлось спешить с выполнением накопившихся подобных приговоров во избежание непомерного накопления арестантов. Так как такие экзекуции могли производиться только в присутствии врача, то в конце месяца я был назначен присутствовать в гарнизонном манеже на одной из них над 18 приговоренными. Ко времени выполнения экзекуции было холодно, поэтому пришлось отложить ее до другого дня, в который и был назначен другой врач. Я же, оставаясь в госпитале на дежурстве, принял в тот день 18 арестантов, выдержавших наказание. Из них в течение полутора суток шесть человек умерло с признаками цианотической холеры. Такой факт категорически выясняет, что с видимым прекращением холеры в данной местности расположение к ней населения не скоро прекращается^21.

Заканчивая отчет о холере в Казани, я не могу промолчать о сделанной мною одной, впрочем, довольно поучительной ошибке. У одного помещика Р. за Булаком была громадная дворня, дававшая ежедневно от одного до трех холерных. Чтобы исключить длинную процедуру приготовления горчичников, я прописал на его имя одну унцию горчичного масла для смазывания им у холерных тела, по нужде цельным либо в разведенном состоянии. В одну из последующих ночей прислали за мною, объясняя, что народ от моего лекарства задыхается. Оказалось, что с вечера 60-летняя кухарка захворала рвотой и поносом. Она просила конюха не посылать за мною, а только смазать ей живот и спину горчичным маслом. Тот исполнил ее просьбу. Но по рассеянности стеклянку, не закрытую пробкою, он оставил на горячей лежанке, отчего вскоре вся кухня наполнилась удушливыми и едкими парами, выгнавшими всех спавших в кухне, кроме ослабевшей кухарки. Задержав дыхание, я вбежал в кухню. Разбив стекла в окошке и захватив стеклянку, выбежал обратно в сени и только минуту спустя вошел вторично и вынес оттуда больную кухарку. Она была в начале алгидного периода; но по ее дыханию незаметно было, чтобы она страдала от продолжительного вдыхания едких паров масла; кашля тоже не было. Когда я ей позже предложил принять каломель, то она отказалась, шепотом произнося «будет с меня и этого». Действительно, она безо всяких других лекарств выздоровела, жалуясь, по мере своего поправления, на царапанье в горле и такое чувство, как будто у нее в груди было все оборвано. Затем показался болезненный кашель, – и только на третий день после происшествия и по наступлении полной реакции показались с кашлем обильные и жидкие мокроты с легким кровянистым оттенком. После этого и болезненные ощущения в груди вскоре исчезли. Замечательно, что при этом в зеве краснота не появлялась.

Кроме той морали, что в распоряжении невежественных людей не следует давать лекарства иначе, как в форме, готовой для употребления, я из этого происшествия вынес еще и ту, что во время эпидемий надо осведомляться об изменении цен на более употребительные в ней лекарства; потому что г-н Р., заплативший тогда 28 руб. за унцию горчичного масла, не хотел простить мне этот расход. Кроме того, я полагаю, что мне простительно остановиться и на том предположении, что если бы придуманы и испытаны были другие, более подходящие способы применения горчицы в лечении холеры, то она бы оказалась в ней более полезною, чем тысяча других лекарств, прославляемых в фармакологии и лечебниках.

Холера в Тамбове в 1848 году

Эпидемическое благополучие в Тамбове в начале лета. Нападение на Генрици в Малой Талинке. Отличительные признаки продромальных поносов и рвоты при холере. Солдатские партии. Случай сухой холеры. Топография и климат Тамбова. Характер холеры в Тамбове. О действии каломели на течение холеры. Промежутки в холерной эпидемии. Смерть поручика Аксионова. Противохолерные мероприятия генерала Муравьева.

В начале мая 1848 г. я был послан в распоряжение генерала Муравьева, формировавшего в городе Тамбове 12 запасных батальонов из бессрочно отпускных^22. Для составления этих батальонов высылались партии бессрочных из соседних к Тамбову, но преимущественно из восточных губерний, не исключая и Казанской, в которых холера местами уже побывала в предыдущем году. Когда я прибыл в Тамбов, то там ни холеры, ни намекающих на нее поносов не существовало. Напротив, обыкновенный, сезонный уровень заболеваний, по словам местных врачей, в мае, июне был меньше прошедших лет, и мне приходилось лечить некоторых солдат, и особенно офицеров, прибывших из Оренбургского края, даже от запоров и желтухи. Партии солдат, поступавших в это время в состав формируемого войска, мало давали больных, тем более что они составлялись из отборных, здоровых людей. Только в июле, и то во второй половине, стали приходить вести, что некоторые партии, следующие по разным трактам в Тамбов, стали на пути поражаться холерою. Чтобы точнее разузнать и, смотря по надобности, снабдить пораженные партии инструкциями, фельдшерами и необходимыми медикаментами, я был в тот же день, в воскресенье, послан с шестью фельдшерами и, по числу их, с шестью походными аптечками навстречу стягивающимся к Тамбову партиям.

По инструкции я должен был по возвращении в Тамбов представить генералу Муравьеву список: 1) умерших от холеры в партиях за время их следования, 2) найденных больными холерой, как и оставленных по причине этой болезни на пути, 3) список найденных мною с расстройствами пищевых путей, и в особенности страдающих холериною, и из них особо тех, которых я назначил оставить по дороге, и тех, которым дозволил следовать с партией дальше, на подводах либо пешком. Я был обязан показать приблизительно, в каком числе я ожидаю заболевания холерою в каждой партии из найденных мною уже с расстройством пищеварения, – а затем при вступлении каждой из этих партий в город я обязан был ее осмотреть и отделить подозрительных больных для отправления их в приказ общественного призрения. От меня требовали правильного предсказания касательно ожидаемого развития холеры и вообще услуг диагноста. Поэтому я и старался подмечать те явления, которые мне бросились в глаза как отличительные для холерного процесса. При этом нельзя не сказать, что мне велено было в деревнях, через которые я проезжал, осведомляться о том, нет ли в них холерных больных, и, если понадобится, снабжать их жителей советами и нужными снадобьями. Поэтому в одной из ближайших деревень (Малой Талинке) я остановился у двора старосты. Так как мой ямщик был родом из этой деревни, то я его и послал в дом старосты, набитый народом, чтобы его оттуда вызвать и расспросить. Староста минуты через две вышел ко мне по-воскресному – навеселе и спросил, что это я развожу в ящиках? Когда я ему все объяснил, он мне ответил, что в этой деревне напасти никакой нет, но говорят, что где-то по соседству она водится. Заметив, что из этого же дома повысыпало людей, а некоторые из них стали ломать дреколья из забора, я велел всем трем тройкам трогать. Две первые тронулись, но мой ямщик остался на месте. Поэтому, столкнув его с телеги, я сам взял вожжи и ускакал, так что полетевшие в воздух дреколья меня не догнали. Отъехав сажень 200, я остановился и взял бежавшего сзади ямщика. После этого в других деревнях я делал расспросы у жителей только тогда, когда встречал в них партии либо их квартирьеров.

Первую партии я встретил за 18 верст от Тамбова и в ней нашел 22 человека, страдавших поносами. Из них у четверых живот был неумеренно подтянут, на ощупь не упругий и не мягкий, а (как бы отличительный признак продромальных поносов или холерины) представлял плотность сплошной, глинистой массы. Отсутствие при перкуссии всякого подобия тимпанического звука ясно говорило в пользу прекратившегося в животе образования и присутствия газов. При ощупывании живот не болящий и не чувствительный, все больные на ногах, отвечают голосом, хотя не сиплым, но сжатым, несколько глухим – и все ответы делаются апатично, монотонно, на одну ноту. Все они говорят, что при испражнении низом, без боли, но с сильным позывом, струя жидких испражнений выбрасывается быстро и непрерывно, по их словам, «как с гвоздя», и только по разу, без повторения. При этом я лично убедился, что при послаблении быстрая струя была совершенно беззвучна, без испущения ветров во время или же после испражнения; обильная струя моментально прекращалась. У трех из них были еще фекальные испражнения, у четвертого рисовидные. Отрыжек и тошноты не случалось. У одного больного была только рвота, тоже без предварительной тошноты, но еще горьковатою массою. Как при рвоте, так и при поносе с напором выбрасываемая струя горяча, причем облегчается чувство жжения под ложечкою, а при испражнении низом ощущается мимолетный, но сильный жар в прямой кишке. Мочеотделения в момент испражнения не бывает, а оно следует за ним – и в весьма малом количестве, производя ощущение жара. Струя выделяемой мочи бывает прерывистая, иногда по несколько капель за раз, и требует усилия. Лица у всех осунувшиеся, взгляд равнодушный, стоячий, неохотно фиксирующий предметы; глаза несколько запавшие, с расширенными зрачками, но без синих кругов, скулы сравнительно означившиеся, нос заострившийся, его крылья опавшие, неподвижны. Нос на ощупь холодный; губы со слабым, синеватым оттенком, бледные. Язык тонкий, довольно широкий, плоский, высовываясь, продвигается по самому дну рта, причем корень и средина его не образуют, как обыкновенно, при высовывании выпуклости, или хребта, а западают, весь язык при этом представляет слабую, ложкообразную выемку; язык синеватый, особенно на конце, на ощупь холодный до средины, дрожащий, чистый и не сухой. Больные, при требовании моем плюнуть на пол, не находят для этого достаточно слюны во рту: кисть руки холодная, слегка синеватая, как и ноги; пульс ползучий, длинный, редкий, довольно малый и мягкий. Жажда небольшая, но большой позыв на холодное питье; аппетита по-настоящему не имеют, но отвращения от пищи нет, так что, по их словам, немного едят, смотря на других. Вот какими признаками отличались четыре поносных, которые считались в партии не больными, а так себе, недомогающими и наравне со здоровыми своими товарищами свершали еще все походные требы. У прочих 18 были заметны то тот, то другой из высчитанных выше признаков, но порознь. Выдаваясь один больше другого, и почти ни в одном они не составляли такой совокупности и полной картины отличий, как у описанных четырех, которых я нарочно отобрал для личных наблюдений в течение более шести часов моего пребывания в партии. В течение жизни мне неоднократно приходилось как проверять описанную картину продромальных поносов, или холерины, так и ею пользоваться для дифференциального диагноза от всяких страданий желудочно-кишечного канала не холерного свойства.

Другую партию я встретил еще дальше от Тамбова; она следовала из-за Казани. На дороге она оставила двух заболевших холерою, а двух потеряла; в ней я нашел только семь человек, одержимых поносом; все они носили на себе признаки вышеописанных угнетения и атонии безо всяких следов реакции, свойственных гастрическим страданиям. Почти все семь человек страдали третий день и захворали в день оставления партиею двух холерных в ночлежной деревне на попечении деревенского священника и старосты. На обратном пути в Тамбов я нагнал еще одну партию, следовавшую другим трактом и потому мною пропущенную. Она была уже в 40 верстах от города. Я в ней нашел 13 поносных с коликами, с гастрическими и реактивными явлениями. Некоторые из них жаловались на тошноту, которая большею частью встречалась при обложенном языке, сухости рта и несколько вздутом животе. Всех их я оставил до поправления в большой деревне на довольно возвышенном и песчаном грунте и рекомендовал не давать им деревенского кваса, а вместо воды употреблять липовый либо мятный настой, либо, при их поправлении, самый слабый лимонад из соляной кислоты, особенно тем, которые имели тошноты. Внутрь давался сначала раствор двууглекислого натра; одному, имевшему колики, дал ложку клещевинного масла, а двум, имевшим гастрическую реакцию с головными болями, – риверово питье^23. Всем назначил в пищу куриный суп и белый хлеб, какой нашли на месте.

Партия, к которой они принадлежали, прибыла в Тамбов два дня после моего туда возвращения, а 13 оставленных на дороге прибыли через неделю. Как эта партия, так и 13 выздоровевших в первые 10 дней по прибытии на место холерой не поражались. Что было далее – не знаю, потому что их распределили по разным батальонам. Из 22 больных первой партии, прежде чем она вступила в Тамбов, один умер от холеры на дороге. Другие шесть человек перенесли холерные приступы на ночлегах и в ночное время, почему оставляемы были партиею в деревнях, откуда четыре человека по выздоровлении были доставлены в партии прежде ее вступления в город, а о двух остальных я не имел сведений. Полагаю, что умерли. Семь же человек второй партии при употреблении от одного до трех 10-гранных порошков каломели, горчичников, при диете и употреблении мяты в виде питья и чаю, – все поправились и вместе со своею партиею прибыли в Тамбов. Но тут случилось вот что. Когда эта партия у ярмарочных балаганов выстроилась для смотра, то осматривающий начальник заметил, что один из старослужащих неспокойно стоял во фронте, за что получил выговор. Но когда через несколько минут он вторично был замечен выдающимся из фронта и как бы разговаривающим, то был отведен на редант и приговорен к телесному наказанию. Узнав в нем одного из лечившихся на марше от холерного поноса и убедившись, что он только за три дня до вступления партии выздоровел и сделал три последних перехода пешком, а на смотре, вдруг ослабевши и боясь упасть, зацепился за своего соседа, что-то бессвязно бормоча, что и было принято за худое его поведение во фронте, мне, хотя с трудом, удалось его оправдать и освободить от наказания. Несмотря на это, он быстро изменился; без поноса и рвоты получил корчи в ногах, был отвезен в больницу и через несколько часов скончался. Вот случай сухой холеры вследствие паники у человека, перенесшего продромальный понос и утомленного дорогою и долгим стоянием на смотру. На следующий день двое других из числа тех же семи, перенесших продромальный понос, получили холерный приступ, но выздоровели.

Таких партий, поражавшихся на пути, я встретил всего около десяти, прочие прибыли и вступали в город без моего осмотра, так как я тогда составлял весь врачебный персонал в 12 батальонах, а о них худых вестей с пути их следования не приходило. К этому я должен прибавить, что мои поездки навстречу партиям приносили немалую пользу и в том отношении, что партионные офицеры, узнавая от жителей деревень, в которых я побывал, что партии на пути ревизуются уполномоченным врачом, стали лучше кормить своих солдат, на ночлегах шире ставили их по квартирам и вообще охотно бросали всякие экономии, лишь бы не попасть в беду. Тем более что тогда врач, командированный в войска для прекращения болезни, обязан был их опрашивать о получаемом ими довольствии и обо всем, что касалось их содержания и размера служебных трудов, – и обо всем замеченном должен был упоминать в реляциях. Генерал Муравьев же требовал точнейших подробностей касательно всех потребностей солдата.

Тамбов, находящийся под 52° с. ш. и 59° в. д., расположен у реки Цны, на равнине, удобопроницаемая и мягкая почва которой состоит из суглинка, перемешанного с черноземом и песком. Изотерма его +4 °R, средняя зимняя температура −8 °R, средняя летняя +15 °R. Климат континентальный с весьма жаркими днями летом. В начале августа холерные заболевания в войсках и между жителями, хотя в незначительном числе, уже не составляли редкости, но мало производили паники сравнительно с тем, что я видел в Казани. Тут боялись только стеснительных карантинных мер, а в деревнях – кордона, чем и объясняется то обстоятельство, что крестьяне в проезжаемых мною деревнях так враждебно относились к моим расспросам.

Нет сомнения, что холера в Тамбове была занесена партиями, прибывавшими из разных приволжских и восточных губерний. Быстрое же падение уровня реки и вслед за тем почвенных вод в течение рек предшествовавших июльской жаре в городе, раскинутом на мягкой равнине из проницаемых земель, и, кроме того, примитивно устроенные и худо содержимые в нем ретирадники были совершенно достаточными условиями для равномерного распространения заразы по всему городу. Тут не было выбора в частях и улицах; холера везде одинаково появлялась отдельными и нежданными заболеваниями, мало щадя и более опрятные места, и достаточное население.

Касательно характера холеры в Тамбове надо сказать, что одних она поражала без предварительных поносов, либо же приступ наступал через 1–4 часа после первого жидкого стула, – и тогда приступ был жесток, с корчами в разгибающих мышцах, причем цианоз, прекращение мочеотделения и потеря голоса развивались быстро. После приступа реактивный период наступал не скоро, и выздоровление шло хотя медленно, но довольно ровно, так что если больной не умер в течение приступа, то можно было ожидать его выздоровления.

Образец этой формы я наблюдал на одном старом майоре С., имевшем две пахово-мошоночных грыжи, совершенно скрывшихся ко времени приступа и очень не скоро возвратившихся после выздоровления. Он принял большое количество каломели, и при его выздоровлении показались ссадины на местах, к которым были приставлены горчичники. Выздоровление из-за старости лет шло чрезвычайно медленно. Но после приступа, через несколько часов, уже показалось мочеотделение, и в реактивном периоде ни тифозных, ни уремических припадков не было.

У других военнослужащих холера обнаруживалась в форме долговременных, продромальных поносов с испражнениями в виде беловатых помоев и со значительным выделением мочи. Приступ наступал через 6–9 дней позже, бывал крайне короткий, слабый, почти неуловимый для окружающих и для врача. Корчи бывали только в икрах, повторялись не часто. Но отделение мочи всегда прекращалось, и после короткого приступа следовало тифозное состояние, решавшееся без явных критических явлений. Смерть большею частью наступала при не возвратившемся мочеотделении, при уремических припадках. В этой форме врач большею частью призывается поздно, и ему главным образом приходится бороться с бурно и беспорядочно возвышающимися реактивными признаками. Эту форму я наблюдал, например, у госпожи Краун, директрисы института девиц, выздоровевшей после 4-гранных приемов каломели (пока испражнения сохраняли рисовидный вид), а затем небольшим количеством опия в анисово-аммиачной жидкости^24, валерьянового и мятного чая, холодных компрессов на голову и на область сердца (при быстро возвышающемся пульсе) и согревающих на живот.

Как в Казани, так и в Тамбове, много встречалось врачей, отвергавших употребление каломели при холере ввиду ее разрушительного влияния на десны, зубы, ткани рта и зева. Но я теперь имею право сказать, что в 9-месячное мое пребывание в Казани и более года в запасных войсках, перенесших при мне холеру, я этих последствий не наблюдал. Объясняется, по-моему, совершенным недостатком у холерных слюны, без которой каломель всасываться тканями рта не может, а также ничтожною деятельностью всасывающей системы и сильною перистальтикою кишечника.

В конце августа 12 сформированных запасных батальонов двинулись из Тамбова в Киев при трех врачах, т. е. на каждые четыре батальона, или бригаду, по одному, и при 12 хороших фельдшерах, т. е. по одному на каждый батальон. В то время в Тамбове холера уже свирепствовала и между жителями, но не изо дня в день, а делая промежутки в четыре до восьми дней, совершенно свободные от заболевания. Такие промежутки приходились в пасмурные, и особенно в ветреные дни. Уходя из Тамбова, войска оставили в нем до 30 холерных; но нам пришлось изредка и на походе встречаться с холерою, хотя мы проходили через такие места, в которых о ней не было слышно. Так, на одном из переходов Воронежской губернии мне, следовавшему за последним, четвертым эшелоном своей бригады, дали знать, что в передовом эшелоне поручик Аксионов упал в холерном приступе. Поэтому я, забрав снадобья и фельдшера, поспешил туда, но скоро узнал, что два товарища повезли заболевшего вперед, в деревню, назначенную для ночлега. Напрасно я сетовал, что это сделано против походного устава, в который была включена и инструкция, чтобы заболевавших в эшелонах оставлять на месте, на шинелях, до прибытия врача, который всегда следовал позади эшелонов. На привалах, ночлегах и дневках не отвозить заболевших в лазарет в телегах и тряских экипажах, а относить на носилках, дверях или простынях, но всегда на руках, во избежание сотрясения, всегда гибельно действовавшего на заболевшего. Когда я в ночлежной деревне, в 18 верстах от места заболевания, разыскал квартиру пациента, то застал его уже умершим, донага раздетым, лежащим на спине, на широкой скамье, у стены. Не прошло еще и трех часов с того времени, когда я узнал об его заболевании. Поэтому, усомнившись в скорой смерти и возмутившись опекой его друзей, я стал поворачивать труп на все стороны, предлагая и другим вытирать тело ладонями, а живот суконками. Но можно себе представить испуг простых людей, хозяев квартиры, когда при этих манипуляциях произошли корчевые движения в нижних конечностях и клонические спазмы в мышцах спины и лица. Испуг этот еще более усилился, когда быстро повторившимися спазмами в разгибающих мышцах ручных перстов, последние стали производить подобие барабанного боя по скамье. Правда, что температура на животе еще далеко не исчезла, но все-таки я никогда более не видел такого сильного сокращения мышц после смерти. Правда и то, что умерший был атлетического сложения. Он с товарищами оставался кутить в Тамбове – проводил бессонные ночи, несмотря на расстройство желудка в тот день, когда почтою догнал свой батальон, – получил холерный приступ. Цианоз у него до того был незначителен, что только после тщательного расследования и после посмертных корчей я окончательно убедился в том, что он погиб от холеры, а не от другой болезни.

Через 28 дней после выступления из Тамбова, оставивши на пути 23 холерных в попутных больницах, 3-я бригада, с которою я следовал, прибыла в Киев, где присоединилась к резервам действующего корпуса. Генерал Муравьев нас к этому времени оставил. В Тамбове он не раз ночью проверял, довольно ли просторно спят солдаты, а днем пробовал пищу в котлах и входил во все нужды солдата. На время холеры и готовившегося нам похода он заранее запретил постную пищу, а на переходах приучил нас проверять доброкачественность питьевой воды и осматривать колодцы, – а без таких строгостей ему бы не удалось в холерное время ни вывести из Тамбова всю массу сформированного им войска, ни довести его до дальнего Киева. В Киеве в то время холеры не было, и в войсках нашей бригады заболевания холерой более не возобновлялись.

Все время моего пребывания в Тамбове я пользовался квартирой в доме помещицы, старушки Ежиковой. Старушка, как только услышала о появлении холеры, тотчас уехала в деревню, за 40 верст от города, оставив меня одного в своем доме, и, как гостеприимная хозяйка, каждые 4–5 дней присылала мне из своей деревни множество арбузов и других овощей. Я раздавал арбузы сослуживцам, и как они, так и я сам утолял ими жажду в летнее время, никогда не употребляя сырой воды, причем все поражались наилучшим состоянием наших желудков. Огурцы тоже употребляли, но только не приправляли их ни уксусом, ни прованским маслом, а ели их с солью, как салат, либо с медом или сахаром в качестве десерта. Водки или вин за столом не употребляли, а пили только местного приготовления шипучки из ягод.

Варшава, Петербург, Валахия (1850–1854)

Холера в Варшаве в 1850 г. Неудача метода Мантовского при лечении холеры. Холера в Петербурге. Холера в Валахии. Cholerae nostras.

В мае 1849 г. из резервов, расположенных в Киеве, были высланы маршевые батальоны на присоединение их к нашей армии, действовавшей тогда в Венгрии. Один из таких маршевых батальонов сопровождал я. Но, дошедши до Варшавы одновременно с объявлением побед, одержанных нашей армией в Венгрии, наш батальон был отослан в г. Кельцы, где и расформировался. Я же был прикомандирован к Кузнецкому, а затем к Варшавскому госпиталю. Под осень 1850 г. случаи заболевания холерою в Варшаве были довольно часты, но исключительно только между войсками. В то время под холерный лазарет были заняты отдельные, Закрочимские казармы. Занимаясь исключительно в хирургических отделениях варшавских госпиталей, я холерных не лечил и не наблюдал лично. Поэтому о характере эпидемии, как очевидец, ничего достоверного сказать не могу. Со слов же лечивших холерных больных врачей мне известно, что в то время для них было обязательным применение Мантовского, атомистического метода к лечению холеры^25, и что все эти врачи с большою грустью отзывались о совершенно отрицательных достоинствах этого метода, хотя нет спора, что в его арсенале есть прекрасно действующие средства для двух-трех болезненных форм. Например, для поноса, даже изнурительного, – сухая фосфорная кислота; для лихорадочной реакции – аконит^26 и пр.

С 1851-го до начала 1853 г. я заведовал то одним, то двумя отделениями госпитальных клиник Пирогова в Петербурге, но касательно холеры и ее атипических форм, по временам проявлявшихся в этот период времени, я не стану говорить, так как они подробно и превосходно описаны Пироговым и другими авторитетными учеными. Хочу упомянуть только об одном физическом свойстве, которое было наблюдаемо врачами при вскрытиях, именно о слизкости, которую нам приходилось ощущать в разрезах легкого и в крови холерного трупа. Этот неприятный признак до того был постоянным и выдающимся, что по нем нам удавалось правильно определять прижизненный холерный процесс даже и в таких случаях, когда при трупе не было истории болезни, или когда патологические изменения в органах мало были выражены. Теперь настало время выяснить, насколько эта слизкость крови и кровянистой паренхимы легких находится в связи и в зависимости от изменения реакции холерной крови из щелочной в кислую и от присутствия в ней микробов, изменяющих химические и физические ее свойства. Холерная эпидемия зимою 1853–1854 г. во всей России прекратилась, кроме Петербурга, откуда в марте она была занесена в Тверскую, в июне в Ярославскую, Костромскую, Нижегородскую и Казанскую губернии, а с судорабочими занесена и в Астрахань.

Зиму 1854 г. я пробыл в Мало-Валахском 40-тысячном отряде на Дунае, верстах в восемнадцати от турецкой крепости Калафата. С мая 1854 г. отряд малыми переходами направился обратно в Россию и, прошедший Валахию и Молдавию, временно разместился для отдыха в Бессарабии. Во время обратного шествия в отряде с начала августа стали появляться спорадические случаи холеры, но без смертельных исходов. Между жителями местностей, через которые проходил отряд, холеры не было. Холерный приступ наступал после 5–9-дневных гастрических расстройств, сопровождавшихся лихорадочною реакцией и не всегда поносом. Чаще такие расстройства влекли за собою холерный приступ у таких солдат, которые перенесли дунайские лихорадки. Во время приступа рвота и понос сопровождались слабыми корчами только в икрах. Пульс падал, но не исчезал, шумов в сердце не замечалось, цианоз слабый, а иногда замечаемый только на конечностях развивался большею частью к концу приступа, кожа оставалась упругою. Эта форма всего ближе подходила под рубрику Cholerae nostras^27. Каломель в 4-гранных дозах, мята, горчичники и грелки к ногам составляли весь мой арсенал походного лечения. Опий не употреблялся. По окончании приступа, в период реакции, холодные компрессы на голову и согревающие на живот, внутрь хинин или в дробных количествах настойка кучелябы; в периоде выздоровления кофе и чай, в пищу гречневая кашка, реже овсянка из прожаренного овса и белый сушеный хлеб в малом количестве и размоченный чаем. В августе, прибывши с Азовским полком в г. Роман, я застал там генерала Сем. в приступе такой формы холеры. После этого он отстал на несколько дней от войск, чтобы тряскою в экипаже не вызвать рецидива.

Крымская война, 1854–1856 годы

Перемещение войск. «Холерная луговина». Первые случаи холеры. Молниеносная смерть Коцебу от асфиктической холеры. Нашествие саранчи. Причины эпидемического неблагополучия у неприятеля. Питьевая вода в Севастополе.

В течение нескольких недель пребывания нашего отряда в Бесcарабии, около Аккермана, в немецких колониях, ни одного холерного случая не было. Заболевали только рецидивами дунайских лихорадок и их последствиями. Когда в первых числа сентября союзный неприятельский флот показался у Евпатории, наш отряд направился к Севастополю форсированным маршем, таким образом, что один переход каждая часть, например полк, шла пешком около 20 верст и более, после чего около четырех часов солдаты отдыхали и в это время ели, а затем усаживались на немецкие колонистские подводы, на которых с небольшими остановкам делали до 40 верст. Такой переезд считался и отдыхом, так что, слезши с подвод, часть оставалась на месте не более того времени, сколько было нужно, чтобы покушать и привести себя в порядок для дальнейшего шествия пешком опять около 20 верст до следующего этапа, на котором ждали нас такие, как и прежде, колонистские подводы, длинные шарабаны, которые были очень вместительны. Несмотря на труды и недостаточный сон, заболеваний бывало очень мало. Более всего изнурялись офицеры, потому что на их ответственности было ведение всего походного дела, а дремлющие солдаты часто сваливались с подвод и порядочно расшибались. Направившись на Одессу и Симферополь, мы скоро добрались до Бахчисарая, находящегося в 27 верстах от Севастополя, куда нас в тот же день повел колонновожатый, полковник Герсиванов. Проходя горами, тесными ущельями, виноградниками и садами, солдат, увлеченный богатством и разнообразием природы, легко преодолевал усталость, так что, несмотря на гористую, твердую и неровную дорогу, переход был совершен весело и скоро. Следуя длинным и весьма узким ущельем, мы вошли в низменную, плоскую, гладкую, хотя наполовину песчаную котловину, со всех сторон замкнутую весьма высокими, футов в 300 и более скалами, образующими два довольно правильных, сплошных полукруга, с двумя тесными выходами в два противоположных друг другу ущелья. Это место было уже так близко к Севастополю и к неприятельским позициям, что слышны были отдельные выстрелы даже из малых орудий, и нам велено было здесь расположиться ночлегом. День был жаркий, мы все обливались потом, но, вступив в четвертом часу пополудни в котловину, почувствовали сырой, охватывающий и пронзительный холод. Песчаная почва местами только покрыта была густою широколиственною, но бледною зеленью, а в других представляла отдельные, как бы водою, струйками замытые лысины. В различных направлениях ее прорезывали самые незначительные ручейки, широко расплывшиеся по низменным местам, делая всю эту местность крайне сырою, а при условиях наступающего вечера – ощутительно парною. Вероятно, по описанным свойствам эта местность и туземцами названа Мокрою луговиною. Не понимая стратегических соображений, я, как полковой врач, убедительно просил командира Азовского полка не останавливаться в этой котловине, по крайней мере не располагать полк на низменной ее площади, а дозволить частям подняться на крайние покатости, примерно на 1/8 часть высоты скал, окаймляющих котловину, – и шутя назвал все это мрачное затишье «Холерною луговиною». Когда моя просьба была найдена неудобоисполнимою, я и сам расположился на ночлег, забыв о холере, тем более что полковник Г. уверил, что под Севастополем у нас холеры нет, а у неприятеля тоже не слышно. Но около 8 часов вечера принесли в лазаретный обоз заболевшего алгидною холерою, а в следующие полчаса – еще таких пять человек^28. В течение часа двое уже умерли. Это происшествие сильно повлияло на убеждение командира, приказавшего всему полку тотчас сняться с площади и, не выходя из котловины, расположиться на скатах и выступах скал, гораздо ниже самих вершин. Холерных случаев более уже не было. С переменою места лазаретного обоза остальные четверо больных стали поправляться. С рассветом 4 октября этот полк первым занял деревню Чоргун, все окрестные дефиле и долину р. Черной, почти до впадения ее в северную Севастопольскую бухту, – местность, известную злокачественностью своих лихорадок.

К ночи того же дня на те же места прибыл и другой полк, но он не останавливался в Мокрой луговине и холерных случаев не имел. Вообще в 1854 г. ни в Азовском, ни в других частях войск, кроме шести упомянутых, холерных случаев не было. Правда, что после Азовского полка ни одна часть отряда, следуя тою же дорогою и на ту же позицию из России, не располагалась ни на ночлег, ни для отдыха в Мокрой луговине, получившей худую известность. В 1855 г., когда Бородинскому полку пришлось занять ее, то он расположился на высотах кругом луговины, на возможно дальнем расстояния от ее дна. Благодаря этому он холерных случаев не имел, кроме одного молодого ординарца штаба 6-го пехотного корпуса Ее Высочества Ольги Николаевны Гусарского полка, Коцебу, посланного в Бородинский полк по службе. Он добровольно расположился в котловине, выхваляя ее прохладу, но, пробыв в ней не более полутора суток, получил алгидную холеру, от которой в течение семи часов погиб. Призванный доктором Эйхвальдом на совещание, я застал Коцебу без дыхания и пульса. Корчи еще повторялись в конечностях и мышцах грудной клетки, но кожа оставалась белою до самой смерти, исключая кожу рук, на которых был заметен легкий синеватый оттенок. Такого же характера холера была у шести азовцев год тому назад. Это приметы асфиктической холеры.

Все эти случаи внезапного исключительного заболевания холерою во время пребывания в Мокрой луговине как нельзя лучше подтверждают почвенную теорию Петтенкофера, по которой котловинные местности считаются более всего располагающими к развитию холеры. Летом 1855 г. мы уже доподлинно знали, что на неприятельских позициях, особенно французских, холера свирепствовала сильно и забирала у них много жертв, а пленные и дезертиры не скрывали, что и в прошлую осень она обнаруживалась у неприятеля, занесенная судами из южной Франции^29.

Много было тогда толков о причинах хотя изредка, но все-таки появлявшихся в наших войсках случаев холерных заболеваний. Разумеется, что занос ее от неприятеля служил главным обвинительным аргументом. Но каким путем, через здоровых ли дезертиров, через пленных или, наконец, через неубранные трупы? Все это казалось вероятным, но не решало вопроса. Дезертиры и пленные могли занести заразу на своих пропотевших платьях и на теле или страдая сами легкою, недосмотренною у них формою холеры. Такими же легкими формами холеры могли заболевать французы до и в течение самих сражений, и тогда их испражнения, а затем и трупы могли служить прямым источником и гнездом заразы. Но с другой стороны, разница между смертоносным характером холеры у неприятеля и невинным, легким характером спорадических ее случаев у нас заставляла думать, что источник и причины заболеваемости у них и у нас совершенно различны. На поверку же выходило, что нас оберегали от развития холерных случаев в эпидемии одни местные условия. Между прочим, сколько мне помнится, появлению холерных случаев у нас всегда предшествовали сражения в глухих и глубоких местах. Например, в Инкерманских каменоломнях, у подошвы Малахова кургана, т. е. в местах, составляющих спорную территорию, с которой ни неприятель, ни наши войска не могли вовремя убирать и хоронить мертвые тела. Так же точно немало способствовало холере широко раскинувшееся наше общее кладбище на северной стороне города, куда попадали нередко и трупы неприятеля, а также в июле месяце над нашими позициями пролетевшая саранча. Она показалась с моря, со стороны Евпатории, в виде узкой и длинной тучи, быстро приближавшейся к берегу, так же быстро пронеслась она над прибрежной деревней, лежащей у подножия северной стороны г. Учкуй, и нашими инкерманскими позициями, направляясь между Севастополем и Балаклавою в Байдарскую долину. Но, не долетев до Севастополя, от неприятельских выстрелов и столбом стоявшего над городом дыма у горы Сапун она стала круто заворачивать назад, причем передняя ее масса сталкивалась с заднею, на нее напиравшею. При таком столкновении множество ее попадало в долине реки Черной, и на наших, русских позициях ее можно было тогда собирать шапками. Большая часть попадавшей саранчи имела поломанные крылья и, не находя для себя пищи, скоро вымерла, от чего на третий день после ее пролета распространился гнилой, пронзительный запах на наших позициях. Ясное дело, что после этого некоторое время вода в наших колодцах, а особенно в ручьях и обмелевшей реке Черной, содержала разложившиеся организмы и при неоспоримом заносе от неприятеля вызывала холерные заболевания. И действительно, с пятого дня после падения саранчи стали обнаруживаться случаи холеры гораздо чаще, что и продолжалось около недели^30. Около этого времени захворал холерою, без видимых погрешностей в диете, сын нашего начальника дивизии Р. Липранди, но скоро поправился, – и вообще я ни одного смертного случая от той холеры не помню.

Совсем другое было слышно с неприятельской стороны. Там свирепствовала холера на позициях, а еще более на транспортном флоте, циркулировавшем между Балаклавою и Константинополем, развозя больных большими массами по санитарным станциям и прибрежным лазаретам, например в Добрудже, на попутных островах вплоть до Константинополя и азиатского берега. Полагаю, что причину смертоносного характера холеры у неприятеля и нашей перед нею неуязвимости удастся выяснить, если вспомним, что неприятель для своих лагерей и жилищ выбирал глубокие лощины и долины, наслоенные черноземом и другими мягкими землями, удобопроницаемыми для воздуха и воды, – и только для сражений выступал на горы, где и располагал свои батареи. Тогда как наши войска, особенно вне Севастополя, были расположены на несколько сот футов выше уровня моря и почти столько же выше неприятельских лагерей, а именно на Инкерманских высотах и Мекензии. Только для сражения и вылазок они спускались в сырые долины реки Черной. Неприятельские войска выстраивали свои палатки и домики и вырывали ямы для своих землянок в низменной, наслоенной, мягкой почве, подверженной колебаниям почвенных вод; тогда как наши лагеря и бивуаки расставлялись на вершинах голых скал, а землянки вырывались или выбивались кирками в скалах известкового песчаника. К тому же их землянки имели печи среди самого жилища, мало просушивавшие их стены, тогда как в наших землянках печи вырывались в самом материке стен и потому служили столько же для просушки жилища, сколько и для его обогревания. У неприятеля в каждой землянке помещалось от 20 до 30 солдат, а у нас от 4 до 8. Затем неприятель получал воду из неглубоких колодцев, находившихся в зависимости от колебаний и падения почвенных вод. Наши же войска в Севастополе пользовались водою из водопровода и из глубоких колодцев, не зависевших от перемен в почвенных слоях. Вне Севастополя – из колодцев еще более глубоких, в которых вода накоплялась из подпочвенных, непроницаемых пластов, либо из ключей в триасовой формации, разобщенной от почвы непроницаемою средою.

Теперь понятно, почему, при существовавшем и постоянно повторявшемся заносе холеры от неприятеля, на занимаемых нами местностях она не могла получить эпидемического развития ни во время, ни по окончании обороны Севастополя.

Константинопольская холера 1865 года

Холера на корабле «Концентрино». Молниеносная холера. Атипичная холера и споры среди врачей. Характерные признаки холеры в спорных случаях. Одесский карантин. Топография и климат Одессы. Санитарное неблагополучие Одессы. Несвязанные друг с другом холерные очаги в Одессе. Связь холеры с проведением земляных работ. Критика лечения холеры льдом. Смерть от асфиктической холеры врача Тюняева. Лечение холеры.

Наконец мы пережили и так называемую Константинопольскую холеру, занесенную в Константинополь из священных мест Мекки и Медины^31. Факт этого способа заноса достаточно подтвержден санитарною Константинопольскою конференцией (Архив суд. медицины и общ. гигиены, 1867. № 1). В то время я служил на юге, в Новороссийском крае, находящемся между изотермами +6 и +10 °R и отличающемся сухим, продолжительным и жарким летом.

Пребывая в портовом городе Одессе, я был тогда членом общества одесских врачей, которому было доверено составление популярного наставления предохранительных мер и правил для первоначального пособия в случае заболевания холерою. Карантинные меры со стороны моря выполнялись строго. Дезинфекция производилась везде. Войска по возможности часто выводились и долго содержались в лагерях. Первый занос холеры в Одессу был произведен итальянским кораблем «Концентрино», прибывшим туда из Константинополя с четырьмя холерными больными, помещенными в лазарет возле карантинного здания. Генерал-губернатор Коцебу тотчас послал туда комиссию из инспектора врачебной управы, множества членов от общества одесских врачей и представителей города для точного определения характера занесенной пассажирами болезни. Сколько мне помнится, мы застали трех из них на ногах, четвертый же был совершенно обессилен и лежал. Сколько видно было из рассказов, у последнего чувство изнеможения появилось внезапно и недостаточно объяснялось силою предшествовавших ему припадков – и тогда охлаждение тела пошло быстро. У него, однако, была рвота, понос, но повторялись они редко. Корчей не было, но был еле заметный цианотический оттенок на конечностях и устах. Язык у него был плоский, синеватый и чистый, на ощупь не сухой, но до половины холодный и дрожащий; пульс едва заметный, мягкий, ползучий, крайне частый; мочеотделение и отделение слюны прекращены; голос беззвучный, живот запавший и издавал звук тупой, на ощупь представлял сплошную, глинистую плотность, горяч при значительном охлаждении прочих областей тела. Жажда при всем том не особенно большая, но сильный позыв на холодное питье. Другой, державшийся еще хорошо на ногах, имел только изредка рвоту. Его язык не был особенно холоден и был покрыт густою слизью. Он имел сухие уста и жаловался на тупую боль, а больше на тяжесть головы. Голос хриплый, руки на ощупь не холодные, но ногти синие. Живот везде издавал тупой звук, но не был запавший. Давая ответы, он хватался то за один, то за другой палец, отклоняя его к сгибающей стороне и объявляя, что всю дорогу у него тянуло пальцы рук на разгибающую сторону, что это обстоятельство ему не давало спать, несмотря на большое к тому желание. Через полчаса после опроса и еще в нашем присутствии он совершенно ослабел и без особо быстрого охлаждения стал агонизировать после однократного, но весьма обильного послабления низом^32. Остальные двое страдали одним поносом, но несколько дней. Один из них с появления поноса имел корчи в икрах, но только во время сна, отчего и просыпался. Корчи после массажа собственными руками проходили, после чего он опять засыпал. Мочеотделение его было прекращено больше суток, но опять восстановилось. Голос у обоих сиплый; все четверо при переезде из Константинополя лечились разными средствами по совету своих товарищей и знакомых.

Такой контингент больных с самою неполною (атипичною) и различною картиною у каждого порознь подал повод к несогласиям между врачами. Одни, знакомые с холерою из прежних эпидемий, не находили ни у кого из больных той полной группы явлений, которую они привыкли встречать в одной из стадий азиатской холеры. Другие находили у одного несколько выдающийся характер обыкновенного катарального гастрита, обострившегося под влиянием путевых лишений и безрассудных популярных лечений на судах. Третьи думали во встреченных формах найти эфемерные заболевания, какие часто появляются в конце больших эпидемий, не придавая им особого значения в смысле занесения болезни и ее заразительности; хотя с другой стороны, сколько мне казалось, все присутствовавшие одинаково избегали слишком тесного сближения с наличными больными. После двухчасовых дебатов мне поручено было составить протокол о найденном нами. Я высчитал все особенно выдающиеся формы и указал на неполноту, беспорядочность и непоследовательность в появлении и развитии отдельных припадков у каждого. Далее я обратил внимание на то, что весь рейс из Константинополя в Одессу длится от 18 часов до полутора суток и что при таком коротком рейсе судно, не будучи большим и не имея пассажиров более четырех десятков, все-таки пришло под желтым флагом и сдало четырех пассажиров больными. А у последних, при самых незначительных желудочных или кишечных расстройствах, мгновенно наступала не соответствующая силе припадков чрезмерная слабость с быстрым охлаждением тела и исчезновением пульса. Хотя цианоз замечен был только на одном больном и составлял как бы исключение, как равно не на всех больных наблюдались прочие характерные признаки, – и то большею частью отдельно, не представляя явной связи и соответственности с прочими. Я тем не менее заключил, что вся совокупность признаков, усматриваемая на всей группе больных, совершенно соответствует картине азиатской холеры, тем более вкрадчивой и опасной как для жизни заболевших, так и в отношении эпидемического развития, чем более атипичны и непоследовательны в своем развитии и силе ее характеристические признаки и чем более неожиданно наступает и быстро увеличивается плохо объяснимая силою припадков слабость.

Не помня дословно, могу поручиться, что в таком смысле был составлен протокол о первых холерных, попавших из Константинополя в одесский карантин, где двое из них вскоре умерли, а остальные двое выздоровели.

Одесский карантин устроен на восточной стороне и вне города, в упраздненной крепости, расположенной на крутом морском берегу. Он обширен и состоит из трех отделений: практического, пассажирского и чумного, имеет свое управление и батальон гвардионов, или карантинную стражу, учрежденную еще в 1818 г. для предохранения Империи от моровой язвы, т. е. чумы. В 1829 г., когда была занесена чума из Константинополя, этот карантин действовал с полною строгостью. В то время город был оцеплен с 13 мая по 25 января. Из 283 заболевших чумою умерло 219 (из 52 тыс. жителей). В 1830 г. в Одессе свирепствовала холера, похитившая 731 жертву из 1260 заболевших. И в то время уже понимали, что карантинные меры при холере бесполезны. Напротив, в чумной эпидемии 1837 г. карантин оказал большую пользу. Оцепление города тогда продолжалось с октября по февраль, и если из 37 тыс. жителей умерло всего 108 человек и эпидемия не распространилась дальше, то, конечно, этим мы немало обязаны карантину. Последний раз холера была в Одессе в 1848 г. и продолжалась три месяца, унеся 1861 жертву из 5755 заболевших (на 96 тыс. жителей).

Одесса находится под 46° 28’ 34’’ с. ш. и 0° 24’ 44’’ в. д. по Пулковскому меридиану, лежит на берегу Черного моря, на высоком (140 футов) и обрывистом южном берегу залива, вдавшегося в берег на 3,5 версты. Эти обрывистые берега залива на северо-восток и запад переходят в возвышенную степь. Между этими берегами на протяжении 7 верст образовалась низменность из песка и плотно сложившихся раковин. Эта низменность до того мало возвышена над морем, что пришлось защитить ее насыпью, или пересыпью, отделившею вместе от моря и два лимана: Куяльницкий и Гаджибейский. Описываемая пересыпь ныне составляет северо-западное предместье, лежащее ниже самого города более чем на 120 футов и длинною улицею тянущееся вдоль противоположного городу берега того же залива. Дорога по оплотневшей массе раковин, песка и глины с обильною примесью морских солей ухабиста и дает при езде массу тонкой пыли, на несколько сажень подымающейся вверх и стоящей всегда густым облаком над городом. Для удержания налета песка на город на пересыпи разведено много плантаций, но деревья вышли уродливые, бедные, трав же вовсе нет. Вообще почва города прочих возвышенных его предместий: Молдаванки, Бугаевки, Новой слободки, облегающих его с запада, как и окрестных степей, черноземная, суглинистая и весьма плодородная, но только при соответствующей влажности, которой в Одессе недостает. Эта же почва содержит много разрушенных раковин, совершенно каменеет под действием палящего солнца. Подпочва города и трех высоко лежащих его предместий (кроме четвертой – Пересыпи) и окрестных степей состоит из камня, образовавшегося из мелких, слежавшихся с песком морских раковин. По извлечении из земли этот камень так мягок, что его можно резать ножом и пилить. Но от действия воздуха, света и теплоты он скоро твердеет. Из него сделана большая часть построек в Одессе. Кругом Одессы находится до 353 каменоломен, немало оставивших выемок, и вся Одесса с ее предместьями имеет много подземных погребов, целых галерей и катакомб, в которых купцы и контрабандисты укрывали прежде свои товары, частью от порчи солнцем, а частью от таможни и полиции. Климат в Одессе лучше, чем во всем Новороссийском крае; ее изотерма равна 8, зимняя средняя t равна 2° холода, а средняя летняя равна 17 °R тепла. Но летом бывает жара, превышающая нередко 40 °R в тени, что при страшной пыли и нечистоте делает ее невозможною для детей, громадными массами умирающих в конце июня, в июле и начале августа от поноса, детской холеры и дифтерита.

Вся Одесса состоит из разных групп домов, то изящных, то мрачных и некрасивых, то громадных, то маленьких, неопрятных лачужек и даже землянок – притонов нечистоты и всякого порока. Все это так перемешано, что все сказанное можно встретить и в лучшей части города. Сам город сосредоточен, предместья раскинуты. Город с тремя предместьями находится на степной возвышенности, прорезанной тремя глубокими балками, кончающимися в залив. От своих предместий он, кроме того, отделен рвом и бульваром в 6,5 верст, имеющим аллею. В окружности город имеет около 10 верст, в длину около 4, а в ширину 2,5 версты. Самая длинная, Преображенская, улица имеет без малого 2,5, затем Ришельевская 1,75 версты. В 60-х гг. Одесса имела шесть общественных садов, четыре фонтана, до 900 цистерн, из которых большая вмещала до 20 тыс. ведер воды, и восемь весьма плохих водопроводов. Из этого одного перечня казалось бы, что Одесса одним хорошим водоснабжением могла бы защититься от развития холерных случаев в эпидемию; но в том-то и беда, что летом, в засуху, часто в цистернах не бывает воды. Колодцы не все хороши и многие имеют почвенную воду, подверженную колебаниям, а водопроводы слабы. В карантинной балке был родник, но он испорчен инженерными исследованиями. Поэтому вода доставлялась за 4, 6, 5 и 11 верст от Одессы, из малого, среднего и большого фонтанов, отчасти водопроводами, частью же на лошадях. Улицы большею частью шоссированы, либо мощеные; но по сторонам их, для стока воды, имелись весьма неопрятные с тяжелым запахом канавы. В сухое и безветренное время тонкая, беловатая пыль оседает на улицах толщиною в несколько вершков, а при езде и ходьбе образует непрерывное облако, стоящее над городом. Эта пыль проникает во все помещения, даже за двойные рамы окон, которые большею частью остаются не вынутыми летом.

В 70-х гг. удачно проведен громадный водопровод, снабжающий Одессу водою за 40 верст из Днестра, и, конечно, с тех пор надобно ожидать для Одессы перемены к лучшему как касательно участи в ней садов и вообще растительности, чистоты и большего обеспечения от сезонных, детских болезней и дифтерита, так и от развития холерных заносов в эпидемию. Но это новое положение города не составляет прямого предмета нашего описания, и потому, возвращаясь к 1865 г., я должен сказать, что вскоре после смерти двух холерных пассажиров в карантине захворал карантинный должностной Гулдин и был вскоре отправлен в собственную квартиру на Молдаванке, откуда на другой день опять был перевезен на противоположный конец города, в городскую больницу, где и умер. В его квартире вскоре захворали его жена, сын и служанка, и вследствие такой миграции Гулдина вскоре образовались холерные очаги: на Молдаванке в 69, а в городской больнице в 19 заболеваний. Позже развился еще один очаг в предместье Пересыпь, лежащем ниже больницы, между последнею и заливом, в который стоки от больничной местности шли через предместье. Вследствие частых заболеваний на Пересыпи там была устроена своя больница.

Таким образом, считая и лазарет у карантина, в Одессе образовалось четыре совершенно отдельных и далеко друг от друга отстоящих холерных очага, из которых впоследствии холера распространилась по всему городу. Хотя в этом году эпидемия вообще очень слабо проявлялась, все-таки через посредство ребенка одного немецкого ремесленника она оттуда была занесена в город Альтенбург, где сначала в доме родителей ребенка образовался холерный очаг, из которого холера скоро распространилась по новому городу и перешла в другой город Вердау^33.

Вследствие развития упомянутых четырех очагов 8 августа появилась холера в Волынском пехотном полку, квартировавшем в Одессе, и одновременно и независимо от этого обстоятельств в 1-й рабочей железнодорожной бригаде, на границе Херсонской и Подольской губерний. Она прекратилась только в половине сентября. В конце августа холера появилась в городе Керчи между нижними чинами Литовского пехотного полка. В ноябре в Ростове-на-Дону между нижними чинами 4-й резервной артиллерийской бригады, – и в обоих городах прекратилась только с наступлением холодов, в начале декабря.

Несмотря на такое быстрое и широкое распространение эпидемии во все концы округа, в этом году из 80 тыс. его войска захворало холерою только 62 человека, из которых умерло 23. В отчетах военных врачей за этот год в лечении холеры из всех употребляемых ими средств предпочтение отдавалось одному – каломели.

В период свирепствования холерных эпидемий в Новороссийском крае, с 1865 и по 1872 г. включительно, непрерывно шли в разных местах края земляные работы – и в больших размерах. Вообще они не производили видимого влияния на ожесточение либо на распространение эпидемии. Исключение из этого составляли земляные работы, производившиеся в Одессе в холерные годы и еще в 1866 г. земляные выемки вблизи грязной речки Кучурган. Так, для перекладки газовых и проведения водопроводных труб по многим улицам Одессы в начале августа производились земляные работы. Сначала их вели на оконечности Преображенской улицы, ближе к морю, и по Садовой улице, на которой было Благородное собрание. Последнее к тому времени я перестал посещать, негодуя на допущение производства этих работ, как раз против собрания, в самый разгар сезонных поносов. Через четыре дня от начала работ я был вызван в дом на углу обеих названных улиц к неожиданно захворавшей холерою жене архитектора, г-же М. У нее понос, рвота сопровождались неимоверною тоской, жаждою и изнеможением, без цианоза. Пока совершенно не лишилась сил, она все хваталась руками за бока грудной клетки, жалуясь, что ее тут давит и жжет под ложечкою, требуя холодного питья. Оказывая помощь, я одновременно настаивал на перенесении больной в другой дом подальше от земляных работ; но окружающие были растеряны, и больная часа через два погибла. При этом я должен сказать, что глотание кусочков льда, так горячо рекомендованное в то время, всегда, как и в этом случае, производило минутное облегчение и чрезвычайно нравилось больным и врачам. Но я никогда не видел от него пользы, а напротив, мне всегда казалось, что это лечение тем скорее приближало агонию, чем более удовлетворяло больного. Оно, конечно, верно устраняло чувство жжения под ложечкою и зависящее от него тоску и беспокойство, водворяя более покоя и устраняя беготню окружающих, но не больше. Доверяя исследованиям Коха, можно предположить, что лед, получаемый с прибрежных мест в стране, подверженной эпидемии, содержит холерные бациллы, которые, попав в кишечник, удобно размножаются и только ускоряют развязку. Уходя из этого дома, я был позван в Благородное собрание, где два его члена более 20 минут как захворали, один – поносом, другой – рвотою, и оба в тоске и изнеможении лежали на диванах. Снабдив их мятными лепешками, я уговорил их отправиться домой, указав на земляные работы перед окнами. За неимением вблизи извозчиков их тотчас, хотя с трудом, отвели домой, – и они оба поправились^34.

Однажды военный врач Тюняев, работавший со мною за одним столом в Окружном Медицинском Управлении, вдруг изменился. Оказалось, что его несколько минут тому назад два раза пронесло. Я тотчас отправил Тюняева на квартиру его брата, местного врача, а сам не более как через полчаса отправился туда же. По пути вижу, что по Преображенской улице, на которую выходила квартира Тюняевых, идут усиленные и глубокие земляные работы, а своего товарища застаю уже на столе с самым легким оттенком цианоза. Все присутствовавшие врачи в быстро наступившей смерти единогласно обвиняли корчевые движения, которые слабо выражались в разгибающих мышцах ног, но сильно в мышцах грудной клетки: умирающий жаловался, что его грудь как будто стягивают клещами. Дыхание прекратилось раньше биения сердца.

Затем, через несколько дней, меня вызвали к двум больным на Канатной улице. Оба они проживали в двух домах, выходивших воротами друг против друга. Между этими домами шли земляные работы. Оба страдали рвотой с корчами в икрах. Один из них, по моему совету, тотчас был удален на хутор и выздоровел, другой не мог этого исполнить, и через несколько часов я застал его уже умершим.

Все эти дни я других больных холерою не имел. При этом нельзя не отметить того факта, что сами землекопы холерою не заболевали и что в других местах города, кроме тех, где шли земляные работы, о холерных случаях не было слышно. При этом необходимо упомянуть, что эти случаи повторялись после дождей, шедших во время земляных работ. Во многих местах вблизи земляных насыпей образовались обширные, грязные и гниющие лужи по той причине, что земляными насыпями во многих местах были засыпаны и преграждены стоки и спуски для грязных вод с дворов и улиц. Невозможно допустить, чтобы при значительной скважистости почвы грязная вода из обширных луж не просачивалась или не попадала в ближайшие колодцы и цистерны, находившиеся во дворах, и не заражала бы их.

Несмотря на то, город до конца работ тупо относился к предостережениям и воплю врачей, обвинявших вскрытие почвы во время засухи, при условиях низкого падения почвенной воды и во время свирепствования сезонных желудочных катаров – как главную и видимую причину холерных заболеваний со смертельным их исходом в местах их возникновения. Мне остается еще упомянуть об одном неожиданном заболевании холерою 14-летней девочки среднего сословия на Херсонской улице, где земляных раскопок не было и холера еще не появлялась. У входа в ее квартиру на дворе стоял громадный чан с водою, составлявшею запас на случай пожара. Но одновременно вода из него употреблялась и для поливки цветов. Нельзя ручаться, что в ней не замывали и детские пеленки. Она была грязно-бурого цвета, и когда я остановился у чана, меня стошнило от пронзительного запаха, разносившегося из него. По моему совету тотчас закрыли все окна и двери, выходившие из квартиры больной, девочку успели перенести в другой дом, где она и поправилась. Загнившая вода была дезинфицирована хлорною известью и затем спущена в сад, а чан выпарен калеными камнями^35.

Опий в холерных поносах редко употреблялся одесскими врачами в больших приемах, а еще реже в чистом, в концентрированном состоянии. Большею частью его давали значительно разведенным различными летучими и ароматными каплями, например, в виде капель Иноземцева^36, Тильмана и Вундерлиха. Если затем много пользовавшихся от поноса и поноса со рвотой выздоравливало и в последующем тифозном периоде у них редко обнаруживалась непробудная спячка, как это случалось в настоящую эпидемию во Франции и Италии, то это происходило как от более умеренного и осторожного употребления опия русскими врачами, так и от того, что он у нас давался в смесях, содержащих одновременно кучелябу, как в каплях Иноземцева, и мятное масло, либо аммиачный раствор. В уравнительном же периоде школа и последователи профессора Боткина с блестящими результатами употребляли солянокислый хинин, продолжая его приемы до полного выздоровления^37. Точно так же в продромальных поносах, как и в детской холере, чистый солянокислый хинин либо с прибавлением дробных количеств опия производил решающее и благотворное действие.

Несмотря на то что в 1865 г. случаи холеры проявлялись в небольшом числе и в разных местах в атипичных формах и, по-видимому, в легких степенях, никому из врачей не приходило в голову выделять эти легкие и с неполною группировкою холерных признаков случаи в особую рубрику сезонной или местной холеры либо называть их спорадическими. Напротив, все считали их продолжением гнездившейся у нас азиатской холеры, а потому и не надеялись, что с наступлением зимы это бедствие совершенно прекратится. Напротив, полагали, что, из-за наступивших рано холодов болезненный зародыш не успел еще достаточно развиться в эпидемии при условиях, представляемых со стороны жизни и местности города, и что немалым тормозом к проявлению обширной эпидемии служила привычка жителей противодействовать вредным влияниям заразы, – тем более что приезжие чаще других заболевали. Поэтому все и ожидали, что затихшая к зиме холера может еще повториться летом. И действительно, на следующий год, с наступлением жары и засухи, она сразу обнаружилась в низменных, приморских и пригаванных улицах и в низком и нечистом предместье – Пересыпи. А затем и в высоко расположенной Молдаванке, по южной окраине которой протекает безымянная, нечистая и почти пересохшая речка (многими называемая Лопатью). Но все-таки и в этот год вообще было так немного больных, что для спорящих о различии между азиатскою и доморощенною холерою открывалось обширное поле. Гораздо сильнее она проявлялась в следующие годы вплоть до 1872 г, и не только в Одессе, но и в окрестных местностях по Днестру и другим водным бассейнам.

Холера на юге России в 1866 году

Сокрытие холеры властями деревни Маяки. Климатические условия и быт, способствующие холерным эпидемиям. Алгидная холера среди арестантов при строительстве Одесско-Тираспольской железной дороги. Условия проводимых арестантами работ. Санитарное неблагополучие местности. Противохолерные мероприятия среди арестантов. Топография и климат Одесского военного округа. Климатические изменения. Распространение холеры по всему югу России. Заболеваемость холерой среди войск и населения. Противохолерные меры в войсках. Продромы холерных эпидемий. Сопоставление холерных эпидемий 1865 и 1866 гг. Дифтерическая холера.

В начале июля 1866 г. я был послан в деревню Маяки для расследования в ней причин значительной смертности. Оттуда проводили в Одессу водопровод (за 40 верст)38. Рыбная ловля, судоходство, сплав леса и хлеба по Днестру к Одессе давали жителям Маяков главные средства к жизни. Священник и прочие маякские власти отрицали существование холеры. Из записей по книгам, однако ж, и из рассказов вытекало, что в течение последних трех недель умерло не в пример много, именно более 40 человек, преимущественно стариков, детей и женщин. Хотя у всех умерших и бывали расстройства пищеварения, но большая их часть умерла от асфиксии. Но синий цвет кожи, и то в очень слабой степени, замечался только после смерти либо появлялся до нее за короткое время. Падение уровня воды в Днестре было необычайное; в колодцах воды было мало. Что в этом случае ни власти, ни жители не были искренни в своих рассказах. Но что они сами были убеждены в эпидемическом значении всех этих смертных случаев, ясно вытекало из того обстоятельства, что никто из них не мог мне объяснить, почему в этот период времени хоронили умерших раньше положенного законом и обычаями срока? Что же касается до старческого, детского возраста и женщин, якобы исключительно умерших, то это объяснялось отсутствием в деревне мужчин средних возрастов по причине летних заработков, для которых они уходили из своей деревни. Ко дню моего приезда, как объясняли все спрашиваемые мною, новых заболеваний не было. Поэтому я должен был ограничиться одним подозрением, что все они боялись карантинных мер и потому скрывали правду, либо что период эпидемии в деревне действительно закончился к моему приезду, тем более что за два дня выпал крупный дождь, а в день приезда был сильный ветер.

Вскоре за тем (29 июля 1866 г.) я был послан на линию строившейся тогда Одесско-Тираспольской железной дороги, где у немецкой колонии Страсбург, в 64,5 верстах от Одессы, на особой местности, примыкающей к широкой долине грязной речки Кучурган, было расположено несколько групп больших землянок для помещения 2-й железнодорожной бригады (без малого 5 тыс. человек) рабочих, состоявших из проштрафившихся воинов и выпущенных из гражданских тюрем арестантов. Оказалось, что землянки, из которых в каждой помещалось от 30 до 60 человек, были выстроены на черноземной почве, составляющей непосредственное продолжение низменного бассейна реки. Хотя эта местность и составляла косогор, возвышавшийся собственно над болотцами долины футов на 6–10, но над нею еще господствовала другая, соседняя, более ее гористая и не отделенная от первой ни рвом, ни лощиной. Поэтому местность, занятая под землянки, в ненастье и при таянии снегов служила стоком для воды с выше ее лежавшей – и более годилась для рытья на ней колодцев, чем для постройки жилых помещений. Каждая землянка имела на средней своей линии, по длиннику, две большие печки наподобие русских, но без достаточной тяги, и потому они нелегко нагревались сами, а тем менее могли обогревать огромную землянку, особенно стены ее, более удаленные от печек. Хайло каждой печки было гораздо более фута выше пола и потому напольный, почвенный воздух застаивался. Да и топка в них зимою производилась, большею частью скудно и сырым топливом; почему пары нагретого у печек сырого воздуха быстро охлаждались на холодных стенах, делая их непомерно сырыми. Если же к этому прибавить, что два года прежде описываемого времени между жильцами этих землянок свирепствовал сыпной и брюшной тиф и что рассказываемое приходилось к концу лета, когда землянки уже давно не отапливались, то нам станет яснее, что в это время население землянок исключительно подвергалось влиянию сколько сырого, невентилированного и затхлого, столько же и почвенного, миазматического воздуха.

Чтобы дать полное понятие о всех вредных условиях, надо упомянуть, что ретирадники в той бригаде были кое-как и где попало устроены и потому заражали местность, отличавшуюся крайнею рыхлостью и просачиваемостью. Если к этому прибавить, что на арестантов немало мог повлиять резкий переход от заключения и бездеятельности их в тюрьмах к усиленному труду и к двойной порции водки, положенной тогда на земляных работах. Причем вместо свежего мяса они часто получали солонину, а в посты – только несвежую тарань, и что для питья вода получалась из болотистой и местами пересохшей речонки и употреблялась не отстоянною. Либо ее брали из колодцев, вырытых вблизи ретирадников. Нетрудно заметить то, что арестанты были поставлены в условия, располагающие к развитию между ними инфекционных болезней. И действительно, два года тому назад здесь свирепствовал тиф, а теперь во время загнездившейся в Новороссийском крае холеры обнаружилась алгидная ее форма. Надо прибавить, что в это время свирепствовала уже холера и в деревне Слободзее, в 4 верстах к северу от описываемой местности, отделенной от Слободзеи долиною реки, а затем лесными рощами на всхолмленной и песчаной почве. Сколько было случаев заболевания до моего прибытия за четыре предыдущих дня, я теперь в точности сказать не могу, насколько помнится, не менее 50. В арестантском лазарете я застал только четырех холерных, в агонии; и в течение двух следующих часов моего пребывания туда же доставили с работ семь человек уже в алгидном периоде. По словам весьма дельного врача Барановского, я потому так мало застал больных в лазарете, что из заболевших и доставленных туда никто не проживал более восьми часов от начала болезни и более двух по доставлении в лазарет. К тому же если выздоровления и случались, то исключительно только из числа тех, которые заболевали на месте, во время их нахождения в землянках. Заболевшие же на земляных работах все умирали, несмотря на всевозможные старания и самое разнообразное лечение. И действительно, пока я осматривал эту местность, трое из доставленных при мне уже погибли.

Чтобы ознакомиться с условиями и обстановкою, в которой производились работы, я отправился на место вырываемой рабочими выемки, глубиною от 7 до 9, а в некоторых местах доходившей до 15 саженей. Работы состояли в углублении почвы в нагорной местности посредством заступов, в выбивании грунта кирками. И затем в устранении излишнего материала вывозом тачками по косогорам из района прорытой выемки на ту же высоту (7–15 саженей). Вся работа и вывоз земли производились одними арестантами, без помощи конных подвод, так как лошади будто бы с крутых подъемов сваливались. Но не легко же приходилось и арестанту, везшему впереди себя по крутому косогору тачку с землею или с камнем. Если ему случалось поскользнуться или оступиться, тогда он, конечно, падал, а тачка с тяжестью скатывалась на него. Но суть еще не в этом: работы производились в летнюю жару выше 30 °R в тени, в глубокой выемке в это время было и холодно, и сыро. Вывозящий землю из выемки обливался потом, и чем более приближался к поверхности нагорной местности, накаленной солнцем. Сваливши землю и страдая от солнца, он, не утоливши ничем жажды, спешил с пустой тачкой опять на дно выемки, где отдыхал, наслаждаясь прохладою, пока его тачку опять не наполняли землей. В это же время он успевал и утолять жажду заготовленною здесь холодною водою. После этого он опять отправлялся с тачкою наверх. Вот в это время, во время самого приятного охлаждения такого работника на дне выемки и после утоления жажды болотистою водою, он заболевал – и так сильно, что, пока доносили его до лазарета, уже наступал алгидный период. Нет сомнения, что вода, которая для рабочих получалась из ближайшего к работам колодца, лежавшего ниже рабочего района, и имевшая легкий запах сероводорода, играла в заболеваниях первенствующую роль; почему его тотчас закрыли. Из косогоров свежесрезанной земли местами торчали остатки человеческих костей и под ними находили много старых римских монет, из чего видно, что работы шли в местах бывшего и очень обширного римского кладбища. В некоторых местах косогоров просачивалась вода, стекая в выемку как по скатерти; В других же местах на дне выемки готовое глинистое полотно железной дороги было влажно, а местами пробирались по ее уклону крошечные ручейки. Эта картина напоминала мне Мокрую луговину под Севастополем и алгидную форму холеры, с которою я впервые встретился в Новороссийском крае.

Под впечатлением горестного воспоминания и пройденного опыта, уполномоченный делать все, что сочту нужным для прекращения холеры, я просил в тот же час приостановить временно работы по всей линии. Рабочих, находившихся на верху нагорной части, я предложил, не дозволяя им более спускаться в выемку, вывести из района работ на противоположную землянкам сторону, за долину Кучургана. Рабочих же, остававшихся все время на дне выемки, не выводить вдруг на солнце, а вести наверх по полотну железной дороги, имевшей небольшой уклон, и присоединить к первым. Затем, после кратковременного отдыха в полчаса, всю массу рабочих отвести версты на три за Кучурганскую долину, в сторону деревни Слободзеи, и расположить их бивуаком на сухой и возвышенной площади, отделенной от деревни лесками и рощами. Остальную часть дня употребить на устройство временных жилищ из кустарного леса и всякого подручного материала, например, досок, рогож и прочего, доставленных скоро заботами администрации. Не могу при этом не вспомнить признательность о той горячности, с которою содействовали такому быстрому переселению бригады и быстрому устройству импровизированного лагеря офицеры бригады и прочие лица, служившие в администрации дороги, особенно же инженеры Унгерн-Штернберг, Гриппенберг и полковник Сухарев. Заботами последнего готовая пища была доставлена на новые места прежде, чем туда прибыла бригада, и предложена прибывшим уже подогретою. Воду на новых местах брали из безыменного притока реки Кучургана. К ночи того дня на месте прежнего расположения бригады остались только хозяйственные чины, больные в лазарете и больничная прислуга. Лазарет был оставлен на месте, так как находился в лучших условиях, чем прочие землянки. Он получал хорошую воду не из заподозренных колодцев и речки, а из дальних колодцев, у почтовой станции и из колонии Страсбурга, расположенной саженях в 200 и выше землянок и все это время имевшей весьма мало холерных случаев.

К утру следующего дня из переселившейся бригады заболело два человека, на третий тоже два, но все очень легко и выздоровели при употреблении мятных капель и втирания летучей аммиачной мази в икры, живот и спину. Замечательно, что после переселения бригады к стороне Слободзеи и в этой деревне через три дня холера прекратилась совершенно.

Река Кучурган у истоков своих имеет всего возвышения над уровнем моря не более 100 футов, и потому ее течение крайне медленное, местами образует плавни, низменные, топкие и болотистые, а летом кое-где и пересыхает. Она представляет балку лиманного образования, т. е. с возвышенными и весьма значительно раздвинувшимися берегами, между которыми образовалась наносная, луговая низменность шириною от 50 саженей до одной версты, а в нижней части еще шире. В местности же, описываемой нами, ширина этой низменности, или долины, доходит до 2,5 верст. По мере того как долина эта становится шире и правый берег реки более и более возвышается над левым, – она принимает много мелких балок, и в описываемой нами местности их так много, что трудно решить, которая из них составляет главное русло реки. Верно только то, что одна из таких балок, ближе протекающая к землянкам, превращается у деревни Слободзеи в довольно глубокую речку, – иначе невозможно было бы и понять зависимости холерной эпидемии в Слободзее от Кучурганской. После двухдневного отдыха бригада с новых мест ходила на работы своим порядком, но вывоз земли производился конными грабарками, а вода для питья рабочих получалась не из близких к выемке, а из дальних колодцев.

Дней через десять вся бригада перешла на прежние места. К тому времени все старые ретирадники были засыпаны хлорною известью и землею и вместо них выстроены новые, ниже землянок и в стороне от притоков реки. Поземь в землянках и их стены были тонким пластом срезаны и густо вымазаны глиною. Хайло печей везде опущено до позема. Много землянок, лежавших низко и близко к воде, было уничтожено и вместо них вырыты другие на возвышенностях. Постная пища была прекращена, а употребление солонины заменено свежим мясом, и ни холера, ни поносы в этой местности более не обнаруживались.

Чтобы лучше уяснить себе беспрепятственное распространение холеры по всей шири Новороссийского края, надо сказать, что Одесский военный округ состоит из Херсонской, Екатеринославской, Таврической губерний, с Крымом и Бессарабией, занимая 208 815 кв. верст. Все это пространство большею частью представляет плоскую возвышенность, прорезанную балками, в которых часто протекают реки. Только северная часть Бессарабии и южный берег Крыма гористы. Почва большею частью чернозем; только в южной, степной части Бессарабии, вблизи моря, большие пространства земли покрыты песками, и еще песчаная полоса в Днепровском уезде тянется по берегу Днепра до Кинбурна. Остальная же его часть как край Мелитопольского уезда, затем прилегающая к Сивашу, и вся Крымская степь представляют глинисто-солонцеватую почву, покрытую одною травой и почти лишенную воды. Вообще степь Новороссии представляет плодоносную и тучную пажить, перерезанную оврагами и глубокими долинами рек и речек. В этих-то долинах и оврагах сосредоточивается все население и вся древесная растительность края; места же возвышенные заняты полями и пастбищами. При отличном плодородии страны степи ее страдают недостатком в воде, особенно летом, когда в бездождие и жару пересыхают не только ручьи, но и второстепенные речки. Небольшие пространства, покрытые лесом, не изменяют характера местностей, не ставят препятствия ветрам – и потому не умаляют ни суровости зимы, ни палящего зноя лета. Почва везде гигроскопичная, теплопроводимая и богатая органическими веществами, способствует развитию инфекционных, грудных и вообще лихорадочных болезней. Летом чернозем покрывается толстым слоем тончайшей и легкой пыли, которая легко разносится малейшим ветром и раздражает легкие и глаза, а во время дождей та же пыль превращается в вязкую, иловую массу, затрудняющую всякое движение. Болот и плавней много, особенно по низовьям рек. Несмотря на множество рек, воды оказывается мало. В северной части края влажность почвы лучше сохраняется, но в южных речки имеют большое падение, а потому быстро стекают и пересыхают, почему населением делаются запруды, превращающие воду в стоячую, и копаются в 10 саженей и более колодцы, дающие большею частью горько-соленую воду. Одна Бессарабия, имея Прут и Днестр, не терпит от безводия. Такой недостаток в воде, ее нечистота и большое количество в ней солей вредно влияют на кишечник.

Таким образом, Новороссийский край степной, почти не защищенный ни горами, ни лесами и представляет полный разгул ветрам, сильно влияющим на явления его континентального климата. Множество рек и речек, а на южной его границе Черное и Азовское моря не оказывают умеряющего влияния на резкость холода и тепла. Здесь все зависит от силы и направления дующих ветров. Количество выпадающих атмосферных осадков бывает довольно значительно; но почва по всей пересеченной конфигурации часть их скоро теряет в балки, а по своей теплопроводимости другую часть в летнюю жару быстро отдает обратно воздуху. Из двух господствующих ветров, северного и восточного, северный холодный, но влажный, зимою приносит морозы и метель, а весною утренники: восточный же и северо-восточный отличаются сухостью и зимой дают холод, а летом нестерпимый зной. Самые благоприятные для страны, по своему умеряющему действию во всякое время, южный и западный ветры. Погода в крае крайне непостоянна и резко переменчива, почему особенно располагает к ревматизмам, грудным и вообще к лихорадочным болезням.

Судя по наблюдениям погоды за 1866 г. в Одессе, Симферополе, Екатеринославе и Кишиневе – весна была постоянная. К половине марта сырое и холодное время сменилось теплым и сухим, так что фруктовые деревья зацвели, а с половины апреля и до половины мая чаще случалось сырые и холодные дни. Средняя температура весны +8 °R, господствовал ветер с.-в. Лето в июне знойное с частыми дождями и грозою; в июле и августе знойные дни с холодными ночами. Средняя температура лета была +15,6 °R: господствующих ветров не было. Осень сырая и холодная, особенно с 20 сентября, а с конца месяца приморозки. Средняя температура +6 °R; господствующий ветер с.-в. Зима слабая. Средняя температура +1,3 °R, господствующий ветер ю.-з. Следовательно, крайняя изменчивость температуры и погоды в этом году выразилась резко^39.

Быстрая смена осенних и пришедших зимних холодов жаркими мартовскими днями, резкая разница в температуре между знойными днями и холодными ночами в июле и августе были поводом частых страданий кишечника, даже и в южной части Таврической губернии, где холеры вовсе не бывало. В одних войсках в этот год простым поносом заболело 1517, а кровавым 288. Из числа первых умерло 32, а последних 241, а всего поносами умерло 273 человека.

Холера, приостановившаяся в этом крае тучных пажитей, сырых балок и плавней с октября прошлого года, с первым падением вод Днепра опять обнаружилась в Екатеринославе, на берегу реки, тремя случаями заболеваний в артели пильщиков, там проживавших; первый из заболевавших умер, а других случаев не было. В апреле стали заболевать холерою жители местечка Липкан (в Бессарабии), откуда был тотчас выведен квартировавший там батальон Модлинского пехотного полка, после чего он не имел заболевших, а в местечке до эпидемии не дошло. Эпидемическое распространение холеры началось на западной и восточной границе округа с начала июня; так, 9 июня в местечке Атаках и 5-го в Екатеринославе; 14-го в Херсоне; 20-го в Елисаветграде; 29-го в Тирасполе. В первых числах июня эпидемия разгорелась в местечке Бричанах и городе Хотине^40, в местах квартирования остальных батальонов Модлинского пехотного полка; 5 июля в Одессе, 8-го в Бендерах, 20-го в Керчи и Бельцах, наконец, 15 июля на станции и у речки Кучурган, в деревне Слободзее, в Ростове-на-Дону и почти во всех местностях расквартирования войск, исключая Симферополь, Бахчисарай, Севастополь и их окрестности.

От начала эпидемии, т. е. с июня до ее прекращения в конце октября, в одних войсках округа из 67 тыс. заболело 2261, из которых умерло 731, т. е. умер 1 из 3,1 заболевших, а заболело 34 человека из 1000 наличных. В начале эпидемии встречались исключительно острые случаи со смертельным исходом. Этот острый характер холера везде сохраняла с начала июня до половины июля. С тех пор разрушительный ее характер видимо исчезал, так что с половины августа и до ее прекращения в октябре хотя и было много заболеваний, но смертельный исход составлял исключение. Во всех местах свирепствования эпидемии появлению ее в войсках всегда предшествовали случаи заболевания между туземными жителями.

При сравнении заболеваемости среди жителей и среди воинских чинов оказывалось, что из 100 туземцев заболевало 5, а в некоторых местах, например в Харькове, Тирасполе и Бендерах, даже более; тогда как из 100 воинов заболевало только 3. Еще лучшее сравнительное отношение в войсках получалось для цифры умерших, именно из двух заболевших жителей умирал один, тогда как в войсках умирал один из трех заболевших. Более благоприятные для войск, чем для жителей, результаты тогда приписывались строгому применению следующих мер:

1. Своевременное открытие холерных отделений в войсках с достаточным врачебным персоналом, прислугою и запасом целесообразных средств.

2. Постоянные внушения нижним чинам не пренебрегать самым легким расстройством пищеварения. Внушение того убеждения, что в начале болезнь легко излечивается, как равно запущенная не дает ни малейших шансов на излечение. В силу этого в холерное отделение поступали солдаты далеко прежде наступления алгидного периода.

3. Соблюдение чистоты в помещениях и кругом их; дезинфекция ретирадников.

4. В местах обнаружившейся эпидемии пища в войсках была улучшаема до крайних размеров, выдавалась винная порция, избегали употребления некоторых, особенно сырых овощей, незрелых и гнилых плодов; вместо квасу, легко перекисавшего в жару, употреблялась сухарная вода с мятою, и избегали случаев простуды.

5. Выведением войск из пораженных мест и расположением их лагерем часто достигалось не только уменьшение, но и совершенное прекращение новых случаев заболевания^41.

Так, например, 14-й стрелковый батальон, выведенный из Одессы в лагерь до появления в последней холеры, не имел заболевших военнослужащих в течение всей эпидемии. Белостокский пехотный полк, квартировавший тоже в Одессе во время эпидемии, имел очень большое число холерных, пока не выступил в лагерь. Со времени же вступления его в лагерь, заболевали только чины из числа тех его, которые из лагеря ходили в город для несения там караульной службы. Один из батальонов Виленского пехотного полка, квартировавший в низменной части Херсона, имел наравне с жителями той местности большое число холерных; с выведением же его в лагерь холера в них в течение пяти дней прекратилась, тогда как жители прежней его местности поражались холерою еще целых две недели. Такое же благоприятное влияние выведения войск в лагерь оправдалась в Керчи, Бендерах, местечке Бриганах и в других местностях. При этом замечено, что если не все войско, квартировавшее в казармах, по случаю появившейся в нем холеры выводилось в лагерь, а только частью, то в части его, переселившейся в лагерь, холера тотчас прекращалась, а в части, оставшейся в казармах и шире прежнего расположившейся, она видимо ослабевала в силе и распространении. Из таких фактов ясно вытекало, что скучиванье людей в массы и тесное их размещение увеличивают цифру заболевания и обостряют характер болезни.

Большинство военных врачей заявляло, что задолго до появления холеры в какой-либо местности, и особенно с появлением ее, многие болезни изменяли свой характер в адинамический, осложнялись гастрическими и нервными явлениями. Люди совершенно здоровые, ведшие правильную жизнь и не мнительные, получали болезненные ощущения в сфере органов пищеварения: особенное чувство полноты в животе с появлением в нем по временам тупой и неясной боли, отсутствие аппетита, урчание, переливание в животе и по временам отрыжку, по утрам особенную тяжесть и слабость тела, легкую тяжесть головы, а иногда головокружение и подергивание мышц, особенно в нижних конечностях, появление жидких испражнений – и затем, в течение нескольких дней – понос. В этом состоянии всякая малейшая погрешность в диете вызывала серьезное расстройство кишечника^42.

Резюмируя все вредные влияния, надо сказать, что кроме трудно удалимых в войсках и располагавших их к холере в пораженной местности причин, как то: скопления людей, тесного, нечистого и сырого их помещения в казармах, нечистого содержания ретирадников, плохого водоснабжения и постной непитательной пищи, а затем неосторожного обращения с необезвреженными холерными извержениями и неосторожного сближения с загрязненным больным и его вещами и употребления сырой недоброкачественной воды, при общем расположении к эпидемическим страданиям, причинными моментами к полному развитию холерного приступа служили погрешности в диете, простуда, особенно живота, ног и поясницы. Все, что производило угнетение нервной деятельности, истощение тела и слабость, как то: страх, излишний труд, бессонные ночи, излишнее употребление спиртных напитков, как равно излишний сон при отсутствии движения и всякого труда. Последний производит слабость, способствует замедлению обмена и накоплению воды и жира в теле – и тем, вероятно, располагает к восприятию и быстрому развитию заразы. Фактами установлено, что у людей малоподвижных и тучных приступ появлялся после сна и не предшествуемый замеченными предвестниками.

Касательно характера холеры 1866 г. следует сказать, что он был тот же, что и в прошлом году, но только ее напряжение и сила распространения были более значительными. Так, в острых случаях после двух- и не более четырехкратного повторения поноса и рвоты припадки эти прекращались, и наступал уже алгидный период, судороги, особенно в мышцах конечностей, грудной клетки и грудобрюшной преграде, от чего больные ощущали жестокое стеснение в груди и глубокую боль в надбрюшной области, т. е. в местах прикрепления преграды. Врачи, наблюдавшие таких больных только в алгидном периоде, принимали подобные случаи за сухую холеру. Но расспросами всегда удавалось выяснить, что такому приступу предшествовали продолжительные, но весьма легкие и не мучительные понос и рвота, почему больные на них и не обращали внимания. Сокращения мышц были постоянным, самым мучительным припадком, вызывавшим стоны даже в агонии. Кожа почти не теряла нормальной упругости и не подвергалась цианозу. Самое большее, если в агонии появлялся легкий, синеватый оттенок на конечностях и синели губы.

Трупы умерших в эту эпидемию далеко не представлялись такими исхудалыми, как равно вскрытие не обнаруживало таких массивных волокнистых сгустков в больших стволах центральных артерий, как это бывало в цианотической форме холеры. Густая и темная кровь, особенно в больших сосудах, была слизка. Прочие патологические изменения были те же, какие наблюдались в последние эпидемии, с тою разницею, что ни разу не встречалась при вскрытиях дифтеритическая форма холеры, наблюдавшаяся Н. И. Пироговым в эпидемию 1848 г.

Правда и то, что в двух случаях еще при жизни больных в алгидном периоде наблюдаем был паралич правой половины тела, указывавший на то, что и в эту эпидемию встречалась дифтеритическая форма, послужившая в двух данных случаях образованию эмболии в сосудах мозга; но в обоих случаях вскрытие не сделано и потому оба принадлежат к числу фактов, не проверенных окончательно^43.

Холера на юге России в начале 70-х годов XIX века

Холера в Керчи и Таганроге в 1870 г. Холера 1872 г. Условия и особенности возникновения холеры в Новороссийском крае. Быт населения Одесского военного округа, способствующий развитию холеры. Причины различий в исходе холеры у солдат и местного населения. Холера в военном лагере. Топография и климат Николаева. Плохое качество воды в реке Ингуле. Анализ причин устойчивости населения Николаева к холере. Описание реки Буг. Заболевание холерой сына Генрици.

В 1870 г. в г. Керчи в течение июня свирепствовали между жителями поносы, которые в конце месяца ожесточились, а у детей были смертельными. В начале июля появилась холера в Таганроге и, вероятно, оттуда была занесена в Керчь, так как в обоих городах началась почти в одно время. В Таганроге крайнее ее напряжение проявлялось с 8 по 14 августа; в эти дни заболело до 84 жителей с 28 смертельными исходами. В войсках из 43 заболевших за все время умерло 14; последний случай заболевания был 17 сентября. В Керченском градоначальстве заболело жителей 304, умерло 130. Для войск холерные отделения были в самом городе и крепости. Из 32 заболевших воинов умерло 8, а всего из войск в обоих городах из заболевших 75 умерло 22 человека. Поражались чаще по несколько лиц, живших в одном доме или помещении. Холера сильнее свирепствовала в жаркие и одновременно туманные влажные и безветренные дни.

Выведением войск из городов сразу ослаблена была в них холера, а с прекращением употребления постной пищи и с выдачею 1/2 фунта мяса на человека заболевания не повторялись. Лечение оказывалось успешным только в тех случаях, когда болезнь была захвачена в начале ее развития. Употребляли: каломель, опиат, солянокислый хинин, соляную кислоту, камфару при растираниях тела и закутывания во влажно-холодные простыни и суконные одеяла – с весьма различным результатом.

В 1872 г. холера, свирепствовавшая между жителями края, тоже проникала и в некоторые части войск. Так, в конце апреля она появилась в войсках Одессы, в половине мая – в Екатеринославе, в конце мая в разных войсках Бессарабии, Херсонской и Екатеринославской губерниях, продолжаясь до октября. Из 61 тыс. человек в войсках округа заболело 802, а умерло 338 человек.

Кроме общеизвестных предохранительных мер, особенно предписывалась скоромная пища. В борщ клали стручковый либо обыкновенный перец; выдавали винную порцию, настоянную мятою, перцем либо с прибавлением хинина, или сложной хинной настойки^44. На тощий желудок, утром запрещалось выходить на службу и ученье, давалась жидкая кашица с маслом, но ее неохотно ели; лучше бы было давать чай или сбитень.

Касательно вопроса, какие условия особенно влияли на развитие и ход холеры в местах холерного заноса в Новороссийском крае в период эпидемий с 1865 по 1872 г. включительно, военными врачами сделаны были следующие наблюдения:

1. Все приморские и лежащие по течению рек города Новороссийского края были в постоянном между собою сообщении во все время существования холеры, а между тем при двукратных в неделю рейсах между Одессою и Херсоном холерная эпидемия, появившаяся в Херсоне в 1866 г. 14 июня, в Одессе обнаружилась только тремя неделями позже, т. е. 5 июля, и то после того обстоятельства, что днем прежде, 4 июля, прибыла на пароходе из Херсона жена полковника С., страдавшая поносом и пользовавшаяся каплями Иноземцева. Она остановилась в предместье Одессы, Молдаванке, где еще холеры не было, и в ночь на 5-е число умерла от холеры. В день ее прибытия в соседних домах заболело шесть человек холерою и четыре из них умерли. 22 июля того же года пришел из Одессы на хутора, лежавшие в 6 верстах от города и не знавшие еще холеры, вольнорабочий. В ту же ночь он умер. В следующие дни умерли два товарища, которых он навестил, и еще семь других рабочих, живших в той же группе хуторов.

2. Во время существования холеры в Керчи и Одессе в 1866 г. оба эти города не прекращали транспортного сообщения с Севастополем, Ялтой и Одессою, куда из первых постоянно перевозились морем люди с их вещами и товары. Однако во всех трех последних городах не было ни одного холерного случая во всю эпидемию. Из этого видно, что одного заноса холеры недостаточно, если условия местности, принявшей занос, не соответствуют развитию болезни.

3. Точные дознания военных врачей во все описанные эпидемии показали, что из числа холерных больных, наблюдаемых ими, 6/7 предварительно и подолгу страдали поносом, но весьма легким и безболезненным, что и было причиною совершенного невнимания их к первоначальным страданиям.

4. Ясных доказательств распространения заразы через платье нет. Напротив, бывали примеры, особенно в бедном классе и простонародье, что родные умершего вслед за смертью холерного больного надевали его платье и оставались здоровыми.

5. Вскрытие холерных трупов, пребывание в месте их нахождения и их переноска не давали поводов к заболеваниям холерою.

6. Атмосферные перемены, по-видимому, не имели особого влияния на ход и силу холеры. Так, в 1866 г., во время самого разгара эпидемии в Одессе, с 7 по 20 июля замечалось и самое низкое и самое высокое стояние барометра, а температура в тени бывала в разные дни от +9 до +21 °R. Можно только сказать, что с появлением молнии случаи заболеваний становились реже и легче.

7. Отхожие места, худо содержимые, оказывались крайне вредными, особенно если находились близко к кухням, кладовым и спальням.

8. Скопления недезинфицированных и одних холерных извержений оказывались явно и более вредными, чем если они попадали в общие и загнившие ретирадники.

9. Во всех местах округа, перенесших холеру, было замечено, что в местностях низменных, у берегов рек или моря, холера достигала большого распространения и поражала сильнее, чем на возвышенных. Это относилось не только к бедному, но и к достаточному населению, имевшему более средств упорядочить свой образ жизни.

10. О влиянии сточных труб труднее сделать правильные выводы. Верно, однако, то, что на тех улицах Одессы, где были стоки и где они чисто содержались, меньше заболевало холерою, чем в улицах, их не имевших, и что в приморских и пригаванных улицах заболевало более в тех местах, возле которых городские стоки и трубы впадали в море.

Одесский военный округ состоит из четырех губерний Новороссии и представляет редкое удобство для наблюдений над обширнейшим краем с однообразными строением и конфигурацией почвы и с одинаковыми местными и климатическими условиями, от которых зависит благосостояние разнообразного его населения. Вся суть здесь заключается в урожае, в свою очередь зависящем от времени выпадения и количества дождей, от направления и силы ветров и от того, в каком порядке чередуются между собою дожди и ветры. Так, если в жаркое время выпадают сильные дожди, а за ними тотчас следует сильный восточный сухой ветер, то при палящем зное травы быстро желтеют и злаки на возвышенных местах высыхают, и тогда весь урожай пропадает. Почти то же случается, если вместо тихих, мелких и частых дождей выпадают тропические ливни с грозою и ветром. Урожай садов в лощинах и балках решается числом и силой утренников во время цветения деревьев. С другой стороны, легкий сбыт пшеницы в черноморские порты, а оттуда за границу до того развили в сельских жителях стремление к наживе, что в ведении своего хозяйства они строго применяются только к заграничному спросу, пренебрегая сеяньем ржи, огородничеством и садоводством, необходимыми для собственного довольства и здоровья. Оттого к весне в их хозяйстве ничего не остается от скудных запасов квашеных бураков и капусты, сушеных плодов и ягод, содержащих растительные кислоты. Летом же, по причине дороговизны рабочих рук, большая часть мужского населения уходит на заработки, оставляя хозяйство на руках немощных стариков и женщин, кое-как пробивающихся до нового урожая пресными, наскоро испеченными лепешками, вяленою либо сушеною рыбою и изредка бараниною. Кислый, ржаной хлеб, хлебный квас, требующий для своего приготовления более ухода, времени и особой посуды, всегда дорогой в безлесных странах, почти не употребляется. Правда, что в то время и пока еще солнцем не выжгло, на лугах можно собирать щавель и другие кислые травы, но на такой бескорыстный труд туземец неспособен. Сказанный недостаток в кислой пище, при крайне нечистом содержании плохих помещений и дворов, и в обыкновенные годы дает повод к развитию инфекционных болезней; тем более зараза азиатской холеры, раз попав на скважистую и мягкую почву грязно содержимых деревень и городов Новороссии и в массу ее населения, ослабленного пресной пищей, и подготовленное к восприятию и размножению заразы, быстро развивается в эпидемию, упорно и долго гнездящуюся в этой стране. Этому, конечно, немало помогают слабая короткая зима и сильная теплопроводимость почвы.

Если, как видно из эпидемий, свирепствовавших в Одесском военном округе с 1865 по 1872 г., войска всегда позже жителей и сравнительно в гораздо меньшем числе поражались холерою, а раз заболевши, солдаты лучше жителей ее переносили и сравнительно меньше их умирали, – то такое явление следует приписать разнице в солдатской пище, которая даже летом, с исчезновением запасов квашеных капусты и бураков, имела все-таки в основе кислый хлеб и квас, всегда поддерживавшие в желудке кислую реакцию пищевой смеси, уничтожающую попавшие в него холерные бациллы. Так что возможность размножения последних в кишечнике солдата появлялась только при условии продолжительного расстройства у него желудка.

Факт необходимости употребления кислой пищи в холерное время еще в больших размерах подтверждается тою неуязвимостью от холеры, которою во время этих эпидемий пользовались Симферополь, Севастополь и Ялта с их окрестностями. Названные места обладают богатыми садами, баштанами, огородами и виноградниками, снабжающими жителей кислыми плодами, зеленью, множеством ягод и слабыми, кислыми винами на круглый год. Не считая винограда, фруктов и ягод, обилие щавеля, заячьей капусты, кислого ревенного листа, виноградных листьев и помидоров так велико, что удовлетворило бы потребность большой страны. Если к этому еще прибавить, что все эти города пользуются родниковою либо чистою водою из нагорных речек и имеют возможность вместо вяленной и соленой употреблять самую свежую рыбу, – то нам станет понятным устойчивость их жителей перед холерою, несмотря на более частые ее заносы в эти места, чем во многие другие.

Когда холера, с 1870 г. покинувшая Одессу с ее окрестностями, стала появляться местами в Херсонской и северной части Таврической губерний, то предложено было возможное число войск (больше пехотной дивизии) продержать подольше в лагерном расположении у г. Николаева, в 120 верстах от Одессы, где для этой цели была приобретена и приспособлена обширная местность. Но как только войска стали располагаться на ней, между ними обнаружились случаи заболевания холерою большею частью со смертельным исходом. Поэтому командующий войсками, генерал-адъютант Коцебу, послал генерал-лейтенанта Салкова и меня для расследования, снабдив нас некоторыми полномочиями. Чтобы не терять времени, мы, не дожидаясь очередного рейса из Одессы в Николаев, отправились туда сухим путем. Когда мы проезжали степными местами, за полверсты перед нами вдруг разостлался вид большого синеватого озера, а не доезжая до него земля казалась покрытою тонким слоем тумана. Оказалось, что это был мираж. По мере того как мы приближались к видимому озеру, оно, волнуясь, казалось, отступало на первоначальное расстояние, а попутные деревни и прочие предметы в отдалении казались у основания затопленными – и только на более близком расстоянии яснее очерченными. Упоминаю об этом обстоятельстве по той причине, что в этом крае период миражей исключает появление густых и тяжелых туманов как носителей болотной миазмы. Ни в местах, нами проезжаемых, ни в самом Николаеве в то время никакой эпидемии не существовало. Приехав туда, мы тотчас узнали, что заболевают холерою только в войсках, расположившихся уже лагерем на обширной, нагорной возвышенности, в 6 верстах от города, у деревни Водопой. Но что между городскими жителями холерных случаев еще не бывало; в городском же лазарете мы нашли около 40 доставленных из лагеря больных холерою воинов в тяжком состоянии. В самом лагере мы убедились, что в тех же войсках до вступления их в лагерь ни одного холерного, ни случая подозрительного заболевания не было – и что никто не заболевал тотчас по прибытии в лагерь, а только пробыв в нем не менее суток. На следующий день, при вечернем нашем посещении лагеря, мы узнали, что того же дня ранним утром вступили туда квартирьеры от двух частей войск, следующих из своих постоянных стоянок в Херсонской губернии и заночевавших приблизительно в двухдневном расстоянии от лагеря, по деревням, – и что все наличные квартирьеры были здоровыми и бодрыми. Но на утро третьего дня нашего пребывания дивизионный врач Карякин констатировал, что из вступивших в предшедший день в лагерь два квартирьера в последнюю ночь уже захворали холерою. Осмотрев вновь заболевших, мы одновременно освидетельствовали и новую группу квартирьеров, за час до нашего прибытия вступивших в лагерь от других войск, находившихся еще в более дальнем расстоянии от Николаева, – и убедились как в цветущем здоровье последних квартирьеров, так и в том, что в войсках, от которых они были высланы, на марше холерных случаев не бывало. Но еще до наступления ночи один из последней группы доставлен был в городской лазарет с развитым холерным приступом, а двое с подозрительною формою расстройства пищеварения задержаны были в лагерном околотке. Ряды подобных наблюдений побудили в нас решимость доискаться причины заболевания холерою в местных условиях. До окончания расследования мы предварительно испросили приказание: все войска, следующие в лагерь, не допуская до вступления в оный, задержать временно в местах их последнего ночлега.

Николаев находится в 115 верстах от Одессы – это военный, портовый город, лежит (по Струве) под 46° 58’ 21’’ с. ш. и 1° 39’ 8’’ в. д., – по Пулковскому меридиану, при впадении р. Ингула в Бугский лиман. Он расположен на двух полуостровах, образуемых течением Бугского лимана и реки Ингула, занимая площадь в 10 кв. верст, раскинут на возвышенности в 140 футов над уровнем моря, круто обрывающейся к Ингулу и постепенно ниспадающей к Бугскому лиману. К Ингулу и Бугу ниспадают и лощины, придающие всей местности волнистость. Ингул имеет до 100 саженей ширины, вдоль него идут лучшие городские постройки по направлению к лиману; улицы имеют от 15 до 40 саженей ширины, но почти совсем не замощены; почему в ненастье много грязи; а в ветреное и сухое время много пыли, тяжелой и легко оседающей. Восточная часть города состоит большей частью из камышовых мазанок. Почти каждый дом имеет свой садик, и, кроме того, имеется два увеселительных места для гулянья: бульвар над обрывом Ингула и Спасское над Бугским лиманом, вдоль которого, ниже Спасского к югу, на низменном, песчаном пространстве раскинуто более 35 рощ.

Вода в Буге и Ингуле солоновата и для питья не годна. Город имеет более 40 колодцев, глубиною до 10 и более саженей, следовательно, вода в них накопляется из глубоких, подпочвенных слоев и потому мало зависит от колебания почвенных вод, но только в шести из них вода хорошая и в изобилии есть и цистерны. Но главным источником водоснабжения служат: родник в Спасском, дающий до 12 тыс. ведер; дворцовый фонтан, менее 2 тыс. ведер в сутки. Но всего этого для города, имеющего более 60 тыс. жителей, было бы недостаточно. Поэтому он пользуется еще отличною водою из Богоявленска за 9 верст от города. Возкою и продажею этой воды занимаются более 200 семейств. Климат в Николаеве жаркий и самый лучший из всех местностей Новороссийского края. Никаких местных болезней не существует; об эпидемиях заразных болезней в нем говорят как о сказках. Люди доживают тут до глубокой старости, и их семейства весьма многочисленны. Кроме песчаной почвы и широкого расположения домов с их садиками и отличной родниковой водой, я полагаю, что здоровости Николаева немало способствует и то обстоятельство, что уровень воды в Ингуле и Буге всегда почти одинаков, как во время таяния снегов и сильных дождей, так и во время сильной жары и засухи.

В описываемое время между жителями города ни одного случая заболевания холерою не было, как равно и ясных указаний на занос холеры в лагерное расположение тоже не представлялось. Хотя нет спора, что войска, вступившие уже в лагерь, прибыли из мест, в которых холерные случаи между жителями уже бывали, как, например, в Херсоне, Вознесенске и Елисаветграде. Сами условия занятой под лагерь местности до того нехороши, что не дают ни малейшей возможности думать, чтобы она и по минованию холеры могла бы когда-либо быть приспособлена для выгодного расположения на ней лагерем войск. Представляя обширную и как бы полушаровидную, футов в 70 до 150 и более возвышенность, расположенную в 6 верстах от города и вблизи деревни Водопой, она от последней отделяется глубокою и сухою балкою, опоясывающею большую ее часть полукругом. Вся эта лагерная местность тыльною своею частью заканчивается к реке Ингулу высоким и обрывистым берегом и не имеет никакой растительности; а состоя в верхних слоях из одних кремнистых и кварцевых нагромождений, только местами прикрытых песком и реже глиной, и представляя своею конфигурациею сегмент большого шара, она сильнее всякой другой местности нагревается солнцем, – и потому пребывание на ней в солнцепек становится невыносимым, что особенно заметно во время учений. Солдаты, из-за того, что местность находилась на обрыве, склоняющемся к реке Ингулу и не очень далеко от реки Буга, не могли пользоваться водою ни из одной из упомянутых рек, как по крутости съездов, так и по негодности самой воды в них, так как она солоновата. Даже купанья, столь необходимые для солдата в жаркое время, тут невозможны, так как вода в Ингуле во время жары с плоского набережья далеко отступает к глубокому руслу, а плоская часть побережья густо зарастает камышом – гнездилищем комаров, мелкой мошки и подобия москитов. Причем белье и платье раздевшегося, как и его тело, моментально покрываются роем этих насекомых, и прежде чем он дойдет до места соответственной глубины, он уже искусан, а наскоро одевшись, он терпит от укусов оставшихся в белье тех же насекомых. К тому же вода на обмелевших местах застоявшаяся и производит на теле купающего сыпь. Всего же важнее то обстоятельство, что войска вынуждены брать воду для питья и пиши из колодцев, когда-то вырытых в описанной выше балке и давно жителями заброшенных по негодности содержащейся в них воды. Осматривая колодцы, числом до 20, я нашел во многих из них срубы погнившими, а некоторые из них не имеющими вовсе срубов, и ни в одном из них не было сколько-нибудь сносной воды. Во всех она издавала запах водорода либо аммиака; на вкус представлялась мягкою, как бы мыльною, не освежающею, а, напротив, вызывающею тошноту. Во всех колодцах, несмотря на большое потребление воды, уровень ее почти всегда остается на высоте краев. В дальних колодцах воды мало, и она всегда имеет особый отвратительный, трупный запах. Обилие воды в ближних колодцах объясняется тем, что дно всей балки немногим выше уровня воды в Ингуле и что в ветреное время и при приливе с моря иногда они покрываются водою из этой реки^45.

Кроме того, надо прибавить, что к концу Крымской войны много дружин ополченцев было стянуто к Николаеву как для защиты города, так впоследствии и для скорейшего их расформирования. Большая часть этих дружин временно занимала описанную лагерную местность, сильно страдая от цинги и тифа. На этой же местности были отобраны места и под кладбище для умерших здесь ополченцев. Этим обстоятельством достаточно объясняется злокачественность воды в колодцах балки.

Конечно, войска могли бы получать хорошую воду из соседних хуторов, но для этого потребовались бы несоразмерные для них перевозочные средства. Завели в лагере, как временные, следующие меры: употребление прокипяченной и охлажденной воды для питья, а также сухарной воды с мятой, выдачу во всякое время дня и ночи кипятку для приготовления солдатами чая и кофе, раздачу хинной водки, а для некоторых, более слабых, выдачу чая и кофе от казны.

На пятый день по приезде я был отозван. Поэтому и отправился с докладом и для получения дальнейших распоряжений, обратно в Одессу, передав свои полномочия дивизионному врачу К-ну.

По возращении моем в Одессу я в тот же день сделал доклад между 5 и 6 часами пополудни обо всем замеченном и найденном генерал-адъютанту Коцебу, собравшему к 7 часам того же дня совет из наличных в Одессе военачальников. На этом совете, кроме вышеизложенного, я показал число умерших в лагерном сборе, сообщил сведения о 42 холерных, оставленных мною в городском лазарете, и о 36 человеках с подозрительными расстройствами пищеварения в самом лагере, испрашивая дальнейших распоряжений к роспуску лагерного сбора. Вследствие такого доклада в 8 часов вечера разосланы были по телеграфу распоряжения, чтобы в первые 24 часа вывести все войска из пределов лагерной местности в недальние окрестности города по разным дорогам и возможно мелкими частями; чтобы в местах первой их остановки задержать войска до высылки для них маршрута по телеграфу. То же распоряжение сделано и для войск, остановленных на пути следования прежде: чтобы всех больных холерою, с подозрительными расстройствами пищеварения сдать в городской лазарет и из одержимых неясными формами болезни составить особую слабосильную команду при лазарете под наблюдением врача и особого офицера.

Что же касается до дальнейшей участи описанной лагерной местности, решено было продать ее с тем обязательством, чтобы купивший ее лишен был права когда-либо строить на ней жилые помещения.

Мне остается досказать, что, несмотря на помещение холерного лазарета и слабосильной команды в самом Николаеве, ни от войск, выведенных из лагеря, ни от лазарета и слабосильной команды заражений на жителях Николаева и его окрестностей не обнаружилось. Чтобы окончательно выяснить такую неуязвимость или устойчивость Николаева против холеры, несмотря на повторявшийся занос ее в больших массах лазаретными больными и затем выведенными из лагерной местности войсками, необходимо подробно разобрать отношения всей этой местности к рекам Бугу с его лиманом и Ингулу.

Река Буг на протяжении последних 232 верст до впадения в лиман имеет вообще падения 0,167 саженей на версту. Но вследствие неравномерного падения и весьма различной ширины Буга быстрота течения в нижней его части гораздо слабее, чем в верхней, так что суда непаровые в час делают от 8 до 2 верст. При ветре с моря вода принимает даже обратное течение и, поднимаясь, затопляет низменные плавни, даже у местечка Новая Одесса. Дно Буга сначала песчаное, по мере приближения к Николаеву делается иловатым, а против устья Ингула состоит из чистого ила. Глубина его на этом протяжении бывает от 5 до 35 футов, ширина колеблется между 400 и 600 саженями; но против устья Ингула достигает 1400, а близ Николаева опять уменьшается до 500 саженей. Только ниже города начинается так называемое нижнее течение Буга, который, широко разливаясь, образует Бугский лиман. Поэтому и весенний разлив бывает значителен только в верхнем его течении, а в нижнем его почти не заметно. Равно и на изменение уровня воды в самом нижнем течении мало имеет влияния весеннее таяние снегов, а больше ветры: дуя с севера на юг, сгоняют, а дуя с юга на север, поднимают воду, но все-таки не более как на один фут против обыкновенного ее уровня. Река Ингул в нижнем своем течении (124 версты) представляет глубину вообще от 8 до 14, при своем устье более 21 фута. Падение его на всем протяжении очень значительно и составляет 0,172 саженей на каждую версту, но в устье ежедневно изменяется: с полуночи до полудня струя идет из реки Ингула, а от полудня до полуночи вода идет обратно из реки Буга. Этим обстоятельством пользуются даже для входа и выхода судов.

Из всего сказанного ясно вытекает, что как в нижнем Буге, так и в устье Ингула не бывает ни значительного, ни продолжительного падения уровня их вод. Потому и в прилегающих к ним местностях ни больших, ни продолжительных колебаний почвенных вод тоже происходить не может, а следовательно, главного условия для развития заразного зародыша в эпидемию в местности Николаева не существует. Совсем другое можно сказать о лагерной местности, расположенной на несколько верст выше устья Ингула и торчащим над рекою непрерывным и утесистым обрывом. Тут падение уровня реки уже бывает значительно и продолжительно, а понижение почвенной воды в обрывистой ее, береговой местности, состоящей из крупных кварцевых и песчаных наслоений, происходит быстро. Конечно, нельзя сомневаться и в том, что при таких данных в первом месте хорошее водоснабжение, а в последнем недостаток в сносной воде тоже играют первенствующую роль.

Так как Одесса с Константинопольской холеры сделалась очагом хронического ее развития и, несмотря на это, не переставали свирепствовать летом дифтерит и скарлатина, то в 1871 г. я отослал свое семейство на летний сезон за 560 верст, в торговое местечко, имевшее свой сахарный завод, – Калигорку (Киевская губерния, Звенигородский уезд), в которой и в предыдущее лето холеры не было. Мой родственник Ц. Ц. был там постоянным врачом и жил в полуверсте от местечка на хуторке, находившемся за небольшою речкой, местами пересыхавшею каждое лето, но в особенности высохшей в засуху 1871 г. Одновременно с этим обнаружилась холера в местечке после продолжительно свирепствовавших между жителями поносов. И в самую эпидемию холерные приступы большею частью обнаруживались там после 4–6-дневных, легких поносов, особенно между еврейским населением, осаждавшим в то время квартиру доктора беспрерывно. Понятно, что при этом неизбежно многие больные, дожидаясь прихода доктора, посещали ретирадник, выстроенный для прислуги, шагах в 60 от жилого дома, возле скотного двора. Ретирадник этот заднею частью своею выходил на фруктовый сад, отделяясь от него забором. В саду же вблизи ретирадника и ниже его был мелкий колодец, служивший для поливки, а под дождевою трубой сарая стоял большой чан для дождевой воды, которая в нем зачастую припахивала. Чтобы выяснить дело, необходимо сказать, что сад составлял бы исключительное место для детских игр, если бы на соседнем, скотном дворе не содержался забавный, старый козел, с которым вечно играл и возился мой старший 6-летний сын, пребывая при этом подолгу на площадке, находившейся между ретирадником и чаном с загнившею водою. Так как постоянная возня мальчика с козлом особенно пугала его бабушку, то последняя часто сопровождала и оставалась вместе с мальчиком на площадке, то отклоняя его от возни с козлом, то опять любуясь его ловкостью, – как вдруг бабушка после немногократных и безболезненных послаблений низом ослабела и получила непродолжительные корчи в икрах. На другой день она чувствовала некоторую слабость, но считала себя оправившеюся, как вдруг теми же припадками захворал ее внучек – с тою разницею, что после двух-трех испражнений и кратковременных корчей мальчик погрузился в спячку. Получив телеграмму о таком безнадежном положении его, я на другой день по железной дороге прибыл из Одессы в Калигорку и застал сына в той же глубокой спячке, с синими губами и с самым легким свинцовым оттенком на всем охладевшем и несколько влажном теле. Более заметна температура была на одном сильно запавшем животе, не издававшем ни малейшего тимпанического звука. В щели полузакрытых век виднелись белки вверх завороченных глаз. Дыхание было еле заметно, пульс малый до неуловимости, в стороне сердца трудно уловимое дыхание. В комнате я еще застал острый запах горчицы, оставшийся от усердного употребления раздражающих втираний. Так как в Одессе я видел уже много хороших исходов от употребления боткинскими последователями солянокислого хинина в холеротифе, то при объявленной врачами безнадежности положения я и решил все лечение ограничить этим средством и еще парным молоком в качестве питательного. В течение четырех суток, днем и ночью, каждые полчаса и через час быстро проводилась чайная ложечка раствора по пальцу, проведенному за корень языка и придавливавшему надгортанник, а затем после кратковременного отдыха давалась ложка парного молока, которое расходовалось чаще лекарства. В этот период времени израсходовано было более 50 гран хинина и не менее трех кварт парного молока. Утром на пятые сутки такого лечения и на восьмые от начала болезни стало более заметным правильное, хотя редкое дыхание. Пульс стал осязательным, хотя очень мягким, длинным и редким, до 40 ударов в минуту; стали заметны признаки возвращения сознания и рефлекторные движения в лице при укусах мух, и в течение нескольких часов проявлялись слабые усилия к рвоте, с которою, наконец, при поднятии больного вышел непрерывный, вершка в три длиною, плотный цилиндр, толщиною в мизинец, творога, смешанного с эпителием и сгустившеюся слизью желудка. После этого в течение часа рвотою были выброшены еще восемь подобных сгустков, покороче первого. С тех пор началось медленное выздоровление; на четвертой только неделе от начала болезни, от употребления раздражающего втирания, кожица на всем теле слущилась большими пластами, и по выздоровлении как последствие осталось ослабленное движение левой нижней конечности, деятельность которой восстановилась только с наступлением периода возмужания.

На шестой день после бабушки, а на пятый после ее внучка захворал тою же формою холеротифа и кучер, учивший мальчика возиться с козлом и потому остававшийся дольше его на площадке у того же ретирадника. При содействии горчичников и солянокислого хинина и кучер на восьмой день от начала болезни выписался здоровым из местной больницы. Но, придя домой, на ночь наелся печеного картофеля, до которого был большой охотник, – и в ту же ночь от рецидива холеры умер.

Взвесив все обстоятельства, сопровождавшие три последних случая заболевания холерою, нельзя не сомневаться в том, что ретирадник, посещаемый больными с легкими поносами, играет в них роль главной причины. Но для окончательного выяснения этого факта и чтобы не дать никому возможности впасть в противоречие с рассказанным мною выше фактом о безвредном влиянии ретирадника на дальнейшее распространение холеры в Казанском холерном и прочих отделениях госпиталя, я должен пояснить, что ретирадник в Казани представлял обширное глухое место, в котором до появления холеры от скопления громадных в нем каловых масс и мочи развилось донельзя гниение с мириадами свойственных гнилостному процессу бактерий, которые своим преобладающим влиянием прекращали развитие, уничтожали самое существование холерных бацилл, попадавших в эту загнившуюся среду с испражнениями от холерных больных; тогда как в жиденьком, деревенском ретираднике, сколоченном из досок над уровнем земли и с двух боковых сторон не имеющем стен, и потому открытом для доступа воздуха и животных, условия представлялись совсем другого рода. Начиная с того, что на всем хуторе никогда не проживало более четырех человек прислуги, большую часть дня проводившей далеко вне дома и только к ночи собиравшейся на хутор; надо сказать и то, что, по обычаям деревенских жителей, редко кто отправляется в ретирадник для малой нужды, а только для большой, причем, конечно, в ретираднике образуется преимущественно накопление одних каловых плотных масс с сравнительно весьма малым количеством мочи, которая при летней жаре легко впитывается в почву либо высыхает, а потому весьма мало способствует разжижению, а вместе и загниванию каловых масс. Последние же, пока они сохраняют свою свежесть, плотность, составляют искомое лакомство для свиней, которые имеют с двух сторон доступ в ретирадник, с жадностью пожирают плотные каловые массы, часто без остатка.

Таким образом, этот деревенский на куриных ножках и без боковых стен ретирадник далеко не представлял такого гниющего очага, как ретирадники в госпиталях и вообще в городах, и потому не мог ни уничтожать, ни прекращать дальнейшего развития холерных бацилл в попадающих в него холерных испражнениях от больных посетителей. Поэтому при частом его посещении больными с холерными поносами оставляемые ими жидкие массы, более и более накопляясь и не успевая высыхать, продолжали подвергаться дальнейшему специфическому брожению, т. е. размножению в них холерных бацилл. Ими легко заражались все приходившие в прикосновение как с загрязненными предметами ретирадника, так и с водою колодца, бывшего ниже и вблизи его, и водой, которая служила для поливки растений.

Когда в заседаниях нашего общества возбуждался вопрос о том, поражаются ли домашние животные и в особенности домашняя птица холерою во время холерных эпидемий, то один из его членов, полковник Тавашерна, сообщил, что у него передохло 11 штук гусей от поноса в Казани вслед за тем, когда он сам и много жильцов в доме, в котором он тогда жил, перенесли холеру. Не выходя из роли очевидца, я могу для выяснения этого вопроса рассказать только одно наблюдение. В 1847 г., проходя двором в одну из людских за Булаком, в которых я пользовал много холерных, я наткнулся на следующую сцену: громадный петух, уставившись над выброшенным на сметник горчичником, бил сильно по нему клювом и радостным кудахтаньем сзывал к нему своих кур, которые, скоро сбежавшись, горячо оспаривали между собою находку, каждая порознь носясь по двору с захваченным ею горчичником, пока от нее не отнимала другая счастливица. На другой день я узнал от хозяина, помещика Р., что холера показалась у него на курах, из которых шесть штук уже околели, но петух остался в живых. Я ему посоветовал горчичники и тряпки, пропитанные разными острыми наружными лекарствами, не выбрасывать на сметник, а закапывать в землю, – и мор на курах прекратился.

В деревнях еще чаще, чем в городах, сметник составляет общее место, куда выбрасывается все ненужное. Домашняя же птица не так разборчива, как дикая, и охотно пожирает все, что заделано в тесто или потеряло первоначальную остроту и похоже на пишу; оттого сметники часто причиняют мор среди домашней птицы.

Заключение

Полагаю, что, поразобравшись во всем мною рассказанном, не одному из вас, милостивые господа, желательно бы было спросить: почему это мне так везло во многих мною испрошенных или мною же сделанных распоряжениях? – и затем еще высказать то предположение, что если бы так легко было прекращать начавшиеся эпидемии, как это выходит в моих рассказах, то, вероятно, до настоящего времени были бы и другими врачами, более меня авторитетными и практичными, добыты массы подобных моим наблюдениям и составлены непреложные правила для скорейшего и вернейшего прекращения эпидемий?!

На это я вам отвечу, что всякая эпидемии устраняется не одним врачом, а общими усилиями просвещенных, энергичных и умеющих влиять на остальную массу людей. А затем и самый гениальный врач не может ни на йоту успеть в деле прекращения эпидемии без самого деятельного в том содействия просвещенной администрации. В пояснение этого довольно вспомнить, что в городах Казани, Тамбове и даже в более их богатом и культурном городе, Одессе, в которых городские власти, состоя из многих лиц с самыми разнообразными стремлениями и образованием, не могли скоро придти к соглашению и потому не успевали или не хотели выйти из рутинной халатности и привычного бюджета, – в таких городах не только я, но и другие врачи ничего не могли сделать. И там, и в другом месте холера прекратилась только тогда, когда погода стала не по ней. И, напротив, в войсках и в районах их расположения удавалось прекращать ее скоро. Понятно, что мнение врача скорее разделит и его требования охотнее исполнит лицо с высшим цензом образования и ответственное за благосостояние войск, чем ни за что не отвечающий муниципалитет. Если же к тому же вспомним, что в Тамбовских войсках я служил у Муравьева, под Севастополем у Липранди и Горчакова, а состоя в войсках Одесского округа – у Коцебу, то, познакомившись с деятельностью и историею этих светлых личностей, вы найдете ответ на сделанный вопрос и согласитесь, что тот запас сведений, с которым меня в 1847 г. выпустила в свет Петербургская академия, мог иной раз пригодиться при содействии и покровительстве названных генералов.

При этом не могу не высказать того своего убеждения, что эпидемиология до тех пор не выйдет из пеленок, пока не сделается специальностью военного врача, более других встречающегося с эпидемиями. Военная медицина и гигиена войск, как и всякая трудная наука, для своего развития требуют много средств и времени, мирной обстановки и защиты светлых и сильных лиц, так что хотя она по месту своего развития и по названию выходит военная, но не любит, чтобы с нею обращались слишком по-военному. Ее легко уподобить женщине, богатой по своей натуре и развитию, по добрым помыслам и сознанию правды, и бессильной физически и потому нуждающейся в поддержке мощной руки, а потому только под крылом мудрого и доброго мужа она своею искреннею деятельностью вносит покой и радость, своим словом водворяет всякую чистоту и порядок, а у менее мудрого насколько она забывается, настолько делается апатичною и бесполезною в хозяйстве.

В холерный год

(В. Короленко)

Предлагаемые читателю два бытовые очерка имеют свою историю. В 1893 году по приглашению «Русской мысли» я вместе с Николаем Федоровичем Анненским согласился вести обозрение провинциальной жизни. Для начала мы выбрали только что миновавшее холерное бедствие, на фоне которого разыгрались памятные беспорядки, охватившие низовое Поволжье. Оба мы были согласны в том, что холерные бунты были вызваны не одним суеверием народа, но и излишней склонностью к принудительной «изоляции и дезинфекции» (тоже своего рода суеверием), а также обычными проявлениями сильной, но слишком самонадеянной власти. Тема для того времени щекотливая, и статья погибла «по независящим обстоятельствам». В первоначальном виде статья была одна. Впоследствии, уже в 1900-х годах, я обработал вторую часть отдельно и в таком виде, с некоторыми дополнениями, она появилась в «Русском богатстве». Этим и объясняется некоторая разница в тоне этих очерков. В 1900-х годах и тема потеряла первоначальную остроту, и не приходилось считаться с невозможными условиями цензуры 90-х годов.

Очерк первый. Холерные порядки и беспорядки

…Обязанности Мымрецова состояли в том, чтобы, во-первых, «тащить», а во-вторых, «не пущать». Тащил он обыкновенно туда, куда решительно не хотели попасть, а не пускал туда, куда этого смертельно желали.

Гл. Успенский. «Будка»

I

Наверное, читатели не забыли еще солнечного затмения 1887 года.

В течение нескольких часов солнце было омрачено; на двадцать минут для многих местностей России водворилась полная тьма.

Газеты очень много занимались этим явлением, преимущественно с астрономической его стороны. Однако среди подробных описаний небывалого происшествия в небесных сферах, хотя и вскользь, хотя и мимолетно, было также отмечено отношение народа как к самому явлению, так и к нам, интеллигентным людям, которые осмеливались его предсказывать и наблюдать.

Случай привел нас в это время в небольшой и глухой раскольничий городишко. Я помню, меня особенно поразила тогда одна мысль, которая теперь вспоминается невольно.

Перед рассветом, среди ночной темноты, я ходил по глухим улицам и заметил, что город, особенно его окраины, не спал. В окнах виднелись лампадки, кое-где люди стояли у икон и молились. Оказалось, что население окраин ждало в это утро светопреставления.

Да, ни более, ни менее! Я стоял среди этого заколдованного мирка, слушал кое-где испуганные речи, видел кое-где непритворные слезы и сердечное сокрушение. Подумайте только о настроении людей, с полным убеждением, совершенно искренно верующих в возможность того, что через час или два мир дрогнет в своих основаниях и все живущее исчезнет в первобытном хаосе. Внушите себе хоть на время эту идею, и вы поймете очень многое в народном настроении. Если бы хоть на одно мгновение вы могли проникнуться этим мрачным ожиданием, то и у вас, вероятно, появились бы на глазах слезы, в лице испуг, в душе смятение, и, пожалуй, даже вы ощутили бы ту же вражду к каким-то дерзким, неведомым людям, которые наехали Бог весть откуда в ваш городок и неведомо зачем уставили свои трубы на восходящее солнце… Затем, чтобы дерзкими взглядами оскорбить великую тайну, скрытую от простого, Богом данного глаза человеческого, или, быть может, даже чтобы содействовать неизвестному темному началу, восставшему против света…

Да, я помню, что в то туманное утро я пережил впервые еще с такою поразительною ясностью особенное жуткое чувство, происходящее от близости этих двух столь далеких друг от друга и так близко поставленных умонастроений… И оба искренни… Значит…

Ну, да, конечно, значит, оба по-своему правы.

Затмение длилось не долго, оно происходило высоко, на небе, ничем или почти ничем не задевая непосредственно земных интересов. Около места наблюдений, где стояли инструменты наблюдателей-астрономов, были поставлены отряды полиции и два-три взвода солдат, и им не пришлось действовать. Отчасти газеты, брошюры, предварительные толки, грамота и школа внесли в описанное настроение момент благотворного сомнения, которое ослабило непосредственность и силу темного якобы благочестия. С другой стороны, полная тьма длилась не долго. Едва угнетенное и мрачно напрягавшееся ожидание достигло высшей точки, – как опять брызнула золотая искра света, и страх улетел. Настроение разом изменилось, и нерасположение к ученым наблюдателям сменилось удивлением: «До чего только народ доходит. Удивительно!» Я никогда не думал, что и в моей душе эта первая искра встретит также живое чувство почти благоговения… А между тем это было именно так: она рассеяла вражду и отчуждение, она делала меня опять своим человеком, соотечественником и собратом этой взволнованной, напуганной и омраченной толпы…

У нас давно уже толкуют о розни между народом и интеллигенцией, но, право, именно те, кто более всех толкует об этом, едва ли сознают всю глубину и важность этого факта, едва ли с полною ясностью ощущают его, едва ли стараются отдать себе отчет в том, где эта рознь. В платье, в речи, в манерах и политическом образе жизни?..

Нет, в основах мировоззрения. Кто хочет ясно представить себе эту рознь, пусть ищет ее, между прочим и прежде всего, в «трех китах». Человек, знающий, что солнце стоит, а земля вертится, и человек, полагающий, что кто-то рукой выводит на небо солнце, – человек, давно понявший, что эти «зори» (звезды по-народному) – целые миры, вращающиеся в стройном порядке, и человек, который полагает, что гром раздается из-под колесницы пророка Ильи, – это два глубоко различные человеческие ума. В отдельных случаях вы, конечно, часто не заметите этой разницы, и вам покажется, что она не имеет значения. Но соберите две толпы, одну сплошь состоящую из первых, другую – из вторых, поставьте их в условия, которые способны привести толпу в движение, и вы увидите, что они отзовутся совершенно различно. Как ни ничтожно изменение в каждом отдельном уме, но все эти молекулярные перемены, сложившись вместе, дадут огромную коллективную силу. Вспомните, что молекулярные движения в микроскопических частицах воды разрывают чугунные бомбы, разламывают гранитные скалы. Теперь пришлось вспомнить об этом по поводу холеры. Холера – не затмение, она происходит на земле, она длится месяцы, при ней нам, нечестивым наблюдателям, не приходилось ограничиваться одними наблюдениями. Нам пришлось не только узнавать, но и бороться с тем, что народ признавал волею Божией, пришлось считаться не только с его взглядами, но с его домашним бытом, с его самыми интимными привычками, с его приемами борьбы перед лицом смертельной опасности и самой смерти…

II

К сожалению, провинциальная пресса, из которой приходится теперь заимствовать материалы для характеристики недавнего народного настроения, и теперь доставляет данные по этому предмету далеко не в изобилии. Мы узнаем о случившихся фактах, имеем дело с внешними, самыми резкими порой проявлениями, со сценами насилий, волнений, усмирений и суда; подкладка же этих явлений (по обстоятельствам от печати независящим) отмечается неполно, неясно и слабо.

Постараемся, однако, собрать некоторые разбросанные черты из этой области.

Прежде всего, приходится отметить факт огромного значения. Холера пришла вслед за голодом. Год неурожая, зима, полная лишений, казенная ссуда, связанная с этим зависимость от сторонней помощи, неуверенность и тоска, – все это должно было наложить свою печать на народное настроение. Голод был не всюду, но факт голода в двадцати губерниях не мог, конечно, не отозваться тревожными отголосками по всей России. Вспомним хотя бы о том, что Астрахань и низовья Волги были переполнены пришлыми рабочими, в том числе из голодного района. Они принесли туда свежие еще воспоминания об ужасной зиме и весне, и с этими воспоминаниями шли навстречу новой гостье.

Обратите внимание хотя бы на следующую заметку, брошенную вскользь, кажется, «Астраханским Вестником»: «Любопытный факт, – говорится в этой газете: – в полицейские участки все чаще и чаще начинают доставляться страдающие психическим расстройством. По отзывам сведущих лиц, такого наплыва умалишенных в прежние годы не наблюдалось. Большинство этого рода больных принадлежат к числу иногородних лиц, попавших в Астрахань волею судеб. По профессиям, главным образом, чернорабочие и прислуга. По беглом освидетельствовании чрез городовых врачей, больные отправляются в дом умалишенных».

Заметка относится к Астрахани, но «пришлые лица» наводняли не одну Астрахань, и всюду они несли с собой расшатанные, угнетенные или возбужденные нервы. Все эти толпы народа, которые весна привела в движение за поисками хлеба и работы, в массе представляли людей глубоко потрясенных, истомленных и несчастных…

И вдруг до них доносятся слухи: господа предсказывают вдобавок ко всему холеру.

И тотчас же, как и перед затмением, является вопрос: откуда они узнали? Человеку, который представляет себе вселенную как стройное целое, где среди бесконечного величия царствует законосообразность и порядок, легко понять, что три светила могут стать на одной линии и что в этом нет ничего угрожающего или опасного. Человеку, знающему, сколько бесконечно малых организмов носится в воздухе и плавает в воде, понятно, что в сухом ветре из знойной Индии, в ясной атмосфере может носиться смерть в лице невидимого бесконечно малого врага. Но народ стоит на другой точке зрения, и теперь, когда перед его истомленною душой выдвигают новую грозу, которой еще нет, он не понимает: «откуда господа узнали?» Узнать, по его мнению, «волю Божию» нельзя. Значит – это или выдумка, или… зависит от самих пророков…

Таково психологическое основание нелепой формулы: «холера выдумана, народ умирает от докторов», которая облетела всю Россию. Факт, исполненный самого печального и рокового значения: в XIX веке одна часть русских людей заподозрила другую в коварной выдумке, прикрывающей намерение – огульных, массовых и систематических убийств.

III

Остановимся несколько на внутреннем значении этого факта.

Всякая идея является, несомненно, движущею силой. Но идеи бывают разные. «Жиды Христа распяли и потому подлежат мести до конца века», – если хотите, это тоже идея, и мы видели не раз ее действие. И, однако, довольно 20 минут спокойного разговора, чтобы в отдельном добросовестном уме пошатнуть ее основание. Вы напомните, что Христос сам был еврей, что евреи первые дошли до идеи единобожия, что они разнесли по всему миру свет христианства, что, наконец, никто не отвечает за предков. И вот эта сорная трава, разросшаяся на поверхности народной мысли, вырвана, и, быть может, на ее месте пустила уже корни новая идея – истинно-христианского братства и терпимости.

Это уже идея другого типа. Насаждается и культивируется она с гораздо большим трудом, как и многие сложные истины, недоступные непосредственному восприятию, которые призваны заменить простые предрассудки. Для них нужны труд и время, и не всякое время для них благоприятно. В 90-х годах у нас широко распространялась мысль «о вреде полузнания», как будто знание есть что-либо замкнутое в себе и законченное, что можно делить на части или чем можно когда бы то ни было и кому бы то ни было обладать во всей полноте. Многие боятся, наконец, что народная вера может поколебаться от первых же прикосновений истины о Божьем мире. Когда же наступают тревожные периоды, тогда мы спохватываемся, к сожалению, несколько поздно. Дикие, сорные идеи, разросшиеся, как бурьян, на нетронутой ниве, обладают живучестью. Действие их не глубоко, но зато охватывает страшные массы. Когда люди темны, несчастны, когда их волнует что-либо, в чем они не отдают себе ясного отчета, тогда краткие, сильные в своей нелепой простоте и односложности сорные идеи отзываются разом во всех темных сердцах. «Жиды распяли Христа» – и толпа уже ищет глазами «распинателя». «Доктора морят народ» – и уже трудно рассказывать о бациллах и запятых…

IV

Невольная жалость и глубокая грусть охватывают наблюдателя при виде наивных приемов, которые выдвигает народная среда навстречу близкому уже и явно для всех надвинувшемуся бедствию, когда его уже нельзя отрицать. «Ингуши, например, – пишет кавказский корреспондент газ. „Каспий“, – в ограждение своих селений и себя лично от холеры устраивают таинственные процессии по подземным галереям. Для этого вырываются два колодца, соединяемые подземным ходом. У того и другого колодца муллы читают священный Коран, а правоверные один за другим спускаются в один из колодцев, проходят по тесной подземной галерее в другой, причем по пути каждый проходящий отплевывается во все стороны. Вышедший таким образом на поверхность земли становится, по местному поверью, как бы застрахованным от холеры.

Жители Малой Кабарды устраивают процессии вокруг селений с пением стихов из Корана. В сел. Абаево имела место процессия следующего рода. Выбраны были два почетных обывателя, из которых один вооружился шашкой, а другой взял в руки бычачью кожу, на которой правоверные совершают свой обычный намаз. Эти лица, в сопровождении громадной толпы, обошли селение; впереди шел воин с шашкой, грозно размахивая ею в пустом пространстве; товарищ нес за ним бычачью кожу в виде священного знамени. Местное поверье гласит, что холера не может перейти извне черту, по которой прошла описанная процессия».

В некоторых станицах по реке Малке в глухую полночь вы могли бы встретить в полях и на дорогах процессии из девушек в одном белье, с распущенными волосами, и девяти парней в таких же костюмах, вооруженных граблями, вилами, кочергами и дубинами, с целью избить первое встречное существо, так как, по их поверью, холера входит в станицу по ночам в виде какой-нибудь твари земной. Говорят, что станичные власти своевременно приняли меры к тому, чтобы не допустить процессию к какой-нибудь встрече, которая могла окончиться очень печально для запоздавшего путника.

«Верстах в четырех от Нижнего Новгорода, – пишет корреспондент „Новостей дня“, – находится деревушка Кузнечиха. В конце июля в Кузнечихе заболел один крестьянин подозрительною по настоящему времени болезнью, и его отправили в больницу. Испуганные жители решились избавиться от лихой болезни и задумали попытать старинный, практиковавшийся в таких случаях способ. Около полуночи все жители Кузнечихи собрались на околице и все в белых длинных повязках и расстегнутых одеждах. И когда на церкви соседнего села Высокого пробило двенадцать часов, толпа впряглась в соху, и началось шествие. Впереди шла молодая девушка с растрепанными волосами и с кадильницей в руках. Она бормотала какие-то заклинания и кадила перед иконой старинного письма, которую несли вслед за ней две бабы. За иконой несколько женщин тащили соху, а за сохой следовала густая толпа народа. Процессия, с тихим заунывным пением молитв, обошла вокруг всей Кузнечихи, после чего все разошлись по домам, уверенные вполне, что избавились от опасности».

А вот обрядности, совершаемые чувашами Белебеевского у., Уфимской губ., по требованию стариков, сильно еще приверженных к языческой старине. Все население чувашской деревни, по общинному уговору, вымылось в бане и оделось в чистое праздничное платье. Мужчины, кроме нескольких человек, поставленных с заряженными ружьями по околицам, остались дома, а замужние женщины и девушки вышли за деревню. Туда же был привезен и плуг (сабан). Несколько девушек и замужних (преимущественно первенцы) впряглись в этот плуг и стали проводить борозду вокруг своего селения. Другие женщины шли впереди плуга, плясали и пели песни, в которых выражали, главным образом, следующие мысли и желания: «Уйди ты, беда, на сто сажен выше, на сто сажен ниже и на сто сажен в стороны от нашего селения!» У околиц это шествие, сопровождавшееся неистовым визгом женщин, останавливалось, и находившийся в засаде мужчина делал выстрел из ружья, веруя, что испугает и отгонит этим от селения незваную гостью («Волжский Вестник»).

Духоборы села Славянского, Елизаветпольского уезда, обратились за средствами чуть не ко временам идолоноклонничества. Они развели трением двух полен «живой огонь» и, стучась в полночь в двери обывателей, стали предлагать им потушить старый огонь и брать у них «новый, так как старый заражен»…

Таких фактов можно бы привести очень много, но мы ограничимся приведенными выше. Они взяты из разных концов нашего обширного отечества и, однако, поражают своим сходством. И на реке Малке, и под Нижним, и у черемис, и у ингушей, и по всему лицу земли Русской сохранилась столь тщательно сберегаемая людьми известного лагеря «невинность ума и сердца», побуждающая перед лицом общего бедствия обращаться к обычаям седой старины, бродить в белых рубахах по темным дорогам и бездорожьям и в каждом встречном существе искать врага и призрак смерти. К чему порой ведет эта «невинность», показывает отчасти и следующий факт, заимствуемый нами из «Приазовского Края»:

«Проезжая из Федоровки мимо одного из поселков Федоровской же волости, верстах в 45 от Екатеринодара, священник ст. Абинской, архитектор Ф. и старшина той же волости г. Трипалитов заметили пожар – горел хлеб вблизи поселка. Они остановились, и старшина отправился на место пожара, а священник с архитектором Филипповым последовали за ним в некотором отдалении. Пройдя некоторое расстояние, они услышали крик и заметили, – дело происходило в 10 час. вечера, – двигавшуюся по направлению к ним толпу. Быстро подойдя к ним, поселяне остановили их и спросили: не врачи ли они? Г. Филиппов назвал себя, священник также, но толпа, очевидно, не поверила им, заподозрила, что священник – переодетый врач, и немедленно окружила каждого из них в отдельности и принялась истязать г. Филиппова. Поселяне связали ему руки, один из парней бросил в него дубиной, другой ударил поленом в голову. Вообще, неизвестно, чем это могло бы кончиться, если бы случайно подоспевший священник станицы Абинской и их же благочинный не усовестил буянов, и они развязали руки г. Филиппову. С большим трудом, преследуемые (все-таки?) выстрелами, добрались пешком священник с г. Филипповым до переправы на ст. Марьинскую. Здесь г. Филиппов встретил своего извозчика, на котором прискакал к парому подрядчик по постройке дамб по левую сторону Кубани, которого также преследовали верховые поселяне, и он спрятался в доме паромщицы. Храбрая женщина встретила выстрелами из револьвера непрошенных гостей, добиравшихся до подрядчика. Испытав в этом неудачу, поселяне хотели бросить в воду извозчика, но подоспевший с г. Филипповым священник вырвали его из рук буянов, перешли на паром и очутились в безопасном месте. Оттуда они направились в ст. Марьинскую и на другой день прибыли в Екатеринодар».

V

Слухи самые нелепые, толки самые оскорбительные для нашего «национального самолюбия» носились тучами. Главным образом неслись они с низовьев Волги, от Каспийского моря и Астрахани. Казалось, перед заразой, впереди ее, ветер гнал эту тучу нелепых толков, которые затем разлетались, жужжа над всею Русью, как ядовитые мухи.

Борьба с этими слухами, с «превратными толкованиями, злонамеренно распускаемыми в народе», как у нас принято выражаться по традиции, составляет характернейшую страничку данной минуты. Остановимся на некоторых приемах борьбы с ними в эти тревожные месяцы. И прежде всего нам приходится обратиться к Нижегородскому краю.

Нижегородскому краю в этом году повезло хоть в одном отношении: как продовольственная, так и противохолерная деятельность в Нижнем сказалась чрезвычайно выпукло и ярко. Можно сказать много и за, и против практиковавшихся в Нижнем Новгороде приемов, но мимо Нижнего наблюдателю пройти трудно. Все, что только намечается и робко проглядывает на свет в нашей довольно-таки беспорядочной современности, здесь с резкою последовательностью досказано до конца и освещается широко применяемою гласностью.

Поэтому и мы остановимся прежде всего на мерах борьбы с превратными толками, практиковавшихся в Нижнем.

Еще в самом начале эпидемий (11 июля) в местной газете («Волгарь») были напечатаны два приказа генерала Баранова. В первом говорилось, между прочим: «Если, Боже упаси, где-нибудь, пользуясь глупостью и легковерием темных людей, кому-нибудь удастся нарушить порядок, я восстановлю его находящеюся в моем распоряжении военною силой, зачинщиков и подстрекателей повешу немедленно на месте, а участники жестоко, на глазах у всех, будут наказаны. Знающие меня поверят, что я исполню обещание». Приказ этот получает особенное освещение от прибавления к нему в том же номере другого: «Сегодня ночью на приемном пункте Сибирской пристани, в легкий дощатый барак, служащий местом отдыха монахинь… брошен большой камень. Удар был так силен, что одна из досок сорвана с гвоздей и вылетела оконная рама. Бездельник, пользуясь темнотой ночи, успел скрыться в кустах Баранцева озера. Я рад этому, потому что до отдачи вышепомещенного предостережения я несколько затруднен (!) был бы повешением негодяя на месте преступления и пришлось бы применить к нему слишком мягкую меру. С завтрашнего же дня я буду считать себя свободным от всякого стеснения».

В печати уже говорилось об этом приказе с различных точек зрения. Мы только отметим характерную черту: генерал Баранов чувствует себя стесненным до известной степени (несколько) лишь тем, что он лично не успел напечатать приказа ранее, и неизвестный, кинувший камень, не был предупрежден о намерениях г-на нижегородского губернатора до своего поступка. Что же касается закона, который даже в военное время требует непременно суда перед казнью, то, по-видимому, он ни в какой мере не подает повода к каким бы то ни было стеснениям. Этот беспримерный приказ остался единственным в своем роде. Течение, имеющее своих защитников в известной части прессы, – которое хотят почему-то называть «силою власти», хотя оно лучше бы характеризовалось словами «бессилие закона», – здесь сказалось уже. По-видимому, с последовательностью слишком смелою. Другие приемы, практиковавшиеся в том же Нижнем, нашли зато большое сочувствие и отклик, стали гораздо более популярны. Такова, прежде всего, история невольного санитара Китаева. В газете «Волгарь» (7 июля, № 155) мы читаем: «4 числа, вечером, задержан нижегородский мещанин домовладелец Китаев, который, в присутствии значительного числа рабочих говорил, что холеры никакой нет и что ее выдумали врачи, зарывающие в землю живых. При этом Китаев позволил себе высказать угрозы по адресу врачей и местной администрации, прибавив, что если бы нашлось еще семь человек таких, как он, то о холере и речи бы не было… Дабы дать возможность Китаеву видеть холерных больных, ухаживать за ними и следить за тем, чтобы никто из таких больных не был погребен заживо, я признал полезным, не подвергая виновного никакому наказанию, назначить его на один месяц в состав санитарных служителей плавучего госпиталя, устроенного на случай холерных заболеваний. Китаев уже водворен в госпитале (5 июля)».

Другая местная, специально ярмарочная газета, «Нижегородская Почта», в которой все мероприятия ген. Баранова находили всегда страстных приверженцев и комментаторов, говорит, между прочим, что «известный приказ о Китаеве дышал юмором», и затем вспоминает о знаменитых воззваниях Ростопчина. Можно что угодно думать о последних, хотя бы, например, о знаменитом «я приеду назад к обеду… сделаем, доделаем, злодеев отделаем», и об их практическом значении. Несомненно, однако, что сближение до известной степени верно… К сожалению, такие приказы никогда еще не причислялись к роду «юмористической литературы» и мы не можем отрешиться от вопросов об их законности, во-первых, и целесообразности – во-вторых. Что касается первого, то ответ не подлежит спору. Такого закона не существует. Стоит, однако, проследить историю Китаева дальше, хотя бы по той же газете, чтобы увидеть, как опасны эти самостоятельные экскурсии в область «доморощенных» уголовных наказаний.

Прежде всего, что было бы, если бы Китаев заразился и умер в первые же дни? Этого, к счастью, не случилось, но… если бы! Ведь это все-таки так возможно, особенно при наличности страха, вызванного подневольною службой в опасном месте. Была ли бы этим достигнута главная цель, или, наоборот, результаты получились бы совершенно противоположные?

Повторяем, этого не случилось. Судьба сохранила Китаева как будто нарочно для того, чтобы эксперимент мог быть доведен до конца. Китаев стал знаменитостью, в особенности когда, уже освобожденный, явился в заседание благотворительной холерной комиссии и объявил, что он опять идет в барак, уже добровольно. Обе нижегородские газеты в трогательных выражениях изображали эту сцену. Китаев кланялся в ноги, благодарил за науку и прослезился. Китаева обнимали, Китаева лобызали, жали Китаеву руки и писали о Китаеве в газетах. Весь эпизод прошел в том особенном патриархальном жанре, который теперь опять входит в моду. Благодетельная строгость с одной стороны и смиренное уничижение с другой, с лобызанием наказующей десницы. «Китаев, – писала та же „Нижегородская почта“, служащая точным отголоском и истолкователем этого настроения, – симпатичнейший герой дня… он заставляет преклоняться перед скромным величием своего подвига… это богатая натура, всегда способная к самопожертвованию, это русский человек, это русская земля…»

Все это писалось 15 июля. Увы, 25 июля «русская земля» в лице Китаева опять очутилась в кутузке, так, по крайней мере, следует судить по глухому сообщению той же газеты: «Китаев, – читаем мы в ней, – напроказил снова… ему пора посидеть… Странное существо русский человек: не то его на пьедестал, не то его в кутузку!»

Свет нижегородской гласности, освещавший во всех подробностях первые фазы этой чисто нижегородской эпопеи, на этом месте меркнет, и мы не знаем точно ее дальнейшего течения. Один из врачей, бывший в Нижнем, передавал нам только, что Китаев явился в барак не один, а в сопровождении семи или десяти человек подозрительных добровольцев, сгоравших таким же самопожертвованием, как и он сам. Их не приняли; явилось подозрение, что это как раз те самые «семь человек, таких как он», которые ему были нужны раньше для уничтожения холеры… К сожалению, опыт не ограничился Китаевым. 12 июля в холерный барак был препровожден мещанин города Балахны Лукьянычев, говоривший «в присутствии многих лиц многие бессмысленные выдумки о порядках в холерных госпиталях и об обращении там с больными». Дальнейшая история этого невольного санитара менее известна. Приказ о нем напечатан 12 июля, о сроке выхода его ничего нигде не говорилось, а так как в местных газетах («Волгарь» № 179) упомянуто в числе умерших имя и отчество Лукьянычева (Федор Тимофеев), без указания места приписки, звания и фамилии, то по городу и на ярмарке носились слухи, что этот невольный санитар действительно «в административном порядке» умер. Мы желали бы, чтобы это оказалось ошибкой, и упоминаем об этом отчасти для того, чтобы вызвать точное опровержение или подтверждение этого слуха… Невозможного в нем, однако, нет ничего.

В других случаях к этой форме наказания в Нижнем, сколько можем судить из местных газет, уже не прибегали, довольствуясь действительно «жестокими», как говорится в приказе, наказаниями (100 и 150 ударов розог), в той же мере не предусмотренными ни общими законами, ни действующим в Нижнем Новгороде «положением об усиленной охране»46.

Нельзя не обратить внимания на одну сторону этого явления: совершенно естественно, что оно вызывает подражание и, прежде всего, в подчиненных. В газете «Волгарь» (№ 169) мы уже без особенного удивления читаем следующее: «13 июля в Наклово прибыл вновь назначенный исправник г. Ржевский, немедленно обративший всю свою энергию на подготовительные меры против холеры, последствий которой можно опасаться только именно здесь». Далее корреспондент, с восторгом несколько наивным, рассказывает о том, как г-ном Ржевским «ночью были собраны земский начальник, волостной старшина и другие», как по селу Павлову был расклеен «приказ» (опять толки), как «в унывающее население г-н исправник вдохнул новые силы», как, наконец, он сам для ободрения больных лично «принимал сильнодействующие средства (каломель)». Все это, конечно, очень похвально, жаль только, что корреспонденция заканчивается следующими двумя «анекдотами»: у одного торговца хлебом были найдены два пирога с тухлою начинкой. Торговец был посажен в кутузку до тех пор, пока не съест сам оба пирога; он съел их и был освобожден, убедившись в необходимости печь пироги со свежею начинкой. Одного волостного писаря, неправильно уведомившего о холере, когда была естественная (?) смерть, г-н исправник повел в бараки показывать холеру (?!), но по его особой трусости отпустил его с дороги».

Мы тщательно просмотрели дальнейшие номера нижегородской газеты в слабой, правда, надежде найти опровержение хоть этого сообщения. Опровержения не было.

Как видите, тут не заметно уже ни капли остроумия – заставлять в холерное время есть пироги с тухлою начинкой или читать клинические лекции писарям! Зато слишком заметно плохое подражание Нижнему. Что же, однако, будет, если горбатовские урядники станут подражать господину горбатовскому исправнику и вместо указаний закона примут в руководство исключительно наличные запасы собственного остроумия? Не слишком ли уж юмористична станет наша бедная провинциальная жизнь?

К этим, быть может, слишком даже ярким эпизодам остается прибавить немного: отдача в невольные санитары нашла отклик в далекой Сибири. «Четверо лечивших холерных больных обложением мокрыми тряпками и нагрубивших участковому врачу, – пишут „Сибирскому вестнику“ из Омска, – отданы, по распоряжению губернатора, служителями в холерную больницу, а мещанин (изъятый по закону от телесного наказания, заметим от себя) Франц Домбровский за оскорбление врача и ложные толки схвачен полицией и высечен розгами, о чем в назидание (?!) объявлено по городу расклеенными афишами» («Сибирский Вестник», № 100).

Затем сечение довольно усердно применяется в Орле (губернатор недавно переведен из Нижнего Новгорода, где он был вице-губернатором). В «Орловских губернских ведомостях» объявлены приказы, из которых видно, что крестьянин Ливенского уезда Иона Степанов Шутов и запасный рядовой Мценского уезда Тимофей Демин подвергнуты «строгому телесному наказанию» 4 августа… Как видите, здесь не определено даже число ударов и краткая формула «строгое наказание» так и отзывается не просто добрыми старыми, а добрейшими старейшими временами, когда постановлялось просто: «бить батоги нещадно». Дальше тому же наказанию подвергнут уже мещанин Бодров за то, что позволил себе сорвать вывешенное на дворе мещанина Петрищева объявление губернского правления, при чем дерзко глумился над составителями объявления и над санитарными мерами. За таковые деяния Бодров получил 50 ударов. Интересен еще приказ (в № 237 «Орловских губернских ведомостей»), которым крестьянин Болховского уезда Филипп Горыльников, заключенный предварительно в тюрьму, предавался затем суду «по 37-й ст. устава о наказ., налагаемых мировыми судьями».

А вот еще известие, напечатанное в «Орловском вестнике», которое мы, впрочем, заимствуем из «Киевского слова» (8 сентября, № 1670): «Два болховские купца, живущие в уезде, – Захаров и Сидоров – подвергнуты местным земским начальником, за неисполнение санитарных требований, довольно чувствительным наказаниям». Что значат «довольно чувствительные наказания», которым купцов счел себя вправе подвергнуть г-н земский начальник, – это старается пояснить «Киевское слово», прибавляя от себя, что «Сидоров и Сидорова коза в известном смысле достигли равенства»… Остроумие, надо сказать, довольно печального свойства. Однако неужто в самом деле дошло уже до этого? Да, поневоле придется сказать в этом случае, что сила подражания велика… Что же касается силы закона, то о ней никак нельзя сказать того же.

В Киеве меры, принимаемые против «слухов и толков», хотя тоже были довольно суровы, но, по-видимому, отличались несколько большим спокойствием и однообразием и не выходили из пределов, отведенных положением усиленной охраны. По городам и селам Киевской губернии расклеено обязательное постановление, по которому «за распространение злонамеренных слухов о мероприятиях власти и санитарных учреждений по предупреждению и пресечению холерной эпидемии, гласное осуждение действий тех же властей, оказание им явного неуважения или сопротивления, а также за выражение угроз, хотя бы заочно, по отношению к лицам, облеченным обязанностью служить делу помощи, виновные подвергаются аресту до 3 мес.» («Одесские новости», № 2380).

В «Киевском слове» (№ 1667 и 1673) встречаем приказы киевского губернатора, которыми крестьяне Слупский, Панасюк и Ковальчук («приведшие в большое смущение женщин села Юрконец»), мещанин Остапцов, отст. солдат Яков Кривуля, крестьяне Зайченко, Костенко, Тыртычный, Макаренко, Дахно, Черный и Науменко приговорены в разное время к аресту на различные сроки, в общей сложности составляющие сумму в 21 месяц (по 53 дня на человека).

Такие же меры применялись в Казани.

В «Екатеринославских губернск. ведомостях» встречаем распоряжение о высылке этапным порядком на родину крестьянина Тверской губернии Трофимова, а из «Саратовского дневника» (№ 192) узнаем, что «нескольким лицам предложено оставить Астрахань». Вероятно, в связи с этим находится краткое и несколько загадочное сообщение «Астраханского листка» (3 сентября, № 191) следующего содержания:

«Постановлением губернского правления от 27 августа купец Н. И. Артемьев имеет быть подвергнут административной высылке в Енотаевск на неопределенный срок». И далее, «вследствие отношения г-на начальника губернии г-ну городскому голове, купец Н. И. Артемьев устранен от участия в заседаниях думы». Как причины высылки, так и вопрос, от кого исходит это распоряжение, в газетах остались невыясненными.

Этим, без сомнения, далеко не полным перечнем мы закончим обозрение административных мер, направленных к прекращению ходивших в народе толков и слухов в течение последних недель. Слухи эти проникали всюду. Надо думать, однако, что в других местах к ним относились спокойнее и считали достаточными более простые и более законные меры обычного времени… И, наверное, с не меньшим успехом…

VI

Нужно отметить, однако, и другую сторону деятельности той же нижегородской администрации.

В том же номере нижегородской газеты, где помещен приказ об отдаче Китаева в барак, в невольные санитары, мы читаем другое официальное обращение к населению, отмеченное иным характером: «Для чего построены бараки и холерные больницы». Повторив вкратце указания на приемы первоначальной помощи заболевшим на дому и на необходимость тотчас же обратиться к врачу, г-н нижегородский губернатор продолжает:

«Но что делать тем, у кого нет своего жилья, как быть с проезжими и приходящими, которых болезнь может захватить на чужой стороне, в пути, за кем некому ухаживать, у кого нет даже пристанища? Кто пустит к себе такого больного, кто решится ухаживать за чужим человеком, не боясь заразы? Что делать, наконец, с людьми, живущими в артелях? Товарищи уйдут на работу, а больной может умереть один, без помощи. Кроме того, от него могут заразиться другие и разнести болезнь. Этого нельзя допускать, и потому для таких больных построены и строятся особые бараки и временные больницы, при которых находятся доктора и прислуга. В этих бараках бездомные больные находят приют, уход и лечение».

Объяснив, таким образом, назначение бараков, г-н губернатор ставит вопрос уже совершенно определенно:

«Итак, – продолжает он, – в бараках и временных больницах помещаются: 1) заболевающие холерой на пароходах и баржах; 2) проезжающие и проходящие дорогою люди, которых болезнь застигнет в пути; 3) заболевшие в таких артелях, где не может быть домашнего ухода и где может заразиться много людей; наконец, из местных жителей те больные, которые пожелают сами (курсив подлинника) или которых доставят родственники для лечения и ухода… По выздоровлении больные будут выпускаемы в новом белье и необходимой одежде. Больные другими болезнями, а не холерой, отнюдь в бараки помещаемы не будут… Усопшие будут отпеваемы в открытых гробах, по истечении 24 часов; имена скончавшихся будут выставляться на досках у пристани речной полиции и указан будет час обряда для доставления родным возможности присутствовать при отпевании близких. Усопшие, принадлежащие к православному вероисповеданию, будут предаваемы земле при соблюдении всех обрядов православной церкви; поклонники других вероисповеданий будут похоронены каждый по обряду его веры».

Если не ошибаемся, этим объявлением впервые с такою определенностью и ясностью ставился и решался этот важный вопрос, до сих пор вызывающий еще многие колебания и нерешимость. Никто насильно в бараки доставляться не будет – это во-первых. Во-вторых, смерть от холеры и в бараке признавалась в глазах народа такою же «честною смертью», как и всякая другая, что, быть может, еще важнее.

Все знающие дело люди, с кем нам доводилось говорить об этом предмете, свидетельствуют единогласно, что это ясное и категорическое заявление произвело самое успокоительное действие, а точное и гласное применение его довершило это впечатление. В самом деле, если у народа есть свои суеверия, то и у нас есть тоже свои. Крайности увлечения «изоляцией», «дезинфекцией» и предосторожностями от заражения, этот своего рода санитарный фетишизм, преклонение перед «карболкой» во что бы то ни стало – в своем бездушии стоит порою любого, самого темного народного колдовства^47. В Нижнем Новгороде в течение всего времени умершие от холеры в бараках отпевались с открытыми лицами^48, на остров, где стояли бараки, допускались близкие больным и даже сторонние люди; здесь не было и речи о черных фургонах с белыми надписями «холера», мрачно сновавших в начале эпидемии по Астрахани, никто даже не говорил о каких-то «клещах» и «крючьях», которыми будто подымались заболевшие на улицах, или о том, что в бараки таскают здоровых. Улицы имели обычный вид, городовые не чувствовали себя призванными заглядывать в лица прохожих, спрашивать вас о причинах вашей задумчивости, справляться о состоянии вашего рассудка и т. д. С холеры и с холерных бараков сразу был снят этот устрашающий покров, который на каждого больного ложился каким-то проклятием, сразу отчуждая его от всех его близких, от родных, от сочувственного взгляда, и обрекал его на какую-то «собачью» смерть, без «могилы и креста», без похоронного обряда, без прощания… Болезнь оставалась, страшная по-прежнему, но устрашающая обстановка, этот удивительный осколок старинных суеверий, отпадала совершенно.

Опыт показал, что это отнюдь не способствовало распространению болезни. Наоборот, это водворяло спокойствие, ставило преграды «превратным толкам» в гораздо сильнейшей степени, чем все угрозы виселицами и сечения розгами. Публика, разъезжавшаяся с ярмарки, увезла с собой из Нижнего много юмористических рассказов о том, как в бараки «просились» притворно-больные холерой, и мы имели случай читать несколько таких анекдотов в газетах. В рассказах этих встречалось порой немало комических штрихов, но, во всяком случае, это гораздо лучше астраханских и иных трагедий с мрачными и ни к чему не нужными атрибутами. Можно ли сомневаться, которым из двух указанных ныне приемов вызвана эта перемена? Угрозами ли виселицы какому-то «негодяю», бросившему камень (для которого, кажется, слишком уж много чести сознавать, что из-за него отменяются даже действующие законы), – угрозами, которые внушают всем преувеличенное представление об опасностях, требующих приостановки нормального порядка, – или же этим примером спокойного отношения к страшной болезни, которое в свою очередь внушает спокойствие толпе?

Наш народ во многих отношениях живет прошлым. Вспомним еще раз описанные выше волшебные церемонии, почти одинаковые у ингушей, у духоборцев, у жителей нижегородской деревни Кузнечихи, в станицах Кубани и у чуваш. Как приходит народ к необходимости спускаться в подземелья, зажигать огни, бродить с факелами вокруг деревень в глухую полночь? Думаете ли вы, что это нечто постоянно присущее нашему народу, что любой житель деревни вперед мог бы сказать, что именно они будут делать в этом случае? Без сомнения, нет. Не нужно особенной силы воображения, чтобы представить себе ясно, как возникают в деревнях эти однообразные приемы. Растерянная, испуганная толпа ищет средства борьбы ощупью, и, отчужденная, недоверчивая к «господам» с их непонятною и не менее для народа «волшебною» наукой, обращается к какой-нибудь удрученной годами древней Макриде или престарелому начетчику, хранителям наивной премудрости предков. И вот в старом уме начинают шевелиться древние воспоминания. Холера, чума бывают не часто. Древние старцы еще, быть может, несмысленными юношами или детьми присутствовали при том, как их отцы прибегали к своим Макридам. И встает в дряхлом уме полузабытая картина, с глухою ночью, огнями, освещавшими белые фигуры, с сохою, которою вели борозду, с какими-то выдохшимися обрывками языческого обряда и давно брошенной языческой молитвы… И то, что умерло тысячу лет назад, оживает, как привидение, в минуту народной невзгоды.

Но если так живучи эти тысячелетние воспоминания, то воспоминания более близкие о больницах блаженной памяти «приказов общественного призрения», о приемах дореформенной медицины, конечно, еще свежи и живы, как новорожденные младенцы. Кто, положа руку на сердце, скажет, что боязнь больницы, столь сильная в простом русском человеке, не имеет самого реального основания в недавнем еще прошлом? И если бы кто сказал это, то нам так легко привести признание врачей о том, что еще лет десять назад в некоторых даже столичных больницах всякая болезнь с неизбежностью закона переходила непременно в тиф^49.

Мы читаем газеты, мы знали сразу, с самого начала, какие именно меры приняты на случай холеры, как устраиваются бараки, сколько куда назначено врачей, фельдшеров и студентов. Но от народа, не читающего газет и не знающего современного положения этого дела, – на каком основании можем мы требовать, чтобы он отрешился от традиционного взгляда и, расставаясь с домом, с родными, с уходом родной и любящей руки, шел умирать в неизвестное место, над которым тяготеют воспоминания, совершенно реальные для недавних времен?

И вдобавок, как ни тяжела болезнь, как ни страшна «мотуха» (народное название холеры), русский человек, право, не так уж боится смерти. Но он придает огромное значение самому процессу смерти. Ему нужно, чтоб она совершалась с торжественностью, соответствующею важности момента, ему нужно, чтоб его отпели, проводили, попрощались с ним перед могилой. Только тогда он чувствует, что умирает как человек, как умирали его отцы и деды, а не «дохнет», как бессловесное животное. Только в этих условиях он чувствует себя готовым в безвестный путь и отправляется в него с тем стоическим спокойствием, которое отметили наши лучшие писатели.

В городе Майкопе возникло следующее очень характерное пререкание между городским головой и духовенством: «Городской голова города Майкопа, – пишут в „Церковном вестнике“, – обратился к местному протоиерею отцу Соколову с просьбой, чтобы он, как благочинный, запретил подведомому духовенству напутствовать больных и хоронить умерших от холеры, мотивируя свое ходатайство тем обстоятельством, что этим своим действием духовенство будто бы само развивает и распространяет холеру в городе. Голова телеграфировал об этом в Ставрополь к епископу Евгению, который ответил, что голова не вправе предъявлять таких требований. Голова прислал в консисторию официальную бумагу с представлением при ней протокола заседания городской думы, на каковом заседании и было постановлено, чтобы воспретить духовенству напутствование больных и погребение умерших».

Газета «Волынь» (№ 167), из которой мы цитируем этот факт, называет его «поразительно диким и очень скверным», заподозревая как будто религиозные чувства майкопского муниципалитета. Мы, с своей стороны, уверены, что тут не может быть и речи о чем-либо подобном. Тут только с полною последовательностью сказалась суеверная боязнь перед холерой: все должно уступить перед «изоляцией и дезинфекцией».

Без сомнения, майкопские муниципалы неправы. Далеко не все отступает перед санитарными требованиями, и чем больше будет пощажено в обществе интимных чувств и законных привычек, чем меньше будет нарушено обычных, законных норм, тем лучше. Холера прошла или, во всяком случае, дала нам продолжительный роздых, и теперь, когда наступает время для подведения итогов, приходится сознаться, что она стоила очень дорого во многих отношениях. В том же («часто упоминаемом», как писалось в старинных бумагах) Нижнем Новгороде, по краткому отчету, недавно появившемуся в местной газете, затрачено около 516 000 руб. Больше полумиллиона – это, конечно, очень дорого, «по рублю на бациллу», – говорят шутники не об одном, впрочем, Нижнем^50. Нам кажется, однако, что еще большею ценой пришлось бы оценить ту ломку правовых норм, тот подрыв чувства законности, которые хотя и не так осязательно, однако глубоко проникали за это время в наше и без того слабое в этом отношении общество. Но есть области, соприкасающиеся с такими интимными сторонами человеческой жизни и смерти, нарушение которых не поддается уже никакой оценке, на свободу которых нельзя посягать ни при каких условиях, с которыми должна считаться всякая «дезинфекция». Таков, между прочим, и майкопский случай, но эту точку зрения следует расширить и провести до возможных пределов. Разумная осторожность как в отношении к возможности физического заражения, с одной стороны, так и – с другой – к законным бытовым формам, к убеждениям и задушевным привычкам народа, – вот руководящая нить, протянувшаяся в обе стороны, забвение которой почти всегда и неизменно приносит больше косвенного вреда, чем прямой пользы. Мы глубоко уверены, что если бы на далеких низовьях Волги сразу же была принята основная мысль, проведенная в циркулярах г-на нижегородского губернатора, то мы, наверное, не были бы свидетелями мрачных сцен, разыгравшихся в тех местах.

Просматривая отчеты о заседаниях комиссий, проектирующих общие системы борьбы с холерой в разных местах, мы видим значительное колебание по вопросу о том, следует ли считать обязательным немедленную отдачу больных в бараки. «Вопрос о том, может ли быть и при каких условиях допускаемо оставление заболевших холерою для лечения на дому, – читаем мы, например, в столичных газетах, – обсуждался, по предложению градоначальника генерала В. В. фон Валя, особым присутствием при врачебном управлении столицы, состоящим под председательством помощника с. – петербургского градоначальника И. Н. Турчанинова. По мнению присутствия, должно быть принято за общее правило всех холерных больных немедленно направлять в больницы. Но так как бывают случаи, когда сами больные или их близкие непременно желают, чтобы заболевший продолжал лечение на дому, то присутствие признало необходимым установить особые правила».

Мы не станем перечислять здесь этих правил, скажем только, что условия, требуемые присутствием, могут быть применяемы разве только в семьях сравнительно богатых, вообще значительно выше средней зажиточности. Правда, скученность и особые условия столичной жизни играют тут значительную роль, однако скученность имела также место на Нижегородской ярмарке, и однако опыт блестяще подтвердил правильность вышеуказанной точки зрения, принятой в Нижнем. Тем более что последовательное проведение строгого надзора далеко не всегда выполнимо и предполагается только в теории. Вспомним о существовавших некогда запрещениях курить на улицах. Было замечено, что с тех пор, как эти запрещения отменены, пожары от папирос в городах почти неизвестны, потому что никто не скрывает второпях закуренной папиросы. Легко допустить, и, я думаю, врачи-практики подтвердят это, что в бараки больные охотнее и в большем количестве доставляются там, где их не тащили силой.

«Когда, в начале июня, на берегу Волги, под горой вблизи от большой пристани принялись строить барак (цитируем частное письмо), то в населении это сооружение было встречено чрезвычайно враждебно. На улицах, у кабака и на базаре толковали громко, что в барак никто не пойдет, что барак надо разнести по бревнышку, и, право, невольно верилось в возможность какой-нибудь дикой выходки при виде сверкающих глаз и сжимавшихся кулаков. Дачники помышляли о переезде в другие, более спокойные места.

Теперь холерный барак как-то слился с окружающим пейзажем, а холерная баржонка с желтым флагом качается у берега так спокойно, как будто она прижилась тут окончательно. Вражды к бараку и врачам совсем нет, толки затихли. В ожидании „привоза“ (случаи не особенно частые) нового больного с парохода или близких деревень сторож мирно спит на корме, а деревенские бабы давно уже пытаются эксплуатировать мостки этой баржи, как место, весьма удобное для стирки белья. Проснувшись, сторож их непременно прогонит. Все-таки непорядок – место казенное.

И все это изменилось в столь благополучном смысле с тех пор, как населению было объявлено положительно, что из домов никого не станут брать насильно. Недавно был случай, когда, наоборот, насильно пришлось удалять псевдохолерного добровольца. Старый служака, бездомный и уставший от скитальческой жизни, водворился здесь на правах якобы холерного, и санитарам стоило немалого труда удалить его с помощью урядника».

А вот, кстати, и еще характерная картинка из того же письма:

«Много тревоги произвел в населении слух, что колодцы уже отравлены. Ночью в окно к какой-то старухе постучались двое мужчин, „в белых картузах“ (что считается здесь признаком дачника), спросили: „Где тут у вас колодцы?“ – и скрылись, не дождавшись ответа. Так как это повторялось несколько раз, то, догадавшись, зачем таинственным незнакомцам нужны колодцы, жители собрали сход, колодцы закрыли, с приложением печатей старосты, и теперь бабы ходят по воду к родникам в соседнюю деревню (около версты). Нужно ли прибавлять, что это не усилило расположения аборигенов к нам, интеллигентным несчастливцам, носящим белые фуражки и загнанным в эти беспокойные места злополучною судьбой и исканием „спокойствия на лоне природы“? На нас косились, а под вечер провожали подозрительными взглядами… Через несколько дней странная легенда получает неожиданно совершенно реальное объяснение: пойманы два „отравителя“ в белых фуражках, которыми оказались двое местных лоботрясов-подростков, пугавших старух от скуки. Сначала их хотели было представить по начальству, но потом побоялись и пожалели: а ну, как их за это озорничество повесят, – времена строгие… Ограничились келейным внушением, а легенда продолжает гулять, переходя, конечно, от села к селу, от деревни к деревне».

Какую услугу могло бы оказать и в этом, и в тысяче других случаев простое гласное разбирательство! Мы привели эти выдержки именно потому, что они ярко иллюстрируют сравнительное значение обоих приемов, имевших место в одной и той же губернии, по распоряжению одного и того же лица: генерала Н. М. Баранова.

VII

В огромной массе отрывочного, пестрого и бессистемного материала, доставленного газетами за последние только недели холерного периода, мы встречаем немало и фактов «отрадного свойства». Правда, к значительному большинству сообщений этого рода приходится относиться с невольною осторожностью. Печать забирает силу, ее начинают ценить и в провинции… И это, увы, сказывается, между прочим, и тем, что многие очень «ценят» печатные восхваления. Кроме того, невольно приподнятое настроение вырабатывает какой-то особенный жаргон. Мы не слышим уже о деятельности врача, а непременно о «самоотверженной деятельности», не встречаем просто административных мер, а непременно «энергичные меры» и тоже «самоотверженные меры». Одним словом, никак дело не ходит теперь без пышных эпитетов, и если самое простое исполнение самой простой обязанности, сколько-нибудь соприкосновенной к холере, назвать просто по имени, то многие, пожалуй, обидятся^51.

Это обстоятельство подмечено и другими наблюдателями провинциальной жизни. «В то время, – пишет „Сторонний зритель“ в фельетоне газеты „Каспий“ (№ 193), – когда вы в редкой из газет, даже столичных, не читаете об ужасном санитарном состоянии наших городов, о нераспорядительности городских дум и о разного рода неурядицах, происходящих в силу множества причин общих и частных, „Терские ведомости“ пишут: „Благодаря станичному атаману и фельдшерам у нас небывалая чистота и порядок. Благодаря внушениям атамана станичное население лишено было суеверного страха. С появлением болезни немалую пользу приносил и местный учитель, и фельдшера трудились по мере сил своих, и можно надеяться, что общество оценит это и не преминет увеличить им содержание“». «Впрочем, если бы мы пожелали, – продолжает фельетонист, – подвести итоги идолопоклонства, то пришлось бы поставить на вид и не такого рода невинные и весьма прозрачные курьезы».

Все это вынуждает к осторожности в оценке «светлых явлений», по крайней мере теперь, пока не миновала еще указанная выше склонность к неизменно-высокому стилю. Мы ограничимся лишь указанием на факт общего характера и огромного значения: в большинстве местностей, постигнутых холерным бедствием, население сравнительно быстро применялось к антихолерным порядкам, несмотря на тревожные слухи, тучей заносившиеся с низовьев Волги. Из этого видно, конечно, что здравый смысл народа способен усваивать значение фактов, где эти факты действительно противопоставляются мрачным легендам.

В № 3999 «Южного края» помещено обстоятельное письмо из Сумского уезда. «С первых чисел минувшего июля, – говорит автор письма, – земство образовало три санитарных отряда, состоящих каждый из врача, трех фельдшеров и трех санитаров. Эти отряды начали свой объезд. Приедут в село или деревню, осмотрят избы, дворы, кабаки, колодцы, и начинается чистка и дезинфекция. Работа кипит на селе. Навоз вывозится на поля, колодцы чистятся, избы моются и заново белятся. Сами крестьяне охотно отводят избы под холерные больнички, заготовляют лошадей для медицинского персонала, кабаки приводятся в опрятность. В управу то и дело летят от санитарных отрядов карточки с лаконическим извещением, что „все сделано, никаких актов нет, и отряд выезжает дальше“. В каких-нибудь 10–15 дней уезда не узнать. Всюду опрятность, чистота, и все подтянулось».

«В с. Королеве заняли избу под временную больницу. Крестьянин, у которого нанята изба, живет рядом в другой своей же избе. Во дворе у него колодец. „Я, – говорит он, – никого из больнички не пущу брать воду, а купите кадушку, поставьте у ворот и каждое утро мы наполним ее водою, а вы берите воду сами“ (это потому, что доктор разъяснил легкость заражения через воду). Когда в деревне Ульяновке заболел казак Курмак, вернувшийся с Дону, у которого появились судороги, то сейчас же собравшиеся крестьяне обмыли его, дезинфицировали, старое его белье и верхнюю одежду сожгли, а взамен того натащили ему кто рубах, кто верхнее платье, и препроводили в больницу. Казак выздоровел… Но в чем же, – спрашивает в заключение автор, – кроется причина здравых житейско-гигиенических понятий и поразительного послушания здешнего простолюдина? Ответ ясен. В правильной постановке земской медицины и народной школы, на что земство не жалело средств».

И тут же корреспондент вспоминает: «А сколько из-за этого было шума!»

В «Донской пчеле», издающейся в Ростове-на-Дону, мы находим не менее обстоятельную статью, посвященную тому же предмету, озаглавленную: «Холера и затемерницкие нравы». «Когда впервые появились смертельные случаи от холеры, в поселении стали циркулировать слухи, что доктора морят больных какими-то порошками. Рьянее всех бросались на эти слухи бабы и разносили их из уст в уста, из двора во двор, с значительными прикрасами собственной фантазии. Как заболевшие, так и здоровые, но ожидавшие той же участи, твердо решились лучше умереть от „гнева Божьего“, чем от докторских „порошков“… Врачу М. Ф. Крассу, прибывшему сюда почти в разгар эпидемии, мало кому знакомому и чуть не в каждом доме встречавшему отпор, приходилось очень трудно. Вот тут-то оказала благотворное влияние деятельность местных попечителей как людей уже известных своим односельчанам. Во многие дома врач был допускаем только благодаря участию попечителя, а в некоторых – попечителям приходилось даже принимать на себя и лечение больного, так как врача ни за что не решались принимать».

Вы видите здесь все данные для так называемых «холерных беспорядков»: и суеверие, и толки, и раздражение против врачей, и упорство. В одном случае, когда автор письма, сам, очевидно, бывший санитарным попечителем, вошел во двор, где был больной крестьянин, то «на двор выскочили две бабы, мать и жена больного, с расширенными глазами и сжатыми кулаками, очевидно, вообразив, что пришел доктор. Однако, увидав знакомого человека, тотчас же смутились и пустили его, прося помочь больному».

Что при таких условиях оставалось делать врачу? Очевидно, предстояло два исхода: увидеть в первом же таком случае вредное упорство и восстановлять авторитет науки при помощи полиции. Дальнейшее известно: вместо борьбы с холерой – борьба с холерными и их близкими, между тем как врачу едва хватает времени и на то, чтобы подать помощь там, где его пускают и даже просят. В данном случае дело пошло иначе: врач предоставил, не заботясь о «восстановлении авторитета», выполнять свои распоряжения санитарному попечителю, твердо настаивая на необходимости дезинфекции всюду, где было возможно, но в крайних отдельных случаях отступая даже и от этих требований, а затем старался делать свое дело и давать возможность населению видеть результаты.

И население начало сдаваться само. Несколько случаев, резко оттенявших пользу санитарных мер и изоляций больных, довершили дело. В одном доме были спасены таким образом двое детей; и случай этот, – говорит автор корреспонденции, – «до того поколебал рутинные воззрения родителей, что те, отбросив всякую неприязнь к врачу и аптечным снадобьям, встречали и провожали нас всегда с поклонами и приветствиями. Теперь они уже с глубокою верой прибегали к помощи и советам врача, дорожа каждым его словом».

В конце концов врача в целом околотке встречали на улице с приветствиями и поклонами, чуть не в каждый дом стали просить его к скрываемым прежде больным, а в приемный покой стало собираться столько больных, в большинстве одержимых поносами, предшествующими острым припадкам холеры, что не было возможности записывать в книгу амбулаторных. Весть о докторе, которому вполне можно верить, разнеслась даже за пределы двух участков в Затемерницком поселении.

Здесь, – говорит в заключение автор, – приведены лишь некоторые, более выдающиеся факты, но сколько было мелких, не менее характерных, где врачу приходилось брать на себя роль лектора перед окружавшею его толпою: объяснять свойства болезни, причины заражения ею, важное значение дезинфекции и роль каждого из медикаментов в отдельности, приходилось умолять родных согласиться давать лед больным или предварительно самому принимать те порошки, которые назначались больным, чтобы рассеять подозрения в смертельном действии порошков… «Таких случаев, – кончает корреспондент, – разнообразных, мелких, но характеристичных, было очень много».

Общие результаты всего этого сказались, по словам «Темерничанина», в том, что в Затемерницком поселении уже с последних чисел поля не было случаев холеры благодаря быстро развившемуся доверию к врачам и строго (в особом смысле) проведенной дезинфекции, тогда как в соседнем же городе и по хуторам холера продолжала уносить свои жертвы…

VIII

Примеры затемерницких поселений далеко не единичны, но читать о них приходится редко. А бьющие в глаза примеры народной темноты, суеверия, невежества гораздо чаще отмечаются прессой. Понятно, что у культурного читателя складывается невольно одностороннее представление. Читая обо всех этих «рациональных мерах борьбы с эпидемиями», о приготовлениях к встрече, – мы невольно начинаем воображать, что «разум и порядок» с нашей стороны являются общим правилом. И по общему же правилу народ отвечает на эти попечения суеверием, дикостью и буйством…

Это большая несправедливость. Мы ведь тоже часть русского народа, плоть от его плоти и кость от его костей. Наша жизнь течет не только параллельно с его жизнью. Она переплелась с нею тысячью нитей, и всегда его грехи и его ошибки неразрывно связаны с нашими. Народная темнота, невежество и предрассудки – только почва, на которой посев взращивается реальными фактами, исходящими порой не от народа…

Холера, как известно, пришла за огромным, небывалым еще по размерам голодом 1891–1892 года.

Это бедствие тоже сопровождалось обычными у нас, на Руси, явлениями: недоверием народа к так называемым правящим и культурным классам и мрачными легендами. Одна из этих «голодных» легенд, распространенная очень широко, гласила, между прочим, что те добровольцы из общества, которые несли народу не казенную, а вольную помощь на средства, собранные из частных пожертвований, посланы не кем иным, как антихристом. Реакционная печать с большим злорадством подхватила тогда эту глупую бабью сказку: сначала по отношению к Толстому, а затем и относительно других представителей «интеллигенции» с их неосязательной и нечиновничьей помощью, – она сочувственно перепечатывалась и «Московскими ведомостями», и «Гражданином»… Лично мне пришлось сталкиваться в деревнях Лукояновского уезда с теми же подозрениями, которые пускались в ход людьми древнего склада и темного умонастроения и поддерживались преимущественно старухами. И однако нигде, ни разу эта мрачная сказка не пошла дальше заугольного шипения и вздохов. Всюду она падала перед очевидностью: в вольных столовых давали хлеб, а не камень, и никого туда не гнали насильно. И вот в очерках голодного года мне пришлось отметить, что те самые люди, которые изобретали или повторяли легенду об антихристовой печати, – приводили своих детей в столовые и сами просили внести их в списки. Так жизненный факт побеждал изуверные теории.

Совершенно иная судьба постигла легенду холерную. Еще более дикая, еще более нелепая, – она была направлена против культурных работников, которые шли к народу на помощь с истинным самоотвержением, с опасностью жизни… И в то время, как «голодные легенды» бессильно стихали перед очевидностью помощи, встретив последний приют на страницах отсталой печати, – легенда холерная сгустилась в темную тучу, облеклась в плоть и кровь и, поднявшись в низовьях Волги, промчалась мрачным ураганом кверху, захватив Астрахань, Дубовку, Царицын, Саратов… И всюду лилась кровь – сначала врачей и медицинского персонала, а затем и жестоко «усмиряемого» народа.

В следующем очерке я пытаюсь выяснить условия, которые дали этому кошмару силу и значение реального факта…

Очерк второй. Карантин на девятифутовом рейде

I

Как известно, слухи о холере носились давно. Газеты указывали на то, что она свила себе гнездо в некоторых местах пограничной Персии, но, как это бывает обыкновенно, на слухи не обращали особенного внимания… Пока все было «благополучно» в пределах России – о возможности холеры велась лишь бесплодная секретная переписка в недрах различных канцелярий…

Но вот слухи стали превращаться в настоящую и близкую угрозу. Холера уже появилась у самой границы, холерные случаи, еще тщательно скрываемые местными начальствами, уже обнаружились в прикаспийских степях.

Тогда начались «приготовления». Приготовления на нашем бюрократическом языке – это значит: проявление административной энергии в виде циркуляров, предписаний, негласных совещаний чиновников, выработка таинственных мероприятий, которые должны настигнуть обывателя более или менее врасплох. Это значит, что г-да врачебные инспектора шлют предписание врачам городовым и уездным, те кидаются к полиции, полиция во дворы обывателей, обросшие горами навоза. Сыплются протоколы и штрафы, а над всем этим властно гремят и рокочут приказы г-д губернаторов и специально командированных высших медицинских чиновников «с особыми полномочиями». Но так как, разумеется, приказывать всегда легче, чем исполнять приказы, то и выходит обыкновенно, что господа губернаторы, медицинские чины с особыми полномочиями, врачебные инспектора и полицейские приставы «развивают огромную энергию», за которой никак не могут поспеть никакие обывательские старания. Обывателя казнят и мировые судьи, и газеты, а административная энергия выступает в наивыгоднейшем свете… И никому как-то не приходит в голову, что ведь и для проявления этой энергии предоставлялось обширное поле действий в более спокойное время… Но тогда она дремала вместе с обывательской доморощенной санитарией…

Так как на этот раз холера шла из Персии, то на господ губернаторов бакинского и астраханского пала почетная обязанность встретить опасную гостью и не допустить ее в пределы России.

И господа губернаторы приступили «во всеоружии власти» к исполнению ответственной миссии. К сожалению, о Баку мы имеем не особенно полные известия. Как наиболее интересную черту героической борьбы бакинской администрации с холерой, газеты того времени отметили, будто бакинский губернатор (г-н Рогге) прежде всего счел целесообразным удалиться на некоторую почтительную дистанцию в горы, откуда, по-видимому, можно было лучше обозревать поле предстоявшей борьбы.

О приготовлениях к этой борьбе города Астрахани мы имеем несколько более подробные известия. Прежде всего, были приготовлены очень эффектные повозки. К сожалению, для истории не осталось фотографических снимков этих замечательных сооружений. Компетентные свидетели сообщали, что они имели форму больших ящиков, отчасти напоминавших тележки для ловли бродячих собак, только значительно больше. Они были выкрашены черной краской, по которой белыми буквами виднелась ободряющая надпись: «холера». Впоследствии врачебный инспектор, г-н Краевич, сообщал в своем отчете, что «сделанные гор. управлением экипажи вызвали открытое неудовольствие со стороны обывателей»52.

Это – более чем вероятно. Но тогда возникает вопрос: почему г-н Краевич, видный член административной комиссии, взявшей всецело в свои руки верховное распоряжение противохолерной борьбой в г. Астрахани, – не произнес своей компетентной критики ранее? Что замечательные экипажи были построены на городские средства – это совершенно верно. Но верно также и то, что городское управление не имело «своего» самостоятельного голоса в этих делах и что гласные, в каком-нибудь отношении противодействовавшие или не соглашавшиеся с намерениями администрации, немедленно попадали в «неблагонадежные» и выдворялись административным порядком из города. «Нескольким лицам предложено оставить Астрахань», – читали мы в то время в «Саратовском дневнике»53, а в местной газете «Астраханский листок», хорошо осведомленной и выходившей под цензурой местной же администрации, появилось следующее несколько загадочное известие: «Постановлением губернского правления от 27 августа купец Н. И. Артемьев имеет быть подвергнут административной высылке в Енотаевск на неопределенный срок». И далее: «вследствие отношения г-на начальника губернии г-ну городскому голове купец Н. И. Артемьев устранен от участия в заседаниях думы»54.

Мы, разумеется, ничего не знаем ни о преступлениях купца Н. И. Артемьева, ни о том, один ли он из гласных думы (и земства) почувствовал на себе всю силу астраханского губернского правления и г-на астраханского губернатора. Очень может быть, что эту же участь уже ранее испытали и другие строптивые представители самоуправления, которых имена утонули в общей формуле: «нескольким лицам предложено оставить город»… Нам важно одно: там, где администрация может применять такие меры и где она их действительно применяла, – думу можно винить разве в слишком пассивном подчинении административному произволу. Но за этой важной, правда, и тяжелой оговоркой необходимо также признать, что ответственность за все дальнейшие предприятия на отвоеванных у самоуправления позициях ложится уже целиком на одну администрацию… Управа стала ее исполнительным органом, а не органом самоуправления, и заготовленные этой покорной управой «повозки», очевидно, вполне отвечали требованиям начальства…

Как бы то ни было – аппараты для ловли больных были заблаговременно готовы, и обывателю приходилось вперед утешаться мыслью, что, случись с ним на улице дурно, – его ждет уже «приличное помещение»…

Дальнейшие меры вполне соответствовали этому эффектному началу. Тот же цитированный уже нами выше медицинский инспектор, г-н Краевич сообщал в своем интересном докладе, что уже в 1890 году были большие основания ожидать появления холеры из Персии, и по этому поводу в тайниках канцелярий уже два года велась переписка, и даже намечались пункты для врачебно-санитарного надзора. Разумеется, все эти переговоры административных инстанций велись наисекретнейшим образом: холера рассматривалась как предстоящее нашествие иноплеменных, а меры борьбы с нею охранялись от преждевременного оглашения, как охраняются от нескромных взоров дипломатическая переписка или планы минных заграждений. Все это до обывателя как бы не относилось и должно было непременно застигнуть его с известной внезапностью и врасплох.

И все это, разумеется, повело к тому, что в два года ровно ничего путного не было сделано, и все пришлось начинать сначала, когда (26 мая) начальник Закаспийской области телеграфировал, что болезнь появилась в ауле у ст. Каука Закаспийской жел. дороги и что в Узун-Ада установлен трехдневный карантин. Кроме того, сообщалось также, что товары из персидского г. Мехшеда, наиболее пораженного холерой, направляются, в обход карантинных пунктов на русской границе, прямо в Ашхабад, откуда зараза легко могла быть занесена и в Астраханскую губернию^55.

Итак, диспозиция была ясна: холера грозила из Персии, почему и следовало встречать ее с этой стороны посредством «обсервации, изоляции и дезинфекции». Г-н астраханский губернатор (Тевяшев) через пять дней по получении этого известия (и, вероятно, после конфиденциального совещания с г. Краевичем. и другими чиновниками) призвал к себе доктора Арустамова и возложил на него исполнение своих планов, снабдив, разумеется, соответствующей инструкцией…

Доктор Арустамов должен был отправиться немедленно на передовые позиции, в Каспийское море, с целью во что бы то ни стало задержать персидскую холеру и «не пущать» ее в гор. Астрахань…

II

У Глеба Ивановича Успенского в его «Очерках переходного времени» (гл. XI) есть очень яркое описание своеобразного местечка, которое на географических картах носит странное, «нежилое», если можно так выразиться, название: «Девять фут».

«Подъезжая к этому местечку ночью, – говорит автор, – уже за десять-пятнадцать верст начинаешь замечать какую-то массу едва мерцающих и скученных в одном месте огней. Скоро пароход вступает в водяную улицу, обставленную, точь-в-точь как на Невском, с обеих сторон фонарями, укрепленными на вехах в якоря… К огням фонарей начинают прибавляться огни судов… и вот, наконец, пароход останавливается в самой середине огромного каравана всевозможного вида и названия судов… Это и есть Девять фут».

Еще дальше в море стоит другой такой же плавучий городок, носящий название Двенадцати фут. Расположен он в 70–80 верстах от Астрахани, на взморье, где струи великой Волги сливаются с солеными волнами Каспия. Здесь идет перегрузка из глубоко сидящих морских судов (если товар идет в Астрахань) в мелко сидящие речные, и наоборот – здесь же волжские суда перегружают свою кладь на морские суда, отправляющиеся в море, по всему побережью России и Персии…

Сюда-то и был командирован астраханским губернатором Тевяшевым доктор Арустамов с целью встретить и задержать здесь холеру, как задерживают пограничную контрабанду. Для этой цели доктору Арустамову было приказано устроить немедленно обсервационные пункты и карантин, т. е. «учредить плавучую больницу, бактериологический кабинет, дезинфекционную камеру, аптечку для больных и пассажиров». Предписание это было получено доктором Арустамовым 3 июня, и уже через пять дней он исполнил предписание, водворившись со своим небольшим отрядом на «Девяти» и «Двенадцати футах», на расстоянии 70 верст от Астрахани и в 30 верстах по ближайшему направлению от берега, по соседству с мысом, носящим зловещее название «Могильный бугор». На этом мысу был устроен барак и дезинфекционная камера. Что это был за отряд и насколько он соответствовал важности задачи, видно из того, что «даже в самое горячее время весь медицинский персонал (на трех пунктах!) состоял из врачей: Коханова, Воробьева, Опотовича и самого д-ра Арустамова. Из этих лишь врач Опотович занял «Могильный бугор», доктор Воробьев обосновался на «Двенадцати футах» с одним фельдшером. Было еще двое (!) санитаров, одна повивальная бабка и один повар для больницы. Ни сиделок, ни прачек, ни санитарных фельдшеров вовсе не было^56.

Таков был авангард, выдвинутый энергичным распоряжением г-на астраханского губернатора в море для того, чтобы задержать холеру и не допустить ее в устья Волги. После этого господин Тевяшев и астраханская администрация, по-видимому, успокоились: без сомнения, «бумага», которая по этому поводу была послана в Петербург, имела очень приличный вид. Далеко в море уже ждет эпидемию целый отряд, выдвинутый попечительным начальством, с бактериологическими станциями, с санитарами, с поваром, даже с повивальною бабкой, и главное – с строжайшими инструкциями: задержать холеру и подвергнуть ее «обсервации, изоляции и дезинфекции»… А пока превосходная бумага шла из астраханской канцелярии в канцелярии петербургские, «единственная карантинная пристань» на «Девяти футах» покачивалась на морских волнах в ожидании исполнения своей поистине исторической миссии.

Ждать пришлось недолго. На дальнем горизонте показывался дымок за дымком. Это шли пароходы из Баку и из Персии с товарами для нижегородской ярмарки. Они сначала останавливались на «Двенадцати футах», где, вероятно, подвергались первоначальному досмотру, потом переходили к главному карантину на «Девяти футах», где уже должны были получать свидетельства на пропуск в Астрахань, если на них все обстояло благополучно.

Так как, согласно инструкциям, холера должна была прийти из Персии, то внимание наблюдателей, естественно, и было направлено на персидские пароходы. Оказалось, однако, обстоятельство неожиданное и даже странное: «суда, шедшие из Персии, за все время не доставили санитарно-обсервационной станции ни одного больного», решительно обманув ожидания и диспозиции начальства. Что же касается до судов, приходивших из Баку, то тут по диспозициям все, наоборот, должно было бы обстоять вполне благополучно, так как город Баку сам, по официальным данным, должен был очищать, обсервировать и дезинфицировать зараженные суда, шедшие из Персии через его пристань. Ввиду этого и согласно инструкции – все суда, приходившие из Баку под русским и персидским флагами, пропускались на законнейшем основании и спокойно исчезали в мглистых устьях Волги по направлению к Астрахани.

Оказалось, однако, что и здесь ожидания инструкции были обмануты: к тому времени в Баку уже с начала июня умирали от холеры, в городе начиналась паника и спешные массовые побеги, но бакинская администрация (руководимая г-ном Рогге с кавказских вершин?) еще не признавала «подозрительные заболевания» холерными, очевидно, предпочитая, чтобы «во вверенном крае», для утешения высшего начальства, как можно дольше все обстояло благополучно.

И вот 9 июня из Баку, в качестве «вполне по холере благополучного», вышел пароход «Александр», который и прибыл 12-го к «Девяти футам». На нем было пассажиров: 126 мужчин, 73 женщины и 66 детей – всего, значит, 265 человек. Из них один (шестилетний ребенок) скончался в море, с несомненными признаками холеры, а несколько человек были в безнадежном состоянии. «Если бы не это обстоятельство, – говорил впоследствии доктор Арустамов в своем докладе обществу врачей, – то санитарная станция, согласно данным ей инструкциям, должна была пропустить этот пароход без обсервации и дезинфекции». Теперь пароход был задержан. К 14 июня число умерших на нем дошло до пяти. К 15-му на девятифутовую плавучую больницу было доставлено еще четверо больных с ясными признаками азиатской холеры… Следовательно, «Александр» привез (из официально благополучного г. Баку) на «Двенадцатифутовый рейд» девять холерных и сомнительных больных, из коих пять умерло уже к 16 июня. Затем 13 июня прибыл из Баку другой пароход «Цесаревич Александр», сдавший в Петровске двух больных холерой, и после этого «число пароходов и зараженных пассажиров оттуда все увеличивалось»…

Таким образом, маленький сторожевой отряд очутился лицом к лицу с ожидаемым неприятелем, подоспевшим, однако, совсем не с той стороны, с какой его ожидали. Из зараженной Персии пароходы продолжали приходить здоровые, из благополучных владений бдительного губернатора Рогге они то и дело подвозили умирающих. Враг был уже тут, и, что всего хуже, – он успел уже совершить обходное движение и проник в Астрахань… 14 июня был констатирован несомненный случай холерного заболевания в городе^57. Откуда бы ни проникла болезнь, – проехала ли она с отличными рекомендациями на бакинских пароходах еще до начала обсервации или пробралась сухим путем, – во всяком случае, с этих пор роль доктора Арустамова, по-видимому, была кончена… И главное – было очевидно, что задача обсервации на «Девяти футах» далеко превышала средства отряда. Но все это с точки зрения существа дела, а доктор Арустамов обязывался смотреть также и с точки зрения инструкции. По предписанию он был прислан, по предписанию задержал 265 человек на одном пароходе и столько же, вероятно, на другом, по предписанию же только и мог прекратить эти операции, допустив истомленных людей в Астрахань, где, конечно, было больше возможности справиться с задачей…

Но такого предписания не было, и потому «обсервация» продолжалась (до 3 июля) с такой неуклонностью, которая способна повергнуть всякого стороннего наблюдателя в глубочайшее изумление перед необычайной энергией исполнителей… Еще несколько дней, и с каждым дымком, появлявшимся на южном горизонте, бедствие росло, число задержанных увеличивалось. «Появились наливные шхуны, на которых были сотни пассажиров, бежавших из Баку». Это было беспорядочное бегство населения, напуганного внезапностью появления болезни и, думаем также, – таинственностью угрожавших обывателю «административных воздействий». Люди заболевали и умирали в дороге, а между тем «на всех прибывавших судах не было не только врача, но даже фельдшера и аптечки»58.

Что же, с своей стороны, предлагал больным отряд на «Девяти футах»? Мы уже видели: три врача (на трех пунктах), повар, два фельдшера и… повивальная бабка. «Обстановка больницы, – по словам самого доктора Арустамова, – была такова: кроме 10 кроватей, больше ничего не имелось. Белья для больных не хватало, не было стульчаков, гидропультов, клеенчатых халатов, резиновых галош и… гробов»…59

Иначе сказать – не было ничего, что нужно для больных и умирающих, а была одна мымрецовская инструкция: «тащить» больных на обсервацию и «не пущать» их в Астрахань… Это ясное приказание высшей астраханской администрации маленький «санитарный» отряд выполнил образцово: с своими ничтожными средствами он дал сигнал, и на «водном Невском проспекте» (употребляю выражение Г. И. Успенского) движение было остановлено, как останавливается оно на настоящем Невском проспекте по мановению подчаска. Пароходы переставали дымить, спускали якоря… И вот у карантинной пристани покорно, смиренно, без ропота ошвартовались сотни судов. За время обсервации были задержаны на Каспийском взморье ни много ни мало… 263 (двести шестьдесят три!) парохода и 214 (двести четырнадцать!) баржей. «По минимальному расчету, – писал доктор Арустамов в своем докладе, – на Девяти футах скопилось (одновременно!) до десяти тысяч человек»… И, сообщив эти поразительные цифры, доктор Арустамов ставит вопрос:

«Чем только питались эти люди?!»

III

Да, это вопрос, от которого у свежего человека волосы подымаются дыбом… «Как чем питались? – спросит, наверное, читатель. – Да разве, давая приказы об остановке караванов в море, астраханская администрация не подумала заранее, что задержанные будут нуждаться в пище?»

Именно так: астраханская административная комиссия, во главе с губернатором г-ном Тевяшевым, составляя свои строгие инструкции, имела в виду только холеру, которую следовало «задержать» совершенно так, как задерживают неодушевленную контрабанду, но совсем не имела в виду живых людей и их потребностей. Среди этого десятка тысяч людей, остановленных в море для «обсервации, изоляции и дезинфекции», находились подозрительные и нeблагонадежные по холере личности… Ну, значит, их и надлежало подвергнуть медицинскому аресту, для чего имелись 10 кроватей, повар и повивальная бабка. Что же касается здоровых, то для них не было приготовлено даже хлеба и, что еще важнее, – воды! А кругом было соленое море!

«Санитарная станция, – гласит красноречивый доклад доктора Арустамова, – по мере возможности (!) доставляла провиант. К концу обсервации (только к концу!) некоторые пароходные общества стали подвозить провизию для своих пассажиров… Но это, – эпически прибавляет докладчик, – была лишь капля в море». При этом еще «буфетчики и судовая команда на пароходе, пользуясь тяжелым положением пассажиров, бессовестно эксплуатировали последних». «Только тот, – продолжает этот замечательный доклад, – кто присутствовал при ужасных сценах плача, жалоб и проклятий здоровых пассажиров, находившихся вместе с больными и разлагающимися трупами (!!), – только тот может иметь понятие о том, какое благодеяние оказывали быстрая и тщательная дезинфекция людей и вещей на „Могильном бугре“ и устроенные там бараки»…

Доктор Арустамов, очевидно, настоящий оптимист… Конец этого периода, неожиданно прославляющий благодеяния быстрой дезинфекции, для которой задержано 10 тысяч людей без воды и пищи, – признаемся откровенно, – нимало не убеждает нас в том, что эта дезинфекция представляла для кого бы то ни было благодеяние, а не ужасающее бюрократическое преступление. «Другая же больница, – продолжает докладчик, – была устроена только к 20 июня, почему в плавучей больнице стали накопляться больные и мертвые». Часть трупов Арустамов с своими помощниками свозил на берег (30 верст!) и хоронил своими средствами, а больных, в числе 45 человек, и 17 трупов отправил с 19-го на 20 июня на Благословенный промысел.

Между тем с утра и до поздней ночи, одни за другими, подходили суда к санитарной станции за свидетельствами. И большая часть привозила больных и умирающих, или люди заболевали во время стоянки, что, разумеется, при описанных условиях должно было идти в усиленной степени…

При этом справедливость требует отметить, что личный состав отряда делал настоящие чудеса. «В продолжение десяти дней медицинский персонал (мы видели – какой) работал без отдыха и сна». «Кругом станции стояла масса судов с тысячами пассажиров. Необходимо было снимать трупы, возможно скорее свозить их на берег и предавать земле», тем более что «много трупов привозилось с моря уже разложившимися», а земля была на расстоянии 30–40 верст от станции. «Берега настолько мелководны, что даже на лодках нельзя было приставать к ним. Больных и трупы нужно было переносить на руках, по колено в воде»…60

Далее: «необходимо было самим врачам снимать больных со шхун в больницу, ибо команда шхун и пассажиры отказывались помогать в этих случаях. Нужно было самим врачам снимать платье с больных, омывать их, переодевать и переносить в палаты, где больные лежали на сене (в мешках), тесно друг около друга; надо было ежеминутно обеззараживать извержения больных. По причине такой неурядицы один фельдшер, Земский, умер от холеры»…

Вот каково было положение вещей, изображенное доктором Арустамовым, главным деятелем Девятифутовой обсервации, и вот при каких условиях передовой санитарный пикет встретил холеру в Каспийском море перед Астраханью. А ведь это и была первая встреча, которая определила очень многое в дальнейшем.

Разумеется, поведение доктора Арустамова и всего этого передового отряда, если смотреть на них как на исполнителей выработанных астраханским губернатором инструкций, – стоит выше всяких похвал. Впоследствии мы читали в связи с этой холерной кампанией много приказов о наградах и благодарностях, начиная с г-д губернаторов и кончая упомянутых уже прапорщиком морской артиллерии В. И. Гловацким, которого H. М. Баранов печатно благодарил «за быстрое изготовление фонарей и флагов». О награждении или хотя бы благодарности доктору Арустамову мы ничего не помним. А между тем, когда все фонари разобьются и истреплются все флаги, – имена доктора Арустамова с товарищами должны перейти в бытовую историю русской общественности как пример истинного героизма, который, однако, на службе у бессмысленных чиновничьих усмотрений оказался не только бесплодным, но прямо гибельным и вредным.

IV

К сожалению, эта последняя оценка совершенно неоспорима. Отряд исполнил свою задачу (т. е. выполнил инструкцию) с истинным, а не мишурным героизмом, но было бы, вероятно, гораздо лучше, если бы на месте этих упорных людей, сумевших задержать сотни судов и десятки тысяч людей у временного городка в открытом море, без воды и хлеба, при наличности десяти кроватей, двух санитаров, акушерки и повара, – если бы на их месте явились люди малодушные, которые сбежали бы перед этой тучей отчаяния и смерти и явились бы к г-ну астраханскому губернатору с докладом, что его инструкция нелепа и неисполнима и что мымрецовская формула «тащить и не пущать» не есть лучшее средство борьбы с эпидемией… Что было бы тогда?.. Астрахань волей-неволей вынуждена была бы принимать больных у себя (как это и случилось после 3 июля), сдавать их в свои больницы, хоронить на своей земле… Тогда «казенное благополучие» Астрахани прекратилось бы днями десятью раньше – и только… Но зато можно сказать наверно, что не было бы многого, гораздо более мрачного, что зародилось впервые на «Девяти футах».

А родилась там (для меня это несомненно) или, во всяком случае, там приняла значение очевидности, облеклась плотью позорная и кровавая легенда – что врачам приказано морить народ под предлогом холеры.

«Чем эти люди питались?» – спрашивал, как мы видели, доктор Арустамов и сам же отвечал, что все старания станции в этом отношении были только «капля в море» – то есть в море искусственно созданного голода и жажды… Что должны были испытывать жертвы этой бездушной и слепой якобы санитарной канцелярщины, которая произвела скопление тысяч людей в самой ужасной обстановке, которая держала живых людей вместе с разлагающимися трупами и к бедствиям, порожденным холерой, прибавила бедствия, порожденные бессмысленным распоряжением. Один капитан зевекинского парохода передавал моему брату как очевидец, что пароходные команды продавали стакан воды по 20 копеек – тем, разумеется, кто мог платить эту цену.

А кто не мог?.. И таких были именно тысячи…

И еще одна подробность, которую доктор Арустамов не внес в свой доклад, но которую я, живя и разъезжая в то время по холерным районам Приволжья, слышал от многих в устной передаче. В один из дней этого ужасного томления, когда, даже по словам самого докладчика, на задержанных пароходах происходили сцены в роде дантова ада, на горизонте со стороны Астрахани показался дымок… Бежал казенный пароходик, который сразу привлек внимание и возбудил в истомленных сердцах радостные надежды: наверное, это везут из Астрахани припасы, а может быть, даже приказ снять этот жестокий и нелепый арест баржей и пароходов в открытом море. Сотни глаз жадно всматривались в выраставшее темное пятнышко с казенным флагом… Но когда пароход пристал к карантину, то оказалось, что на нем не было ни запасов пресной воды, ни хлеба для арестованных… Вместо всего этого пароход привез… гробы…

Мы, люди, несколько знакомые с бюрократическими порядками, можем дать «трезвое» объяснение этому явлению. В самом деле, оно так понятно: мы уже видели, что доктор Арустамов указывал в своем докладе на отсутствие «гидропультов, клеенчатых халатов, резиновых галош и – гробов»… Мы уверены, конечно, что в своих донесениях по начальству он не забыл и об отсутствии воды и хлеба. Но… «административная комиссия» ближе всего, конечно, приняла к сердцу то, что касалось дезинфекции и изоляции, вообще, – что непосредственно касалось преследуемой болезни. Забота о здоровых – выходила за пределы ее компетенции. Последовало, разумеется, соответствующее распоряжение, кто-нибудь, быть может, получил даже благодарность «за быстрое изготовление гробов», как прапорщик морской артиллерии Гловацкий – за фонари и флаги. И вот заботливое начальство спешит порадовать свой передовой отряд… Гробы действительно необходимы, так как в это время доктора на своих плечах выносили в лодки трупы, завернутые одними простынями, и везли их для похорон к Могильному бугру… Кто же мог предвидеть обстоятельства, при которых этот полезный подарок появится перед глазами истомленной толпы, и тот логический вывод, который она сделает?

А вывод, который она сделала, был необыкновенно прост: приказано уморить еще столько людей, сколько прислано гробов… А там – может быть, помилуют, а может, подошлют еще…

Один из корреспондентов столичных газет, описывая некоторые эпизоды этого «сидения», высказывал удивление, что толпа не расправилась с доктором Арустамовым так, как впоследствии расправлялась с другими. Объяснение этого факта довольно просто: во-первых, толпа была в непривычной обстановке, на разрозненных судах; а во-вторых, по рассказам очевидцев, доктор Арустамов импонировал необыкновенным мужеством и самоотвержением, с которым исполнял свою нелепую «изоляционную» миссию. Толпа прощала своему санитарному тюремщику, видя, что этот человек является сам первой жертвой какого-то таинственного и непонятного «приказа». Но что приказ состоял в том, чтобы переморить в море возможно больше людей, – в этом темная и исстрадавшаяся толпа не сомневалась.

И вот на «Девяти футах», в открытом море на палубах арестованных санитарной полицией пароходов, назревали мрачные события… Призрак, родившийся из невежества, тьмы, страдания и обычного произвола, облекался здесь живою плотью и кровью…

V

В двадцатых числах июня этого злополучного года мне пришлось ехать по Волге к Саратову. Плыли мы на прекрасном большом пароходе, не видевшем еще ни одного холерного случая. Вообще, заботами администрации и цензуры общественное спокойствие в то время еще довольно успешно ограждалось от точных известий о холере; слухи о ней доходили до общества, но мало его тревожили: они ходили два года, как отголоски чего-то еще далекого, быть может, не имеющего реального значения, а точные известия газетам печатать воспрещалось. Можно было только заимствовать из «Правительственного вестника». Но правительственный орган молчал… Значит, все еще обстояло на Руси благополучно.

Был вечер. В большой каюте второго класса, освещенной электричеством, сидело веселое общество и в том числе очень общительный и милый помощник капитана. А в открытые двери и окна глядела теплая, ласковая ночь, во тьме которой неясно проплывали очертания береговых возвышенностей.

Пароход подходил к Вольску, и в открытую дверь виднелась уже кучка огней, казавшаяся нам каким-то спутанным созвездием. Но помощник капитана вгляделся в это созвездие, и на его лице появилось выражение недоумения и некоторого беспокойства. Он подошел к двери и крикнул вахтенного.

– Посмотри-ка, – сказал он матросу, – ведь это у пристани стоит наша «Вера»61.

– Так точно, – ответил матрос.

Мы все не могли понять ни того, как они узнают свою «Веру» в этом беспорядочном созвездии огоньков, ни того, почему это их обоих видимо беспокоит. Но для волгарей река была точно открытая книга, в которой они читали свободно.

– Плохо, господа, – сказал помощник капитана на наши расспросы. – «Вера» шла книзу и по расписанию должна быть в Астрахани. Ее вернули примерно из Царицына – значит…

– Что же именно?..

– Значит, что в Астрахани холера!..

И это оказалось правдой. Когда наш пароход тихо причалил к борту стоявшей у пристани «Веры», то уже всюду, в каютах и на палубах, говорили, что в Астрахани эпидемия в разгаре и люди умирают сотнями. Многие пассажиры роптали даже на то, что мы так беспечно пристаем к борту опасного парохода.

Я с одним из знакомых перешел по кинутым мосткам на «Веру», чтобы расспросить очевидцев… На нижней палубе, в так называемом четвертом классе, вповалку лежали мужики-рабочие. Это были люди с землистыми лицами, с выражением угрюмым и печальным. Когда нам приходилось порой переступать через них, они не двигались и только провожали нас недружелюбными взглядами; кое-где раздавалось сердитое ворчание… Не было слышно ни песен, ни шуток, ни гармони, ни обычных волжских разговоров. Какое-то тяжелое настроение нависло над этой толпой. Я приписал это тому, что эти люди недавно пережили голод; на низовьях Волги они искали обычного заработка и теперь возвращались оттуда в мрачном разочаровании.

Большинство пассажиров верхнего этажа, т. е. второго и третьего классов, ехали только от Царицына и Саратова и потому не могли нам сообщить ничего интересного. Одно было несомненно: низовья уже были захвачены эпидемией.

– Вот этот господин едет из Баку – спросите у него, – посоветовал нам один из собеседников.

Господин, на которого нам указали, стоял на корме и, облокотясь на перила, смотрел на темную реку. Вид у него был тоже задумчивый и угнетенный, и он не особенно дружелюбно повернулся ко мне, когда я, извинившись, предложил ему свои вопросы.

– Да, все правда, – ответил он неохотно… – Все правда! Холера в Баку и Астрахани. Я еду из Баку… выдержал карантин на «Девяти футах».

И вдруг, повернувшись совсем, так что электрическая лампочка осветила его бледное лицо, он спросил:

– Видели внизу… на палубе?..

– Бурлаков?

– Да… Они тоже выдержали карантин. Это первая партия выпущенных с «Девяти фут»… Первые ласточки. Погодите – двинутся еще остальные…

И он в общих чертах рассказал мне все то, что более подробно и точно изложено выше. Говорил он с перерывами, неохотно, не особенно связно, как человек, не оправившийся от тяжкого угнетения. Но вывод из разговора был совершенно определенный: он предсказывал неизбежные беспорядки по мере того, как эти тысячи народа кинутся из карантинов кверху по Волге…

Я пробыл дня три в Саратове, где тоже начиналась холера и уже назревали близкие события… Затем я вернулся в Нижний, и еще дня через два с низовыми пароходами пришли известия о холере и холерных беспорядках в Астрахани, в Дубовке, в Царицыне и в Саратове… Убивали санитаров, в некоторых местах прямо на глазах у господ губернаторов. В Саратове губернатор в самую критическую минуту уехал из города, и когда пришлось призвать войска, то не было ни его, ни полицмейстера. Войска были приглашены низшим полицейским чином (факт, установленный судом и оглашенный в газетах). Тем не менее войска все-таки были призваны, и опять полилась кровь, на этот раз кровь поверившей дикой легенде и усмиряемой войсками толпы, которая должна была впоследствии расплачиваться еще перед военным судом…

Сказка, правда, старая, повторявшаяся не раз. Но ведь много среди искусственно поддерживаемой тьмы бродит по свету старых сказок, которые, как легенда об антихристовой помощи во время голода, рождаются в изуверных умах, повторяются с недоумением и зарождающейся уже в народе критикой и падают в бессилии перед всякой попыткой культурной работы… Но холерная легенда, наоборот, получила видимое подтверждение на карантине «Девяти фут». Там она облеклась плотью и кровью и двинулась старым историческим путем: проследите последовательность возникновения холерных бунтов, и вы увидите, как они захватывали один город за другим снизу вверх. Как будто кто-то идет по великой реке и зажигает на ней пожар за пожаром. И действительно, это шли толпы истомленных людей, рассказывавших всюду самую настоящую правду о том, что было с ними на карантинах в Каспийском море…

В селе Работках (большая приволжская лесная пристань) я встретил знакомого водолива с остановившегося у пристани каравана. Это был необразованный, но разумный и приятный человек, который недавно женился на вполне грамотной и читавшей книги горожанке. Я был уверен, что здесь я встречу трезвое отношение к событиям. К моему удивлению, водолив был тоже во власти дикой легенды…

– Правда! – говорил он с упрямой энергией. – Господин!.. Владимир Галактионович!.. Верьте моей совести, потому что я сам это видел.

И он опять рассказал мне о том, как на «Девяти футах» держали людей без воды и припасов, здоровых вместе с больными, живых с разлагающимися трупами, а вместо хлеба, в самую страшную минуту, прислали гробы…

– Что же это значит?.. Кому нужно? Для чего?.. Как по-вашему?

Мне стоило большого труда объяснить ему и другим, что это была благонамеренная «обсервация, изоляция и дезинфекция», а не адское желание морить народ… Что чудовищного приказа морить людей ниоткуда не было и быть не могло, а были только циркуляры о беспрекословном повиновении неограниченной власти господ губернаторов. Ну а господа губернаторы, и вообще чиновники, в особенности облеченные экстренными полномочиями, имеют в виду прежде всего непременно переловить всех больных, изолировать их (то есть попросту арестовать) и затем уже облагодетельствовать по силе возможности лечением и дезинфекцией. Беда только в том, что весь механизм, находящийся в их распоряжении, отлично приспособлен для уловления и арестования больного и здорового человечества, но очень плох для лечения и уже совсем не имеет в виду других потребностей живого человека, в особенности человека простого звания, не всегда располагающего «карманными» деньгами. От этого происходит некоторое прискорбное несоответствие: ловят больных и в одиночку, и массами отлично… Ну а лечат плохо, кормить же иной раз совсем забывают… И от этого чиновничьи заботы становятся порой хуже и грознее самой эпидемии.

Но «невежественная толпа» этого не понимает, не хочет относиться спокойно к «маленьким недостаткам механизма» и кидается на докторов и санитаров как на ближайших исполнителей чиновничьей программы.

VI

Я не имел в виду писать полную историю того времени, и ограничиваю свои воспоминания наиболее, по моему мнению, яркими и определяющими его эпизодами. Будущему историку не трудно доказать, что всюду в большей или меньшей степени повторялись те же мотивы: всюду администрация брала дело в свои руки, высылала возражателей и недовольных, приглашала «покорных» гласных и врачей лишь в качестве слепых исполнителей и затем принудительно осуществляла «указания науки» чисто полицейскими мерами, совершенно не считаясь с самыми ясными и законными требованиями жизни. Стоило врачам в Самаре и Саратове указать на то, что квас нужно варить из кипяченой воды, как все квасные посудины на пристанях внезапно, точно бурей, опрокинуты полицией, и тысячи бурлаков вынуждены были пить грязную воду прямо из волжских затонов, как будто она была кипяченая. И всюду, где строился холерный барак, – перед населением вставал призрак принудительного, при содействии полиции, водворения в это учреждение даже сомнительно больных и заболевших другою болезнью…

Результаты всем еще памятны: в Астрахани, в Дубовке, в Царицыне, в Саратове, не считая мелких городов и поселков, население жгло холерные больницы и бараки. В одном месте фельдшера облили керосином и зажгли, докторов и сиделок убивали, в Саратове убили реалиста Немурова, который заступился за санитара…

Потом начался суд… Ввиду «важности обстоятельств» это был суд военный, и в одной Астрахани он приговорил: 20 человек к смертной казни через повешение, 22 человека – в каторжные работы на 15 лет, одного – на 20 лет, двух – на 12 и 33 человека – к меньшим наказаниям^62.

И, как всегда в таких случаях, – двери суда были тщательно закрыты от гласности. Почему? Потому, конечно, что перед судом должны были предстать действия господ «высших губернских администраторов», а это могло уронить их престиж. Одной из гибельнейших сторон нашего бюрократического строя является полное отсутствие обобщающего и контролирующего аппарата. Суд играет эту роль во всех странах. Но у нас поучительные черты из деятельности г-д губернаторов астраханского, бакинского и саратовского прошли в закрытом помещении и только смутными отголосками проникли в общество… А затем все это было сдано в архив, и никому не пришло в голову свести на очную ставку хотя бы данные, добытые судебным следствием, с донесениями самих господ губернаторов.

А г-да губернаторы, разумеется, торопились установить свою собственную точку зрения: и в страшных размерах, которые приняла эпидемия, и в холерных бунтах оказались виновными все факторы местной жизни, кроме того, который присвоил себе наибольшую власть, а значит, принял и наибольшую ответственность за последствия… У нас вышло, что власть принадлежала администрации, а ответственность предоставлялась общественным учреждениям. Как только холера ослабела, народ перестал умирать и волноваться, а бунтовщики были рассажены по тюрьмам, – так господа губернаторы немедленно пустили в ход свое властное обвинительное красноречие. Едва ли следует удивляться, что самыми строгими судьями явились при этом губернаторы Бакинской и Астраханской губерний…

Г-н Рогге (вернувшийся из горных местностей?) тотчас же сделал гласное («пропечатанное» в газетах) внушение врачам, которые, по его мнению, не были на высоте положения (если г-н Рогге действительно был в горах, то немудрено, что он чувствовал себя гораздо выше!), а г-н Тевяшев в Астрахани отчитал гласных думы. «Его превосходительство, – почтительно сообщалось в хронике местных газет, – сказал, между прочим, что он не принял гласных в тот раз, когда, после бунта, они пожаловали выразить свое сочувствие (удивительные люди!), – потому что они не оправдали надежд, возлагавшихся на них во время бунта: не решились идти повлиять на толпу»… Правда, история не говорит о том, чтобы и сам г-н губернатор на это решился, а астраханские жители говорили совсем другое, но это, по-видимому, нисколько не влияло на величавый тон губернаторской речи. «Не умолчу, – сказал далее его превосходительство, – что некоторые лица из торгового сословия позволили себе неуместные и неблаговременные разговоры. А в последних надо быть очень осторожными…»63

Невольно возникает вопрос: не были ли эти лица свидетелями того, что происходило на «Девятифутовом рейде» и не говорили ли они об истинном значении и последствиях такой «обсервации»?..

Наконец, даже бакинский врачебный инспектор, доктор Алексеев, единственный из врачей облеченный административной властью, выразил суровое осуждение городскому самоуправлению. По его отзыву, «городское самоуправление, как всегда (?!), обнаружило свою полную несостоятельность»64.

Оставалась еще для правильной оценки событий газетная гласность. Газеты, правда, дали немало материала для будущей истории этого периода. Было даже одно короткое время, когда казалось, что местные газеты скажут все об этом замечательном и мрачном эпизоде и что после этого останется только подвести для всех очевидные итоги. Дело в том, что между Астраханью и Баку начались некоторые взаимные счеты по вопросу – кто повинен в «незадержании» холеры… Врачебный инспектор Краевич заявил категорически, что г. Баку не исполнил своего долга перед отечеством и пропускал персидские суда без обсервации. И это было напечатано в астраханских газетах^65. Тогда и в бакинском органе с благословения цензуры стали появляться заметки, разоблачавшие некоторые стороны из деятельности администрации астраханской. Благодаря таким благоприятным для гласности обстоятельствам, которыми судьба изредка балует провинциальные органы, картина начинала понемногу выясняться, и, может быть, выяснилась бы до конца совершенная непригодность чиновничьей гегемонии в таких вопросах, если бы это цензурное междоусобие не было прекращено на половине.

И когда после этого я, в качестве скромного бытописателя провинциальной жизни, сделал попытку свести (в «Русской мысли») в одну картину весь этот (цензурный) материал, – то московская цензура, как уже сказано, вырезала мою статью из журнала.

Вероятно, такая же участь постигла немало других статей о том же предмете, и после этого ничто уже не могло нарушить общего оптимистического колорита губернаторских самооценок. Общество, конечно, знало их действительную стоимость, но когда подошло время «административных» итогов, то все Поволжье с удивлением узнало о… многочисленных наградах

Награждены с одинаковой благосклонностью и бакинский губернатор г-н Рогге, которого Астрахань обвиняла в небрежении интересами отечества, и астраханский г-н Тевяшев, устроивший трагедию на «Девяти футах», и саратовский кн. Мещерский, которого не могли разыскать в городе в самую критическую минуту, когда требовались его распоряжения… И, в конце концов, образцовая кампания 1892 года была возведена в систему – в виде устава 11 августа 1903 года, отдавшего дело борьбы с эпидемиями в руки администрации… Родился он, как мы видели, на «Девятифутовом рейде», под «стоны и проклятия» задержанных для обсервации голодавших людей, окреп вместе с холерной легендой под крики озверелой толпы, убивавшей врачей, и окончательно отдал обывателя и его представителей в распоряжение «административных комиссий»…

Доктор Арустамов награжден не был. Даже, кажется, наоборот… Так, по крайней мере, можно заключить из отчета о любопытным заседании астраханского общества врачей (10 сент. 1902 г.), на котором доктору Арустамову пришлось оправдываться против обвинений г-на Краевича, будто это он пропустил холеру в Астрахань, хотя имел в своем распоряжении двух фельдшеров, повара и акушерку. Когда во время прений выяснилась вся поразительная история девятифутовой обсервации, то г-на Краевича и тут не оставила бюрократическая самоуверенность. Виновата все-таки не администрация… Со стороны астраханской администрации, по его словам, вся эта борьба была лишь «результатом человеколюбия», так как она могла бы в это дело и не вмешиваться. Что же касается до инструкций, данных доктору Арустамову, то, по словам г-на Краевича, он их просто не понял: администрация имела в виду пункт только «обсервационный», а в результате он оказался «карантинным». На вопросы изумленных врачей, какая разница этих двух терминов и что, в сущности, должен был делать доктор Арустамов, если бы правильно понял инструкцию, – г-н Краевич ответил, не обинуясь, что он должен был снимать больных, а пароходы отправлять обратно в Баку для тщательной дезинфекции^66.

В этой замечательной программе, очевидно, оживали традиции дореформенных становых, взаимно перебрасывавших мертвые тела через границу своих станов. Но так как и бакинское начальство могло стать на ту же точку зрения (пароходы из Баку вышли официально благополучными), то в воображении невольно встает совершенно фантастическая картина: если бы доктор Арустамов правильно понял мудрую инструкцию, то в водах Каспия между Баку и «Девятифутовым рейдом» появилась бы целая флотилия легендарного Летучего Голландца, осужденная во имя инструкции на бесконечную изоляцию в открытом море. И все те сцены Дантова ада, которые описал доктор Арустамов, хотя и происходили бы в еще более сильной степени, но зато… это было бы за пределами Астраханской губернии, на нейтральном морском просторе…

Может быть, это и было бы настоящим торжеством обсервации, изоляции и дезинфекции, так как через некоторое время оставалось бы только потопить или сжечь бесприютные суда, на которых болезнь прекратилась бы «за отсутствием материала»…

VII

В августе 1892 года эпидемия начала стихать.

«На днях, – писали в газете „Каспий“, – отпущено (из холерных бараков) около 200 человек. Некоторых из них сопровождают родные. Эти выпуски произвели большую сенсацию в городе и, положительно можно сказать, производят благотворное и успокоительное впечатление на жителей. Простой народ, особенно женщины, при виде их, крестясь, творят молитву, сопровождая любопытным взором выздоровевших, большинство которых – из чернорабочего класса. Так как бывшая на них одежда уничтожена, то в больнице им выданы новые ситцевые рубашки, штаны и фуражки, а на ноги лапти, чем они и обращают общее внимание проходящей по улице публики».

В другой заметке той же газеты говорится:

«Холера ослабла. В воскресенье, в 4 часа дня, на общем городском кладбище было совершено настоятелем Николаевского собора о. Юницким, совместно со всем городским духовенством, общее отпевание умерших от холерной эпидемии. После окончания отпевания родственники и знакомые умерших рассеялись по всему кладбищу, отыскивая родные могилы, на которых вскоре явились цветы. Кладбище опустело только к вечеру»…

От этой картины даже в сухой репортерской передаче веет тихою грустью и нашим русским смирением. Но все же при чтении ее приходит невольная мысль, что с такого отношения к населению, охваченному болезнью и страхом, следовало начать… Тогда, быть может, многое было бы иначе.

Но, к несчастью, навстречу суеверию народа двинулось другое суеверие: излишняя вера в силу «изоляции и дезинфекции», перед которыми должно уступить все. У народа требовали пассивного подчинения и доверия… Но… было ли оно заслужено?

К сожалению, то, что было на «Девяти футах», собрало лишь, как в фокусе, всю неурядицу, царившую во многих местах России, и воистину суеверную панику, охватившую не одно простонародье.

Так, администрация города Симбирска во имя пресловутой «изоляции» объявила этот город абсолютно отделенным от остальной России. Здесь вас просто спрашивали на пристанях – откуда вы следуете, и изгоняли без дальней церемонии, без всякой даже изоляции и карантинов, находя, что это гораздо проще. Допускали только своих, из недальних мест. В это время один купец получил известье, что его жена заболела холерой именно в Симбирске. Муж, конечно, тотчас же едет туда, но с пристани его обращают вспять, не принимая никаких резонов… Он, впрочем, догадался доехать на пароходе до Тетюш и оттуда сухим путем проехал беспрепятственно. Через неделю после этого мудрого приказа приезд в Симбирск с Волги совсем прекратился. Здоровые и больные ехали через Тетюши, а оттуда «на долгих» подъезжали к тому же Симбирску, развозя возможную заразу по уезду…

Вот еще беглые заметки из других мест. В Самарской губернии сильно развилась эпидемия благодаря халатности земской управы… «Не было ни врачей, – писал корреспондент „Русской жизни“, – ни фельдшеров, ни фельдшериц, не было даже студентов-медиков и не было запасено достаточно дезинфекционных средств…» «По деревням были разосланы санитары, подбор которых был крайне неудачен: многие были взяты прямо из трущобного мира…»

В Баку «во время самой эпидемии против многих уволенных уже санитаров и других служащих возбуждены уголовные преследования за утайку денег, отобранных этими деятелями у больных холерою» («Каспий», № 193).

В Коканде построили заблаговременно бараки, но… когда холерных больных стали свозить со всех концов (и, наверное, принудительно?), в бараках не оказалось ни коек, ни прислуги. Лекарств в городе тоже очень мало» («Окраина», № 93).

В Саратовской губернии между врачами Аткарского уезда возникла полемика, «тайный смысл которой, – по словам одного из врачей, – знает весь город, в особенности те, кому приходилось лежать в городском холерном бараке». По меткой характеристике г-на аткарского исправника – «если положить пять человек холерных, то они будут друг другу бл… в лицо» («Сарат. Дневник», № 182).

И народ должен был с доверием отдавать своих отцов, жен, детей в такие бараки, он был обязан доверять их жизнь даже таким санитарам…

И за отсутствие этого доверия, после «картин дантова ада» на Девяти футах, его судили не одни только официальные суды, а еще и суд «общественного мнения».

«Они так недавно еще носились по улицам, как демоны разрушения, уничтожая все на своем пути, бесчинствуя и наводя на нас ужас. Теперь они сидят по тюрьмам и ждут праведного возмездия… Пойдем же спокойно в оперу, хотя, правда, поют в ней довольно скверно».

Это буквальная выдержка из одной приволжской газеты послехолерного времени. Увы, даже в газете «Каспий», оказавшей много услуг гласности разоблачением – правда, не бакинских, а только астраханских порядков, – писали уже 19 августа:

«На днях в клубе состоялся экспромтом танцевальный вечер, на котором было очень весело, и всех заинтересовала какая-то приезжая красавица. Эту красавицу, как я слышал, выписали из T., вследствие нефтяного кризиса, на компанейских началах. Хорошо бы, если бы хоть на этих началах выписать еще каких-нибудь дам, а то по саду бегают, подбирая хвосты, какие-то куропатки»67.

Очевидно, местная жизнь входила в свои права, и отражение ее, печать, тоже «переходила к очередным делам».

P. S. Несколько неприятных минут пережила администрация многих поволжских городов ввиду предстоявшего военного суда. Предполагали, что он должен вскрыть многое, что могло бы осветить оборотную сторону медали. И впоследствии говорили, что он действительно вскрыл многое… Но процесс происходил при закрытых дверях…

1893 г.

Часть II

Холерные бунты

Взгляд историка. Холерные бунты в России

(С. Гессен)

Холера в России

«В конце 1825 года, – вспоминал Пушкин, – я часто виделся с одним дерптским студентом… Однажды, играя со мною в шахматы и дав мат конем моему королю и королеве, он мне сказал: „Холера – morbus^68 подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас…“ О холере имел я довольно темное понятие, хотя в 1822 году старая молдаванская княгиня, набеленная и нарумяненная, умерла при мне в этой страшной болезни. Я стал его расспрашивать. Студент объяснил мне, что холера есть поветрие, что в Индии она поразила не только людей и животных, но и самые растения, что она черной полосою стелется вверх по течению рек, что, по мнению некоторых, она зарождается от гнилых плодов и прочее – все, о чем после мы успели наслыхаться. Таким образом, в дальнем уезде Псковской губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга, вероятно, одни во всей России беседовали о бедствии, которое, через пять лет сделалась мыслию всей Европы».

Бывший дерптский студент, а потом «блестящий» гусар, приятель Пушкина, умный и наблюдательный Вульф оказался зловещим пророком. Впрочем, значение пророчества его умалялось тем фактом, что однажды, в 1823 г., страшная азиатская гостья уже переступила границы России, проникнув через Персию в русское Закавказье, в Тифлис и в Баку. В сентябре того же года холера водным путем проникла и в Астрахань, однако вскоре, с наступлением холодов, она прекратилась. Это была как бы первая рекогносцировка, за которой через шесть-семь лет последовало опустошительное нашествие холеры на Россию.

В 1829 г. холера перешла русские границы сразу уж в двух местах: в Оренбург занесли ее киргизские орды; старым путем, через Персию, она снова проникла Тифлис и в Астрахань. И оттуда открыла свое гибельное триумфальное шествие через всю страну. В конце следующего года тот же Вульф с непритворной тревогой уже заносил в свой дневник зловещие сведения, подтверждавшие его предсказание: «Никакие меры предосторожности не в силах, кажется, остановить распространение сего бедствия: от пределов Сибири она подвигается к западу, и едва ли не дойдет она до сердца Европы. Она мне кажется губительнее чумы, которая, по крайней мере, весьма редко прокрадывается через карантины».

Казалось, что и в самом деле никакие средства, никакие предохранительные меры не способны противостоять страшной болезни. Осенью 1830 г. холера проникла в среднюю Россию. Во второй половине сентября она появилась в Пензенской, Симбирской и Костромской губерниях. Указом правительствующему сенату от 24 сентября, опубликованным 4 октября, в названных губерниях повелено приостановить объявленный там рекрутский набор по случаю появления эпидемической болезни холеры. Указом от 10 октября набор приостановлен по той же причине в губерниях Костромской, Курской и Слободско-Украинской.

Следуя за этими тревожными правительственным указами, мы наблюдаем постепенное зловещее распространение холеры, безжалостные щупальца которой, охватив кровеносные артерии объятой ужасом страны, медленно, но верно протягивались к Петербургу.

Правительство потеряло голову. Бороться с холерой оказывалось несравненно труднее, нежели с солдатскими восстаниями и крестьянскими бунтами, где лучшими и испытанными лекарствами были свинец и плети. Найти лекарство против холеры не представлялось возможным. Проще и естественнее всего было в тогдашней темной и порабощенной России обратиться за помощью к Богу. И вот по всей России потянулись бесконечные крестные ходы, загудели колокола и ладан заструился в отравленный заразой воздух.

Это было, по тем временам, конечно, хорошим лекарством, однако не против холеры, конечно, а против народного возмущения. Церковь честно служила самодержавному правительству, одурачивая свою верующую паству рассуждениями о том, что холера есть следствие «Божьего гнева», что, стало быть, она ниспослана свыше за грехи верующих, и так дальше в том же роде.

Одновременно правительство мобилизовало на борьбу с возможными крестьянскими бунтами армию поместного дворянства, которое, вопреки всем осложнениям в отношениях своих с самодержавием, в ответственные моменты оказывалось совершенно солидарно с ним перед лицом общего врага – трудового крестьянства. И вот, в то самое время, как священнослужители с амвонов вколачивали в народное сознание ядовитые представления о холере как о «Божьей каре», им вторили в своих вотчинах помещики.

«Я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху помер, да не стоишь ты этого подарка», – иронизировал в дружеском письме Пушкин, запертый карантинами в своем нижегородском имении. Позднейший мемуарист сохранил на страницах своих записок эту «проповедь» Пушкина:

«И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать также, то вас будут сечь. Аминь».

Однако ввиду возникавших в разных местах беспорядков поместному дворянству вообще было в это время вовсе не до шуток. Общее тревожное и напряженное настроение отчетливо выразил крупный тамбовский помещик П. Оленин, писавший в январе 1831 г. губернатору: «Ваше превосходительство. Забудьте в это тягостное время всякое снисхождение, свойственное вашему доброму сердцу, как начальник поступите со всею строгостью для общей безопасности. Рассвирепевшая чернь опаснее зверей».

Дело в том, что, молебствиями и крестными ходами «врачуя» дух народа, правительство пыталось все-таки врачевать и тело его путем введения наивных и ни в какой степени не достигавших цели профилактических мер, чаще всего обращавшихся во вред населению.

Всю Россию изрезали карантины. Их было чрезмерно много, и устраивались они настолько неумело, что нисколько не препятствовали распространению заразы. На заставах все проезжие задерживались и окуривались специальными составами. Тысячные обозы, шедшие с юга России и из внутренних губерний, направлявшиеся в столичные и губернские центры, задерживались на заставах. В хаосе бесчисленного скопления людей, повозок, лошадей отсутствовало какое-либо руководство. Все делалось кое-как, как придется. И холера беспрепятственно и победоносно шагала через эти искусственные и ненадежные препятствия, служившие более всего к распространению лихоимства, взяточничества, откровенного грабежа с живых и мертвых.

На заставах, где надлежало подвергать четырнадцатидневному «карантинному очищению», более походившему на арест, – не только, как сказано, людей, но и товары и вещи, – не хватало помещений. Местные власти бессовестно взимали с задерживаемых крупные денежные пени, и тогда двухнедельный карантин таял в несколько часов, и карета дворянина или тарантас зажиточного купца катили в город, нередко завозя с собою страшную заразу.

Злоупотреблениям не было конца. Они вызывали открытый ропот неимущего и малоимущего населения, не имевшего средств откупаться от всевозможных стеснительных мер, вводившихся местными властями с целью вымогательства. В Дубовицах, в округе Киевского полка, в котором благодаря этому наступило обманчивое временное успокоение, 18 июля император Николай извещал графа Толстого:

«Здесь у нас в военном поселении произошло для меня самое прискорбное и весьма важное происшествие. Те же глупые толки и разглашения, что и в Петербурге, произвели бунт сначала в Старой Руссе, где зверски убиты Манжос, Мовес и лекаря; прибытие 2 бат. с 4 орудиями остановило своеволие; но в то же время в округах 1-й й 3-й бригад, но в особенности в артиллерийском округе бунт сделался всеобщий… Эйлер принял хорошие меры, и 1-я бригада приведена уже в порядок; по батальону, отправленному в артиллерию, стреляли и даже из орудий… Толпы артиллеристов разграбили соседние помещичьи дворы и делают ужас окрестностей. Тоже были беспорядки и в Коростени… В Австрийском полку убили батальонного командира Бутовича, и кажется, резервный сей батальон в том участвовал. В Старой же Руссе 10-й рабочий почти весь участвовал в бунте. Я посылаю завтра Орлова, гр. Строганова и кн. Долгорукова, чтоб моим именем восстановить порядок. Но не ручаюсь, чтоб успели, и тогда поеду сам…»

Очень скоро Николай изменил своему мнению об Эйлере и в письме к тому же Толстому жаловался, что Эйлер и Леонтьев совершенно потеряли голову и своим поведением рискуют «уронить дух в остальных войсках, т. е. в тех резервных батальонах, на верность которых еще оставалась слабая надежда. Вся беда была в том, что ни Николай, ни петербургские его советники не знали тогда еще той печальной истины, которая во всей своей неприглядной наготе явилась старорусским генералам. Именно, что «верноподданнический дух» резервных батальонов надлежало «поднимать», а на успех этого предприятия представлялось слишком мало шансов. Во всяком случае, Эйлер и Леонтьев нисколько не рисковали «уронить» дух своих солдат, ибо эти средства было систематическое укрывательство больных, что, в свою очередь, навлекало на низшие классы правительственные репрессии, приравнивавшие противохолерную профилактику к своеобразному осадному положению. Так, 10 октября 1830 г. московский генерал-губернатор приказал: «Если в каком-либо доме будет умерший от холеры, о котором прежде не было дано знать полиции, то за сие сокрытие весь дом подвергается оцеплению и никто из живущих в таком доме не будет выпущен».

Не хуже законодательствовал и петербургский губернатор, объявлявший, что «при получении известий от частного пристава о каждом сомнительном больном попечитель отправляется сам для освидетельствования больного, оказания ему пособия и чтоб собрать все нужные сведения о том доме, где больной оказался, дабы все меры к ограждению дома были приняты».

«Раз, проходя по Моховой улице, – вспоминал очевидец, – я увидел, что трехэтажный дом, находящийся наискось церкви Симеония, был заперт и оцеплен полицией; у ворот стояли два будочника, а третий ходил под окнами по тротуару. Жители, в страхе и отчаянии, высунувшись из отворенных окон всех этажей, что-то кричали. Лица, проходящие мимо этого дома, бежали, затыкая платками носы, или нюхали уксус. Я думал, что явится попечитель или частный пристав, или квартальный и распорядится, чтобы больной был удален в больницу, а здоровые были выпущены. Но время шло, а никто не являлся. К счастью жителей, на дворе жил слесарь, который, собрав своих рабочих, сбил калитку с петель. В одну минуту у окон никого не было: все ринулись вон из дома и разбежались по всем направлениям. Полиция вмиг исчезла…»

Все такие и им подобные правительственные мероприятия, само собой разумеется, вызывали в населении острое возмущение. «Сама администрация сеяла зародыши будущих смут и неудовольствий народных, – говорит современник, – и явно вселяла недоверие к своим распоряжениям, которым в 1831 году уже никто не верил».

В самом деле, мудрено было не только что верить, но и вообще относиться к этим распоряжениям сколько-нибудь серьезно. Есть поговорка, что от великого до смешного – один шаг. Министерство внутренних дел, в хлопотах по борьбе с эпидемией, напечатало «Краткое наставление к распознанию признаков холеры; предохранения от оной и средств при первоначальном ее лечении». В этом поистине замечательном произведении встречались перлы, подобные запрещению «после сна выходить на воздух», или же «предаваться гневу, страху, утомлению, унынию и беспокойству духа».

Но наряду с подобными совершенно анекдотическими правилами имелись и иные, напр.:

1) запрещается пить воду нечистую, пиво и квас молодой…

2) запрещается жить в жилищах тесных, нечистых и сырых и т. п.

Министерство ограничивалось запрещениями, не указывая, каким образом неимущее население, при отсутствии водопроводов, может получать чистую воду, или из грязных и густонаселенных подвалов переместиться в просторные, светлые помещения.

Этот случайный пример изобличает ярко выраженную классовую акцентировку административных забот, что в свое время не могло не быть учтено «чернью», которая в конечном итоге оказывалась брошенной на произвол судьбы.

Таковы были «профилактические меры» по борьбе с холерой. Наряду с ними правительство по-своему боролось и с эпидемией как с фактом, нисколько, как кажется, не считаясь при этом с только что упомянутыми министерскими «наставлениями». Наспех организуя больницы, администрация не задумывалась об их местоположении и вообще о реальных условиях. Так, в самом Петербурге центральная холерная больница устроена была в грязном, тесном и смрадном переулке на Сенной площади.

Врачей не хватало, а тем более опытных, сколько-нибудь знакомых с холерой. Орудовали по преимуществу цирюльники, в том блаженном убеждении, что наиболее действенным средством против холеры является основательное кровопускание. Отправление больных в больницы возложено было на нижних полицейских чинов, из чего родился жесточайший произвол, стоивший жизней многим сотням людей.

«Больничные кареты, – вспоминает очевидец, – разъезжали по городу, и в них забирали заболевших на улицах и в домах. Чтобы попасть в подобную карету простолюдину, достаточно было быть под хмельком или присесть у ворот, у забора, на тумбу. Не слушая никаких объяснений, полицейские его схватывали, вталкивали в карету и везли в больницу, где несчастного ожидала зараза – если он был здоров, и почти неизбежная смерть – если был болен. Умирали в больницах вследствие чрезмерного старания и совершенного неумения докторов. С ожесточением вступая в борьбу с холерой в лице больных, невежественные врачи были к ним безжалостны. Мушки, горчичники, микстуры, горячие ванны, наконец кровопускания – вся эта масса средств рушилась на несчастных больных целой лавиной и, разумеется, всего чаще их отправляла в могилу.

Фурманщики, забиравшие больных из домов, бывали к ним еще безжалостнее, нежели к прохожим на улицах. Последним еще удавалось иногда убегать, откупаться, но к ограждению больных в домах, особенно в артелях, от усердных полицейских даже деньги были бессильны. Боязнь, что „начальство взыщет“, заглушала в них чувства и человеколюбия и корыстолюбия»69.

Все это приносило свои убийственные плоды. Официальные цифры заболеваемости и смертности, заведомо приуменьшенные, тем не менее красноречивее всяких рассуждений.

На 12 ноября 1830 г. в двенадцати внутренних губерниях показано:

Таковы официальные данные, весьма существенно корректируемые всевозможными авторитетными записями современников, согласно которым всего от холеры погибло свыше 100 тысяч человек, а в одном Петербурге число жертв доходило до 600 человек в день^70.

Из всего вышесказанного совершенно очевидно, что огромные размеры эпидемии объяснялись далеко не одной жестокостью болезни, но в большой степени и абсолютной нецелесообразностью предпринимавшихся мер и борьбы с нею. Высшие государственные чиновники больше спорили и препирались между собою о средствах пресечения эпидемии, нежели осуществляли средства эти на практике. Как бы в отместку за такое преступное небрежение холера проникала и за стены дворцов, и за шитые золотом мундиры. Жертвами ее, наряду с царским братом, Константином, и фельдмаршалом Дибичем, пал целый ряд крупных генералов и вельмож (гр. Ланжерон, Головин, гр. Потоцкий, гр. Оперман, ген. Шефлер, Костенецкий), придворных дам (кн. Куракина, гр. Завадовская, Щербина, Шимановская) и т. д.

Но, конечно, тяжелее всего холера обрушилась на низшие классы, на ту «чернь», которой так боялся помещик Оленин и которая лишена была средств неукоснительно следовать «мудрым» министерским наставлениям.

Согласимся же с цитированным выше современником этих страшных событий в том, что правительство, администрация, в лице не только низших своих исполнителей, но и верховных блюстителей, сделали все возможное к тому, чтобы отчаяние, вызывавшееся смертоносной эпидемией, претворилось в народное возмущение.

Пущенный кем-то слух, что господа отравляют колодцы с целью губить простой народ, с необыкновенной быстротой разнесся по России, вызвав грозные бунты, по своей кровопролитности и ожесточению мятежников едва ли имеющие равных в эту эпоху.

В официальной истории бунтам этим плотно налепили название «холерных». Правительственная версия все дело сводила к невежеству народа, который не понял благих мер и предначертаний администрации и, поддавшись злонамеренным внушениям, ополчился на своих спасителей.

Однако весьма показательно, что народный гнев, как мы ниже убедимся, не делал никакого различия между предполагаемыми конкретными распространителями заразы (врачами, фельдшерами и пр.) и попросту представителями высшей военной и гражданской администрации, казалось бы, к «отравлениям» никакого касательства не имевшими. Оружие мятежников ожесточеннее и охотнее всего направлялось именно против этих последних, олицетворявших в глазах бунтовщиков ненавистное самодержавно-крепостническое правительство.

В этом отношении интересно послушать замечание талантливого и остроумного современника, писателя и поэта Вяземского, который 31 октября 1830 г. заносил в свою записную книжку:

«Любопытно изучать наш народ в таких кризисах. Недоверчивость к правительству, недоверчивость совершенной неволи к воле „всемогущей“ сказывается здесь решительно. Даже и „наказания божии“ почитает она наказаниями власти… Во всех своих страданиях она… ищет около себя, или поближе под собою, виновников напасти. Изо всего, из всех слухов, доходящих до черни, видно, что и в холере находит она более недуг политический, чем естественный, и называет эту годину революцией… То говорят они, что народ хватают насильно и тащат в больницы, чтобы морить… То говорят, что на заставах поймали переодетых и с подвязанными бородами бежавших из Сибири декабристов; то, что убили в Москве великого князя, который в Петербурге; то какого-то немецкого принца, который никогда не приезжал. Я читал письма остафьевского столяра из Москвы к родственникам. Он говорит: „нас здесь режут, как скотину“».

Не требуется никакой особенной прозорливости и проникновенного знакомства с русским историческим процессом, чтобы из последующего изложения понять, что холера была только предлогом, или, вернее сказать, ближайшим поводом, толчком к взрыву долго сдерживаемого народного возмущения. Это возмущение, породившее так называемые «холерные бунты», питалось теми же соками, что и крестьянские, рабочие и солдатские беспорядки и восстания, которыми столь богата эпоха разложения крепостного хозяйства.

Тамбовский мятеж

Беспорядки и волнения, которые правительство хитро окрестило «холерными», прокатились по всей России. В Петербургской и в Московской губерниях, в Псковской и Тверской, – повсюду они отдавались зловещим грозовым эхом. В Севастополе произошел «бабий бунт», поднятый некоей Семеновой, возмутившей несколько сот женщин. Когда следователь допытывался о причинах, побудивших ее к возмущению, она объяснила, что двое детей ее умерли с голоду в карантине. По Калужской дороге тянулись в паническом страхе толпы мужиков, возвращавшихся из Москвы, с криками: «Мор! Мор!» В Коломне «чернь» подняла бунт против городничего, который вынужден был опрометью удирать от мятежников и т. д. и т. п.

Нет нужды для нас следовать по пятам «холерных» бунтов. Вполне достаточно внимательно познакомиться с отдельными, наиболее яркими и выразительными событиями из холерной хроники 1830–1831 гг., чтобы составить себе отчетливое представление о всей картине в целом.

В первых числах сентября 1830 г., по пути в свое имение, в Нижегородской губернии, Пушкин повстречался с Макарьевской ярмаркой, прогнанной холерой из Нижнего Новгорода. «Бедная ярманка! Она бежала, как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!»

Но, растеряв товары, крестьяне увезли с ярмарки тлетворное дыхание холеры. Около этого же времени, занесенная вернувшимися из Нижнего Новгорода крестьянами, холера объявилась в Тамбовской губернии, в многолюдном селе Никольском, расположенном всего в десяти верстах от губернского города.

Губернские власти, казалось, имели достаточно времени, чтобы подготовиться к обороне от эпидемии. Еще с 10 августа тамбовский губернатор И. С. Миронов получил известие о появлении в Саратове смертоносной болезни, такой же заразительной, как чума. Немедленно был создан комитет по борьбе с эпидемией. Но действия его ограничились незначительными и совершенно недостаточными мерами. При всех городских заставах, по большим проселочным дорогам, расставлены были военные кордонные пикеты, которым предписано пропускать в город исключительно лиц, следовавших из благополучных губерний. Всех прочих надлежало выдерживать в условленном карантине. Но само собой разумеется, что за соответствующую мзду пропускались в город и приезжие из неблагополучных губерний^71.

Сразу же обнаружился острый недостаток медицинского персонала. Случалось, что на два уезда оказывался всего один врач. А, например, в Кирсановский уезд послан был безграмотный ветеринар, которому начальство велело лечить людей от холеры.

Холера подкрадывалась к Тамбову медленно, сперва проникая в ближайшие к городу села. 3 сентября она появилась в с. Рассказове (в 30 верстах от Тамбова), а вслед за тем в упомянутом Никольском. В Никольское командирован был тамбовский уездный врач Гофф. Методы его лечения быстро увеличили в селе процент смертности от холеры. И через несколько дней в Тамбове получено было первое тревожное известие о том, что никольские крестьяне скрывают своих больных и даже покойников и оказывают сопротивление врачу. А когда Гофф с помощью сотских попытался применить репрессивные меры, крестьяне схватили его с намерением испробовать на нем его же лечение. «Объявление» Совета московских врачей предписывало, «посадив больного в ванну, закрыть его плотно войлоком».

Следуя инструкции, Гофф привез с собой такую ванну. В нее-то, наполнив ее кипятком, никольские крестьяне и собирались усадить злополучного «медика».

В село поскакал отряд конных жандармов во главе с уездном исправником, которому предписано было отбить Гоффа и арестовать зачинщиков. Следом за жандармами на обывательских подводах отправлена рота тамбовского батальона внутренней стражи. В свою очередь, в помощь никольским мятежникам прибывали толпы крестьян из ближайших деревень.

После ожесточенной схватки с крестьянами Гоффа удалось отбить. Вторичная попытка крестьян, собравшихся со всего села с кольями и топорами, захватить врача не удалась, ибо в село уже стали прибывать солдаты, и крестьяне, конечно, не смогли противостоять регулярным войскам. Но зачинщиков они не выдали, так что карательный отряд в общем вынужден был уехать ни с чем, увозя с собой в виде трофея только неудачного никольского «исцелителя».

А холера продолжала подбираться к Тамбову. Сперва она распространилась по городу в форме холерины и только в середине ноября со всей своей сокрушительной силой обрушилась на население, преимущественно, конечно, на крестьянство и малоимущих и неимущих мещан.

Административные меры борьбы с эпидемией были те же, что и в других губерниях. Иначе говоря, и в Тамбове они сводились не столько к пресечению заразы, сколько к вымогательству и грабежу. Холерные возки на рысях разъезжали по городу, нередко забирая совершенно здоровых людей. Цирюльники столь усердно пускали кровь, что многие больные тут же и умирали от кровопускания.

В народе, уже без того стесненном заставами и вследствие этого дороговизной съестных припасов, поднимался явственный ропот. А равнодушие губернских властей к народному бедствию очень скоро превратило этот ропот в открытое возмущение.

Официальные документы и воспоминания очевидцев согласно называют вождем движения однодворца^72 Данилу Ильина, человека смелого и грамотного, говорившего, что «опасна не холера, а начальническое своеволие». В его действиях во время мятежа сказывается не только твердая воля, но и некоторая руководительская опытность. Интересно, например, что он в самый разгар возмущения отправил письмо к никольским крестьянам с призывом присоединиться к мятежу.

Видимым поводом к возмущению послужил известный уже нам слух о том, что господа отравляют колодцы. Через несколько дней после появления холеры мятежная толпа явилась к городской думе, требуя для объяснений городского голову, купца Байкова. Но Байков предпочел укрыться на окраине города, в доме родственников жены, где и скрывался до самого окончания бунта^73.

Тогда мятежники захватили губернатора Миронова и, ведя его посреди себя, отправились к больнице. Тамбовский полицеймейстер, полковник Модерах, распорядился во всех церквах бить в набат, после чего исчез неведомо куда, так что и его во все время мятежа не удалось сыскать. Это последнее было, с его стороны, по крайней мере весьма предусмотрительно, ибо полицеймейстер пользовался особенной ненавистью мятежников, не скрывавших своих намерений истребить его.

Тревожный набат возымел обратное действие тому, на которое рассчитывал расторопный полицеймейстер. Он привлек на улицы всех тех, кто еще не знал о начале бунта. В несколько минут мятежная толпа возросла до пяти тысяч человек.

Разгромив больницу, толпа двинулась обратно в город, продолжая тащить за собой обезумевшего от страха губернатора. На мосту конным жандармам благодаря тесноте удалось отбить злосчастного «отца губернии».

Город перешел во власть мятежников. Полиция перепугалась насмерть и совершенно очистила поле действий. Замечательно, что даже не грешивший особой дальновидностью губернатор, несмотря на пережитые страхи, отлично понимал истинный смысл событий и в донесении государю от 20 ноября писал, что «в беззаконных и богопротивных действиях» тамбовских мятежников он усматривает «не одно простое неудовольствие на меры, предпринимаемые против холеры», но подозревает гораздо важнейшие намерения злых людей, которые действуют скрытым образом на народное возмущение.

На следующий день мятежники снова собрались к городской думе. Губернские власти решили прежде всего испытать «пастырское» внушение, а если оно не подействует – прибегнуть к средству более надежному и испытанному – к свинцу. Архиерей сбежал на площадь, занятую бунтовщиками. Оглядев волнующееся море голов, он не решился выйти, а, приоткрыв дверцу кареты, стал уговаривать мятежников разойтись. Из толпы послышалось:

– Не разойдемся. Холеру эту придумали господа: они нас отравляют! Почему из господ никто не умирает, а простой народ мрет сотнями?

– Холера ниспослана от Господа Бога в наказание за грехи наши… – начал было уже неуверенно архиерей, но откровенно агрессивные намерения мятежников пресекли его «красноречие».

Кучер ударил по лошадям, и карета укатила на монастырское подворье. Крест должен был уступить место мечу. Но тут случилось нечто совсем непредвиденное и крайне угрожающее. Дело в том что в тамбовском батальоне внутренней стражи числилось 300 человек, частью из тамбовских же мещан, преимущественно из государственных крестьян подгородных выселков, поступавших по набору в рекруты. Начальник 5-го округа корпуса внутренней стражи, генерал-майор Зайцев, характеризовал их как «неблагонадежных».

Эта аттестация блестяще оправдалась, когда Зайцев, увидев из окна губернаторского дома поспешную ретираду архиерея, скомандовал солдатам заряжать ружья боевыми патронами. Из рядов ему уверенно ответили:

– Ружья-то мы зарядим, ваше превосходительство; но в своих стрелять не будем.

А с левого фланга, из четвертой роты, раздался явственный голос:

– Первые-то пули мы пустим вон туда – в губернаторские окна!

Ошеломленный генерал-майор обозвал солдат изменниками и исчез в дверях губернаторского дома. Через несколько минут он появился уже снова, вместе с губернатором.

– Воины его императорского величества, – вещал губернатор, – согласно присяге вы должны защищать начальство, а вы – что?.. стрелять в него хотите?

Никакого эффекта не последовало. Зайцев пошел на компромисс. Он стал уговаривать солдат зарядить ружья хотя бы только для острастки, чтобы народ разошелся. Несколько старослужащих солдат щелкнули затворами. По приказанию генерал-майора конные жандармы въехали в толпу, предупреждая, что сейчас будут стрелять.

– Кто не бунтует, – отходи прочь! – кричали они. Немногие, привлеченные на площадь пустым любопытством, поспешили убраться.

Огромная масса мятежников не трогалась с места, как бы выжидая чего-то и стойко перенося голод и резкий, холодный ветер. Так они оставались неподвижно друг против друга, эти две силы, однородные по составу, между которыми правительство упорно сеяло антагонизм, но которые теперь всякую минуту готовы были слиться воедино: одна – безоружная, в крестьянских зипунах и тулупах, другая – одетая в царские мундиры, вооруженная ружьями, дула которых властно тянулись к губернаторским окнам.

Морозный ноябрьский день клонился к вечеру. Площадь оделась сумерками. Наступал кульминационный пункт восстания, который должен был решить его участь.

Слишком немногое известно нам о социальном составе мятежников, чтобы с уверенностью судить о тех мотивах, которые остановили их занесенную руку. Быть может, мелкобуржуазные инстинкты руководителей восстания, Ильина и других, происходивших по преимуществу из мещан, охладили в решающий момент их чувства. Так или иначе, но мятежники упустили этот благоприятнейший случай полной растерянности и беззащитности губернской власти.

Бунтовщики решили разойтись с тем, чтобы на следующее утро, при первом ударе к заутрене, вновь собраться у губернаторского дома, вооружившись чем придется, и тогда уже перейти в наступление. А солдат, если их распустят на ночлег по квартирам, склонять к бунту. Этим самым в руки губернской власти давался решающий козырь: время, необходимое, чтобы собраться с силами. На усмирение мятежа при самом его начале в Тамбов спешно направлены были регулярные войска: конно-пионерная рота, по одному батальону Вятского и Казанского полков из Курской и Харьковской губерний, Митавский гусарский полк. Из уездных городов на подводах спешили воинские команды.

Узнав от соглядатаев о намерениях мятежников, губернские власти в целях самосохранения проявили несравненно большую расторопность, нежели в борьбе с холерой. Решено было солдат не распускать. Выбрав из них сколько-нибудь благонадежных людей, образовать небольшие патрули и разослать их на перекрестки, чтобы разгонять народ. Запереть все улицы шлагбаумами и перегородками. А главное, просить архиерея устроить с утра крестный ход и общее богослужение. И чтобы то и другое было возможно длительнее, дабы таким образом выиграть время до прибытия воинской силы.

Крест и меч, нетвердо державшиеся в руках тамбовских властей, после неуспешных сепаратных выступлений решились действовать заодно. Когда поутру мятежники, разметав патрули и шлагбаумы, ринулись на площадь, внезапно во всех церквах ударили в колокола, из храмов вышло духовенство в полном облачении, с образами и хоругвями. Духовенство направилось к Казанскому монастырю, откуда появилась новая процессия с архиереем во главе. Бунтовщики растерялись, но веками «вколачивавшееся» в них религиозное чувство одержало верх. После некоторого колебания они обнажили головы и принялись молиться.

Молиться пришлось очень долго. После изнурительного молебна открылся общий крестный ход на соборную площадь. Вся эта музыка окончилась только около двух часов дня, тогда, когда уже город наполнился прибывшими с разных сторон войсками. Вопреки убеждениям архиерея – после обедни разойтись по домам, мятежники снова не послушали красноречивого своего пастыря и, едва умолк колокольный перезвон, хлынули к губернаторскому дому.

Но было уже поздно. Церковь честно сослужила службу самодержавию. Невооруженные мятежники очутились в мышеловке, со всех сторон окруженные правительственными войсками. Восстание было раздавлено. Две тысячи никольских крестьян, с вилами, косами и топорами, шедшие на помощь тамбовским бунтовщикам, были задержаны в четырех верстах от Астраханской заставы и не поспели к месту действий.

Хотя бунт был задушен, войска продолжали прибывать в город и расквартировывались по домам мещан на правах постойной экзекуции. Под этой надежной охраной открылись действия сперва следственной, а потом военно-судной комиссии. Всех подсудимых набралось свыше 200 человек. Среди них было много никольских крестьян, а также отдельные городские чиновники и купцы, оказавшиеся причастными к возмущению. Данила Ильин, его младший брат и мещанин Евлампий Акимов, бывший, по указанию следствия, главным действующим лицом в мятеже, приговорены к наказанию плетьми и потом к ссылке в каторжные работы на двадцать лет. Восемь человек приговорены к наказанию шпицрутенами и т. д.

Экзекуция производилась на площади, в виду всех жителей, которых полиция с раннего утра насильно сгоняла к месту истязания. По свидетельству современников, Данила Ильин не вынес зверской пытки и через несколько дней скончался в больнице.

Труднее оказалось справиться с мятежными солдатами. Весь батальон внутренней стражи заперт был в старые казармы, за Вознесенским женским монастырем, где содержался до окончания суда. Но военно-судной комиссии, несмотря на все приложенные усилия, не удалось установить зачинщиков. Допрашиваемые поодиночке солдаты настойчиво повторяли, что они все отказались стрелять, все бунтовали и все рáвно виновны. В конце концов весь батальон сослан был на Кавказ, где убийственные лихорадки и меткие горские пули должны были послужить бунтовщикам жестоким возмездием.

Бунты в Петербурге

В середине июня 1831 г. холера наконец проникла в Петербург. 19 июня появилось официальное обращение генерал-губернатора к жителям столицы, извещавшее о появлении эпидемии. Газеты забили тревогу. «По известиям, полученным из Риги и некоторых приволжских городов о появлении в них холеры, приняты были все меры к ограждению здешней столицы от внесения сей болезни; по всем дорогам, ведущим из мест зараженных и сомнительных, учреждены были карантинные заставы; все письма, вещи и посылки, оттуда получаемые, подвергались рачительной окурке. Словом, сделано все к предотвращению сего бедствия, но, несмотря на все эти предостережения, холера, по некоторым признакам, проникла в Петербург…»

Официальные извещения, как, впрочем, и все правительственные мероприятия, значительно запаздывали. Холера появилась в Петербурге еще 14 июня и уже через несколько дней, приняв угрожающие размеры, охватила весь город.

В самый день правительственного сообщения, 19 июня, известный цензор А. В. Никитенко записал в свой дневник: наконец холера со всеми своими ужасами явилась и в Петербург. Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности.

Город казался вымершим, одни холерные возки колесили во всех направлениях. На улицах лежали трупы, которые не успевали убирать. Да еще десятки гробов постоянно тянулись на кладбища. Это само по себе уже производило удручающее впечатление. Государь распорядился, чтобы «умершие холерою впредь были хоронимы не днем, а по ночам». «Памятны эти ночи петербургским старожилам!» – вспоминает современник. – При красном мерцающем свете смоляных факелов, с одиннадцати часов вечера тянулись по улицам целые обозы, нагруженные гробами, без духовенства, без провожающих, тянулись за городскую черту на страшные, отчужденные, опальные кладбища.

Жизнь совершенно замирала. Постепенно закрывались учебные заведения, общественные собрания и увеселения. 3 июля закрылись театры, после того как на последнем спектакле в антракте один из зрителей упал в коридоре, почернел и тут же умер. «Жертвы падали вокруг меня, пораженные невидимым, но ужасным врагом, – записывал Никитенко. – Из нескольких сот тысяч живущих теперь в Петербурге всякий стоит на краю гроба – сотни летят стремглав в бездну, которая зияет под ногами каждого».

Впрочем, само собой разумеется, далеко не все жители Петербурга вынуждены были ощущать под ногами эту зияющую бездну. «Люди зажиточные поспешили убраться за город», – вспоминал актер Каратыгин. Первым, как и следовало ожидать, дезертировал император Николай во главе царской семьи. За ним поспешили министры, члены Государственного совета, а там и все, кто имел средства бежать. К 20 июня дворцы и особняки Петербурга опустели. Их обитатели спасались в Царском Селе и в Петергофе, на Елагином и Каменном островах, отрезанных от всего мира железными кордонами, сквозь которые не могла проникнуть никакая зараза. Там можно было оставаться спокойными и беззаботными, в уверенности, что отравленное дыхание холеры не коснется этих избранных. Оттуда можно было с философским равнодушием, как из театральной ложи, наблюдать трагедию, которая разыгрывалась рядом, в блаженном сознании собственной безопасности. Пушкин в дружеском письме иронически жаловался на дороговизну, господствующую в Царском Селе вследствие затрудненного подвоза припасов: «Я здесь без экипажа и без пирожного, а деньги все-таки уходят. Вообрази, что со дня нашего отъезда я выпил одну только бутылку шампанского, и то не вдруг». А Жуковский, в десятых числах июля вместе со двором переехавший из Петергофа в Царское Село, острил в письме к А. И. Тургеневу: «В холере пугает меня не смерть, а блевотина и разные конфузии, которые продолжаются несносно долго и наконец сгибают тебя совсем в крючок, так что после и в гроб не уляжешься и надобно вместо гроба доставать для тебя кулек, как для какой-нибудь мертвой индейки. Все эти проказы мне очень не нравятся, и в таком непристойном виде не хотелось бы мне явиться в вечность. Я, однако, холеры не боюсь!»

В Царском Селе не мудрено было не бояться эпидемии и остроумно шутить по поводу симптомов холеры. Но тем, которые вынуждены были встречаться с болезнью грудь грудью, тем, которые не имели возможности вырваться из этого отравленного ада, было не до острословия. Вместе с холерой по городу распространялись всевозможные зловещие слухи. Все они сводились к одному: именно, что холеры как таковой не существует, что она является плодом злонамеренных замыслов. Одни говорили – поляков, врачей, немцев, иные – администрации, и т. д. и т. п. И по мере роста и распространения этих тревожных слухов они постепенно принимали все более агрессивный и решительный характер, начиная искать виновников народного бедствия в самом правительстве.

В том, что такие слухи могли рождаться, не было ничего удивительного, если даже высшие государственные чиновники способны были высказывать аналогичные предположения. Так, московский почт-директор, А. Я. Булгаков, еще в конце 1830 г. уверял брата, что «холера в одном воображении медиков, трусов или тех, кои спекулируют на награждении и высочайшие милости». В сознании тех, кого царскосельские и петергофские затворники презрительно именовали «чернью», подобные слухи, естественно, находили богатую пищу. Ибо они издавна привыкли все свои беды приписывать правительству.

«В городе недовольны распоряжениями правительства, – записывал 20 июня Никитенко, человек вполне верноподданный, – лазареты устроены так, что они составляют только переходное место из дома в могилу. В каждой части города назначены попечители, но плохо выбранные, из людей слабых, нерешительных и равнодушных к общественной пользе. Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, а иногда и просто пьяных из черни. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху, только усугубила свои пороки^74. Нет никого, кто бы одушевил народ, возбудил в нем доверие к правительству. От этого в разных частях города уже начинаются волнения. Народ ропщет. Правительство точно в усыплении: оно не принимает никаких мер к успокоению умов».

Последнее не совсем верно. Правительство в высшей степени предпринимало меры, но преимущественно о собственной безопасности. На эту тему сохранилось множество забавных анекдотов. Один крупный государственный чиновник выслушивал доклады своих подчиненных сквозь замочную скважину, другой вообще распорядился всем отвечать, что он в отъезде, и даже слугам своим запретил разговаривать с прохожими и т. д.

Понятно, что в таких условиях у петербургской «черни» росло чувство беззащитности, брошенности, наряду с отчаянием и паническим ужасом перед неведомым врагом крепло возмущение против правительства, еще раз предавшего свой народ^75.

Со второй половины июня в разных частях города начались беспорядки. Бунтовщики задерживали и обыскивали людей, казавшихся им подозрительными, разбивали холерные кареты, а вскоре стали громить больницы, и наконец оказывали сопротивление 6eсчинствующей полиции, открыто угрожая бунтом, крича, что здесь не Москва, где народ допустил себя одурачить.

Современники вспоминают, что «это неудовольствие с низшим сословием разделяло и среднее». Официальные сведения дают возможность составить более точное понятие о социальном составе зачинщиков волнений. Так, напр., по делу о беспорядках 21 июня в Рождественской части на Песках арестовано было 10 человек, из которых оказалось: 7 помещичьих крестьян (из них – 5 дворовых и 2 мастеровых), 2 казенных крестьян, 1 свободный хлебопашец, 1 солдат, 2 цеховика, 2 неимущих мещан и 1 отставной подканцелярист из мещан. Состав бунтовщиков говорит сам за себя и едва ли нуждается в комментариях. Волнения и беспорядки в Петербурге разрядились шестным бунтом на Сенной площади 22 июня 1831 года. Сенная площадь стала ареной возмущения потому, что на ней, как выше было сказано, помещалась центральная холерная больница. Это-то здание, вместе с находившимися в ней врачами, стало первой жертвой возмущенного народа. Больница была буквально разнесена, а несколько врачей – убиты. Волнение приняло такие размеры, что полиция не только не сумела справиться с ним, но поспешила разбежаться и попрятаться. Военный генерал-губернатор граф Эссен, которого деликатные современники называли слабоумным, в результате бесплодной попытки успокоить разъяренную толпу вынужден был обратиться от нее в постыдное бегство.

Благополучно добравшись до дому, Эссен собрал к себе на совещание всех имевшихся налицо представителей высшей администрации, которые порешили прибегнуть к воинской силе. Как видим, результат всех подобных совещаний был совершенно одинаков: не полагаясь нисколько на свой авторитет и на уважение, доверие к себе народных масс, николаевские чиновники во всех подобных случаях, будь то в провинциальном Тамбове или «Северной Пальмире», первым этапом прибегали к штыкам и к свинцу.

И на сей раз, как и в Тамбове, с войсками не обошлось без «недоразумения». Гвардейские солдаты, которым надлежало усмирять бунт, показали недоверие начальству и не выказали решительно никакого желания идти против народа. Начальство не побрезгало откровенным обманом: солдатам шепнули, будто бунт спровоцирован поляками, преследующими собственные интересы. Эта ложь возымела действие, ибо с поляками в это время были особые счеты. Солдаты зарядили ружья и пошли к Сенной площади. Преображенцы, семеновцы, усиленные артиллерией, оцепили площадь. Один же батальон Семеновского полка, во главе с командующим гвардейским корпусом, кн. Васильчиковым, с барабанным боем явился на площадь и силой очистил ее от народа. Бунтовщики устремились в боковые улицы, в переулки, но и там натыкались на колючую щетину вздернутых штыков. Появление войск хотя заставило народ очистить площадь, однако, даже по свидетельству официальных летописцев тогдашних событий, «нисколько его не усмирило и не образумило, но запертый в сплошном кольце войск мятеж был обезврежен и уже не представлял опасности, будучи обречен на более или менее быстрое угасание, ибо в ином случае мятежники в любую минуту могли быть расстреляны сторожившими их солдатами».

Тогда-то произошло «торжественное» явление императора Николая перед возмущенной толпой, столь широко прославленное в официозных историях и в льстивых излияниях верноподданных современников. Они наперебой восхищались героизмом царя, отважно явившегося в самом центре возмущения и заставившего многотысячную мятежную толпу преклонить колено.

«Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Очень вероятно, что многие из этих восторженных современников совершенно искренно старались уверовать в царский героизм, ибо, конечно, всяко лестно было хоть на мгновение за солдафонским обликом Николая почувствовать античного героя. Но мы, приученные безжалостно срывать с истории ее парадные покровы, без труда разглядим будничную изнанку, в которой не было ничего героического, кроме обыкновенного театрального жеста на фоне пушек и зараженных ружей, от одного прикосновения пальца извергающих огонь и свинец. И даже падение народа на колени не спасает эту героическую официальную легенду, ибо наше материалистическое сознание подсказывает совершенно естественную догадку, что народ пал на колени не столько перед царем, «помазанником Божиим», сколько все перед теми же ружьями, в железных стволах которых гнездилась моментальная смерть, готовая вырваться при малейшем неповиновении.

Бунт на Сенной площади был кульминационным пунктом петербургских событий. Правда, беспорядки и волнения в городе прекратились далеко не сразу, в разных местах отдаваясь тревожным эхом. И сам император Николай в письме к фельдмаршалу Паскевичу от 6 мая, не преминув похвастать тем, что ему «удалось унять народ своими словами без выстрела», тут же вынужден был признаться: «Но войска, стоя в лагере, беспрестанно в движении, чтоб укрощать и рассеивать толпы».

Постоянно разгоняемые и преследуемые войсками, мятежные толпы уже лишены были возможности действовать сообща, и возбуждение постепенно шло на убыль, и через несколько дней Николай уведомлял Паскевича о том, что все, «слава богу, начинает приходить в порядок».

Тем, по существу, петербургские волнения и кончились. Бунтовщики были «примерно наказаны», а императору Николаю прочно, на многие десятилетия наклеили ярлык героя, и скульптор, барон Клодт фон Юргенсбург даже увековечил это событие на барельефе памятника Николаю I в Петербурге.

Будем снисходительны к этим официальным и официозным восхвалениям. В самом деле, биография императора Николая слишком бедна блестящими страницами, чтобы они могли позволить себе роскошь пренебречь подобным эпизодом.

Впрочем, в самом ближайшем будущем Николая ожидал новый случай наспех облечься в тогу героя при обстоятельствах еще несравненно более трагических и тревожных. Мы имеем в виду бунт военных поселений в том же 1831 году.

Александровская опричнина

Военные поселения, оставившие столь зловещую память в истории, созданы были по собственной инициативе императора Александра I в 1816 году. План вкратце сводился к заселению отдельных областей империи регулярными войсками, оставляя живущих там крестьян тоже на положении военных поселян, с тем, чтобы те и другие совмещали в себе солдат и землепашцев.

«Читая проект образования военного поселения, я не мог без слез следовать за движением души сего великого образователя-царя, – распинался генерал Маевский, начальник Старорусского поселения. – Все, что дышит устройством и счастием народа, – это говорилось мужественным сердцем его. Возвышенный язык вместе со счастливым изобретением и желанием врезывались душу мою и ослепляли меня блаженством золотого века. Я после только узнал, что тиран-исполнитель далек от бога-царя, определяющего счастие людей».

«Тиран-исполнитель» – это, конечно, военный министр граф Аракчеев, которому Александр I вверил организацию военных поселений и потом начальствование над ними. Таким образом, создавалась чрезвычайно народная легенда о царе-благодетеле и жестокосердном слуге, извратившем царскую волю.

Действительность рисуется несравненно более прозаичною. Империалистической России необходимо было держать под ружьем огромную армию, чтобы поддерживать свое главенствующее положение в Западной Европе. Армия требовала больших затрат, а государственный бюджет и без того сильно хромал. Необходимо было изыскивать пути к сокращению военных расходов. Необходимо было, наряду с этим, обеспечить какой-то новой твердой опорой самодержавный строй, который вследствие социальных и политических сдвигов последних лет оказывался всем в тягость и чувствовал себя крайне одиноко и неуверенно.

Удовлетворению этих насущных для правительства требований и должны были служить военные поселения. Они сулили правительству образование со временем огромной армии, обслуживавшийся продуктами собственного труда, что должно было разгрузить государственный бюджет^76. Армия эта, изолированная и воспитанная в традициях слепого повиновения, обещала в будущем стать новой опричниной, железным кулаком, способным защитить самодержавие. Итак, опыт создания военных поселений продиктован был не мягкосердечием императора Александра, «благословенного», как раструбили верноподданные бытописатели, и не безумным капризом жестокосердного временщика, как склонны были толковать либеральные историки. Создание военных поселений диктовалось социальными противоречиями, представляя собой судорожную попытку самодержавия выбраться из безвыходного тупика.

Поистине кошмарные условия быта военных поселян неоднократно описывались в литературе. Стесненные строжайшей регламентацией, предусматривавшей буквально каждый шаг, вплоть до женитьбы или рождения ребенка, поселенные крестьяне и солдаты равно изнемогали под бременем непосильных работ и требований.

Неся весь тяжелый крестьянский труд, усугублявшийся всевозможными строительными работами, дорожными повинностями и пр., поселяне вместе с тем должны были приобретать «твердое знание всего касающегося до военной экзерциции». Иными словами, в военных поселениях процветала та же сумасшедшая парадомания, те же шпицрутены и мордобой за малейшее нарушение мертвящей дисциплины, словом, решительно все то, что солдатскую службу обращало в бессрочную каторгу и почему многие солдаты сознательно шли на преступление, чтобы казарму сменить на острог.

Начальствующий состав поселенных войск соответствовал всему вышесказанному, представляя собой картину полного морального разложения. Сколько-нибудь честные и порядочные офицеры всячески увольнялись от назначения их в округа военных поселений. Будущий декабрист, прапорщик Лихарев, со школьной скамьи угодив в военные поселения, с ужасом писал, что увидел себя окруженным «отбросами человечества».

Первые военные поселения устроены были в Новгородской губернии и на Украине. Будущие военные селяне сдались не сразу. Крестьяне нисколько не обманывались трескучей шумихой фраз и, угадывая за ней ожидавшую их действительность, всеми силами противились осуществлению «благодетельного» замысла императора Александра.

В Холынской и Высоцкой волостях Новгородской губернии введение поселений вызвало открытое возмущение крестьян и целый ряд крестьянских депутатов к царю и членам «августейшей фамилии»77. Как видим, крестьяне тогда еще склонны были смотреть на дело так же, как и восторженный генерал Маевский и ему подобные, веря в благие намерения царя и все свои надежды на Аракчеева. Восстание было подавлено с помощью артиллерии и кавалерии, а депутации упрятали. Впрочем, это только сейчас, на бумаге, звучит так просто, ибо в нескольких строках трудно обрисовать спорное сопротивление новгородских поселян, окончательно сломленное только в 1818 г., т. е. почти через два года.

На Украине конфликт между «благодетелями» и «благодетельствуемыми» принял еще более острые формы. Шаткие станицы поднимались одна за другой при известии об обращении их в военные поселения в 1817 г. Казаки отказывались присягать и оказывали открытое противление правительственным войскам. На усмирение их со всех сторон стянуты были верные полки. Казаков гнали к присяге кавалерийскими шашками и заряженными пушками. Зажатое в железных тисках правительственных войск, восстание было раздавлено. Но летом следующего, 1818 г. оно вновь вспыхнуло, снова потребовав вмешательства военной силы.

Все это было только еще прологом к назревавшему кризису, который разрешился летом 1819 г. так называемым Чугуевским бунтом, в самом центре слободско-украинских поселений.

Инспираторами возмущения явились богатые хуторяне, которых введение военных поселений задевало особенно больно, лишая их всякой хозяйственной самостоятельности. Но они только уронили искру мятежа, которая была уже зажжена беднейшей частью казачества.

Восстание, вспыхнувшее в Чугуевском уланском полку, сразу же перекинулось по соседству, в округ Таганрогского уланского полка, охватив не только казаков и поселенцев, но – что было особенно страшно – и поселенных улан. Бунтовщики твердо держались решения во что бы то ни стало уничтожить военные поселения.

Наиболее радикальным для сего средством считали убийство Аракчеева, который сам прибыл к месту действий и буквально утопил Чугуев в крови.

А правительство еще играло с бунтовщиками в милосердие, ибо недипломатичным казалось жестоко карать людей за одно только непонимание благих намерений самодержавной власти. Но пришла пора выпустить когти, и десятки мятежников прошли по «зеленой улице», сквозь тысячу человек по двенадцать раз. Двенадцать тысяч шпицрутенов – это был утонченнейший вид смертной казни. Свыше половины истязуемых умерло под палками.

Впрочем, не одни только шпицрутены сеяли смерть в военных поселениях. Отчеты 1820-х годов, несмотря на всевозможные затушевывания, с непреложностью свидетельствовали о том, что смертность в округах военных поселений значительно превышала рождаемость, почему не было надежды на пополнение поселенных полков изнутри. «При десятой доле умирающих между работавшими батальонами смертность не считалась большою, – вспоминал полковник Панаев. – Когда умирала восьмая доля, тогда только производились следствия».

«Запасные магазины, заемные и вспомогательные капиталы и тому подобные учреждения прекрасны, – замечал вполне благонамеренный современник Н. В. Путята. – Но желательно бы знать, какое действие они имеют на развитие промышленности и благосостояние поселян? Не было ли все это наружною выставкой, подобно щеголеватым зданиям поселений, в которых жильцы не знали, где приютиться, из опасения испортить казенную мебель и утварь и подвергнуться за это строгому наказанию, или вроде тех сытых обедов с жареным поросенком, которые потихоньку переносились из избы в избу в дни посещения поселян знатными особами. Все красивые постройки, регулирования, дороги, шоссе, все обзаведение и устройство поселенных местностей стоили огромных сумм и производились в ущерб государственной казне и прочим жителям России. На все усиленные и часто несвоевременные работы употреблялись тысячи людей, смертность между коими, по официальным сведениям, иногда до ходила до десятой части всего их числа…»

Если, таким образом, военные поселяне оказывались в положении, разительно напоминавшем положение негров на рабовладельческих плантациях где-нибудь в низовьях Миссисипи, то, с другой стороны, и государственный бюджет тоже не выигрывал от этой новой системы. Правда, Аракчееву удалось скопить запасной капитал до 50 млн рублей, но цифра эта была обманчивая, дутая. Ибо при этом не учитывались колоссальные расходы, понесенные казной по самому устройству поселений, в первые же годы их существования поглотившие до 100 млн рублей.

Цифры государственных расходов значительно еще округлялись чудовищным воровством, царившим в округах военных поселений, а также и тем, что поселенцы освобождены были от всех податей. И еще последнее обстоятельство, уподоблявшееся похоронному звону по несбывшимся хозяйственным иллюзиям правительства, заключалось в том, что продукты, производившие в военных поселениях, оказывались совершенно недостаточными для поселян, и значительное число их получало содержание от казны. Это последнее происходило в значительной мере от дурного, безобразного хозяйничания, в котором, как и во всем строе военных поселений, основной упор делался на внешность, на вывеску. Достаточно послушать, что говорит тот же восторженный генерал Маевский, приехавший к месту службы с сердцем, исполненным благоговения перед правительством за его мудрые и благие начинания «Представьте, что корова содержится, как ружье, а корм в поле получается за 12 верст; что капитальные леса сожжены, а на строение покупаются новые из Порхова, с тягостнейшей доставкой, что для сохранения одного деревца употреблена сажень дров для обставки его клеткой, – и тогда получите вы понятие о государственной экономии. Но при этом не забудьте, что поселянин имеет землю только по названию, а общий его образ жизни – ученье и ружье; что он, жена и дети, с грудного ребенка, получают провиант, и что все это стоит миллион казне. При том, от худого расчета или от того, что корова в два оборота делает в день по 48 верст до пастбища, – всякий год падало до 2 тыс. коров в полку, чем лишали себя позема и хлебородия, а казна всякий год покупала новых коров».

Вопреки всем этим неблагоприятным показателям искусственно насаждаемые военные поселения быстро росли и к концу царствования Александра I охватывали уже треть всей регулярной армии. К 1825 году корпус военных поселений состоял из 36 батальонов пехоты и 249 эскадронов кавалерии украинских и 90 батальонов пехоты новгородских поселений – всего около 160 тысяч человек.

Но и в этом случае надежды правительства не оправдывались, ибо усиление военных поселений представляло собой скорее угрозу, нежели опору самодержавия. Не случайно император Николай с самого своего воцарения весьма отрицательно относился к этому чудовищному опыту, а известный английский полководец, герцог Веллингтон, выражал удивление по поводу того, что «русское правительство не боится штыков».

Кошмарные условия быта военных поселян постоянно питали в них мятежный дух, и под пеплом едва притушенного возмущения тлело пламя, всякую минуту могущее вспыхнуть. Это хорошо учитывали в свое время и петербургские, и южные заговорщики, всячески старавшиеся связаться с военными поселениями и твердо уверенные в их поддержке на случай революционных действий. И если военные поселения не приняли участия в декабрьских событиях 1825 г., то это вина, конечно, нераспорядительности самих декабристов и страха их вызвать новую пугачевщину, а отчасти (на юге) и той быстроты и внезапности, с которой разыгрались события.

Тем не менее страх уже императора Николая перед военными поселениями был настолько велик, что на следующий же день после восстания на Сенатской площади он отправил в Новгород генерал-адъютанта Комаровского, чтобы «удостовериться в духе поселенных войск и донести его величеству по эстафете в собственные руки, но не из Новгорода, а из первого удобного места». И, по-видимому, «дух» поселенных войск оказался далеко не в блестящем состоянии, ибо Николаю пришлось удовлетвориться весьма двусмысленными уверениями командного состава, что «известие о восшествии на престол ныне царствующего императора не произвело никакого неприятного действия и что, по-видимому, все поселенные войска готовы будут присягнуть».

Неизвестно, удовлетворило и успокоило ли это объяснение императора Николая, у которого имелись серьезные основания тревожиться на сей счет. Всего через пять с лишним лет у самых ворот столицы, в новгородских военных поселениях, разразился страшный бунт, казалось, угрожавший самому бытию самодержавия.

Новгородские военные поселения накануне восстания

Новгородские военные поселения, ставшие ареной возмущения, как выше упоминалось, уже при самом основании своем оказали серьезное сопротивление правительству. За время своего существования, подвергаясь неоднократной внутренней реорганизации, они постоянно расширялись и увеличивались, и к 1831 году округа военных поселений в Новгородской губернии занимали свыше 8 тысяч квадратных верст, насчитывая около 20 тысяч домов и более 120 тысяч душ населения.

Поселения состояли из двенадцати пехотных полков и двух артиллерийских бригад, разделенных на две дивизии. Каждый полк занимал отдельный округ, отмежеванный от соседнего полями и лугами. Полк подразделялся на три батальона, в свою очередь дробившиеся на роты, капральства и взводы. Самостоятельной единицей в округе была рота, каждая из которых помещалась отдельно, имела собственную ротную площадь, гауптвахту, гумно, риги и пр.

Первая гренадерская дивизия, в которую входило шесть полков, расположена была в Новгородском уезде. Начинаясь неподалеку, верстах в пяти от Новгорода, по обеим берегам Волхова, тянулись округа поселенных полков. Ближайшим к губернскому городу был императора австрийского Франца I полк, расположенный между Волховом и большой Московской дорогой. В линию с ним, вдоль Волхова, вытягивался округ короля Прусского полка. Позади этой линии, на Волхове, Вишере и Тигоде расположены были резервная рота Австрийского округа и фурштатские роты^78 обоих округов. Далее следовали полки: графа Аракчеева, наследного принца Прусского, 5-й и 6-й карабинерные полки.

Весь Старорусский уезд занят был округами 2-й гренадерской поселенной дивизии. Уездный город Старая Русса в 1824 году изъят был из ведения гражданской власти и на особых основаниях, под названием безуездного города, обращен в ведомство военных поселений. В нем помещался штаб дивизии и рабочий батальон. А почти что за самой чертой города начинались поселения речной флотилии и округа Киевского гренадерского полка, расположенные по обоим берегам рек Тулебы и Полисти, со штабом полка в деревне Дубовицы. Эта географическая близость города и поселенного полка, как мы ниже увидим, сыграла большую роль в быстроте распространения восстания.

По соседству, по рекам Полисти и Переходне, помещен был округ принца Павла Мекленбургского полка, штаб которого находился в селе Высоком, рядом с деревней Тулебней, где помещался штаб 8-й роты Австрийского полка^79. А по другую сторону этого последнего, на юго-восток, по среднему течению рек Холыньи, Полисти и Порусья, расположены были округа принца Евгения Виртембергского полка, с полковым штабом в Великом Селе, и далее, между реками Ловатью и Полой, артиллерийские округа, штабы которых находились по соседству в деревнях Ляховичи и Залучье. В таком же тесном соседстве помещались и остальные три округа поселенных полков. Юго-западнее Мекленбургского полка, на реке Себере, расположен был Екатеринославский полк (штаб в с. Должине), а в южной части уезда, по рекам Полисти и Ловати, стояли 4-й и 3-й карабинерные полки, штабы которых находились в деревнях Белебелке и Перешне.

Поселенные офицеры жили в местах расположения своих полков в особых домах. Совмещая в себе власть и помещиков и военных начальников, они поистине являлись полноправными и, по существу, безотчетными хозяевами не только всего достояния, но и самой жизни своих подчиненных.

Наделенный такой страшной властью над людьми, командный корпус военных поселений по-прежнему оставлял желать очень многого. Туда по преимуществу шли мародеры, прельщенные надеждой на легкую наживу, либо же те офицеры, моральные качества которых делали для них невозможной службу в других местах. Независимо от того, что весь внутренний строй поселений, как и сама их идея, резко осуждались передовым слоем офицерства, самые условия службы там не могли не отпугивать. Отставка была воспрещена, отпусков тоже не давали, либо же они обставлялись такими условиями и правилами, которые лишали возможности ими пользоваться.

Естественно, что при таких условиях начальству не приходилось быть сколько-нибудь разборчивым при назначении командиров отдельных частей, результаты чего были налицо. Более того: порядочных офицеров там не терпели. «Командиры, – вспоминает инженерный полковник Панаев, – всеми способами старались стеснить образованных офицеров и поручать командование ротами таким, кои, по неимению средств к существованию, обязывались не разбирать приказаний и быть послушными даже против совести и присяги. Главным правилом было то, что все средства хороши, лишь бы сделано было, что приказано начальством. С другой стороны, система шпионства и побуждение к доносам нижних чинов противу ближайших начальников, когда желали переменить их другими, ослабили совершенно всю дисциплину».

Итак, с одной стороны, беззастенчивое казнокрадство, невозможное интриганство и изощренная жестокость начальников, с другой – изнурительный труд, рабское бесправие и едва сдерживаемая ненависть подчиненных – таковы основные черты новгородских военных поселений в описываемую пору. Понятно, что одной искры оказалось достаточно, чтобы вспыхнул пожар.

В официальных документах, в переписке, в изустной легенде, инспирировавшейся правительством, упорно и устойчиво причины восстания объяснялись исключительно холерой и народным невежеством, давшим богатую почву слухам об отравлении. Справедливо здесь одно: в поселенных округах действительно циркулировали всевозможные вздорные слухи, и суеверие пожинало богатую жатву. Измученные и запуганные люди готовы были верить во все, даже в то, что холера в образе белой женщины по ночам бродит по улицам, стуча в двери, и в том доме, куда она постучит, на следующий день непременно кто-нибудь умирает. Иные старорусские мещане даже пытались отчаянно «лукавить» с холерой и на входных дверях привешивали объявления: «Нет дома» или «Посторонним вход воспрещен».

Но тем временем, как мещане надеялись таким манером «перехитрить» жестокую азиатскую гостью, военные поселяне, по-видимому, очень мало внимания уделяли холере, игравшей, по существу, только роль более или менее случайного повода к возмущению. В этом отношении весьма назидательно знакомство с длинными списками убитых, изувеченных и избитых мятежниками, которых всего насчитывалось свыше трехсот. В этих списках обращает внимание сравнительно малое число врачей, фельдшеров, словом, тех, которые, казалось бы, первые должны были возбудить подозрение в отраве. Списки пострадавших пестрят именами офицеров, помещиков, местных чиновников, священнослужителей и т. д.

Собственно, и сами поселяне еще во время возмущения не очень настаивали на «холерной версии», охотно сознаваясь своим жертвам, что постановили «порешить всех дворян» или что «прибирают всех господ». И не только господ. Среди пострадавших попадается немало своей братии – поселян же, солдаток, денщиков, навлекавших на себя гнев мятежников близостью или разного рода связями с начальством.

Итак, военные поселяне очень хорошо знали, почему и против кого они подняли восстание. Знало это, конечно, и правительство, нисколько не обольщаясь на сей счет. Те, кто имел право смотреть истине в глаза и не должен был слепо повторять удобную в этот момент версию, те совершенно правильно оценивали со бытия.

«В Старой Руссе и других местах повторились здешние сцены и под тем же глупым предлогом», – сообщал император Николай 15 июля фельдмаршалу Паскевичу, занятому в это время тоже „серьезным делом“ – подавлением польского восстания. Таким образом, при первых же известиях Николай уже понимал, что холера только предлог, только повод к возмущению. И ту же мысль, в более подробной и отчетливой форме, выразил в своих записках граф Бенкендорф.

«Несмотря на все перемены, внесенные в военные поселения императором Николаем, семя общего неудовольствия, взращенное между поселянами коренными основами первоначального их образования и стеснительным управлением Аракчеева, еще продолжало в них корениться. Прежние обыватели этих мест, оторванные от покоя и независимости сельского состояния и подчиненные строгой дисциплине и трудам военным, покорялись и той и другим лишь против воли. Введенные в их состав солдаты, скучая однообразием беспрестанной работы и мелочными требованиями, были столь же недовольны своим положением, как и прежние крестьяне. Достаточно было одной искры, чтобы вспыхнуло общее пламя беспокойства. Холера и слухи об отраве послужили к тому лишь предлогом. Военные поселяне, возбуждая друг друга, дали волю давнишней своей ненависти к начальству…»

Если, несмотря на это вполне отчетливое понимание подлинного смысла новгородского возмущения, правительство все-таки настоятельно требовало верить тому, что всему виною холера, то объясняется это тем, конечно, что истина была слишком страшна. «Верноподданные» не должны были знать, что налицо самый настоящий социальный бунт, следствие всей социальной и политической системы, который все равно произошел бы годом раньше или позже, даже не будь никакой холеры. «Верноподданным» необходимо было внушать, что это все пустяки, недоразумения, основанные на невежестве черни.

Но между своими, в тесном кругу, можно было не церемониться. И графу П. А. Толстому, расстреливавшему тогда литовских мятежников, император Николай откровенно сознавался, что, по его убеждению, «бунт в Новгороде важнее, чем бунт в Литве, ибо последствия быть могут страшные». А граф Строганов, командированный в военные поселения, заключал свое донесение государю от 19 июля следующим выразительным замечанием: «Видимая цель поселян есть – воспользоваться сим неожиданным случаем, чтобы потрясти на долгое время основание столь ненавидимого ими порядка».

«Случай» был, в самом деле, необыкновенно удачный. Независимо от жестокой эпидемии, сама природа, казалось, содействовала возбужденному состоянию поселян. В последних числах декабря 1830 г. подле Новгорода стали появляться необыкновенные северные сияния, длившиеся по несколько часов. Суеверные люди, вспоминая зловещую комету 1811 г., верили, что и эти небесные явления предвещают недоброе. Холодная зима сменилась для поселян тревожным летом. «Сама природа изменилась в то время и показала картину „прогневанных небес“, – вспоминал насмерть перепуганный ротный командир Австрийского полка Заикин: – Везде горели леса, трава на лугах, а местами выгорали целые поля, засеянные хлебом. Густые облака дыма носились в воздухе и затмевали солнце. Выжженная земля громадными пустырями виднелась во все стороны. По ночам воздух наполнялся непроницаемым туманом, от которого утренняя роса была причиною большого падежа скота».

Наряду со всем этим начинала свирепствовать холера. Командование, приученное только к воровству и насилию, перетрусило и совершенно потеряло голову. Меры, принимавшиеся по борьбе с эпидемией, как и в других местах, ни к чему не вели. Растерявшееся начальство только и придумало, что в некоторых округах распорядиться вперед рыть могилы и сколачивать гробы для будущих покойников. Такая предусмотрительность, конечно, не могла произвести особенно выгодного впечатления на поселян.

И насмерть перепуганное офицерство поселенных войск тоже обратилось к духовенству, но не находило поддержки в этом верном помощнике самодержавия. Священнослужители стоили офицеров. В массе своей это были совершенно необразованные, безграмотные люди, притом грешившие непреодолимым пристрастием к крепким напиткам, так что поселянам случалось вытаскивать своих пастырей из канав, с бутылкой в одной руке и с крестом в другой.

Наконец, «злонамеренные внушения», по-видимому, еще ускорили развитие событий. Имеются глухие указания на подговоры поселян со стороны старорусского купечества, мечтавшего о восстановлении уезда. Беглецы из столицы приносили известия о петербургском бунте, и поселяне жадно вслушивались в эти рассказы. Очень вероятно (о чем тоже встречаются в литературе беглые намеки), что между такими рассказчиками попадались люди, сознательно старавшиеся поднять возмущение. Авторитетный свидетель А. К. Гриббе замечает, что восстанию «помогали, кажется, также и некоторые злоумышленники, надеявшиеся, вероятно, произвести смуту в государстве именно в то время, как началось польское восстание». Так, недели за две до взрыва бунта в село Коростыно явился отставной штабс-капитан Сверчевский. Он ездил по окрестным деревням и раздавал поселянам печатные прокламации, начинавшиеся так:

«Православные христиане, великий народ русский! Вы, по добродушию своему, не подозреваете, что начальники ваши – злейшие враги ваши, взявшие с поляков большую сумму денег, чтобы всех вас отравить к Ильину дню…»

Дело в том, что, как выше уже упоминалось, в Польше в то же самое время шумело восстание, о котором император Николай отзывался, что оно менее опасно, нежели бунт военных поселян. В известной мере польское восстание даже сослужило самодержавию хорошую службу: незадолго перед новгородским бунтом по два батальона из каждого поселенного полка отправлены были к действующей армии. В округах военных поселений оставались только третьи батальоны, резервные роты, да строевые резервные же батальоны.

Эта сравнительная малочисленность мятежников облегчила правительству задачу ликвидации восстания.

Старорусское возмущение

Восстание вспыхнуло в Старой Руссе 11 июля 1831 года. Солдаты рабочего батальона внезапно растеклись по улицам и благодаря неподготовленности начальства очень скоро стали полновластными хозяевами города. К ним примкнули отдельные группы старорусских мещан, у которых были свои особые счеты с военными поселениями. Гнев мятежников сразу же обрушился не только на офицеров, но и на старорусское дворянство.

Артиллерийский генерал Мовес, остававшийся старшим в городе, пытался успокоить восставших, но был буквально растерзан. Та же участь постигла и полицеймейстера Манжоса, особенно ненавидимого за чинимые им всякого рода притеснения.

Чрезвычайно важно отметить, что этот, казалось бы, совершенно стихийный бунт носил довольно ярко выраженные черты порядка и организованности. В ночь на 12 июля, под непрерывный набатный звон колоколов, старорусские мятежники заняли гауптвахты, присутственные места, выставили, где следовало, караулы и разослали пикеты. Арестовав начальников, разгромив полицейское управление, аптеку и пр., бунтовщики не тронули кабаков, которые до конца возмущения оставались в неприкосновенности.

Об этом следует сказать несколько слов особо. Правительство с особенным вкусом распространялось о погромах и грабежах, производимых мятежниками. Император Николай жаловался графу Толстому на то, что «толпы артиллеристов разграбили соседние помещичьи дворы и делают ужас окрестностей». Но если, руководимые официальными документами, мы отправимся следом за этими самыми артиллеристами, то легко убедимся, что грабежи, когда и случались, носили очень уж какой-то необыкновенный, а то и просто смехотворный характер.

Вот, например, артиллеристы «грабят» дом помещицы Мавриной и уносят с собою… ломберный стол, самовар и три мотка ниток. Или такие же артиллеристы громят квартиру поручика Иванова, причем весь грабеж сводится к тому, что рядовой Андреев взял сапоги, а рядовой Евстафьев – два стакана. Или еще весьма характерный случай: в с. Гумно солдаты Вюртембергского полка пришли на квартиру капитана Булашевича и убили его. Когда они уже вышли из села, один из них вернулся на квартиру убитого капитана и, взяв печать хозяина, замкнул и запечатал входную дверь. Но впоследствии другой поселянин сбил замок, вышиб окно и, с таким трудом проникнув в квартиру, унес… три платка и бритву.

Пожалуй, примеров вполне достаточно. Следует только предоставить краткое слово официозному «историографу» этих событий, который, повествуя о тех же артиллеристах, вопреки своему страстному желанию изобразить их обыкновенными бандитами, вынужден сделать одно весьма ценное признание: «Лишив жизни подпоручика, мятежники начали грабить квартиру его; впрочем, они не столько пользовались имуществом, сколько били и ломали, словом, когда бунтовщики удалились, то следы присутствия их скорее носили характер мщения, ненависти к владельцу вещей, нежели грабежа».

Мятеж с необыкновенной быстротой охватил все округа военного поселения. Этому в первую очередь способствовала, конечно, указанная выше географическая близость расположения поселенных полков. Отдельные поселяне находились в это время в отлучке, в городе, и, поспешая вернуться в свои округа, приносили известия о бунте в Старой Руссе. Но наряду с быстротой, с которой распространялось восстание, сказывается также известная организованность мятежников.

Сразу же после начала восстания старорусские бунтовщики разослали людей по соседним округам с двоякою целью: во-первых, чтобы захватить тех офицеров, которым посчастливилось на первых порах бежать из города, и, во-вторых, чтобы сообщить по периферии о начале восстания. И вот та легкость, с которой по первому слову незнакомых им людей поднимались роты и целые полки, невольно наводит на мысль о существовании между поселянами предварительного уговора.

Военный бунт во всякие времена и при всяком строе страшен той ответственностью, которую несет каждый рядовой его участник. В условиях николаевской юстиции, за малейшее ослушание, за ничтожный промах каравшей градом шпицрутенов, являвшихся замаскированной смертной казнью, ответственность за участие в вооруженном восстании вырастала до чудовищных размеров. И мы хорошо знаем о тех мучительных колебаниях, той нерешительности, которую проявили такие же крестьяне, одетые в солдатские мундиры, всего шесть лет назад, когда на Сенатской площади решалась судьба самодержавия. И еще пятью годами раньше, когда в Петербурге восстал Семеновский полк, целый полк и притом из старейших в гвардии, другие полки, не скрывая своего горячего сочувствия мятежникам и будучи настроены в высшей степени агрессивно, тем не менее не решились на активную поддержку и спокойно дали увести себя из столицы.

Между тем в июле 1831 года округа новгородских военных поселений поднимаются по первому известию о начале мятежа и без колебаний, без размышлений присоединяются к восстанию. Накануне еще внешне совершенно спокойные воинские части, аккуратно выполнявшие работы, беспрекословные на учениях, внезапно и без всякого перехода сбрасывают ярмо палочной дисциплины и начинают кровавое восстание, очень напоминающее народную революцию.

Повторяем, что сама собой напрашивается мысль о существовании заговора. Не такого, конечно, как заговор декабристов, с верховными думами, конституционными проектами и стратегическими планами восстания. Но такого заговора, где единый в социальном смысле массив людей, связанный братскими чувствами и глубоко уже осознанной к этому времени общностью интересов, решается сообща бороться с угнетающим их режимом и потом ожидает только условного сигнала к началу возмущения.

Много спустя после описываемых происшествий, когда давно улеглась первоначальная тревога, граф Бенкендорф в своих записках подвел этим событиям весьма многозначительный итог:

«Обнаружившиеся на деле пагубные последствия существования военных поселений почти у ворот столицы и глубоко укоренившегося в поселениях неудовольствия к своему положению не могли не обратить на себя особенного внимания. Явилась необходимость изменить начала устройства поселений и уничтожить этот дух братства и совокупных интересов, который из двенадцати гренадерских полков составлял как бы отдельную и притом вооруженную общину, разъединенную и от армии и от народа»’.

Оказывалось, таким образом, что первоначальный расчет правительства, – а оно, как мы знаем, именно и хотело создать изолированную военную общину, – был ошибочен. Община и точно создалась, но она обратила свои штыки против правительства же, проявив поистине изумительный «дух братства и совокупность интересов».

Первым, уже 12 июля, восстал Киевский гренадерский полк, что было вполне естественно при его территориальной близости к Старой Руссе. Рота, которая первой узнала о начале возмущения, немедленно разослала людей в места расположения других рот, и весь округ охвачен был восстанием столь же быстро, как если бы ротные штабы связаны были между собой беспроволочным телеграфом. Начальник округа, майор Емельянов, скрылся, остальные офицеры либо последовали его благоразумному примеру, либо оказались захвачены мятежниками.

В тот же день, 12 июля, подполковник Посьет, начальник округа Вюртембергского полка, собрал у своего штаба поселян из ближайших деревень и попытался осторожно прощупать их намерения. Поселяне с готовностью заверили Посьета, что они не собираются входить из повиновения и даже не пустят к себе подстрекателей из других округов, ежели таковые явятся. Дальновидный подполковник совершенно успокоился и отложил всякие дальнейшие попечения. Но следом за тем в деревнях появились посланцы из Старой Руссы с известием о состоянии солдат рабочего батальона и с призывом быть готовыми к походу, идти на помощь батальону. И тотчас весь округ охватило заревом мятежа.

Тогда же мятеж проник в артиллерийские округа. Восставшие артиллеристы немедленно разослали своих людей в соседние округа. Старшина Прохоров прибыл в округ 3-го карабинерного полка и, сняв людей с покосов, призвал их к возмущению. Несколько поселян и рядовых отправились в округ 4-го карабинерного полка, где, разъезжая по деревням, разносили весть о начале восстания.

Таким образом, в ближайшие три дня после начала восстания в Старой Руссе, 12–14 июля, мятеж охватил все восемь округов Старорусского удела. Следом за тем кровавая волна мятежа перекатилась в Новгородский уезд, где в ближайшие же дни поднялись все округа, исключая одного Медведского, где был расположен 1-й карабинерный полк. Начальник этого округа полковник Тризна, кажется, один из всех офицеров не потерял голову в этих смутных обстоятельствах. Узнав о восстании в соседних округах, он отправил батальоны за 30 верст от Медведя, в глухую и болотистую местность на покос, под тем предлогом, что якобы из Украины идет на усмирение поляков кавалерия, для которой необходимо заготовить сено. Не получая известий о начале восстания, карабинеры так и прокосили спокойно сено, покуда их товарищи держали знамя мятежа.

А император Николай, отлично знавший о хитрости полковника Тризны, шумно и демонстративно восторгался верностью 1-го карабинерного полка и засыпал удачно одураченных поселян знаками своего монаршего благоволения.

Генерал Эйлер, начальник всех резервных батальонов поселенных войск, послал в Старую Руссу генерала Леонтьева с четырьмя батальонами гренадеров. Сам он, с карабинерными батальонами, приведенными из лагеря в Княжьем Дворе, расположился, не доходя двух верст; последние с самого начала восстания проявляли склонность примкнуть к мятежникам.

Только уже задним числом петербургская власть поняла поистине безвыходное положение, в котором оказались Эйлер и Леонтьев. Иные «умные» головы, даже из очевидцев, из офицеров поселенных войск, так и умудрились ничего не понять и еще через много лет в своих воспоминаниях упрекали «несчастных» генералов в нерешительности и оплошности. Но Бенкендорф, например, понял и вспоминал: «Генералы собрали батальоны, но не отважились идти на бунтовщиков из опасения, что приказания их останутся неисполненными».

А император Николай в очередном послании к графу Толстому с тревогой сообщал: «Резервные батальоны Киевский и гр. Аракчеева решительно вышли из повиновения, прочие 2-й дивизии мало надежны, также и артиллерия гренадер. Те же две роты, кои остались в своем округе, действуют заодно с бунтовщиками, перебив офицеров».

Итак, генерал Эйлер бездействовал в Дубовицах, а генерал Леонтьев топтался в Старой Руссе, расположив свои батальоны бивуаками на улицах города. Вследствие этого мятежники имели постоянную возможность общаться с караулившими их солдатами и очень скоро склонили их на свою сторону. После кратковременного наружного успокоения бунт вспыхнул с удвоенной силой. Батальон Мекленбургского полка, стоявший на площади, примкнул к мятежникам. Сам генерал Леонтьев, находившийся при батальоне, был убит, а офицеры арестованы. То же самое повторилось и в остальных батальонах.

Узнав об этом, Эйлер тем более не решился идти на город. Он отправил в лагерь приказание батальонам Аракчеевского и принца Прусского полков форсированным маршем идти к нему на помощь. Однако Эйлер уже потерял веру в возможность удержать в повиновении и эти батальоны и доносил в Петербург, что не надеется подавить мятеж вооруженной силой.

Что же делали в это время мятежники? Они убивали особо ненавистных начальников, помещиков, врачей. Иных арестовывали и после истязаний, точно копировавших те истязания, которым недавно подвергались ими, отправляли в Старую Руссу, где, по их словам, предстоял суд над офицерами. Они отстреливались от правительственных войск. В некоторых округах воевавшие создавали временные управления и т. д. Но всего этого было, конечно, мало. Поднять восстание оказывалось несравненно легче, нежели потом продолжать начатое. Энтузиазм, горячий подъем, пережитый поселянами в первые дни возмущения, искал какого-то конкретного приложения, искал какой-то определенной цели. А ее-то и не было.

Безначалие, отсутствие какого-либо общего руководства над разрозненными силами мятежников, отсутствие сколько-нибудь отчетливого представления о том, к чему может и должно привести восстание, – вот что, по существу, решило его судьбу. Ну, поднялись, вооружились, расправились с начальством и дворянами, олицетворявшими ненавистный режим. А что дальше? Дальше был провал, из которого веяло на мятежников холодом дезорганизации, усталости и развала.

Конечно, смешно было бы обвинять в этом новгородских бунтовщиков. Пугачевщины случаются не всякий раз. И потом ведь еще и в наше время даже пролетариат, вне зависимости от степени развития его классового самосознания, требует руководства, чтобы оказаться способным произвести социальную революцию.

Поселяне же чувствовали себя брошенными. Восстание выдыхалось из-за отсутствия руководства. Мощное и страшное вначале, оно растекалось мелкими ручьями по периферии, постепенно обмелевая в центре. Когда посланец императора Николая, неудачный усмиритель 14 декабря, генерал-адъютант граф Орлов, наделенный чрезвычайными полномочиями, прибыл в округа военных поселений, мятеж заметно шел на убыль, чем задача его значительно облегчалась. Хитрыми уловками, на манер фортеля полковника Тризны, всевозможным увещеваниями и обещаниями Орлову удалось вывести часть войск и несколько успокоить остальные.

Орлов нисколько не обманывал себя насчет того что успокоение это призрачное, при малейшем толчке могущее прорваться новым взрывом. Поэтому он вначале всего избегал этих толчков, настолько, что когда, например, офицерские вдовы обратились к нему за разрешением перенести тела «убиенных» на кладбище, Орлов отклонил эту просьбу, так как исполнение ее могло быть истолковано поселянами как демонстрация.

Но так или иначе, а некоторое успокоение было достигнуто. Тогда пришла очередь императора Николая выступить на сцену.

«Первый дворянин и помещик в государстве», он повторил свой мелодраматический жест на Сенной площади и внезапно прибыл в военные поселения. Эта поездка, конечно, снова дала богатый материал «верноподданническому» славословию. Но лучше послушаем, как Николай сам описал свой «подвиг» в письме к тому же Толстому:

«В Новгороде нашел я все власти с длинными запуганными лицами сверх всякого вероятия: все головы потеряло… Но приезд Орлова, потом мой приказание кончил. Я один приехал прямо в Австрийский полк, который велел собрать в манеже и нашел всех на коленях и в слезах и чистом раскаянии. Потом приехал в полк наследного принца, где менее было греха, и нашел то же раскаяние и большую глупость в людях; потом в полк короля Прусского; они всех виновнее, но столь глубоко чувствуют свою вину, что можно быть уверенным в их покорности… Потом – в полк графа Аракчеева; то же самое, покорность совершенная и раскаяние. Но тут мастеровая рота готова была к бунту; и их при себе отправил вон в поход. Я тут обедал и везде все по дороге нашел в порядке. Заметь, что, кроме Орлова и Чернышева, я был один среди их, и все лежало ниц! Вот русский народ!»

Описание звучит весьма сильно! Николай оказывается в роли какого-то героя античной трагедии, единым словом усмиряющего беснующуюся толпу. У Николая был уже некоторый литературный опыт. Примерно в таких же выражениях описывал он поведение свое 14 декабря на Сенатской площади. Его тогда подвели свидетельства очевидцев, запечатлевших на страницах своих воспоминаний предательскую бледность и самую обыкновенную трусость этого «героя». И в данном случае воспоминания современников сыграли такую же предательскую роль, вопреки желанию их авторов представить царя в образе олимпийского бога.

Вот как, напр., по свидетельству полковника Панаева, происходило в действительности дело в Австрийском полку, где в интерпретации Николая Павловича все было «на коленях и в слезах». Сначала дело шло как будто хорошо. Император демонстративно отвергнул поднесенные ему хлеб-соль, велел отслужить панихиду и потом произнес громовую речь. Но, когда речь дошла до требования выдать зачинщиков мятежа, поселяне ответили мертвым молчанием. А Панаев, стоявший в рядах поселян, услышал, как кто-то позади него сказал: «А что братцы? – полно, это государь ли? Не из них ли переряженец?» «Услышав эти слова, я обмер от страха, – продолжает Панаев, – и, кажется, государь прочел на лице моем смущение, ибо после того не настаивал на выдаче виновных». Мудрено было настаивать, чувствуя, что жизнь его висит на волоске! Николай струсил. Он поспешил отломить кусок кренделя, недавно им отвергнутый, промямлил что-то о прощении и поспешил уехать.

То же самое повторилось и в Прусском полку, о котором сам Николай отзывался в тех же выражениях. И там, по словам полкового священника, на требование государя выдать виновных поселяне «промолчали и не оказали готовности выставить зачинщиков, потому что еще не прошел туман их ослепления. В этом молчании, – продолжал священник, – как бы высказывалось упорство, которого не мог ожидать государь император. Упорство это, видимо, огорчило его. Но негодования не было им обнаружено, и через минуту возобновлен вопрос: „Раскаиваетесь ли вы в ваших поступках?“ Не многие невнятно признались в своей виновности».

Точнее будет сказать, что Николай не возобновил, а резко изменил свой вопрос и был вынужден удовлетвориться вовсе неудовлетворительным ответом. Но предоставим ему одному заканчивать свой «триумфальный» объезд военных поселений.

Из вышесказанного и так с непреложностью явствует призрачность и ненадежность успокоения военных поселян. Это отлично понимал и сам Николай, еще первого августа жаловавшийся Толстому: «Хотя, благодарен Богу, дела в Новгороде и Старой Руссе улучшились, но требуют непременно строгого разбора, а может быть, и силы, дабы прийти в должное устройство».

Эпилог восстания

Волнения 1831 г. не ограничились одними только округами военных поселений. Зловещими ручейками мятеж растекался по окрестным уездам, проникая даже в соседние губернии. Действующими лицами там, наряду с военными поселениями, являлись и помещичьи крестьяне.

Буря мятежа застала Аракчеева в Грузине, уже не у дел и забытого новым императором^80. Услышав, что мятежники отправили несколько троек для его поимки, Аракчеев намеревался было укрыться в Новгороде. Но по шоссе поселянами расставлены были пикеты, и недавний вседержитель тайком, чуть ли не в чужом платье, бежал в Тихвин. Только когда уже мятеж начал утихать, Аракчеев пробрался в Новгород. Однако там ожидал его новый афронт: губернатор Денфер, узнав о приезде Аракчеева, послал к нему полицеймейстера с просьбой незамедлительно покинуть город, так как присутствие графа в Новгороде может послужить своего рода жупелом для мятежных поселян.

Взбешенный Аракчеев отнесся с жалобой к государю. Николай вступился за старого слугу и написал Чернышеву: «Из прилагаемого письма графа Аракчеева увидите, сколь неприлично поступают с генералом, в службе считающимся. Напишите предписание г-ну Люце и г-ну губернатору, что на личную их ответственность возлагаю блюсти, за безопасностью графа Аракчеева во время его пребывания в Новгороде, что их дело охранять от обид каждого, подавно же тех, коих удостаиваю носить мой военный мундир. Г-ну Люце, как временному коменданту, поставить следуемых по уставу часовых к дому гр. Аракчеева и принять все меры, если б, чему не верю, была точная опасность, чтоб с ним ничего не приключилось».

Отставного временщика оставили в покое, и он продолжал жить в Новгороде, никого не принимая, ни к кому ни ездя и только вечерами играя в бостон по грошу.

Должно, впрочем, согласиться с губернатором Денфером: у него были весьма серьезные основания тревожиться за неприкосновенность Новгорода. В городе было крайне неспокойно. Составилось даже какое-то общество по борьбе с отравителями, и несколько дворян подверглось жестокому избиению.

Вслед за тем по Новгороду распространилась записка от поселян из Австрийского полка с призывом присоединяться к восставшим. Денфер отрядил полицейского чиновника разведать дух солдат, стоявших на заставе. Расторопный чиновник, переодевшись кучером, замешался в кружок канониров, отпустил несколько приличных случаю прибауток и затем, между прочим, спросил, как они поступят, ежели придут мятежники.

«Повернем орудия, да и покажем, где живет губернатор», – не обинуясь отвечали солдаты.

Подобная откровенность вызвала в городе панику.

Многие дворяне бежали, иные готовились к бегству.

Такая же тревога, обусловленная теми же причинами, господствовала и в Холме, где городские власти растерялись до такой степени, что едва не открыли пальбу по многоголовому стаду коров, издалека приняв его за полчища наступающих мятежников.

«Бунтовщики рассылали записки, когда и где будут, – вспоминал М. Ф. Бороздин, – в Демьянском уезде крестьяне собрались около домов своих помещиков, чтобы при первом удобном случае поднять все на воздух. Набат гремел по селениям, бунт охватил все пространство от Новгорода до Холма и Демьянска и готов был переброситься в Тверскую губернию».

Распространению возмущения среди крестьян немало содействовала своими нелепыми мероприятиями и распоряжениями сама администрация. Она была всюду одинакова – и в Петербурге, и в Тамбове, и в каком-нибудь Демьянске. В этом последнем дворянское собрание избрало, как полагалось, «смотрителей», которые принялись за исполнение своих обязанностей чрезвычайно рьяно, но несколько своеобразно. Так, один из них ни на что иное не обращал внимания, как на то только, чтобы в каждом селении запасено было достаточно перцовки, которую он, объезжая участок, поглощал в невероятном количестве.

Другие, воспретив крестьянам употреблять в пищу кислое, соленое, рыбу и сырые плоды, заставляли выливать квас в навоз, а овощи выбрасывать за селения в овраги, не заботясь о том, что подобная профилактика обрекала их подопечных на самый настоящий голод. А один из смотрителей, особенно ретивый, поймав на дороге крестьянина, развозившего мороженую рыбу, заставил отпрячь лошадь, обложить воз хворостом и сжечь его со всем содержимым.

Само собой разумеется, что вследствие таких и им подобных мер крестьяне с величайшей радостью приветствовали приходивших мятежников, и немало дворянских гнезд Демьянского уезда было разрушено в это тревожное время.

В литературе не имеется, к сожалению, сколько-нибудь точных данных о волнениях, происходивших в соседних губерниях. Несомненно только одно, что и в них новгородский бунт отзвучал грозовым эхом. В Петербургской губернии в разных селениях возникали крестьянские волнения, жертвами которых были все те же офицеры, чиновники и помещики. В отдельных случаях (напр., в Пашском погосте) беспорядки принимали весьма угрожающий характер. И правительство со всей жестокостью отвечало на них виселицами и каторжными работами.

Из отчета о действиях чиновников корпуса жандармов за 1831 г. узнаем о волнениях в Псковской губернии: «Подполковник Попов во время холеры в Псковской губернии, в особенности во время неблагонамеренных толков и даже ропотов на распоряжения губернского начальства, действовал с „толиким благоразумием“, что был одним из виновников восстановления порядка».

Но все это была уже только мертвая зыбь после рассеянной бури. Восстание было подавлено. Перед правительством вставала иная, не менее ответственная задача: локализовать последствия мятежа и выяснить его причины.

Собственно, причины возмущения были для правительства совершенно очевидны. Достаточно вспомнить недвусмысленные замечания Бенкендорфа о «пагубных последствиях существования военных поселений», объединенных духом братства и общих интересов, при едва сдерживаемом постоянном возмущении своим положением. Корни мятежа были налицо, но правительство предпочитало на первых порах заниматься не столько социальными причинами возмущения, сколько причинами индивидуальными, конкретными виновниками его, стрелявшими из ружей в офицеров и вспарывавших вилами дворянские животы.

Нисколько, конечно, не обманываясь само, правительство пыталось обмануть своих «верноподданных», доказывая, что зло кроется не в самих военных поселениях как таковых и не в том социальном и политическом строе, который их породил, а в поселянине Петрове и в рядовом Степанове, которых буйство и невежество толкнули на грабеж и убийства.

Прежде всего надлежало обезоружить едва утихшее восстание. Выше уже говорилось о том, что ловким фортелем начальству удалось обмануть настороженность поселян и вывести мятежные части из города под предлогом личного объяснения с государем об их желаниях и требованиях. По пути они были разъединены, окружены верными войсками и отправлены по тюрьмам.

Тогда можно было уже приниматься за выяснение зачинщиков.

Но это оказалось несравненно труднее. Поселяне, не пожелавшие открывать виновных государю, и в дальнейшем хранили упорное молчание. Ни щедрые обещания милости, ни еще более щедрые угрозы не действовали, а прибегать к обычным средствам увещания, палкам и пыткам, начальство не решалось, всякую минуту опасаясь новой вспышки мятежа.

Мы бы, должно быть, так и не узнали, каким образом поселяне все-таки «доводились до сознания», если бы тот же полковник Панаев не оказал еще раз медвежью услугу правительству, с простодушием и юмором палача объяснив в своих воспоминаниях ту нехитрую механику, которую Панаев применил в Австрийском полку и которая, по-видимому, в тех же формах применялась и в других округах.

А дело было так. Когда резервный батальон уже сидел в тюрьме, Орлов объявил Панаеву, что «государю угодно, чтобы поселяне доведены были до раскаяния». Монаршее желание равносильно приказу. И Панаев прибегнул к последнему, но зато верному средству. Воспользовавшись приближением Успенского поста, он распорядился во всех четырех ротах ежедневно отправлять по церквам служение и приготовляться к исповеди. А под рукой попросил настоятеля монастыря командировать в округ «пять человек умных монахов, кои могли бы на исповеди усовестить заблудшихся и привести к раскаянию убийц». «Монахи дело свое исполняли усердно», – с удовлетворением заключал Панаев.

Удивляться тут, конечно, решительно нечему. Российские (как и другие. – Ред.) священнослужители с давних пор выступали в роли предателей, оставаясь верными этому почетному занятию. Они являлись в камеру «государственного преступника» непосредственно за следователем, когда старания этого последнего оказывались бесплодны; именем Христовым они открывали уста легковерных, замкнутые перед именем царского закона, и потом не выпускали свою жертву до самого эшафота, покидая ее только для того уже, чтобы уступить место палачу. Недаром еще декабристы подозревали в предательстве своих исповедников.

Начальство поселенных войск, таким образом, пошло по проторенному пути, и старания его увенчались полным успехом. Следствие, по обыкновению, велось безобразно. Первоначальный руководитель его, генерал Эйлер, открыл аудиторам и писарям обширное поле для злоупотреблений в округах, благодаря чему зажиточная часть обвиняемых откупалась, а вся тяжесть ответственности ложилась на беднейших.

Сперва следственная комиссия, учрежденная в Старой Руссе, снимала допросы. Потом в Новгороде учреждена была военно-судная комиссия, которая, рассмотрев материалы следствия, разбила всех 2610 человек обвиняемых на четыре разряда. В первый отнесено было 88 человек, «вожаки и главари бунта, ярые истязатели и убийцы». Отнесенные к первому разряду приговорены были к наказанию кнутом и к ссылке в каторжные работы. Остальные подсудимые, в зависимости от степени их виновности, распределены были по следующим трем разрядам, будучи приговорены к наказанию шпицрутенами от 500 до 4 тысяч ударов и к исправительным наказаниям: отдаче в арестантские роты или отсылке на службу в Сибирский и Финляндский корпуса.

Экзекуция производилась частью в Новгороде, частью в самих округах. Как и во время Чугуевского бунта, к месту экзекуции сгонялись все поселяне с семьями, не исключая женщин и детей-кантонистов. Всякий сколько-нибудь знакомый с нравами николаевской эпохи имеет, конечно, представление о тех зверских истязаниях, которым ослепленное самодержавие подвергало своих врагов. Тем не менее стоит послушать очевидцев этих страшных сцен. Руководить экзекуцией вызвался генерал Скобелев^81. «Заплечные мастера» были выписаны заблаговременно из Москвы, Твери и Новгорода. Они, видимо, хорошо знали свое дело.

«Сцена на плацу во время наказаний была шумна и ужасна… Удары кнута и бичевание шпицрутенами с воплем и стоном бичуемых раздавались по штабу, но крик кантонистов и визг женщин под розгами – заглушал все». Это вспоминает священник поселенных войск, чуть ли не ежедневно привыкший наблюдать подобные сцены. А вот маленькие подробности из воспоминаний Гриббе:

«При экзекуции генералу Скобелеву показалось, что тверской мастер будто бы очень снисходительно отпускает удары. Это не понравилось генералу, и он приказал казаку дать палачу четыре жестоких удара нагайкою, что и было немедля исполнено. Затем, чтобы подогреть усердие палачей, Скобелев закричал: „Принести им водки!“ Водка была принесена, и опьяненные палачи усердствовали весь день в кнутобойничании, поощряемые криками Скобелева. Само собою разумеется, что все наказанные прямо с плаца были отправлены в госпиталь, а оттуда на третий день – в каторжную работу».

В каторгу пошли далеко не все: 129 человек умерло во время экзекуции.

Расправившись таким образом с мятежными поселянами, правительство вынуждено было задуматься и над тем, как быть с самими военными поселениями. Ясно было, что оставлять их в прежнем положении невозможно. Это понимали все. Об этом громко говорили в Петербурге. Жандармское «обозрение» происшествий и общественного мнения в 1831 году отмечало: «В июле месяце бедственные происшествия в военных поселениях Новгородской губернии произвели всеобщее изумление и навели грусть на всех благомыслящих. Происшествия сии возбудили в то же время и толки, сколь вредно и опасно может быть для столицы соседство военных поселений, и распространившийся вслед за тем слух о намерении правительства уничтожить новгородское военное поселение радовал всех, но вместе с тем… возбудил опасение, чтобы мера сия не была принята поселянами как победа, над правительством одержанная».

Все это отлично учитывало и правительство. И тот же Бенкендорф, отмечавший необходимость коренной реорганизации военных поселений, представлявших постоянную серьезную угрозу самодержавию, признавался: «Но как после случившегося надлежало избегать малейшей уступки, то ко всем переменам было приступлено уже позже, и притом более в виде наказания. Один 1-й карабинерный полк, в награду за свое поведение, остался на прежнем своем положении».

Через полгода после восстания новгородские военные поселения преобразованы были в округа пахотных солдат. По существу, это была не реорганизация, а смертный приговор военным поселениям. Они утратили все свои специфические черты, а вместе с тем и всякий смысл. Оставаясь каким-то никчемным придатком государственной машины, балансируя между военным и гражданским ведомствами, они номинально просуществовали еще до конца царствования Николая I, постепенно сходя на нет.

Одним из первых мероприятий правительства Александра II явилось совершенное упразднение не только военных поселений, но и округов пахотных солдат, переданных в управление министерства государственных имуществ.

Так и кончилось бесславное существование этого последнего излюбленного замысла Александра I. Обнаженная от традиционных покровов, история военных поселений, этот опыт военно-государственного закрепощения, как мы выше имели возможность убедиться, входит прочным звеном в политику самодержавия, представляя отчаянную попытку создать новую опричнину, новый форпост против враждебных стихий. Попытка эта оказалась неудачной. Николаевская эпоха и, в частности, восстание военных поселян обнаружили такие глубокие социальные и экономические противоречия, которые не могли уже быть локализованы никакими паллиативами, никакими полумерами вроде создания военных поселений.

Взгляд очевидца. Холерный бунт в Старой Руссе

(А. Ушаков)

(Рассказ очевидца)

I

Летом 1831 года холера свирепствовала в России повсеместно. В новгородском военном поселении гренадерского корпуса смертность была ужасная; в одной Старой Руссе, где считалось жителей вместе с приходящим из разных мест рабочим народом свыше 20 тысяч обоего пола, ежедневно умирало от 50 до 60 человек. С наступлением жаров, в июне и июле месяцах, эпидемия еще того более ожесточилась.

Известно, что бунту, происходившему в эту печальную эпоху, предшествовали нелепые толки и слухи, распускаемые злонамеренными людьми для волнения народа. Говорили, будто все карантины поделаны с целью отравлять людей; что окуривание, в них производимое, ядовито, что от него-то и гибнет такое множество народу… Об этом явно говорил в присутствии военного полицмейстера сам градской голова Старой Руссы – купец Шубин. Когда же карантины велено было снять, те же злоумышленники стали говорить, что народ начинают отравлять и на свободе, что уже яд сыплют в реки, в колодцы, в огородах на зелень и овощи и даже на хлеба в полях; по улицам ловили мнимых отравителей; наконец, разнеслась молва, что сами начальники военного поселения и все офицеры рассыпают яд по разным местам… Мещане Старой Русы схватили принца Оранского гренадерского полка поручика Ашенбреннера, ехавшего верхом по берегу реки, – уверяли, будто видели, как он что-то из кармана сыпал в воду; отвели его к полицмейстеру, который, освободив офицера, одного из мещан посадил под арест.

В это тревожное время в самом городе Старой Руссе войск не было; все действующие батальоны 2-й гренадерской дивизии еще в декабре месяце 1830 г. ушли в поход в Польшу, а резервные батальоны находились в лагерях в 56 верстах от города. Было очень заметно, что мещане и купцы сходились между собою на городском мосту, на площадях и улицах и о чем-то горячо рассуждали; но на все это местное начальство не обращало никакого внимания.

В начале лета я находился с резервным батальоном гренадерского принца Евгения Вюртембергского полка, в котором служил, в общем лагере гренадерского корпуса под Княжьим Двором; но вследствие моего назначения отправиться в поход в Польшу с ротой для пополнения полка я был отпущен в город на несколько дней, чтобы проститься с домашними и устроить мои семейные дела. В город я прибыл 9 июля 1831 года.

В субботу, 11 июля, возвратившись домой от всенощной, я довольно поздно лег спать, – и только что стал засыпать, слышу на площади звон в небольшой колокол, что у гауптвахты; затем ударили в набат в одной церкви, а там и во многих других. Я встал, подошел к окну (квартира моя выходила окнами на главную большую улицу); вижу необыкновенное волнение народа, а ночь – темная, глухая. Послал я своего денщика на площадь узнать, что такое? Он скоро прибежал и, дрожа от страха, объявил, что бунтуют солдаты военно-рабочего батальона и жители города; что при его глазах на площади убили полицеймейстера майора Манджоса, которого мещане вытащили со двора дома генеральши Гербель, где он намеревался спрятаться в огороде. Городского лекаря Вагнера убили в квартире, на кровати… Артиллерийский генерал Мевес, председатель строительной комиссии, ходил по площади и уговаривал мятежников прекратить буйство и расходиться по домам.

Услыхав эти вести, я тотчас же оделся в полную форму и пошел на площадь в той надежде, что, вероятно, кроме старого генерала Мевеса найду там еще кого-либо из офицеров, и тогда общими силами прекратим буйства и беспорядки. Когда я приблизился к мосту, меня остановили купец Лебедев и слуга частного пристава Свенцова и оба стали убедительно упрашивать меня, чтобы я непременно возвратился домой, если только мне жизнь дорога: уверяли, что там всех бьют и что уже самого генерала убили, а теперь принялись грабить дома частного пристава Дирина, лекаря Вагнера и полицеймейстера Манджоса, и что на площади решительно из «благородных» никого нет. Приняв в соображение, что я один, без военной команды, ничего не могу сделать к усмирению бунта, я с грустью воротился домой и вместе с семейством своим всю ночь скрывался в доме священника, духовного отца моего Варфоломея.

Между тем изверги, убив своих начальников, устремились на вольную городскую аптеку, под тем предлогом, что в ней продаются и оттуда разносят по всем местам яд; ворвались туда: захватили аптекаря с женой на постели, били их немилосердно и полумертвых выбросили из окна второго этажа на каменную мостовую; разграбили все, что только можно было унести, а остальное разбили, переломали и повыкидывали на улицу^82. Провизор, мальчик лет 18, вылез на крышу с заряженным ружьем и пистолетом; один мещанин полез за ним, но был убит ружейным выстрелом и с раздробленной грудью скатился на мостовую. Тогда один из рабочих солдат схватил юношу, и хотя тот успел сделать по нему выстрел, но был сброшен на мостовую; несчастный еще был жив: мастеровые засекли его до смерти.

До рассвета я с семейством скрывался в доме у священника. На заре жену и детей моих я отправил с генеральшей Эмме и мужем ее в лагери; сам остался в полной уверенности, что войска прибудут в город; вспомнив затем, что генеральша Леонтьева, жена нашего отрядного командира, с большим семейством находится в крайней опасности, я поспешил к ней и предложил свои посильные услуги. На мосту мне навстречу попалась большая толпа пьяных мятежников, обрызганных грязью и кровью, вооруженных кольями и ружьями. Удивительно, что они не только пропустили меня беспрепятственно, но еще некоторые из них, помня дисциплину, сняли передо мной фуражки. Генеральшу Леонтьеву я застал совершенно потерявшеюся от страха. По ее желанию я велел ямщикам заложить почтовых лошадей в карету и коляску; ямщики было заупрямились, говоря, что мятежники не приказали везти генеральшу, – она-де им будет нужна «для спросу». Однако же я настоял на своем и усадил генеральшу в экипаж вместе с семейством и с ее сестрой, капитаншей Синельниковой^83.

Во время пути через город бунтовщики грозились сбросить экипажи с мосту вдогонку – эти угрозы они кричали под самыми окнами кареты; но я от самого дома чрез мост и до самой заставы проводил семейства Леонтьева и Синельникова, идя пешком подле кареты, сквозь толпы убийц, и провел их так счастливо, что ни один из злодеев не осмелился остановить нас. Бог явно спас своим милосердием.

Возвратившись домой, я нашел там старшего сына моего Виктора, о котором мать забыла впопыхах; часов в 9 утра, во время обхода, пошел я в квартиру майора Исакова, сослуживца моего, и, проходя мимо площади в близком расстоянии, увидал на ней множество народу. Потом узнал, что в это самое время бунтовщики заставили архимандрита из монастыря идти крестным ходом на площадь; и здесь он, с прочим духовенством, служил молебен на месте, окропленном невинной кровью. Тут же валялся голый обезображенный труп несчастного Манджоса. В это же время были пойманы и приведены на площадь: частный пристав Дирин со своими сестрами (он был переодет в мужицкий армяк); суворовского полка майор Ларадзи, штаб-лекарь Богородский, гренадерского принца Оранского полка капитаны Шаховской и Ходот, инженер-полковник Андреев и еще некоторые офицеры, какие именно, не упомню, и инженерный майор Шахордин. Во время молебствия всех приведенных на площадь без милосердия высекли розгами и били палками, допрашивая: кто из них и сколько взял с поляков за намерение отравлять своих подчиненных. Тут же стоял стол, взятый из градской думы, покрытый красным сукном; были расставлены кресла и стулья, на которых заседали рабочего батальона фельдфебели и унтер-офицеры – люди грамотные: суд в полном составе – и презус, и ассесоры. Когда кто-либо из несчастных допрашиваемых, будучи не в силах более переносить ужасные истязания, ничего не помня от боли, плел на себя нелепицу, т. е., «сознавался в отравлении людей», того переставали мучить и приказывали снятый с него допрос своеручно подписывать. Несколько купцов и грамотных мещан должны были подписями засвидетельствовать истинные показания, которое затем уже скреплял своей рукой сам архимандрит… По окончании этой процедуры каждый из присутствующих – купец ли, мещанин, девка или баба, – имел право подойти и бить допрошенного по лицу и плевать на них, что многие из присутствовавших и делали… В самый вечер арестованных повели под конвоем в кузницы заковывать в кандалы и затем привели обратно в город, на гауптвахту.

Майора Исакова и жену его я нашел в большом страхе. Когда военно-рабочие после молебна перепились мертвецки пьяными (откупщик по доброй воле выкатил им бочку вина) и рассыпались по городу отыскивать инженерного капитана Кроли, подполковника Кашнерова, полковника Сергеева, капитана Ушакова и вообще всех господ, то, проходя мимо квартиры Исакова, некоторые из мятежников стали спрашивать: дома ли майор? На ответ его жены, что он пошел к ним на площадь, они прошли мимо.

Исаков принудил меня снять мундир и надеть его халат; потом мы пошли вниз к хозяйке. Она заперла нас в темный чулан; но дочь ее кричала, чтобы мы непременно вышли вон, так как если бунтовщики нас отыщут, то и хозяевам будет беда. Легко себе представить весь ужас нашего положения. Слышим, что изверги всюду рыщут и с дикими воплями и проклятьями требуют выдачи им господ!

Бог послал нам спасение в лице винного пристава Папахристова. Он квартировал в том же доме и предложил нам перейти к нему в комнаты и вместе с ним делить страх и надежду. Сам он, жена его и дочь всячески старались занять и рассеять общий страх; словом, мы были приняты ими как родные, с прямым участием и добродушием. Пробыли мы у них до самого вечера. В течение дня три раза приходили к нам мятежники; но хозяин каждый раз старался не допускать их в задние комнаты, где мы были, а всегда встречал их в сенях или передней с бутылкой в руках и поил водкой, чем они и оставались весьма довольны; впрочем, военно-рабочие еще до нашего прихода обыскивали квартиру винного пристава, повыкрали из нее много серебряных вещей, а потому в другие разы уже не входили, а только спрашивали: «нет ли кого спрятанного из господ?» В последний раз злодеи требовали ключей от винных магазинов; пристав должен был удовлетворить их и повел всю орду, отпер магазины и принужден был сам пробовать почти из каждой бочки вино, потом уже подносить им по доброму стакану пенника. Благодаря Богу и смелости нашего хозяина мы довольно дешево отделались.

Из окон мы видели, как мятежники разгуливали но городу, хватали и влекли господ на площадь к допросу. Вскоре появилось множество поселян верхом; и никак не подозревая, что и они участвуют в бунте, но сутки спустя, как порох, вспыхнул бунт всего поселения 1-й и 2-й гренадерских дивизий. В часы нашего пребывания у винного пристава к нему беспрестанно приходили разные торговки и солдатки рабочего батальона с известиями: такого-то ищут, а того-то поймали; на мосту захватили продажного поляка: у него-де нашли три воза яду! Мнимым поляком оказался торопецкий помещик, отставной майор с немецкой фамилией; проездом он наткнулся на толпу пьяных злодеев. Они, наверное, не пощадили бы его, если бы его не спас мой квартирный хозяин, купец Щадров, который вырвал помещика, уже полуживого, из рук убийц. По обыске у него ничего не нашли, кроме мебели, которую он вез домой из Петербурга на трех подводах…

Толпа повалила на площадь к гауптвахте, где у них находились под караулом все их жертвы, закованные в железо, – чиновники и офицеры, человек до 15. В 9 часов вечера, по пробитии зари, толпа общим мнением решила всех заключенных казнить смертью. Выискался и палач, некий мещанин Хахин, который охотно взялся рубить головы господам. Несчастные, видя близкий и позорный свой конец, не имея никакой надежды на спасение, умоляли на коленях последней милости, чтоб позвали священника. С большим трудом отыскали его, так как все попрятались; послали в церковь за Св. Дарами. Между тем время длилось. Капитан Ходот, по жребию, первый принял исповедь и Святое Причастие и просил позволение написать духовную. От ужаса приближающейся смерти несчастный лишился рассудка.

II

Покуда шли приготовления к казням, наступила полночь. Внезапно на самой площади раздался барабанный бой и звук рожков: батальон карабинеров прибыл на подводах из лагерей в город. Опоздай он получасом – и многим офицерам и чиновникам не существовать бы более: все они погибли бы от руки презренного палача…

В лагерь дано было известие аудитором дивизионного штаба Коноваловым: еще в самом начале бунта, в ночь, он спасся и счастливо добрался до лагерей; немедленно снаряжен был сводный батальон карабинеров. который и отправили в город на подводах. Приближаясь к заставе, солдаты зарядили ружья боевыми патронами и, держа их на изготовке, вошли в город в ожидании враждебной встречи. В совершенной тишине они вступили на площадь и здесь ударили в барабаны и затрубили в рожки. Выстроив из отделений взводы и дивизионы, в суматохе забыли снять с огня чехлы. Когда первый дивизион поравнялся с гауптвахтой, командир скомандовал: «правое плечо вперед!» Тогда несчастные пленники мятежников, находившихся на гауптвахте, обрадованные прибытием батальона, закричали: «караул! Спасите!» Некоторые из них, в кандалах, прямо выскочили в окно; бунтовщики за ними – на платформу. Ночь была темная; командиру переднего дивизиона показалось, что мятежники лезут прямо на солдат, и в этой суматохе, забыв, что вперед идут горнисты, барабанщики, батальонный командир и адъютант, он скомандовал: «дивизион, клади, пли!» Курки щелкнули, но порох на затравках не вспыхнул: чехлы на огнивах спасли многих невинных!

Между тем, проведя целый день у винного пристава, я и Исаков остались у него и ночевать; ночью сам хозяин проводил нас в сарай на сено, и здесь мы очень спокойно и крепко заснули. В третьем часу утра хозяин разбудил меня и поздравил с благополучным прибытием батальона.

Пошли мы на площадь, где был расположен батальон; вскоре по нашем приходе раздалась команда «становись в ружье!» и тотчас же выдвинули на мост, к дороге с поля, взвод карабинеров, а по ту сторону моста показалась толпа поселян принца Евгения Вюртембергского полка, вооруженных охотничьими ружьями, пиками и кольями. Увидев солдат, поселяне смешались и попятились; а по требованию командующего батальоном майора Ясипского, чтоб они немедленно бросили свое оружие, мятежники бросили его и разбежались врассыпную, оставив своих начальников-офицеров, которых вели с собою, жестоко избитых и изуродованных. Оказалось, что военно-рабочие пригласили было поселян всех округов в Руссу на грабеж, для чего были разосланы ими люди сзывать поселян с мешками в город.

В Старой Руссе бунт был с субботы на воскресенье; а во всех округах поселяне взбунтовались в понедельник, 13 июля. В нашем поселенном батальоне, в штабе, в Великом Селе, в 29 верстах от города, рано поутру злодеи бросились на офицеров. Командир поселенного батальона, подполковник Посиетт, хотел было ускакать, но лошадь его споткнулась, он упал,

А настигнувшие его поселяне напали на него с кольями, розгами и палками и в виду его семейства били его… но невозможно описать всего, что там было! До смерти убили капитанов: Буйбухтина, Булашевича и Камараша; прочие же: подполковник Посиетт, майор Затурский, лекарь Троицкий, аудитор Ануфриев, штаб-капитан Шамалов, поручик Новиков, Ачкасов и проч. были все, более или менее, избиты и изуродованы… потом их всех – и живых, и мертвых, сложили в коляску и повозки и за конвоем повезли в город, говоря им, «что их всех в Руссе рабочие допросят, а потом казнят!». Из города прибыли в наш штаб командир рабочего батальона майор Розенмейер и многие другие, с семействами своими, в надежде на спасение… но вместо того он погиб; жену его и мать дочиста ограбили… Если бы он не отлучился от своего места, то наверное остался бы жив, ибо солдаты рабочего батальона своих офицеров всех пощадили – потому, как я думаю, что все эти офицеры были выслужившиеся из рядовых… В 3-м карабинерском округе убили батальонного командира майора Кривоблоцкого, 5 офицеров и священника; других же всех без пощады избили и ограбили. В 4-м карабинерном поселяне поступили человеколюбивее всех прочих; они начальников своих перевязали и в целости доставили в город, с тем чтобы их всех сдать на руки военно-рабочим, которые их будут судить. Зато в артиллерийском округе редкий из офицеров остался жив: почти все перебиты ужаснейшим образом… Некоторым несчастным распарывали животы и сматывали кишки; другим вколачивали за ногти деревянные гвоздики и потом выдергивали; иным выкалывали глаза; из спины ремни вырезывали. Начальник округа, артиллерийский полковник Малеев, спасся в 8-й кадровый егерский батальон, содержащий поблизости линию карантинов, – и с этим батальоном человек в 300, не более, пошел навстречу мятежников, в числе до 3000 пеших и конных, при нескольких резервных пушках с зарядными ящиками, вывезенными из цейхгауза. Должно заметить, что поселяне артиллерийского округа при графе Аракчееве все хорошо знали артиллерийское дело, которому были обучены в школах кантонистов. Егеря, несмотря на то, смело встретили мятежников ружейными выстрелами. Щадя их, начальники приказывали целить более по ногам… но егерям отвечали огнем из пушек, палили ядрами и сделали более ста выстрелов, но так неудачно, что ядра или перелетали, или не долетали до батальона. Только одним несчастным выстрелом убило и ранило 5 человек солдат.

Наконец злодеи, видя, что им не устоять против горсти храбрых солдат, свято исполняющих долг свой, начали отступать к артиллерийскому штабу поселенного корпуса, в село Залучье, а потом разбежались. Таким образом Малеев овладел своим штабом, где у него оставались жена и дети. Жену его бунтовщики намеревались убить, секли ее, вырвали у нее косу с кожей и кровью, – и несчастная кинулась на гауптвахту, где содержалось нисколько человек арестантов, которые не выдали ее злодеям, несмотря на то, что те им предлагали свободу от суда и ареста. Эти благородной души люди были непоколебимы и, будучи сами в кандалах, решились защищать, чем возможно и что было у их под рукою, свою полковницу… Этим временем батальон вступал в Залучье… Семейство Малеева было спасено…

В округе принца Оранского полка покуда было спокойно; хотя несколько деревень и волновались, но ничего важного не произошло до 21 июля. То же было в округах Мекленбургского и Екатеринославского полков.

В Новгородском отряде, в 1-й гренадерской дивизии, как я слышал, в тоже самое время, кажется, чрез сутки, произошел бунт, точно с такими же последствиями, ужасами и разного рода неистовствами, как и у нас…

В понедельник, 13 июля, прибыл в город сам отрядный командир генерал Леонтьев, с батальонами Екатеринославским и Мекленбургским и четырьмя орудиями артиллерии. Мне приказано было явиться в Екатеринославский полубатальон к майору Ч… Немедленно я был им назначен с ротою в караул к продовольственным магазинам, где и простоял бессменно трое суток; потом меня перевели к Ивановской заставе, что близ кладбища, за чертой города, ибо полагали, что поселяне нашего Вюртембергского округа ночью нападут на город, как они и действительно намеревались, но прибытие к ним нашего батальона тому воспрепятствовало. Здесь мы провели двое суток настороже. Особенно по ночам были осторожны: люди попеременно из-под ружья не выходили, офицеры не смыкали глаз. Отсюда нас послали в караул во дворец, на царскую гауптвахту; и здесь мучились тревогой в самую глухую ночь. Часовой, стоявший на Духовской площади для наблюдения за казармой, где жила часть мастеровых военно-рабочего батальона, дал мне знать, что очень ясно видел, как эти рабочие собираются подле церкви, неизвестно с каким намерением. Я сейчас же послал туда сильный патруль с унтер-офицером и дал знать о сем отрядному генералу; половину караула, из 60 человек, в две шеренги поставил лицом к переулку, по которому должны были идти рабочие, а остальных перевел поперек улицы; осмотрел у всех ружья и приказал насыпать пороху на полки. При этом замечу, что в промежуток времени от первого бунта до второго случалось весьма часто, что у заряженных ружей, неизвестно почему, порох на полках постоянно осыпался. Сделав эти распоряжения, я спокойно ожидал развязки. Из-за моста, с генералом и с прикрытием, отправилось одно орудие прямо на Духовскую площадь; но злоумышленники, видя, что их заметили, скрылись в казарму, – и стало все спокойно по-прежнему.

В течение этого времени, с 12-го по 21-е роковое число июля, хотя и забирали как в городе, так и в округах главных бунтовщиков и убийц, но все это делалось не так, как бы следовало, т. е. слишком медленно, – это, кажется, и было главною причиною второго бунта… И сами преступники, и войска, видя медленность начальства к отысканию виновных, делали предположения в их пользу. Кроме того, почти явно допускалось свободное сообщение поселян и жителей города, большей частью раскольников (кержаков), с войсками. Кантонисты, в особенности принца Оранского резервного батальона, как ближайшие к городу, ежедневно и по несколько раз видались со своими отцами и братьями и имели довольно времени склонить и товарищей своего батальона 7-го егерского и сводного 3-го и 4-го карабинерского к общему заговору и мятежу. Страшное, неслыханное происшествие 21 июля не могло быть делом случайным: тут крылся обширный заговор… к несчастью, кажется, и доныне не открытый… Мещане и купцы города, под предлогом жалости к войскам, посылали в батальоны калачи, булки и даже вино, причем некоторые из них имели возможность внушать солдатам противное их долгу и присяге… Когда генерал Леонтьев приказал принца Оранского резервному батальону с площади перейти в манеж, где были приготовлены для солдат сено, солома и рогожи, люди вслух заговорили, «что туда не пойдут; что-де там хотят весь батальон переморить, а заготовленные в манеже сено и рогожи отравлены ядами… К этому прибавляли солдаты, что они делали опыт: заперли в манеж кошку и собаку – и те тотчас же подохли…

20 июля генерал послал этот батальон в Вюртембергский округ; но солдаты явно не хотели повиноваться: ни просьбы, ни угрозы не могли склонить вышедших из всякого повиновения солдат исполнить волю начальства… Потом генерал хотел перевести их по мосту на площадь с целью удалить их от сего весьма важного пункта и поставить сюда больше надежных солдат, – но они и тут не повиновались! Когда же сам генерал подошел к ним с майором Ясинским и с адъютантом гвардии капитаном Кривенковым и начал уговаривать их, напоминать им обязанность и долг солдата, а Кривенков за какую-то грубость ударил кантониста, – тогда весь батальон, как бы по команде, вдруг взял ружья на руку и закричал: «ура!»… в явном намерении переколоть начальников штыками… Майор Ясинский, бывший подле генерала Леонтьева, выхватил из ножен саблю, махнул ею над головами против него стоявших кантонистов – и те, невольно раздвинувшись, пропустили генерала и его спутников..

На другой день, 21 июля, майор Ч. отпустил меня от батальона домой пообедать. Но я еще не успел сесть за стол, как увидел на улице необыкновенное движение и услыхал крики мещан и баб: «вот идут в город все поселяне принца Оранского округа!..» Действительно, у самого шлагбаума собралась большая толпа народа… Одевшись на скорую руку, схватив кивер, саблю и шарф, я бросился бежать к своему полубатальону. Жена и дети отправились к жене майора Исакова. На улице вижу: рота Мекленбургского полка, содержавшая караул в Дубовицах при штабе принца Оранского полка, ретируется оттуда в каре, имея в середине всех офицеров, их жен с детьми, денщиков и прочих; и все они с криком и воем проходили мимо моей квартиры. Потом я узнал, что когда поутру поселяне того округа собрались в Дубовицы и приступили к этой маршевой роте, требуя выдачи всех офицеров, говоря, что есть царский указ, которым велено всех господ бить, то командир ее капитан N (?) просил дозволения у майора Емельянова, начальника поверенного батальона того округа, начать стрелять в бунтовщиков; но Емельянов на это не согласился, а решились отступить в город, забрав всех, кто только при принце находился. Во время этого движения поселяне, вооруженные кольями, ружьями, рогатинами, вилами, окружили на дороге это каре и потребовали от майора Емельянова выдачи майора Заруцкого и капитана Карпова, – кажется, ротных командиров поселенных тут, – и Емельянов их обоих своеручно вытолкнул на жертву и верную смерть. Несчастных тут же разорвали в клочки; потом, не довольствуясь двумя жертвами, изверги приступили вновь и с необыкновенною дерзостью и проклятиями требовали и всех остальных офицеров… К счастью, в это время каре уже подошло к городу, а мятежники начали отставать: когда же каре пошло чрез шлагбаум, злодеи остановились у заставы, выжидая благоприятную минуту, чтобы вторгнуться в город.

Когда я бежал к моему полубатальону, то увидел у моста ужаснейшую суету и страшный беспорядок… Потом выдвинули два орудия, заряженные картечью; роту, которая уже подошла к мосту, разделили на две части и поставили по сторонам моста. Для прикрытия пушек генерал Леонтьев сам находился при этом. Артиллерийский капитан Грезнов при мне просил генерала позволить хоть раз пустить ядрами в злодеев, скучившихся в конце улицы у шлагбаума; но генерал не согласился, надеясь все успокоить мерами кротости… Перейдя мост и идучи по городу, я был поражен необыкновенной тишиной, предвестником ужасной, страшной бури… Люди, как привидения, мелькали из дома в дом, а из ворот и окон выглядывали с трепетом и ужасом, ожидая чего-то таинственного, страшного… В самой природе было что-то зловещее: был страшный зной, тяжело дышалось, пот градом катился с лица, во всем теле чувствовалась какая-то особенная слабость и изнеможение, мысли были расстроены… Солнце было как бы в затмении: сквозь мглу и туман оно казалось раскаленным ядром с двумя кольцеобразными каймами.

Придя к полубатальону, я застал майора и прочих офицеров обедающими; но когда предупредил их о том, что делалось в городе, они, бросивши все, кинулись к батальону, отдыхавшему в сараях, и сейчас же вывели всех людей на дорогу, построились в каре и ожидали, чем все это кончится; но, не видя ничего, послали в город к мосту, в расстоянии от нас более двух верст, унтер-офицера узнать, что там делается? Спустя добрый час унтер-офицер воротился и сказал, что поселяне прорвались чрез мост и бьют наповал всех господ и что уже генералы Леонтьев и Эмме убиты. На спрос наш, что же делают там батальоны принца Оранского, 7-й егерский и 4-й карабинерный, он отвечал:

– Да ничего, стоят и смотрят, как господ бьют.

И затем прибавил с злорадостной усмешкой, что там спрашивают майора Ч. и капитана Ушакова…

Вести, сообщенные нам, оказались справедливыми: среди принца Оранского батальона под знаменами в городе были убиты: отрядный генерал Леонтьев, штаб-лекарь Богородский, майор того полка и многие другие. Генерал Эмме задолго до бунта был назначен комендантом в крепость Бендеры, но неизвестно почему не ехал к своему новому месту, точно судьба берегла его, чтобы он испытал последствия бунта. Эмме был жестокий человек по общему отзыву всех его знавших. Прежде он командовал Московским гренадерским принца Мекленбургского полком и здесь зверски обращался с подчиненными. В день своей смерти, видя невозможность защищаться от убийц, он бросился в дом дивизионного начальника подле самого моста и заперся там с несколькими офицерами; но что они могли сделать против сотен рассвирепевших кровопийц и притом безоружные? Некоторые хотели взять у солдат ружья для собственной обороны, но эти изменники и в этом нам отказали. Мятежники бросились за офицерами в самый дом, разбили двери, напали на генерала Эмме, который защищался от них своей золотой шпагой и многих изранил; но его сбили с ног и страшно изранили. В это время инженер-подполковник барон Розен и артиллерийский адъютант Яковлев бросились в тот же дом в мезонин и, избегая дальнейших истязаний, выскочили из третьего этажа в окно на каменную мостовую, но остались живы. Года через три я случайно в Петербурге встретился с Яковлевым; здоровье его было потрясено – он кашлял кровью. Злодеи, видя, что жертвы ускользнули, бросились вниз и там лежачих. облитых кровью приводили в чувства дубинами и кольями. К счастью для этих истинных мучеников, некоторые из артиллерийских солдат, лично знавших адъютанта Яковлева, вырвали его и Розена из рук злодеев и спрятали под зарядные ящики.

III

Мы с Екатеринославским полубатальоном до самых вечеров простояли на каре, и мой командир, майор Ч…, ради собственной безопасности вздумал переодеться в солдатскую шинель и в кивер с ружьем явился к нам. Я, как старший, и прочие офицеры представили ему всю несообразность положения его, в отряде солдат, и уговорили перерядиться. Вечером прислан был из города нарочный от занимающего должность военного полицмейстера майора Ясинского с приглашением идти в город, куда мы тотчас же прибыли и остановились подле гауптвахты и градской думы, в просторные комнаты которой приказано было собирать и сносить все жертвы того несчастного дня. Там были: генералы Леонтьев, и Эмме, полковники Андреев, барон Розен, Яковлев, Maнopи, инженерный Нахордин, подполковник Кашперов, Емельянов, Загорский, Ларадзи и множество других офицеров, которых я не упомню, избитых и изувеченных ужаснейшим образом. Леонтьев и многие другие, частью в ту же ночь, иные на другой или на третий день – скончались; я к ним, для прикрытия с моей ротой, был поставлен в караул. Здесь мы простояли до 26-го числа июля, ожидая поминутно и для себя той же участи!..

26 июля, вечером, неожиданно, будто небом посланный, на спасение наше прибыл в город командированный самим государем генерал Микулин с 50 гвардейскими уланами, а вслед за ним, на другой день перед утром, подоспел целый эскадрон под командой полковника князя Багратиона. Генерал Микулин в тот же вечер объехал все войска, стоявшие под ружьем; говорил им речь об обязанностях солдат, о верности присяге царю и отечеству и потом объявил, в особенности главным бунтовавшим батальонам принца Оранского и военно-рабочему, что он поведет их сам прямо к царю, где они могут объяснить свои неудовольствия и претензии. Потом я водил его по командам, где лежало человек до 50 несчастных умирающих и изувеченных, и он со слезами на глазах расспрашивал их и меня в подробности. На другой день, 27-го числа, оба вышесказанные батальона выступили в поход под конвоем эскадрона улан; а на дороге к ним присоединилось шесть орудий конногвардейской артиллерии, с которыми бунтовщики шли до самого Петергофа и Ораниенбаума. Орудия находились в некотором расстоянии, так что изменники не видали и не заметили их. С приходом в Ораниенбаум, где они надеялись встретить государя, их провели к каналу, в который уже заранее присланы были из Кронштадта баркасы, катера и шлюпки, и тут же им приказано было немедленно садиться на суда. Солдаты зашумели, едва не утопили в канале командовавшего батальоном, но в это самое время, весьма кстати, раздался звучный повелительный голос: «смирно!» – и в тылу солдат показался сильный отряд кавалерии с шестью конными орудиями, снятыми с передков, при зажженных фитилях и готовыми грянуть в непокорных картечью. Эта решительная мера принудила мятежников садиться на гребные суда, которые при попутном ветре на парусах мигом доставили их всех (свыше 2000 человек) в Кронштадт. Здесь на пристани ожидал их генерал-адъютант Клейнмихель с особым сильным конвоем; но пpи приближении к пристани каждого судна с бунтовщиками тотчас их забирали, заковывали в кандалы и отправляли в крепостные казематы. В течение одной недели дело было кончено: всех их разделили на три разряда, и каждый из них не избег заслуженного более или менее жестокого наказания.

Между тем у нас, в Руссе, по уводу главных злодеев водворилась некоторая тишина, и каждый из нас, уцелевших от истязания вздохнул свободнее: потом на третий или на четвертый день прибыл к нам от государя генерал-адъютант граф Орлов с несколькими кадровыми батальонами и казачьими полками, и при нем были открыты следственная и военно-судная комиссии, и тут началась разборка. Всех поселян, участвовавших в бунте, кроме оставленных дома наказанных, сослано в каторжную работу, на поселение в Сибирь, в арестантские и крепостные роты, с одной нашей 2-й гренадерской дивизии, как я слышал, более шести тысяч человек.

В округ полка принца Павла Мекленбургского в самый разгар бунта прибыл из лагеря свой резервный батальон; к нему успели присоединиться уцелевшие от первого избиения офицеры с своими семействами, но ненадолго. На другой же или на третий день на батальон этот напали поселяне того же округа, в числе более 3 тысяч. И так как солдаты или, вернее сказать, кантонисты, дети тех поселян, не хотели защищать своих начальников, то бунтовщики и ворвались в средину каре и в виду целого батальона, стоявшего со знаменем, перебили всех офицеров наповал: поселенного батальона командира, подполковника Воеводского, командира резервного батальона майора Христофоровича и 12 человек офицеров. Один только поручик (забыл его фамилию) был спасен, и спасением своим был обязан просьбам и слезам старых солдат своей роты, которые вымолили пощаду своему любимцу. Старых солдат в каждой роте находилось только по 60 человек; прочие все состояли из кантонистов местных и малое число поступивших из других дальних батальонов и полубатальонов военных кантонистов; резервные батальоны в то время состояли более чем из 1400 человек, под ружьем.

Резервный полубатальон Екатеринославского гренадерского полка также был послан в свой округ, а другая половина его, как я уже говорил, оставалась в городе, и по прибытии его поступил под команду поселенного батальонного командира майора Рощинского. Когда бунтовщики напали на него, он распорядился как нельзя лучше: построил небольшую колонну; более половины рассыпал в стрелки, составив эту цепь из кантонистов местных, а вторую из кантонистов-пришельцев, как их называли. С первыми у последних всегда были распри. Кроме того, во вторую цепь пошли старые солдаты, унтер-офицеры, юнкера и многие из офицеров, взявшие ружья с сумами; причем приказано было, ежели при нападения бунтовщиков первая цепь по тревоге не будет стрелять, то вторая цепь будет уже бить их самих, как ослушников и соучастников мятежа, а потому стоявшие в первой хорошо поняли, что вторая цепь в расстоянии 30 или 40 шагов сзади не пощадит их. Поселяне, не подозревая, чтобы свои родные стали в них стрелять, смело пошли вперед. Но, к крайнему их изумлению, когда они устремились на цепь стрелков и на колонну, их по сигналу встретили батальным огнем. В первой цепи один кантонист убил наповал своего родного дядю. Разумеется, эта стая, несмотря на свое многолюдство (конных и пеших было, как мне говорил майор Рощинский, более 4 тысяч), не выдержав и пяти выстрелов из каждого ружья, бросилась бежать, давя и валя друг друга; солдаты до того раза сообщили, что Рощинскому стоило большего труда остановить бесполезное кровопролитие.

Погибших в мятеже по нашему округу было: два генерала и 58 человек штаб- и обер-офицеров, не считая избитых и раненых. Последние, по высочайшей воле, воспользовались потом правами раненых в сражении против неприятеля по разрядам.

1-я гренадерская дивизия также потеряла много своих начальников, если не ошибаюсь, еще более нашего.

При сем печальном рассказе отрадно вспомнить о множестве случаев, доказывающих, что и между зверями являлись люди, одаренные возвышенным и благородным чувством сострадания. Многие из поселян, движимые духом человеколюбия, с опасностью собственной жизни спасали своих начальников. За это самоотвержение они были представлены к награде и получили по пяти и по десяти рублей. Кантонист, застреливший своего дядю, по высочайшему повелению произведен был в унтер-офицеры и получил значительную денежную награду. Не были забыты и арестанты артиллерийского округа, спасшие полковницу Малееву: они получили денежное награждение, и приговор над ними за сделанные прежде преступления был значительно смягчен.

Мекленбургский батальон, так гнусно предавший всех своих начальников на позорную и ужасную смерть, при чем солдаты были хладнокровными зрителями их избиения, с орудием и знаменем в руках, был в самый день прибытия графа Орлова обезоружен, лишен знамени и куда-то отправлен из города – разумеется, на наказание.

Среди военного поселения старорусского отряда имели свои небольшие поместья отставные генералы-поляки: Буткевич и варшавского сената сенатор граф Стройновский, состоявшие между собою в близком родстве. Он один не уступил казне своих крестьян, тогда как у всех прочих помещиков почти все было скуплено под военное поселение. Во время бунта на поместья Буткевича и Стройновского также было делано нападение поселянами; но молодая графиня, как новая амазонка, храбро вступила в бой и верхом на коне хладнокровно командовала и распоряжалась своими людьми против нападающих. Не смею сказать утвердительно, но слышал я тогда, будто бы фельдъегерь отвез Буткевича и Стройновского в Петербург, откуда они через несколько времени возвратились и по-прежнему жили в своих поместьях, хотя в Польше у них были большие имения. Зачем они тут жили почти в совершенной глуши? Поговаривали, будто у них было несколько пушек и много разного оружия и потому поселяне ничего с ними не могли сделать и были отбиты. За несколько дней до бунта в Старую Руссу прибыл, Бог знает откуда и зачем, отставной польской службы поручик Сверчковский и остановился в городе у тамошнего винного откупщика. Между первым и вторым возмущениями он поехал в 1-ю гренадерскую дивизию; но проездом чрез округ карабинерного фельдмаршала Барклая-де-Толли полка, верст за пять до с. Коростино, повстречался с моей женой и генеральшами Леонтьевой^84 и Эмме, только что выехавшими оттуда. Сверчковский в пьяном виде остановил их и с дерзостью спрашивал:

– Вы из Коростина? что там делается?

Они отвечали:

– Ничего!

– Не правда! – закричал он. – Там уже бунт и бьют всех!

Потом поскакал в село. После от тамошних офицеров я слышал, что, когда Сверчковский въехал в село Коростино, улицы и вся площадь были запружены бунтующим народом; он пробирался шагом, стоя в своей тележке, и кричал:

– Бейте всех! – и поехал дальше. Поселяне потом одумались и послали за ним в погоню нескольких верховых, которые его нагнали и воротили в село. Здесь поселяне сначала присудили его повесить, но потом, с общего согласия, решили оставить ему жизнь: обыскав, нашли при нем более 20 тысяч руб. и списки всего военного поселения, генералов, штаб- и обер-офицеров, составленные с невероятной точностью, и какие-то письма. Со всем этим Сверчковского тотчас же под караулом и с депутатами отправили прямо в Петербург к государю императору. После я слышал от одного новгородского помещика, г-на Александрова, что он с тем Сверчковским встретился в городе Тихвине; его куда-то везли под конвоем жандармов, но там же в Тихвине Сверчковский зарезался.

К числу фактов, свидетельствующих о нераспорядительности начальства, нельзя умолчать о том, что после первого возмущения, за несколько дней до второго, сам корпусный командир из Новгорода приходил к нам в Руссу с двумя батальонами и с четырьмя пушками; но, не входя в самый город, остановился в штабе гренадерского принца Оранского полка, в с. Дубовицах, а на другой день ушел в Новгород, даже не показавшись нам. Прибывши туда, корпусный командир, как я слышал от многих, удалился в свой штаб, окружив его двумя батальонами и четырьмя орудиями. Наконец губернское и военное начальство, составив общий журнал или протокол, взяли два батальона с орудиями и ими защитили городские въезды от возможного вторжения мятежников.

Граф Аракчеев, не управлявший больше в это время военными поселениями, жил спокойно в своем великолепном Грузине. Когда начался бунт, поселяне полка его имени ночью стремительно бросились к нему в Грузино, но приближенные Аракчеева известили его об угрожавшей опасности, и он, как говорят, верхом в халате успел ускакать в город, где скрывался несколько дней у тамошнего предводителя дворянства

Слышал я еще от многих лиц, будто в 1-й гренадерской дивизии во время бунта, начавшегося в Старой Руссе, погибло штаб- и обер-офицеров более 60 или 70 человек… Таким образом этот бунт по числу убитых офицеров стоил нашей армии более, нежели варшавский штурм.

1831

Примечания

1 Владимир Николаевич Золотницкий (1853–1930) – российский и советский врач, специалист по вопросам туберкулёза, краевед и общественный деятель.

2 Описанные в главе события относятся к третьей пандемии холеры (1844–1862), начавшейся в 1844 г. с активизации холерных очагов к северу и к северо-западу от Индостана. В июне того же года холера поразила Кабул, в июле – Герат, в сентябре – Бухару и Самарканд, в конце года – Персию. Всего, по официальным данным, в 1847 г. от холеры в Казани погибло 1638 человек, в губернии еще 293 человека. Пораженными холерой оказались 107 церковных приходов (29,9 %).

3 Эта типология поведения людей во время жестоких эпидемий. В «Дневнике чумного года» Д. Дефо (1722), описывающего чуму в Лондоне в 1665 г. так: «В это страшное время вместе с безутешностью росло оцепенение людей. Охваченные ужасом, подобно больным в горячке, они совершали безумные поступки; больно было видеть, как они плакали и заламывали себе руки прямо на улице…»

4 Казанский университет был основан 5 ноября 1804 г. Ректором университета с 1827 по 1846 г. был знаменитый геометр Лобачевский Н. И. В1847 г. в университете обучалось 368 студентов.

5 Инкубационный период холеры в среднем 2–3 дня, часто короче, максимально 6 дней. Клиническая картина холеры крайне разнообразна: от легчайшего поноса до состояния, заставляющего принимать вовсе не безнадежного больного за труп. Все разнообразие клинических форм в конце XIX столетия укладывалось в три группы: 1) холерный понос, 2) холерина, 3) алгидная, или асфиктическая холера, включая так называемую сухую холеру.

6 Лечение ваннами с горячей водой чуть было не стоило жизни московскому врачу Гоффу. Посланный в августе 1830 г в село Никольское Тамбовской губернии, он начал лечить такими ваннами больных холерой против их воли. Крестьяне, уже раздраженные карантинами, – так как Тамбовская губерния была оцеплена, – страшно возмутились лечением. Они ворвались в приемный покой, связали Гоффа вместе с холерными мертвецами и начали наполнять ванну кипятком, чтобы сварить в ней его заживо. Подоспевшие в этот момент жандармы с трудом вырвали врача из рук разъяренных крестьян.

7 В соответствии с руководством для врачей «О холере, ее припадках, предохранительных мерах и лечении», изданном в 1847 г. по распоряжению правительства, все лечение болезни было направлено на лечение предвестников холеры, легкого приступа холеры и совершенно развившейся холеры.

8 Уровень смертности от холеры был очень высоким, однако, медперсонал преимущественно не болел этой болезнью. Во вторую пандемию холеры в Москве, в четырех больницах, где находились больные холерой, из 165 служащих не умер никто. Клиническая картина сыпного тифа выглядела совсем не так.

9 Аптекарский вес (медицинский вес, нюрнбергский вес) – историческая система мер массы, которая использовалась врачами и аптекарями при изготовлении лекарств, а также зачастую и учёными для взвешивания веществ. Использование разнообразных систем мер и весов было характерно для Европы до повсеместного внедрения метрической системы. Такое положение затрудняло международную торговлю, создавая дополнительные трудности. В аптекарской системе применялись унции, как и в системе измерения массы благородных металлов. В то же время в них количество унций в фунте могло быть различным. Аптекарский фунт подразделялся на специальные части, которые были взяты из трудов древнеримских врачей Галена и Диоскорида. Возникала парадоксальная ситуация – аптекари использовали одну систему мер, а торговцы другую. При обмене товаров между торговцами и аптекарями или продаже последними лекарств было непонятно, какой из систем следует отдать предпочтение. В старых торговых книгах встречается также термин «фармацевтическая система». В России аптекарский вес основывался на нюрнбергской системе весов. 1 аптекарский фунт был равен 358,323 г, 1 унция – 29,86 г, 1 драхма – 3,732 г, 1 скрупул – 1,244 г, 1 гран – 62,209 мг. Аптекарский вес использовался в России долго.

10 Каломель (сладкая ртуть) – хлористая ртуть; в медицине используется как сильно действующее слабительное и дезинфицируещее средство. В описываемые годы считалась универсальным лекарством, Аким Чаруковский в руководстве для военных врачей (1836) советовал прописывать каломель для лечения холеры «как средство, сильно возбуждающее волосные сосуды и отделение желчи от печени, равно как очищающее желудок и кишки от иловатой, густой слизи, умеряющее произошедшие уже и отвращающее будущие венозные приливы к брюху, особенно к воротной вене, даваемое по скрупулу на прием». В соответствии с этим руководством, если испражнения делаются темно-зелеными, то это составляет признак достаточного употребления ртути».

11 В книге «Военно-полевая медицина» авторства А. Чаруковского о кожных покровах в период холеры написано следующее: «В период упадка, она (т. е. кожа) совершенно бесчувственна, шпанская мушка, даже минеральные кислоты и горячая вода не производят на ней пузырей, а некоторые больные не чувствуют даже раздражения сих средств; она морщится, увядает и тускнеет».

12 В практике врачей того времени существовало понятие «особой медицинской конституции», предрасполагающей к развитию холеры, что методологически являлось частным развитием учения «неогиппократика» Томаса Сиденхема (1624–1689) об «эпидемической конституции (constitutio epidemica seu stationaria)». Он считал, что болезнь уже заложена в организме человека, отводя в этом отношении первое место болезненным изменениям, возникшим вследствие неправильного образа жизни (расстройствам пищеварения и изменениям крови), при этом основная роль принадлежит индивидуальному предрасположению. «Эпидемическая конституция» поддерживает течение эпидемии. По сути, в этих представления Сиденхема заложена идея о генетической (наследственной) предрасположенности к определенным болезням.

13 В XVII столетии во время эпидемии чумы в Меце власти города организовали уличные гулянья, с тем чтобы поднять дух и настроение людей, подкошенных болезнью.

14 Муратори в опубликованном в 1714 г. трактате о том, как владеть собой во время эпидемии, написал следующее: «Страх, боязнь и меланхолия сами по себе являются чумой, они убивают наш оптимизм, а плохое настроение притягивает яд, которым пропитан воздух, о чем свидетельствует опыт большинства случаев заболеваний».

15 Реомюрова шкала предложена в 1730 г. А. Реомюром. Единица реомюровой шкалы – градус Реомюра (°R) равен 1/80 части температурного интервала между точкой таяния льда (0 °R) и кипением воды (80 °R), т. е. 1 °R = 1,25 °C.

16 Здесь речь идет о триумфальном подтверждении теории Петтенкофера, в период 60–70-х гг. XIX столетия (т. е. до работ Коха по бактериологии холеры).

17 Овер Александр Иванович (1804–1864). Сын французского эмигранта, учился в Московском университете, Московской медико-хирургической академии и Страсбургском университете. На момент встречи с Генрици он был уже очень известным в Москве врачом и профессором терапевтической клиники при Императорской московской медико-хирургической академии. Ему принадлежал ряд популярных среди врачей работ по лечению и диагностике холеры (найти их нам не удалось). После закрытия академии Овер был профессором в Московском университете и, кроме того, занимал должности главного врача Московской городской больницы и инспектора московских учреждений императрицы Марии. Его главный труд – «Selecta pratis medicochiurgicae» (M., 1847–1852). Придерживался преимущественно взглядов французских медиков: Бруссе, Крювельса, Бульо и др.

18 Иноземцев Федор Иванович (1802–1869). Знаменитый в свое время врач, сын перса, которого вывез из Персии или Грузии граф Бутурлин П. А. и сделал русским чиновником. В 1819 г. кончил курс в Харьковской гимназии казеннокоштным воспитанником и определен на словесный факультет Харьковского университета, но с 3-го курса отчислен за плохое поведение и послан в Льговское уездное училище (Курская губерния) учителем математики. В 1825 г. Иноземцев, отбывший службу за казенное содержание, вышел в отставку, а в 1826 г. поступил в Харьковский университет, но уже на медицинский факультет. В 1828 г., по получении степени лекаря и после особого экзамена в Академии наук, его приняли в новооткрытый при Дерптском университете профессорский институт, где под руководством Мейера он занимался хирургией. В 1833 г. Иноземцев получил в Дерпте степень доктора медицины, после чего вместе с Пироговым Н. И. и другими студентами института был послан для усовершенствования за границу. По возвращении в Россию его назначили в Московский университет экстраординарным профессором хирургии. Научные интересы Иноземцева были чрезвычайно широкими. На момент встречи с Генрици в 1847 г. он состоял ординарным профессором и директором хирургической клиники. В этом же году им была произведена первая в России операция под эфирным наркозом (7 февраля 1847 г.) и вышла его книга «Брюшное раздражение и лечение холерного процесса сложною ревенною настойкою»; в журнале «Записки по части врачебных наук» им была опубликована статья «Об анатомо-патологическом значении холеры». В России до конца XIX столетия широко использовались «противохолерные капли Иноземцева» (главное действие в них принадлежит настойке опия, остальные ингредиенты играли роль adjuvantia; подробнее см. в комментариях). Разрабатывал метод патогенетического лечения холеры, очень сходный с используемым сегодня. Известно, что в 1849 г. в Москве им произведено вливание в вену холерному больному 180 мл сыворотки человеческой крови с исходом в выздоровление. До 1859 г. читал в Московском университете оперативную хирургию. Был одним из учредителей и первым председателем «Общества русских врачей» в Москве, которому завещал свою богатую библиотеку. С 1858 по 1862 г. издавал «Московскую медицинскую газету». Среди его учеников С. П. Боткин и И. М. Сеченов.

19 О вскрытии первого больного холерой сохранился рапорт штаб-доктора отдельного Кавказского корпуса, коллежского советника Зубова, от 27 сентября 1823 г. в медицинский департамент военного министерства (получен департаментом 11 ноября 1823 г.): «На вскрытие трупа одного из сих умерших штаб-лекарем Орловым найдено левое легкое распухшим, по надрезу оного источающим бело-желтоватую гноевидную сукровицу, сердце же, равно и правое легкое, в натуральном виде; желудок и кишки были раздуты и местами покрыты темными пятнами; в печени явственного изменения не замечено; желчный пузырь чрезмерно был растянут и наполнен великим количеством желчи; селезенка была чрезвычайной величины и сине-багрового цвета». То есть первым русским врачом, вскрывшим труп холерного больного, был штаб-лекарь Орлов.

Трупы людей, умерших в первой стадии болезни, алгидной, патологам того времени представлялись с сильно окоченевшими вогнутыми ногами и руками, и резко высохшими. Брюшина, плевра, перикард – сухи. Петли кишок при соприкосновении слипаются, при разъединении их образуются тянущиеся слизистые нити; цвет кишок напоминает персик, так как брюшина резко инъецирована. В желудке редко, а в кишках постоянно находится громадное количество жидкости. При так называемой сухой холере кишки обычно переполнены жидкостью. Слизистая набухла, гиперемирована; резкое увеличение фолликулов. Селезенка маленькая. Макроскопические изменения в остальных органах мало выражены; бросаются в глаза густота крови и желчи, застойные явления в легких и почках, мозгу, его оболочках.

Микроскопическое исследование указывает на резкое перерождение паренхимы печени и мышцы сердца и на сильное поражение почек, мочевые канальцы которых закупорены массой слущившегося эпителия (некротический нефроз). У женщин, как правило, – геморрагический эндометрит.

При вскрытии же трупов умерших во второй, тифоидной, стадии болезни картина совершенно другая. Нет явлений высыхания, все органы полнокровны. В кишечнике нередки поражения, сходные с дизентерийными. Селезенка увеличена, набухшая. Печень дряблая, с ясно заметным паренхиматозным и жировым перерождением. Почки увеличены, отмечаются явления глубоко зашедшего перерождения коркового слоя, имеющего желтоватый цвет и резко отличающегося от темно-красного мозгового слоя. Микроскопически – резкое жировое перерождение и распад эпителия».

20 Шафрано-опийная настойка. Готовилась следующим образом: 1/2 драхмы шафрана, гвоздики или корицы, взятые по скрупулу, настаиваются 5 дней в 5 драхмах хереса. Затем настойка процеживается и в ней растворяется 1/2 драхмы опия в порошке. Прием от 2 до 15 капель.

21 По данным Н. К. Щепотьева, холера в Казани возобновилась в апреле 1848 г.

22 Наши войска вели в это время боевые действия в Венгрии. Генрици был назначен сопровождать маршевые колонны 9-й пехотной дивизии.

23 Риверово прохлаждающее питье (potio Riweri). Готовилось следующим образом: в 3 унциях воды растворяли 1 драхму углекислого калия, затем добавляли 1 драхму кристаллизованной лимонной кислоты.

24 Анисово-аммиачный раствор (liquor ammoniae anisatus). Состоял из 24 частей очищенного спирта, 1 части анисового масла и 5 частей жидкого аммиака или нашатырного спирта. На прием от 3 до 15 капель в воде.

25 Атомистика – лженаучная система лечения, предложенная в начале 1850-х гг. М. Мандтом (1800–1858), лейб-медиком Николая I. Много заимствовала от гомеопатии. Мандт применял лекарства в малых дозах. Он утверждал, что некоторые лекарства, как, например, цинковая мазь, от продолжительного растирания в ступке приобретают особенную силу. Мандт изложил свою атомистическую систему в брошюре, посвященной лечению холеры. Николай I велел ее издать в русском переводе и разослать во все военные госпитали для руководства. Военным врачам было предписано иметь при себе сумки с лекарствами Мандта. Об этом подробно рассказано в книге Н. И. Пирогова «Из дневника старого врача».

26 Аконит или борец, трава (herba aconiti napelli). Относилась к наркотическим и болеутоляющим средствам. Давалась внутрь, от 1/6 до 1/2 грана на прием.

27 Cholera nostras – «наша холера», «европейская холера». Этим термином в XIX столетии обозначали отдельные случаи холеры тогда, когда не находили у них связи с пандемиями азиатской холеры. Считалось, что «настоящая» холера могла заноситься только из Индии. Однако в сочинениях многих врачей средней и северной Европы XVII столетия холера упоминалась под названием «белого натужного поноса (weisse ruhr)». К ней относятся вспышки холеры, которые наблюдали Сиденхем и Уиллис с 1669 по 1672 гг. и в 1679 г. в Лондоне. Но так как cholera nostras в основном поражала людей «низшего сословия», то и особого внимания на нее ученые мужи до пандемий «азиатской холеры» не обращали.

До конца ХIХ столетия, даже вопреки результатам бактериологических, клинических и патологоанатомических исследований, не выявивших различий между азиатской и европейской холерой, в научной литературе обычно описывались обе эти болезни – так прочен был стереотип восприятия холеры как «заносной болезни». С начала XX столетия cholera nostras постепенно перестала упоминаться в научных источниках.

28 В период третьей пандемии холеры (1844–1862) ее появление в Крыму зарегистрировали летом 1847 г., однако наибольший размах она приняла в 1848 г. Затем, в течение четырех лет, холера о себе не напоминала практически на всей территории России. С весны 1853 г. она как бы «ожила», сначала в районах, пограничных с Царством Польским, затем в центре России – Московской и Петербургской губерниях. К середине лета холерные очаги обнаружились в Южной России и на северном берегу Черного моря. Зимой 1853–1854 гг. небольшие и не связанные друг с другом вспышки холеры замечались во всех странах, где она распространилась эпидемически в 1853 г. В России летом 1854 г. ранее всего она появилась в Петербурге, Кронштадте, Ревеле, Дерпте и других местностях Курляндии и Лифляндии, а также на Аландских островах в Ботническом заливе. Наиболее тяжелые эпидемии холеры зафиксированы в Крыму, на театре военных действий. Особенно от нее пострадали русские гарнизоны, стоявшие в Перекопе, Симферополе, Севастополе, Одессе и их окрестностях.

29 Архангельский, со ссылкой на Маршал-де-Кальви, приводит такой пример: «Отряд из 90 солдат во время похода в Восточной Индии остановился в местности на берегу озера, имевшего около трех миль в окружности и окруженного лесистыми холмами. Ночью вдруг появилась между людьми холера, хотя за несколько часов перед тем никто из них не оказывал никаких признаков болезни или предрасположения к ней. Первый больной, пораженный болезнью в полночь, умер через полчаса. До восхода солнца 24 его товарища сделались уже добычей холеры; из них пять умерли к 11 часам утра, а прочие были при смерти. Один из солдат отряда был поражен холерой во время чистки платья и умер через несколько минут. Не прошло недели, как уже все эти люди находились в госпитале».

30 Генрици здесь вспоминает «Историю повальных болезней» Гезера Г. и проводит параллель с эпидемией в Северной Африке в консульстве Марка Плавция Гипса и Марка Фульвия Флакка (чума Орозия, 125 г. до н. э.). Ей предшествовало стихийное бедствие, в котором современники увидели причину необычайно жестокого мора. Саранча несметными полчищами терзала Африку. Она поела не только все травы и часть корней, древесные листья и молодые побеги, но не оставила даже и горькой коры и сухих деревьев и отняла тем самым всякую надежду на урожай. Потом саранча вдруг была подхвачена внезапным ветром, долго носилась по воздуху целыми тучами, пока не потонула в Средиземном море. Прибой волн выбросил на берег, на широком пространстве, кучи мертвой саранчи, и от ее гниения стало распространяться зловоние. Вслед за этим начался повальный мор.

31 Описанные события относятся к четвертой пандемии холеры (1864–1872).

32 Весьма показательный пример ранней диагностики холеры в добактериологический период.

33 Альтенбург и Вердау – небольшие города в Саксонии.

34 Это тот самый случай, когда Генрици, писавший воспоминания в 1885 г., не противопоставляет Коха Петтенкоферу. Лед, который давали жене архитектора г. М., содержит Коховские холерные вибрионы, члены же благородного собрания были поражены «зрелым холерным ядом», проникшим в их организм через вдыхаемый почвенный воздух.

35 Здесь следует уточнить, что именно считалось дезинфекцией в те далекие времена. В 1878 г. М. Петтенкофер дал следующее определение: «Дезинфицировать значит разрушить или сделать безвредным заражающее вещество, так называемый болезненный яд». Тогда считалось, что целью дезинфекции является воспрепятствование разложению экскрементов, при котором они выделяют газообразные продукты (миазмы), портящие воздух. Поэтому задача дезинфекции при холере состояла в сообщении экскрементам кислой реакции. Для того чтобы узнать, была ли она эффективно проведена, жидкость, содержащуюся в экскрементах, наносили на индикаторную бумагу. Если бумага краснела, то считалось, что дезинфекция проведена правильно. Для исследования воздуха отхожих мест брали кусок куркумовой бумаги, смачивали его водой и помещали половину между двумя стеклышками. Другую выставляли наружу и держали 2–3 мин над экскрементами. Если из них выделялся аммиак, то цвет открытого куска бумаги менялся, дезинфекцию повторяли. Популярным дезинфектором был раствор железного купороса с добавлением небольшого количества карболовой кислоты, сернокислый и хлористый цинк. Но особое предпочтение отдавалось сжиганию серы, так как образующаяся при этом сернистая кислота наиболее полно уничтожала любой запах.

36 «Противохолерные капели Иноземцева» состояли из простой опийной настойки и настойки из сибирской бобровой струи (castoreum – противосудорожное и возбуждающее средство), по 1/2 драхмы; эфирной валериановой настойки, гофманских капель (1 часть серного эфира и 2 части очищенного спирта) и настойки перечной мяты, по 1 драхме; горькой ревенной настойки 1/2 унции, с примесью 50 капель соляной кислоты и 5 капель холодного мятного масла. Прием: от 15 до 35 капель.

37 Ими применялись так называемые «противохолерные капли профессора Боткина», представлявшие раствор, содержащий 1/2 драхмы сернокислого хинина в смеси из сложной хинной настойки с гофманскими каплями; каждого компонента по 1/2 унции, с примесью 50 капель соляной кислоты и 5 капель холодного мятного масла. Прием: от 15 до 35 капель.

38 Генрици тогда занимал должность помощника одесского окружного военно-медицинского инспектора.

39 По описаниям Е. П. Борисенкова и В. М. Пасецкого (1988), первые 20 лет XIX века лето в Европе и России было очень дождливым.

40 Эпидемии часто сравнивали с полыхающим пожаром, так, к примеру, подобное сравнение есть в заметках доктора Ходжеса: «Чума подобна пожару – если он начнется в отдельно стоящем доме, на отшибе, то только этот один дом и сгорит; если же несколько домов соприкасаются там, где он начался, он сожжет эти несколько домов; но если он зародился в скученном городе или Сити, пожар разгорится сильнее, ярость огня будет нарастать, и он станет бушевать до тех пор, пока не пожрет все, до чего сможет добраться» (цит. по Д. Дефо, 1722). Дж. Боккаччо (1351) замечает в «Декамероне»: «Эпидемия разгоралась, и болезнь переходила с больных на здоровых подобно тому, как воспламеняются лежащие вблизи огня сухие и жирные предметы».

41 «При сем нужное нахожу медицинскому департаменту почтеннейше донести, что в минувшее лето в течение июня, июля и в половине августа жары восходили до 30 градусов в тени Реомюрова термометра; при совершенном бездождии ветры дули переменные, но более юго-восточные, и что выведенные по приказу Его Высокопревосходительства войска на открытые к северу места менее пострадали от холеры противу жителей». – Из первого рапорта об обнаружении холеры в российском Закавказье штаб-доктора отдельного Кавказского корпуса, коллежского советника Зубова от 27.09.1823.

42 У врачей XIX столетия было принято называть такую заболеваемость «продромальным периодом эпидемии».

43 Под холерно-дифтеритическим процессом Пирогов понимал особенное патологическое изменение слизистой оболочки кишечного канала, в котором на «разбухлых слизистых мешочках, пфейферовых бляшках, на иперемированных местах слизистой оболочки оказываются в виде островков плотно сидящие, иногда как бы налетные, а иногда и сплошные слои выпотения, нечисто-белого, пепельного или буро-желтоватого цвета».

44 Сложная хинная настойка готовилась следующим образом: брали крупно истолченные королевскую или бурую хинные корки по 1,5 драхмы, траву горечавки и очищенную померанцевую корку по 1/2 драхмы и настаивали 5 дней в 1 унции воды, затем добавляли 2,5 драхмы воды корицы и процеживали. Прием: от 15 до 60 капель.

45 Здесь Генрици путем медико-географического анализа делает попытку объяснения причины появления «холерных местностей».

46 Так был наказан лысковский санитар Усов. Условия и обстановка наказания тоже представляют какое-то переживание древнего периода нашей истории.

47 До каких курьезов может доходить это преклонение перед «дезинфекцией», видно из того, что, например, в Мелитополе фактически закрыли бани, предложив банщикам вывозить использованную воду в место свалки нечистот за город. Было даже предложено городовым врачом «для обезврежения мыльной воды перекипячивать ее вновь» («Крымский вестник», № 182).

48 Разумеется, при этом были приняты разумные меры дезинфекции.

49 Интересна в этом отношении еще одна небольшая черточка: в некоторых местах на Волге, в числе «старинных» народных средств против холеры, употреблялся деготь в смеси с медом. Из архивных воспоминаний о холере 1848 года видно, что в то время смесь дегтя с медом рекомендовалась населению от медицинского департамента! Теперь мы готовы рассматривать и его как темное народное суеверие!..

50 «Возможно ли, – спрашивает, например, „Сторонний зритель“ в газете „Каспий“, – чтобы, считая в среднем 12 больных, на содержание их вышло 690 р. в месяц (как это случилось в Балаханах)? Или чтобы карболка, стоящая в Баку 5 р. за пуд, при перевозке ее в Балаханы обходилась в 15 рублей!» К сожалению, приходится сказать, что и эти, и тысячи других чудес в этом роде, наверное, весьма возможны…

51 В № 169 «Волгаря» объявлена печатная благодарность г-на нижегородского губернатора прапорщику морской артиллерии В. И. Гловацкому за «быстрое устройство сигнальных фонарей и флагов».

52 «Астрах. листок», № 101.

53 1892, № 192.

54 «Астрах. л.», 3 сентября 1892, 191.

55 Отчет медиц. инсп. Д. Д. Краевича. «Астрах. вестник», № 925.

56 Доклад д-ра Арустамова обществу врачей. «Астрах. Вестник», № 929.

57 «Астраханский вестник», 18 сентября 1902 г., № 933.

58 Доклад д-ра Арустамова. «Астрах. вестник», № 929.

59 Там же.

60 «Доклад». Там же.

61 Не могу теперь поручиться за точность названия.

62 «Гражданин». 1893 г., № 7. Смертная казнь была заменена бессрочной каторгой.

63 «Астрах. листок», № 193.

64 «Астрах. листок», № 194. Здесь же приводится в осуждение городу постройка известных «фургонов».

65 «Астрах. вестник», 13 сент. 1902.

66 «Астрах. листок», № 930. Там же замечательные слова о человеколюбии: «Астраханская администрация вовсе не была обязана усиленно работать, а если и работала, то из человеколюбия, а не на основании закона».

67 «Каспий», 12 авг. 1892 г.

68 Болезнь (лат.).

69 Вяземский передавал ходячий слух о том, что большая часть сиделок в холерических больницах – публичные девки.

70 Только после бунта на Сенной площади в Петербурге, о чем речь впереди, петербургский генерал-губернатор распорядился, что «занемогающие холерою могут, по желанию своему, оставаться для лечения дома, на своих квартирах, полиция же отнюдь не будет вмешиваться ни в отправление больных, ни в принятие их в больницы».

71 Так было, по-видимому, по всей России, судя по огромному количеству дел, связанных с злоупотреблениями во время эпидемии. В марте 1831 г. Правительствующий сенат рассматривал, напр., по протесту владимирского губернатора, дело о некоем Меркулове, судимом за пропуск во Владимир за 4 рубля нескольких людей «без надлежащего 14-дневного очищения».

72 По другим сведениям – тамбовский мещанин.

73 Впоследствии он был предан суду вместе с тамбовскими мятежниками.

74 О том, как удачно петербургская администрация боролась с холерой, подробно см. в I главе.

75 Даже в правлении Медико-хирургической академии открыто осуждали «бездеятельность правительства», говоря, что «больные отданы на жертву холеры, а все делается только для виду».

76 В это время военные расходы поглощали около половины государственного бюджета.

77 Неудачен был уже самый выбор местности: сырой климат и неплодородная почва отвращали крестьян от земледелия.

78 Старинное наименование обозных команд.

79 В дальнейшем, для сокращения, будем называть просто: Австрийский полк, Мекленбургский полк и т. д.

8 °Cо вступлением на престол Николая I Аракчеев был отставлен и на его место назначен Клейнмихель.

81 Дмитрий Иванович Скобелев (1821–1879) – русский военный деятель, генерал-лейтенант, командир Собственного Его Императорского Величества конвоя, заведующий Ротой дворцовых гренадер. Отец генерала Михаила Скобелева.

82 По счастливой случайности обе жертвы осталось живы.

83 Муж ее в то время был адъютантом корпусного командира князя

84 Как я слышал, Леонтьевы между собою жили в примерном согласии и любви, несмотря на неравенство лет. Овдовев, генеральша Леонтьева вторично вышла замуж за бывшего командира гренадерского императора австрийского Франца 1-го полка генерала Обрадовича; но и с ним прожила не более двух лет, он по невыясненным причинам застрелился. Жалкая судьба молодой, милой, доброй и умной женщины, вполне заслуживающей лучшей участи.

Content

Александр Генрици
Холера в России. Воспоминания очевидца

Часть I Пандемия

Взгляд врача. Азиатская холера (В. Золотницкий)

Родина холеры

История холерных эпидемий в России и смертность

Что способствует распространению холеры?

Что такое живая зараза?

Что такое холерная зараза?

Как заражаются холерой

Как проявляется и протекает азиатская холера?

Европейская, или Наша холера

Личные предохранительные меры

Предохранительные прививки

Меры общественные и государственные

Как другие народы борются с холерой?

Где лучше лечиться от холеры – в больнице или дома?

Предосторожности при обращении с умершими и их вещами

Взгляд очевидца. Воспоминания об эпидемиях холеры, виденных мной (А. Генрици)

Холера в Казани в 1847 году

Холера в Тамбове в 1848 году

Варшава, Петербург, Валахия (1850–1854)

Крымская война, 1854–1856 годы

Константинопольская холера 1865 года

Холера на юге России в 1866 году

Холера на юге России в начале 70-х годов XIX века

Заключение

В холерный год (В. Короленко)

Очерк первый. Холерные порядки и беспорядки

Очерк второй. Карантин на девятифутовом рейде

Часть II Холерные бунты

Взгляд историка. Холерные бунты в России (С. Гессен)

Холера в России

Тамбовский мятеж

Бунты в Петербурге

Александровская опричнина

Новгородские военные поселения накануне восстания

Старорусское возмущение

Эпилог восстания

Взгляд очевидца. Холерный бунт в Старой Руссе (А. Ушаков)

Примечания