Игорь Николаев

Высокое Искусство

Категорическая и всемерная благодарность:

Моему дорогому отцу, ценой здоровья протащившему семью через «святые годы».

Михаилу Денисову, за неоценимую и незаменимую помощь в проработке мира, религии, деталей быта и других вопросов.

Флику, за отличные иллюстрации

«Котикам или смерть!» — они знают, за что

Вадиму Сеничеву и Александру Зелендинову за видео-уроки и полезные заметки по теории и практике фехтования.

Илье Мостовых и Андабатту за поддержку в труднейшие дни.

Михаилу Рагимову, за вычитку и советы по оружию.

Моим читателям и комментаторам на АТ, которые регулярно напоминали мне о том, что мир Ойкумены для них важен и ценен.

О.А., которой больше нет с нами…

--

«Владение оружием утешает боль, горести и недуги, дает совершенную рассудительность, прогоняет меланхолию и злое тщеславие, дает человеку совершенное дыхание, здоровье и долгую жизнь. К тому же бывает самым дружелюбным и удобным спутником и, когда человек одинок, имея при себе только свое оружие, избавляет от всех страхов»

Джордж Сильвер «Парадоксы защиты», 1599

«Я благородное оружие, зовущееся кинжалом, и веду свою игру вблизи. Тот, кто понимает мою опасность и мое искусство, сможет достичь понимания любого другого оружия. Знай, что я заканчиваю бой жестоко и быстро, и никто не может противостоять моим умениям. Всякий, кто узрел мои деяния, знает, как ловко я защищаюсь и колю, переходя к борьбе, и знает, как я забираю победу, скручивая и ломая руки, так что против меня не устоят никакое оружие и никакие доспехи»

Фиоре де Либери «Цветок битвы», 1408

Пролог

Песок арены всегда источает смрад. Бретер повидал немало ристалищ на своем веку, не сказать, чтобы длинном, однако весьма продолжительном для такой профессии. Большие и малые, круглые, прямоугольные, добротные каменные постройки, деревянные срубы на скорую руку и просто огороженные веревкой площадки. Все они — за исключением только что возведенных — смердели.

Немудрено, когда месяц за месяцем, год за годом на песок проливается кровь и валится требуха. Песок согласно стародавним обычаям положено менять, но это дорого, так что слуги ограничиваются подсыпкой нового, с ближайшей речки. Проходит месяц, затем другой, третий — и новенькая арена пропитывается особым запахом. Он почти неощутим для публики, разве что в самые жаркие дни лета, когда солнце прожаривает землю до самых глубоких корней. А вот бойцам известен хорошо.

Этот запах, трудноуловимый, неописуемый, ни на что не похожий — первое, что встречает поединщика, когда он ступает за невидимую завесу, отделяющую мир живых от арены, где властвуют сталь и смерть. Зачастую он же — последнее, что боец ощущает в жизни. Бретеры не слишком часто гибнут на аренах, обычно их жизнь заканчивается в городских переулках, где вместо песка истертый камень мостовых. Но случается разное.

Дуэлянту[1] не хотелось, чтобы его жизнь закончилась сегодня, именно здесь, но для этого требовалось очень сильно постараться. Можно сказать, вывернуться наизнанку, и все равно требовалась помощь Пантократора. Боец машинально осенил себя священным знаком, прошептал одними губами короткую молитву, обращаясь к Атрибуту войны. Быстро перебрал в уме святых, выбирая, кого можно было бы попросить о заступничестве перед божественным ликом в подобной ситуации. Не нашел и подумал, что божеству в конце концов виднее, каким образом помочь нерадивому бойцу.

Без привычной тяжести кольчуги или хотя бы кожаного жилета тело казалось голым, это было неприятно и нервировало. Мелкая дрожь пробежала вдоль позвоночника, перескочила на плечи, заставила приподняться волоски на руках. Бретер провел левой рукой вдоль обтянутой кожей рукояти сабли. Повинуясь наитию, зажал клинок под мышкой и, помогая зубами, быстро стянул плотно обтягивающие перчатки. Немного проиграл в защите, немного выиграл в управляемости оружия. Второе сейчас нужнее. Бретер сунул, было, перчатки за пояс, затем просто кинул на землю, утоптанную до состояния камня. Если все закончится хорошо, после можно будет поднять. Если нет … тогда ему точно не понадобятся перчатки, пусть даже самые новые, из лучшей кожи.

Быстрый взгляд на противоположный конец восьмиугольной арены, где вальяжно прохаживался, время от времени эффектно помахивая клинком, противник. Несмотря на давнюю традицию оставлять поединщиков наедине друг с другом и ареной, молодого бонома окружило не меньше десятка слуг и клиентов. Ободряющие, восторженные, обещающие быструю и легкую победу. Сулящие почет, уважение и славу после боя. Готовые передать романтическую записку и принести ответ (или в обратном порядке), потому что женщины любят победителей, а на трехярусных ложах нынче собралось немало девиц из хороших семей. Которые (девицы, не семьи) были бы рады пообщаться с торжествующим победителем. Не сейчас, а ближе к вечеру, когда факелы и свечи бросят на сумрачные стены замка романтические тени, скрывая то, чему лучше быть скрытым от сторонних взоров.

Убийство и смерть пьянят, разогревают кровь лучше любого вина, лучше самых экзотических наркотиков с Острова и Пустошей.

Бретера, разумеется, никто не окружал. А если кто-нибудь и желал ему победы, то в самой глубине души. Не сказать, чтобы это как-то особенно мешало, боец привык драться без условностей и одобрения, ради победы и результата. И все равно … сейчас он не отказался бы увидеть хоть один ободряющий взгляд.

Было тихо, неестественно тихо. Лишь поднимался над ложами тихий говор, почти незаметный, как шелест ковыля под утренним ветерком. Публика слишком степенная, слишком высокородная, здесь каждый с детства воспитывался в осознании, что настоящая человечность подразумевает ледяную выдержку, умение сдержать в узде любое чувство, хотя бы внешне. Открытое, публичное проявление страстей — удел низов, которые никогда не поднимутся выше свой полуживотной природы. Холодные лица, похожие на восковые маски, плоские невыразительные глаза, элегантные позы и скупые движения, каждое из которых рассчитано на стороннего зрителя и самого пристрастного критика. И слуги под стать хозяевам. Забавно, почему именно прислужники обычно имеют рожи еще более надменные, чем у хозяев?

Театр кукол.

Бретер позволил себе скупую ухмылку, подумав, что аристократическая сволочь, собравшаяся поглазеть на его убийство, имеет за плечами от силы три-четыре столетия высокородства. Ведь почти вся настоящая аристократия не пережила Катаклизм. Будучи плотью от плоти Старой Империи, она оказалась погребена осколками погибшего мира. Насколько мог судить мастер клинка, в богато украшенных ложах не имелось ни единого полнокровного члена двадцати двух семей приматоров, истинных правителей мира.

А еще там наверняка сидит она и смотрит. Смотрит, как все, сохраняя на лице выражение легкой скуки, негромко переговариваясь со спутниками о погоде, светских новостях и сплетнях, которые достаточно безобидны, чтобы обсуждать при свидетелях. Прячет глубоко в сердце истинные чувства и намерения. Интересно, желает ли она ему победы? Или надеется, что родственник отправит наглого выскочку в ад, к Эрдегу?

Бретер ухмыльнулся еще шире — и согнал с лица кривой оскал. Нельзя терять концентрацию, ни на мгновение. Он многое знал, многое умел, дрался против одного и со многими, в одиночку и плечом к плечу, бился с бездоспешными воинами и настоящими «бронелобами». У бретера за плечами осталось неплохое личное кладбище, где каждая могила могла бы поведать горестную историю о скоропостижной смерти от руки бойца, которого некоторые уже называли лучшим воином в своем поколении, вторым после великого Венсана Монгайяр, Лунного Жнеца. Но этот бой обещал стать особенным и первым. Хотя бы потому, что бретер не мог убить соперника.

Не было флейт, труб, барабанной дроби, а также объявлений герольдов и распорядителей. Поднялось и опустилось желто-синее знамя-прапор с гербом Дома — две щуки, кусающие друг друга за хвост. С этого момента противники могли начать убивать друг друга.

Бретер шел от решетчатых ворот к центру восьмиугольника без спешки, главным образом, чтобы оставить за спиной достаточно пространства для маневра. Шел и думал, что, наверное, со стороны поединщики смотрятся довольно забавно — брюнет и блондин, сероватая рубашка со следами аккуратной штопки и белоснежная накидка из чистейшего паутинного шелка, простой кожаный пояс и расшитый золотом кушак. Волосы до плеч, завязанные в хвост обычной лентой, а против — изысканная прическа, намертво схваченная лаком. И оружие разнится.

В руках бретера ловила солнце классическая двуручная сабля Братства Фехтовальщиков, только с клинком, укороченным против канона на полторы ладони и симметричной гардой, тоже короткой. Простое оружие без всяких украшений и даже лишенное вварного клейма на основании клинка. Безликий инструмент убийцы, который живет по принципу «ночью на улице несите меч без ножен, или хотя бы так, чтобы их можно было быстро отбросить, убедитесь, что не оставили плаща, шляпы или ножен, дабы никто не смог опознать вас по ним»[2]. А у противника слабо изогнутый клинок под одну руку, с замкнутой гардой и кожаной петлей для указательного пальца, ради лучшей управляемости. Новомодная вещь, оружие не для войны, но для поединков один-на один.

Что ж, сейчас увидим, кто чего стоит…

Блондинчик не стал выжидать и рванул вперед резвым кабаном, занося клинок. Странно, как-то слишком быстро, видно и в самом деле чувствовал себя глубоко уязвленным, пряча под маской сдержанности бурю гнева. Бретер подхватил рукоять двуручной сабли левой рукой, не по правилам — тремя пальцами на оголовье — но всей ладонью, жестко, как если бы парировал удары тяжелого меча.

Зазвенела сталь, тем чистым, пронзительным звуком, что издает отличный металл самой лучшей ковки, позволяющей парировать лезвие в лезвие. Поединщики начали с классического «квартета», по два удара, не столько ради быстрого убийства, сколько на пробу, прощупать возможности и защиту друг друга. И сразу после щеголь в белоснежной рубахе взмахнул саблей, пытаясь снести бретеру голову. Тот ушел от удара шагом назад, не скрещивая клинки, чистым маневром.

Двое заскользили по невидимому кругу, впившись друг в друга взглядами. Сияющие на утреннем солнце клинки дрожали, как серебристые змеи, ловя каждое движение противника, готовые разить и отбивать удары. Трибуны затихли, мужчины невольно склонились вперед, изображая тонких знатоков боя, женщины, не сговариваясь, раскрыли веера, скрывая горящие взгляды за расписной тканью.

Кровь и смерть возбуждают. Определенно.

Светловолосый аристократ поджал губы и снова пошел в атаку. Сабля в его руке оказалась существенно легче бретерской. Да и в мастерстве блондинчику было не отказать, его натаскивали очень хорошие учителя. Но … Два глубоких режущих удара наемный фехтовальщик отразил жесткими блоками, окончательно уверившись, что первое впечатление было верным. Светловолосый предпочитал работать на скорость и «от кисти», пользуясь легкостью своего клинка. А значит, неминуемо проигрывает в технике и быстро устает. Главное — выдержать первые наскоки, дальше будет проще.

Или нет.

Бретер задавил росток надежды, растоптав его тяжелыми сапогами сосредоточенности. Сделал пробную связку, не из самых сложных и изысканных, скорее проверяя реакцию оппонента и способность того считывать комбинации дальше типичных двоек «парирование-контратака». Блондинчик отбился резво, но опять же безыскусно, напал снова, теперь резким ударом сверху вниз, по дуге, с выходом клинка к правому уху жертвы. Бретер опять жестко парировал и отступил на шаг, разрывая дистанцию.

Он мог сразить пижона с его сабелькой прямо сейчас. Тот сделал классическую ошибку, слишком сильно размахнувшись в рубящем ударе слева направо. При этом открылось правое плечо и у бойца не оставалось пространства для маневра, чтобы уйти за счет игры ног от опережающей контратаки. На темной улице или в подставном поединке бретер сразу ударил бы восходящим уколом снизу вверх, чтобы распороть трицепс или пробить локоть. Но именно этого делать было нельзя, ни в коем случае.

Пижон должен покинуть арену целым и невредимым. Иначе сам бретер не дойдет и до замковых ворот, несмотря на все свое искусство. Когда аристократ вызовом на бой поднимает безродного выскочку до своего уровня, дозволяя скрестить мечи, это всегда действо с интересными ограничениями и оговорками. А поединки настоящей, неподдельной чести давно закончились, вместе со Старой Империей.

Не убить противника, не погибнуть самому. И закончить схватку таким образом, чтобы ублюдок с гладко выбритой рожей и завитыми в искусной прическе локонами мог затем объявить о своей безоговорочной победе. Для кого-нибудь другого задача непосильная. Но для учителя фехтования, который до того не один год бился на улицах Города…

Посмотрим.

Еще один «квартет». Пижону неплохо, да что там, очень хорошо поставили технику «косого креста» и правильной схватки за линию, легкая сабля позволяла крутить умопомрачительные связки с тройными сериями. Очень красиво, очень эффектно и — будем честны — смертоносно для обычного противника, который тренировался для войны, а не дуэли. Однако блондин чуть-чуть спешил и чрезмерно полагался на быстроту клинка. Бретер раз за разом ставил жесткую преграду, без особых изысков, плотнее сжимая левый кулак на оголовье. Он все еще проверял, не стоит ли ждать чего-то особенного. И с каждым ударом клинка по клинку все более убеждался в мысли, что шансы уйти из замка живым не слишком высоки, однако есть.

Лишь бы противник не додумался хватать за клинок свободной рукой, тогда придется либо ломать ему колено встречным ударом ноги, либо оставить без пальцев…

Бретер перехватил инициативу, атаковал сам, очень высоко, на первый взгляд опасно открывая живот. Клинки звенели, искры рассыпались кругом, увязая в песке, изрытом сапогами дуэлянтов. Ага, с дистанцией у мудака тоже проблемы, слишком полагается на выставленное вперед острие. Сейчас пижон умер второй раз, даже не догадываясь о том, что пропустил «нарезание мяса» — скользящий удар на две трети лезвия по шее, типичный прием ближнего боя, когда правильная схватка уже переходит в борьбу с выхватыванием кинжалов, заломами, плевками в рожу и укусами.

Бретер отскочил назад, снова двинулся по кругу, перехватил рукоять правильным образом, не для жесткого парирования, а быстрой, утонченной работы со сложными маневрами клинка. Ложи казались наполненными огромными разноцветными глазами экзотических созданий из-за обилия вееров, которые трепетали, имитируя движения век. Шума прибавилось — мужчины уже в голос обсуждали действия дуэлянтов. Кто-то вошел в раж настолько, что открыто ставил на победу, азартному боному с готовностью отвечали. Судя по обрывкам фраз, долетавших с трибун, в победе пижона никто не сомневался. Ставили на то, будет низкородный быдлан убит на месте или всего лишь отделается тяжкой раной.

Блондин уже не спешил атаковать, кажется, понял, что столкнулся с оппонентом, по меньшей мере, равным. Это было нехорошо, и бретер дождался очередной заявки — «до заката, он истечет кровью до заката, ставлю пять доблов!», а затем набежал частыми короткими шажками, рубя крест-накрест, быстро и сильно.

У аристократика были не по-юношески сильные руки, пусть и холеные, умащенные лучшими притираниями, как у придворной модницы. И хорошая выдержка, это стоило признать. Столкнувшись с бешеным напором, блондин упер в пояс левую руку, встал, как скала — ни шагу назад — и сосредоточился на стремительной работе клинком, гася серию атак мастера фехтования, контратакуя в ответ. Искры теперь сыпались огненным дождем, сталь гремела на разные голоса, от глухого стука до пронзительного визга. Хотя солнце еще только взбиралось по небосводу, и царила приятная утренняя прохлада, рубашки бойцов промокли насквозь от пота. Изысканная прическа блондина пришла в сущий беспорядок, сабля бретера срезала один из локонов, благо те были хорошо залакированы и давали прекрасную опору клинку.

Какая-то дама с громким стоном демонстративно и трагически лишилась чувств. Заметались слуги, заботясь о госпоже, прочие зрители не отрывали взглядов от арены. Напускное безразличие публики слетело, как опавшие листья на ветру. До воплей в голос и скандирования «убей!», как у простонародья, не дошло, но победу юному боному желали уже в голос, без стеснения. И, разумеется, продолжали ставить на смерть и увечья.

Рубка пошла жестокая, аристократик закрутил саблей параллельно земле, вытягивая руку почти на всю длину, стараясь достать бретера то поверх, то ниже более тяжелого двуручного клинка. Не добившись успеха, резко, без перехода сменил манеру боя и атаковал ноги, да так, что едва не подсек сухожилия. Отразил глубокий выпад, нацеленный в переносицу, снова перенес клинок налево и ударил снизу вверх, наискось. Брызнула кровь, обильно, играя на солнце красивыми карминовыми оттенками круглых капель.

Бретер отступил назад, отяжелевшими шагами, подволакивая ноги, опустил клинок так низко, что сабля загребала песчинки. Рубаха на животе разошлась эффектным разрезом, словно бритвой провели, кровь стекала за кожаный пояс. Блондин тоже отступил, дернул рукой, стряхивая кровь с клинка.

Мастер фехтования посмотрел ему прямо в глаза, и увидел в глубине синих зрачков страх. Настоящий, неподдельный. Значит, аристократик все понял. Почувствовал тот момент, когда бретер вскинул саблю в, казалось, безнадежной, неудачной попытке парировать, и холодное острие легко, словно пушинка — незаметно для публики! — скользнуло по шее блондина, там, где под тонкой кожей бьется главная жила. Скользнуло, не оставив ни царапины, даже следа на пудре, что избавляет кожу от плебейского потного блеска.

Противник был убит в третий раз, но теперь, в отличие от двух предыдущих, он это понял. Осталось посмотреть, какие выводы сделает напудренный боном. И есть ли в душе юнца хоть какие-то понятия о благородстве. Говорили, что да, и сейчас это предстояло проверить.

— Достопочтенный господин… — бретер поклонился, держа саблю как можно более неловко и не спуская косого взгляда с противника. — Я надеюсь, вы получили удовлетворение?

Левой рукой он зажал рану, чувствуя, как теплая жидкость продолжает сочиться меж пальцев. Некстати подумалось, что правильно сделал, сняв перчатки, иначе сейчас одна из них оказалась бы непоправимо испорчена. И еще мысль пробежала вслед за товаркой — вот, случился шедевр фехтовального мастерства, о котором никто не узнает и никто не оценит. Наносить смертоносные удары — это высокое искусство, однако получить строго отмеренную рану, которая будет очень впечатляюще выглядеть и притом не опасна для жизни… вот свидетельство подлинного мастерства. Бретер вытер со лба холодный пот, оставив кровавый мазок через пол-лица, и пошатнулся, отчасти из-за накатывающей слабости — кровопотеря то никуда не делась — отчасти от нахлынувшего понимания, как близко он сейчас разошелся со смертью. Пожалуй, ближе, чем когда-либо.

И никто ничего не заметил.

Трибуны бушевали, а дуэлянты сумрачно глядели друг на друга, ведя беззвучный диалог. Боном получил свою кровь, которой было вполне достаточно, чтобы смыть «оскорбление» и честно рассказывать увлеченным дамам о победе над мастером фехтования с неподдельной грамотой почтенного, уважаемого братства. А еще получил незаметную и впечатляющую демонстрацию того, что его жизнь была в руках соперника.

Скрипя зубами от унижения, бретер склонился еще ниже. Ничего, это можно вынести, глубже поклоны — дольше жизнь. Он вынесет — и будет жить дальше, заботясь о том, о ком надлежит заботиться. Всегда наособицу, в стороне, и всегда рядом. Боном скривил губы и очень медленно, явно преодолевая себя, скупо кивнул. Переложил клинок под мышку левой руки, тряхнул кистью правой, изрядно уставшей после короткого, но жесткого боя. Трибуны рукоплескали благородному герою, изысканному победителю, который оказался безупречен и в бою, и в победе.

Надо будет потом зайти в храм, принести жертву Пантократору, подумал бретер. Свечи, молитвы, немного золота — много то нет — и все остальное, как положено. Каждому свое. Блондинчику, который оказался не такой уж сволочью, победа и слава. Безвестному фехтовальщику — жизнь и …

Последнюю мысль он буквально задушил, избегая кинуть даже случайный взгляд на ложи. Ничем не выдать себя. Ни единым взглядом. Поклон достопочтенной публике, не забыть шаркнуть от слабости, а также пролить побольше крови на песок из ладони. Да, проклятый песок… этим утром немой свидетель многих смертей получил свою порцию красной жидкости, пусть и не так много, как ожидал.

Фехтовальщик не видел, как напудренное лицо светловолосого противника передернулось в гримасе нерешительного, запоздалого раздумья. Так возвращаются мыслями к уже принятому решению, проваливаясь в мучительное сомнение — а правилен ли был выбор? Не поздно ли все изменить? Бретер вообще плохо видел, сабля противника не прорезала брюшину, однако оставила длинный разрез, так что крови боец потерял достаточно. Перед глазами замельтешили туманные пятна, в ушах монотонно гудело, как будто арену окружил рой пчел. И только блестящая подготовка, а также многолетний опыт позволили мастеру вовремя заметить размытую тень, что мелькнула на самом краю затуманенного зрения. Дальше все сделали память рук и навыки, отточенные до совершенства многими тысячами повторений.

Металл пронзительно лязгнул, от лезвий полетели мелкие острые чешуйки, когда бретер встретил прямым блоком удар. Двуручный хват и более тяжелый клинок разбили вдребезги предательскую атаку. Бретер еще не успел осознать происходящее, а тело само провело выпад справа, обманный, чтобы враг потерял темп, заполошно вскинув саблю, уже непоправимо опаздывая. Затем шаг вперед с одновременным замахом над головой. И удар. У него есть красивое название — «достойный поклон Смерти», однако в братствах его именовали просто — «удача гробовщика». Сверху вниз и наискось, с подшагом, доворотом корпуса направо и дополнительным усилением за счет легкого приседа. Очень простой удар, самый страшный из обширного арсенала боевых приемов. Требует хорошего клинка, потому что клинок нехороший имеет шансы поломаться о кости или доспех. И после «удачи» лекарю остается мало работы, зато намечается прибыток у гробовщика, отсюда и название.

На молодом бономе, который вознамерился отхватить больше, чем было позволено судьбой, доспехов не имелось, а двуручная сабля бретера оказалась очень хороша. И юноша умер на месте.

Изящный клинок под одну руку с замкнутым эфесом сначала воткнулся кончиком в желтый песок, затем накренился и медленно упал, почти беззвучно. Тишина повисла над ареной. Кто-то лишился чувств, на этот раз по-настоящему. Скрипели доспехи замковой охраны, торопившейся к воротам, блокируя выходы с восьмиугольника. Песок арены жадно напитывался кровью, которая уже не хлестала — сердце жертвы остановилось почти мгновенно — а текла ровно и обильно, как из опрокинутого кувшина.

— А-а-а… чтоб тебя… — прошептал бретер, выпрямляясь и крепче взявшись за рукоять, обтянутую шероховатой кожей. Боец отчетливо понял, что вписал свое имя в легенды. Но обойдется ему это дорого, очень дорого.

И легенда закончится прямо здесь, этим хорошим весенним утром.

* * *

— Господин?

Раньян очнулся от воспоминаний, молча повернул голову в сторону слуги. Руки в плотных перчатках остались недвижимы, едва касаясь рукояти меча с узким клинком и очень длинной рукоятью. Мрачный и траурный — черные волосы, черные усы и борода клинышком, черные перчатки, даже кожаная кираса под плащом, и та покрашена в черный цвет — воин походил на зловещую птицу, что нахохлилась в глубоком кресле.

Грималь шагнул вперед и протянул хозяину тонкий пергаментный свиток, перевязанный простой бечевкой. Лаконично сообщил:

— Из Города.

Раньян сорвал восковую печать, развернул свиток и прочитал несколько очень коротких строк.

— Она… — сказал бретер и замолчал, оборвав себя в самом начале фразы.

Пауза длилась долго. Слуга терпеливо ждал, привычный к тому, что хозяин, как правило, без спешки думает, а затем очень быстро действует. Однако в этот раз черноволосый убийца молчал слишком долго. Тонкая свеча в медном подсвечнике растаяла на четверть, бродячий монах за окном успел прочитать три полные молитвы с восславлением главных Атрибутов Пантократора, а Раньян продолжал смотреть в пустоту остановившимся взглядом. Как будто в чем-то сомневался. Или даже чего-то опасался.

— Беспорядки нарастают, — наконец вымолвил мастер. — Поминовение закончилось, грядет Турнир, и в столице неспокойно. Что-то будет… И она там. Наконец-то. Это добрая весть.

— Мы отправляемся? — позволил себе вопрос Грималь.

— Нет, — почти сразу отозвался Раньян. — Мы выждем несколько дней. Если кто-то следил за тобой…

Грималь возмущено вскинулся, но хозяин оборвал его готовую вырваться тираду коротким жестом. Слуга вспомнил, кто здесь кто и понуро закрыл рот.

— Если кто-то следил за тобой при помощи волшебства, — уточнил Раньян, и на этот раз Грималь понимающе кивнул, соглашаясь, что такое возможно. — Пусть думает, что вести незначительные и неважные. Мы выждем три дня. И после…

Бретер единым легким движением встал, подхватив меч. Качнул головой, еще больше напоминая хищную птицу, готовую впиться безжалостным клювом.

Грималь понял, что продолжения не будет, поклонился и вышел.

— И после мы, наконец, снова встретимся, — прошептал Раньян, машинально потирая вновь разболевшийся шрам на животе.

Часть I

Наука боли

Глава 1

Бродяжка

На узкой двери, сколоченной из старых, изрядно поеденных древоточцем досок, зеленела металлическая пластина с кольцом на петле — и ручка, и молоточек одновременно. Судя по налету, покрывшему медь, кольцо не чистили самое меньшее пару лет, скорее всего дольше. Елена отступила на шаг и еще раз внимательно осмотрелась. Дом больше всего походил на старую, заброшенную крепость, точнее маленькую крепостицу. И меньше всего на школу преуспевающего фехтмейстера.

Женщина оглянулась в сторону Улицы Вольных Клинков, где уже зажигали веревочные и восковые факелы на фонарных столбах. А рано здесь включают ночное освещение! Елена вдохнула сырой запах близкой реки, амбре в причудливых пропорциях смешало богатейшие оттенки дохлятины и прочего мусора. Надо было решаться. Решаться категорически не хотелось. Теперь, в финале долгого и тяжелого пути Елену охватила робость, как перед экзаменом, к которому едва-едва готова. Ей овладело стойкое ощущение, что ничего хорошего за дверью не ждет. Прямо-таки совсем ничего.

Прикусив губу, женщина стукнула кольцом о пластину. Вышло слабо и жалко, отчасти из-за слабенького, нерешительного удара, отчасти потому, что кольцом долго не пользовались, оно буквально приклеилось к петле из-за уличной пыли, сцементированной сыростью. Прикусив еще сильнее, мало не до крови, Лена стукнула опять, изо всех сил. На этот раз вышло достаточно громко. И ничего не произошло.

За спиной раздался шорох, будто мышь в углу пробежала по сухим листьям. Лена обернулась, как раз настолько быстро, чтобы заметить, как несколько вихрастых маленьких голов убрались по укрытиям, втянулись, как улитки в раковины. Похоже какие-то дети, следившие за непрошеным гостем. Елена встала на пол-оборота к двери и припомнила, что детей здесь нет. Есть маленькие взрослые, которые должны как можно быстрее подрасти и тянуть рабочую лямку наравне с большими в каждодневной борьбе за существование. Кстати, эту же самую борьбу Елена теперь ведет сама, причем в полном одиночестве. Кинжал под рукавом на левом предплечье, казалось, нагрелся сам собой, но женщину морозило от нервного ожидания. Встречу с фехтмейстером она представляла в самых разных видах, но только не так.

Новый стук кольца. Зеленоватые хлопья попадали на выложенную плоскими камнями площадку, что заменяла дому крыльцо, так что на этот раз металл прозвучал вполне громко и отчетливо.

Стук, стук, стук.

И снова ничего не произошло. Елена терпеливо ждала. Солнце садилось, на улицу легли долгие мрачные тени, ощутимо повеяло холодным ветерком. Спиной, затылком, всей кожей женщина чувствовала скрытые взгляды из каждой щели, дырки от сучка. За ней наблюдали и весьма внимательно, поэтому Елена порадовалась, что кожаная сумочка-кошель надежно скрыта под плащом и не мозолит чужие глаза.

Наконец за дверью послышался какой-то шум, слабо идентифицируемый из-за толщины досок, но свидетельствующий о некой жизни по ту сторону. С громким стуком отворилось маленькое, забранное частой решеткой окошечко на уровне лениных ключиц. Окошко больше всего походило на бойницу, расстояние меж прутьев отлично подходило, чтобы пропустить изнутри арбалетную стрелу. Лена сглотнула, понимая, насколько она сейчас открыта и уязвима.

— Чего надо? — глухо спросили изнутри. Голос был какой-то невыразительный, как лист, что полежал на сырой земле и потерял все цвета, а равно и перепонки между жилками.

Елена склонилась ниже, так, чтобы ответ не ушел далее решетки.

— Я ищу господина Фигуэредо по прозвищу «Чертежник», — сказала она.

Пауза длилась с полминуты, может и дольше.

— А зачем? — недовольно и подозрительно вопросил бесцветный невидимка.

Елена задумалась, перебирая варианты ответа. Все ее фантазии об этом разговоре, так или иначе, крутились вокруг личной встречи с неведомым Чертежником. Беседа с пустотой, которая к тому же могла в любой момент закрыться на замок, не предусматривался, и женщина плохо себе представляла, что здесь нужно сказать.

— Меня послал Венсан Монгайяр, — она все же решилась взять быка за рога.

И снова пауза, но … теперь казалось, что по ту сторону оконца сгущается недовольное подозрение.

— Ничего про такого не знаю, — отрезал голос, и бойница с лязгом затворилась. Прогремел засов, и Лена осталась перед наглухо запертой дверью, как перед неприступным замком.

— Э-э-э … протянула она, не в силах поверить, что на этом все закончилось, и слушателей больше нет.

— Черт тебя дери! — сказала Елена затем, уже с куда больше выразительностью.

Вечер подкрадывался все быстрее и откровеннее. Фонарный свет уже решительно побеждал угасающее солнце, через несколько минут из-за высоких крыш появится и огромная бледная луна. Елена отчетливо поняла, что шансы провести первую ночь в Городе на улице совсем не иллюзорны, можно даже сказать, очень велики. И это было без преувеличения страшно, учитывая взгляды, которые ползали по телу, будто щупальца. Лена физически ощущала, как невидимые наблюдатели измеряют и взвешивают профит, который можно с нее получить.

И это, черт возьми, почти благополучный квартал, а что же творится в местных трущобах и гетто? И как она станет различать местные районы? Сейчас женщина понимала, что это было не слишком разумно — переться в Город на ночь глядя. Вначале следовало найти пристанище в пригороде, сделать несколько пробных вылазок в столицу, посмотреть, что и как здесь организовано.

Впрочем, теперь жалеть уже поздно. Елена скрипнула зубами и заколотила кольцом уже по-взрослому, изо всех сил. На этот раз заслонка отворилась куда быстрее. И, если можно так сказать, намного злобнее. Тирада изнутри соответствовала:

— Слышь, коза драная, вали отсюда, пока стрелу в брюхо не получила.

Вместо ответа Елена постучала о решетку кинжалом Шарлея, так, чтобы невидимый склочник увидел характерную рукоять без гарды и граненый клинок в полупрозрачных костяных ножнах. Изнутри послышался странный звук, а затем наступил очередной акт молчания, которое, похоже, стало нездоровой традиции в затянувшейся беседе. Когда Елена уже решила, что и это не сработало, загремел отпираемый замок. Двери отворилась едва-едва, не шире ладони, неожиданно тихо на хорошо смазанных петлях.

— Заходи, — буркнули из темноты.

Елена скинула понягу, перехватила удобнее торбу, что походила на длинную распоротую наволочку, и боком протиснулась в дверь, выдохнув, чтобы не застрять. Кинжал она сунула за пояс.

— Поклажу в угол. Иди за мной, — недовольно приказала темная фигура, тщательно заперев дверь. Прежде чем хлопнуло окошко, Елена вскользь увидела лицо хозяина «замка», точнее набор черт, плохо видных в тусклом свете. Сплошные углы и прямые линии, сложенные в нечто крайне брюзгливое, отмеченное непреходящей печатью злого недовольства.

Идти было непросто, двигаться пришлось фактически на ощупь. После короткого коридора, в котором пахло хорошо выдержанной плесенью, открылась комната неопределенного объема. Скорее даже зала, судя по эху шагов. Заскрипел механизм, будто пружинку заводили, во тьме загорелся синеватый огонек, который окреп и раскинул вокруг лучи хорошо знакомого синего оттенка. Лампа с кристаллом лунного света, предмет дорогой, но похоже, очень старый, на последнем издыхании. Надо полагать, остатки былой роскоши. Темный силуэт встал на цыпочки — хозяин дома оказался ростом на две ладони выше Елены, что по местным критериям делало его очень высоким — повесил светильник на цепочку. Женщина быстро огляделась.

Да, не комната, но зал, причем явно тренировочный … во всяком случае когда-то, достаточно давно. Большой, так что здесь могло бы заниматься, не мешая друг другу, две или даже три пары бойцов. Пол выложен каменной плиткой в виде белых квадратов с черными прожилками. Хотя нет, прожилки оказались чем-то похожим на … Елена не знала, как называется способ украшения, когда в процарапанные на броне желобки заколачивалась цветная проволока, медная, серебряная или даже золотая, так, чтобы получился яркий, контрастный узор или рисунок. Здесь желобки проскребли прямо в камне и заполнили какой-то черной массой. Время сильно затерло рисунки, однако они еще неплохо угадывались — несколько окружностей разного диаметра с линиями внутри, как на компасе.

Деревянные стены так же потемнели от времени до почти черного цвета, вдоль одной, что по правую руку, стояли козлы, хранившие скудный инвентарь — короткое копье с несоразмерно длинным наконечником в виде равнобедренного треугольника, несколько прямых одноручных мечей разной длины, тяжелый меч-палаш типа того, что носил Кай. Пара типично бретерских сабель, похожих на оружие Шарлея. Палки и шесты. Остальное, видимо, скрывалось в большом сундуке, который больше походил на гроб.

Противоположная — левая — стена удивительно напоминала тир, к ней были приколочены деревянные шиты в рост Елены с контурами человеческих фигур, выполненных красками разных цветов. Похоже, это была своего рода иконографика с начертанием уязвимых мест и вариантами атак разным оружием. Бить предлагалось просто человека, а также бойца в относительно легком доспехе и наконец, тяжелого латника. Самый большой прямоугольник был из полотна, на ткани светились тонкими красными линиями четыре длинных обоюдоострых стрелы, которые образовали восьмиугольную звезду. Еще две линии перечеркивали получившуюся фигуру горизонтально, выше и ниже серединной. Каждый луч был пронумерован и отмечен собственной литирой. В центре зала стоял, чуть накренившись, деревянный болван, растрескавшийся и основательно побитый. Когда-то манекен, очевидно, вращался на платформе в виде колеса, теперь механизм заклинило даже на несведущий взгляд Елены.

Третья стена, прямо напротив дверного проема, была в свое время одним большим окном, скорее даже выходом на террасу, теперь же ее закрывали большие ставни, покосившиеся и подпертые для верности шестами. Палки смахивали на тренировочный инвентарь, которому нашли более актуальное применение.

Зал носил явственный отпечаток заброшенности, на большей части снарядов покоился слой непотревоженной пыли, а краски скрывались под многослойной паутиной. Более-менее жилым выглядел лишь уголок рядом с сундуком, где стояла кровать-топчан. Рядом с кроватью вызывающе лежал опрокинутый на бок ночной горшок из красного терракота, на растрескавшемся дне подмигивал синей краской одинокий глаз.

— Назовись.

Теперь Елена смогла, наконец, более внимательно присмотреться к хозяину запущенного жилья. Он был, как упоминалось выше, высоким даже по меркам ее мира, а по местным, наверное, считался бы великаном, не будь он болезненно худым, на грани изможденности. Так, что одежда — траурно-черный и многократно штопаный камзол без рукавов поверх льняной рубахи — висела на обтянутых тощей плотью костях, словно тряпье на пугале. Лицо было бритым, а волосы отпущены до плеч и забраны в длинный хвост, перевязанный шнурком, так, чтобы концы лежали, чуть свешиваясь, на плечах. Шевелюра у хозяина отливала снежной белизной, непохоже на обычную седину, скорее то была какая-то специфическая форма альбинизма. Из-под кустистых бровей сверкали маленькие глазки, круглые, как у совы.

На мудрого наставника-фехтмейстера это пугало смахивало примерно так же, как сама девушка на рыцаря. Зато хорошо соответствовало описанию Шарлея — злобный человек, ненавидящий род людской и желающий, чтобы оный род был в курсе.

— Имя, — сердито повторил беловолосый.

— Хе… — женщина запнулась, вовремя припомнив, что называться именем из Пустошей сейчас категорически не с руки.

— Вэндера, — быстро сымпровизировала она.

— Странница? — хмыкнул Чертежник, обозревая незваную гостью с головы до ног и в обратном порядке. — Бродяга. Что ж, тебе подходит.

«Да на себя посмотри, чучело пыльное» — подумала Елена, однако промолчала.

— Дай, — Чертежник властно протянул руку. Женщина поколебалась пару мгновений, затем вложила кинжал в ладонь, неприятно похожую на лысого паука с длинными лапками.

— Да, знакомая вещица, на ее счету много жизней, Хотя под слабую руку Венсан предпочитал клевец, — Фигуэредо покрутил оружие, критически сощурившись. Искоса глянул на собеседницу. — Сняла с трупа?

— Это подарок, — сухо отрезала «Вэндера».

— Да неужто, — скептически хмыкнул Чертежник.

Снаружи зазвонили колокола, глухо и весьма далеко. Вечерняя молитва, пора отчитаться Пантократору в дневных свершениях и отойти ко сну.

— Ты была его подстилкой? — прямо рубанул Фигуэредо. — Обокрала?

Елене пришлось сделать очень серьезное усилие, чтобы не плюнуть в рожу больному уроду.

«Только он сможет превратить тебя в настоящего бойца»

— Нет.

— А по-моему ты его шлюха, — чучело откровенно веселилось, читая на лице молодой женщины ярость и гневное желание дать хаму по физиономии.

— Нет, мастер, — Елена склонила голову, душа естественные порывы.

Не время. И она знала, на что шла. Вежливость сам по себе была не в цене под солнцем и луной этого мира. А уважение к ученикам в цеховом обществе считалось извращением. Да и вряд ли получится дать мудаку пощечину. Фехтмейстер, чтоб его.

— Ма-а-астер… — растягивая гласные, вымолвил Чертежник. И резко спросил. — Ладно, говори, что нужно.

— Венсан Монгайяр передает привет и наилучшие пожелания, — заученно повторила Елена. — Он просил взять меня в ученицы и обучить науке… — она на мгновение запнулась, вспоминая правильные слова. — Науке о геометрии круга и восьмидесяти трех углах человеческого тела, а также шестнадцати простым и шестнадцати сложным приемам и уловкам.

Фигуэредо помолчал, перебирая кинжал в длинных пальцах, Затем сделал неожиданное движение вперед, с размаху ткнул Елену ножнами под дых. Все это произошло очень быстро и совершенно внезапно, без всякого перехода и знака. Вот она стояла, почтительно склонив голову под низко надвинутой шляпой-треуголкой. А вот уже лежит на каменном полу, по-рыбьи разевая рот, не в силах глотнуть воздух.

— Ни внимательности, ни быстроты…

Чертежник еще раз провернул кинжал меж пальцев, как барабанную палочку, обнажил узкий граненый клинок, больше похожий на толстое шило. Глянул сверху вниз с выражением бесконечного презрения на узком бледном лице.

— Но почему ты, жалкое отродье, шлюха и дочь шлюхи, тварь низшего порядка, втемяшила себе в голову мысль, что можешь стать моей ученицей?

Женщина таки сумела вдохнуть живительный воздух. Диафрагма болела так, словно удар был нанесен острием клинка, а не тупым концом полированной костяшки.

— Я был величайшим из великих, — пробормотал Чертежник, скорее самому себе, нежели поверженной Елене. — Я учил лучших из лучших… И что теперь? Лунный Жнец, должно быть, решил посмеяться надо мной.

Он снова глянул на «Вэндеру» и двинул челюстями так, словно один лишь ее вид вызывал непереносимую оскомину.

— Так почему же ты решила, что можешь осквернить своими отвратительными, бесполезными бабскими руками мое сокровенное знание? Мое Àrd-Ealain, Высокое Искусство Смерти, что я постигал без малого полвека?

Слезы наворачивались на глаза, душа пылала в огне злости, переходящей в ненависть. Горечь подступила к основанию языка. Но Елена снова опустила взгляд, скрипя зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся в мельчайшие осколки.

— Потому что я должна овладеть Àrd-Ealain, глухо выдавила она, стиснув кулаки, такие бесполезные перед фехтмейстером. — Потому что за мной идут враги, сильные и могущественные. Рано или поздно они меня настигнут. И Венсан сказал, что только вы можете сделать меня настоящим бойцом.

Фигуэредо помолчал, затем тяжело вздохнул.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— О, господи, — вздохнул Чертежник. Казалось, нельзя продемонстрировать больше презрения, чем он уже показал, но старому учителю это невообразимым образом удалось. В каждом скупом жесте, в каждой нотке голоса.

— У тебя есть хоть какой-нибудь опыт?

— Д-д … Нет, — женщина хотела сослаться на свой навык боя рапирой, но вспомнила с какой легкостью Фигуэредо послал ее в нокаут. А еще припомнила итог учебной схватки с Каем. Печально, однако, здесь, с настоящими клинками и настоящими ранами ее умения оказались бесполезны. Точнее она предполагала, что навыки работы с дистанцией дадут какой-то бонус, однако начинать все равно следовало с местной базы.

Колокола умолкли. Чертежник пожевал бесцветными губами. Женщина с трудом поднялась на ватных ногах.

— Ты понимаешь, что чересчур стара? — Фигуэредо снова измерил ее взглядом. — Длинные руки это хорошо, сильные ноги, да. — Но чтобы выучиться правильному бою, начинать следовало намного, намного раньше.

— Шар … Монгайяр говорил то же самое, лет на пять.

— Пять лет! — громко фыркнул Чертежник. — Жнец был к тебе слишком добр. Женщина существо изначально ущербное по природе своей. Ее кости тонки, мышцы слабы и телесную немощь можно уравновесить лишь изощренным мастерством. Поэтому, чтобы ступить хотя бы на одну ступеньку ниже обычного бойца, женщине требуется в два раза больше времени и усилий. Если враги столь опасны, ты должна была взять клинок в руки лишь на день позже своего первого шага! Но время это единственное, что нельзя вернуть. Теперь никто, даже сам Пантократор уже не сможет сделать из тебя хорошего бойца!

Фигуэредо отвернулся и скрестил руки на груди.

— Это невозможно, — коротко приговорил он. — Уходи.

Елена стояла, чуть покачиваясь, стараясь подавить приступ дурноты. Не в силах поверить, что все закончилось… вот так. Она как то по умолчанию предполагала, что рекомендация Шарлея станет входным билетом, а выяснилось, что Чертежник плевать хотел на все отзывы. А еще этот мудила не только мизантроп, но и отмороженный на всю башку женоненавистник.

Значит, все было зря?.. И теперь ее ждут мрачные улицы Города, враждебные к одинокой страннице почище северных Пустошей? Все напрасно?

Елена, наконец, почувствовала, что стоит более-менее прочно.

— Отдай кинжал, — сказала она, протягивая руку и надеясь, что это выглядит столь же требовательно, как немногим ранее в исполнении Чертежника.

— Что? — фехтмейстер воззрился на гостью с видом запредельного изумления.

— Отдай нож, — повторила женщина. — Его подарил мне Венсан Монгайяр после того как дал совет найти тебя. Венсан сказал, что лишь тебе по силам такое наставничество. Что ж, наверное, он ошибся. Отдай нож, я пойду искать другого мастера, который не боится трудных задач.

— Возьми, — Фигуэредо чуть вытянул руку, однако задержал ее так, что рукоять кинжала остановилась в пустоте, не доставая ладони до вытянутых пальцев Елены.

Женщина стиснула зубы, чувствуя себя полной дурой. Горячий монолог, который удалось выпалить на одном дыхании, почти не запнувшись, отнял последние капли сил. В первую очередь душевных. Очень хотелось сесть на холодный каменный пол и заплакать. Останавливало лишь понимание того, что Фигуэредо лишь порадуется ее слезам, а прочему миру вообще на нее плевать.

— Что ж, стержень в тебе какой-никакой есть, — отметил, наконец, Чертежник, по-прежнему не возвращая клинок. — Но слабый. А блефовать не умеешь. И, конечно же, никто другой тебя в ученицы не возьмет, безродную одиночку. Но если и возьмет, удачи в том для тебя не будет. Мейстеры высокого полета нынче берут в ученики лишь благородных. А у тех, что пониже, тебя сразу попробуют на умение и прочность другие ученики. Попортят и ножами… и не ножами. Потому что баба с клинком в руке — не баба, но человек с оружием, который взял его по своей воле и готов к последствиям.

Елене казалось, что сейчас у нее и зубы раскрошатся, и порвутся мышцы челюстей. Она пыталась держать уже не «покерфейс», а хотя бы его осколки. Ради остатков самоуважения.

Закончив необычно долгий спич, Фигуэредо в очередной раз смерил ее пронзительным взглядом. Только сейчас Елена заметила, что глаза Чертежника блестят неестественно ярко, и это вряд ли следствие наркотиков. А ведь, похоже, злобный хрен тяжело и хронически болен. Теперь Елена чувствовала только безмерную усталость. И желание закончить это бесполезное, очень грустное мероприятие.

— Отдай, — голос ее оказался тусклым, лишенным красок, но женщине было уже все равно. — Верни мне оружие, и я пойду. Будь, что будет.

Она помолчала несколько мгновений. И закончила, глядя прямо в глаза фехтмейстера:

— А ты останешься здесь.

И Елена могла бы поклясться. что Фигуэредо прочитал в ее глазах несказанное:

«Останешься и сдохнешь здесь, в пыльном зале, одинокий, никому не нужный. Забытый»

Фехтмейстер высоко подбросил и легко поймал кинжал. Чем бы ни хворал мерзкий склочник, на координации это не сказалось. Двигался мастер с легкостью учителя танцев.

— Что ж… — Чертежник улыбнулся, впервые за все время беседы, и Елена вздрогнула. В тенях магической лампы женщине показалось, что перед ней ухмыляется, скаля желтоватые зубы, старый череп. В старом фехтмейстере произошла некая перемена, совершенно непонятная и оттого настораживающая.

— Ты уверена? — спросил, как плюнул, Чертежник.

— Да, — ответила Елена, поймав бесшабашную волну в стиле «однова живем!». И еще мимолетно подумав, что Елена, Хель, Тейна, Вэндера… многовато имен для одного человека.

— Полные сил мужи, бывало, уходили из этого места в слезах, а ты им не чета.

Елена хотела, было, ответить «я постараюсь», но осеклась, поняв, что такой ответ здесь неприемлем. В этом зале не старались. Здесь делали. Или уходили в слезах.

— Да, — лаконично сказала она.

— Ты ведь знаешь, что по священным традициям цеховых судебников я могу забить ученика до смерти. И затем, чтобы избежать наказания, достаточно лишь поклясться, что это вышло случайно, против умысла.

— Да.

— Смелая. Или бесконечно глупая. Думаю, второе, — хмыкнул Чертежник. — И ты, надеюсь, не думаешь, что я стану учить тебя бесплатно? — прищурился мастер.

На самом деле женщина такую надежду лелеяла, но теперь с ней пришлось распрощаться. Как и с предполагаемым образом старого мудрого «гриззледа», преисполненного внешней сердитости, однако доброго в глубине сердца своего.

— Добл в месяц, — выставил ценник Фигуэредо, приняв молчание визави за согласие.

Елена засопела, окончательно выбитая из равновесия. Добл это островной аналог «хорошего» золотого мерка, который в свою очередь равноценен шестнадцати серебряным копам. Но добл ценится выше, потому что Остров чеканит хорошую монету, лучше основательно полегчавших континентальных монет. Это уже семнадцать-восемнадцать, а то и все двадцать коп. Месячная плата хорошего — не лучшего, но хорошего — пехотинца без стальной брони, но с оружием.

В кошеле на поясе у Елены звенело серебра — полукоп и умеренно «худых» королевских тынф — примерно на полтора мерка, остатки «выходного пособия», врученного Сантели. Городских цен женщина еще не знала, но уже явственно поняла, что финансовая пропасть внезапно разверзлась у самых подошв. А ботинки, к слову, протерлись уже до второго слоя козлиной кожи и настоятельно требовали починки.

— Добл в месяц, — кивнула она.

— Как пожелаешь, — еще шире оскалился фехтмейстер. Вернул кинжал хозяйке и неожиданно приказал совершенно иным тоном, с категоричной, непреклонной требовательностью. — На колени!

«Вот это повороты!»

Ноги у Елены-Вэндеры подломились будто сами собой, коленные чашечки больно стукнулись о каменный пол. Фигуэредо поднял руки вверх и вперед, накрывая женщину рваной тенью, как гигантская летучая мышь.

— Пантократор свидетель, пред образом Отца Мечей и Первого Учителя я беру тебя в ученицы. Пока сможешь платить за обучение, я открою тебе секреты клинка — длинного и короткого, изогнутого и прямого, а также поведаю о тайнах копья и властелина оружия — кинжала. Если мое знание окажется не подвластно твоему разуму и телу, я изгоню тебя. Если укрепишься в Искусстве, я назову тебя подмастерьем и позволю открыто назваться моей ученицей.

Фигуэредо помолчал и добавил уже совсем другим тоном, будто исполнил навязший в зубах ритуал и опять вернулся к себе прежнему:

— А мастером тебе все равно не стать никогда, так что и говорить об этом нет нужды. Но… — безобразная улыбка стала еще шире, превратившись в злой оскал. — Постижение Высокого Искусства трудно само по себе. Даже для того, кто родился бойцом. А для тебя оно станет наукой боли. Если ты готова, приходи завтра, после полуденного колокола. Кстати, не забудь первый добл, плату я беру вперед. А звать я тебя стану…

— Меня зовут… — хотела было напомнить Елена.

— Кому это нужно? — с великолепным безразличием отмахнулся Фигуэредо. — До той поры, когда я сам назову тебя подмастерьем, достойным настоящего клинка, ты ничто, ты хуже свиньи или овцы. Потому что свинья приносит пользу, ты же долгие месяцы будешь только отнимать мое время.

«И приносить тебе доблы, сушеный урод, на которые ты хоть пожрешь по-людски» — подумала Елена, однако оставила эту мысль при себе.

— Я буду звать тебя Бродяжкой, потому что большего ты недостойна. А теперь прочь с глаз моих и не вздумай осквернить это место своей беспомощностью до полуденного колокола. Прочь!

Глава 2

О сбережении и кропотливом умножении

Считается, что на виселице умирают неприятно, зато быстро. Что ж, бывает и так, однако не всегда. Веревка, узел, телосложение, мастерство палача, наконец — все имеет значение.

Этот висельник задыхался долго, неистово колотя пятками по фигурной бронзовой решетке. Флесса смотрела мимо казнимого, на гавань Малэрсида. Ветер с востока подгонял торговые суда, глубоко осевшие под тяжестью грузов, помогал выйти в открытый океан. Осень… последние недели хорошего ветра и спокойных волн. Время спешить, закрывая годовую торговлю и подводя баланс. Кто слишком торопится и свернет операции раньше срока — потеряет прибыль. Кто задержится — рискует попасть в бури. Под яркими, но уже холодными лучами солнца синяя гладь Великой Гавани искрилась сапфировой пылью. А Привратный остров с блестящей иглой маяка смотрелся подобно изысканной солонке из золота.

Второй визитер, наоборот, с живым интересом созерцал агонию. Судя по выражению неприятной, почти квадратной физиономии, подобные зрелища были ему не впервой и вызывали только живой интерес знатока. Флесса, которая по приказу чтимого отца завязала с модой рутьеров, свысока глянула на одежду гостя, который был одет как раз по-военному. Стеганая куртка с чрезмерно расширенными плечами и множеством серебряных гвоздиков, имитирующих стальной подбой бригантины. Узкие обтягивающие чулки тонкого сукна. Жесткие сапоги с расширенными носами, похожими на весло. Наемник. Не рыцарь — тот надел бы остроносые туфли, имитирующие стальной ботинок для конного боя. Не вооружен, хотя пояс при нем и с характерной потертостью там, где постоянно подвешена перевязь. За правым плечом наемника молчаливой статуей высился гвардеец из личной охраны правителя Малэрсида.

Герцог думал, шевеля седыми бровями и поглаживая хрустальный флакончик, что висел у него на шее. Казалось, неритмичный стук голых пяток по решетке владетеля нисколько не отвлекал. Скорее всего, так и было. По легенде, тридцать с лишним лет назад Старик (который тогда еще не был старым,) приказал повесить на дворцовой стене старшего брата, знаменуя, таким образом, завершение внутрисемейной конкуренции за герцогский обруч-корону. В качестве перекладины ретивые слуги использовали старый флагшток, а единственный оставшийся в живых Вартенслебен пил вино, глядя на продолжительную, очень продолжительную агонию самого ненавистного из своих врагов.

Комнату, напротив которой оказался первый висельник, новый герцог указал превратить в свой рабочий кабинет, а флагшток укрепили железом и время от времени использовали по новому назначению. Для особенных случаев или по настроению хозяина.

Наемник оторвался от созерцания трупа и начал рассматривать герб Вартенслебенов, выложенный двуцветным травертином. Флесса молча страдала, удерживая на лице маску почтительного ожидания. Тяжелая папка оттягивала руку, а сапоги для верховой езды были не разношены должным образом и сильно жали. Винить, впрочем, приходилось только себя — придворный обувщик честно предупредил о том, что надо бы подержать сапожки на подогретых колодках еще хотя бы пару дней. Для придания дивной мягкости, которой, в числе прочего, славились изделия кожевенных мастеров славного Малэрсида. Женщина не привыкла испытывать хоть какие-то ограничения, и потому неудобство ощущалось с удвоенной силой. Очень хотелось кого-нибудь выпороть кнутом.

Солнце запустило цепкие лучи сквозь решетку. Флесса машинально сморщила прямой породистый нос — шаровары висельника из пестрой ткани с подшитыми лентами быстро намокали. Герцог взял флакон и откинул золотую крышку. По кабинету заструился неописуемый аромат тончайшего южного перца, иначе именуемого «фениксом пряностей». Самой дорогой специи в мире, которую отмеряли на вес драгоценными камнями и даже в пищу не подсыпали из-за цены. Старик поднес флакон к носу, затянулся, чуть прищурившись от удовольствия. Помимо чудесного запаха перец облегчал дыхание, прочищал легкие, осушал мокроту и в целом бодрил.

— Хорошо, — сказал, наконец, грозный старик. — Считайте, договорились.

— Мое почтение и благодарность, — наемник изобразил поклон, не слишком подобострастный, но в то же время достаточно учтивый.

— Мой казначей выдаст вам средства для найма… — герцог задумался. — Пятидесяти бойцов. Хороших пехотинцев. И десятка сержантов. Этого хватит.

— Позвольте…

— Не позволю, — отрезал владетель. — Вы забываете, что я тоже немало провел в седле, с копьем в руке. Вам нужно всего лишь привести к покорности зарвавшийся монастырь. Денег у святош нет, а стены обители не ремонтировали с самого Катаклизма. Полусотни хороших воинов достаточно с избытком, даже без кавалерии.

— Осмелюсь заметить, — не унимался изрядно разочарованный рутьер. — Камень стареет медленно, так что стены там все еще вполне достойные. А монахи уступать не собираются. И настоятель весьма популярен в народе. Как мне донесли, они объявили добровольный сбор пожертвований с окружающих земель и вполне могут набрать сумму достаточную, чтобы нанять собственный отряд для обороны. Их придется вести к повиновению достаточно… энергично.

— Да будут прокляты нерадивые слуги господни, — сердито вымолвил герцог. — Которые забыли, что богу богово, а на земле, слава Пантократору, держат руку мирские владыки. Так повелось после падения Старой Империи и так должно продолжаться впредь. Хорошо, семьдесят пехотинцев. И не более.

Наемник вновь поклонился, на лице его читалось отчетливое недовольство и несогласие, однако рутьер понимал, что большего он здесь не получит.

— И передайте этому… — герцог удержал на языке готовый сорваться эпитет. — Что теперь он мне обязан еще больше. Очень крепко обязан.

— Вы могли бы написать ему, — предложил рутьер. — Я готов стать гонцом.

— Мог бы. Однако не стану. Я доверяю вашему красноречию и верю, что… — герцог усмехнулся. — Вы сможете наиболее точно и выразительно донести до его сведения всю глубину моего неудовольствия. Если облеченный властью господин не в состоянии сам решить проблему строптивых попов, это плохо говорит о нем. И со временем я обязательно вернусь к этому вопросу.

— Кажется, мой наниматель сильно пожалеет о том, что обратился к вам за помощью, — осклабился рутьер.

Гвардеец поджал губы, поймал взгляд повелителя, готовый незамедлительно покарать зарвавшегося гостя. Но герцог сегодня пребывал в относительно добром расположении духа, так что пренебрег шуткой и ограничился философской сентенцией:

— Все на свете имеет последствия, дурные и хорошие. Одни приносят мне добрые вести и получают справедливое воздаяние. Другие наоборот, умножают заботы. Им тоже… воздается.

Рутьер, кажется, хотел спросить, не является ли покойник за решеткой представителем второй группы одаренных, но сдержался и лишь молча склонил голову в знак понимания и согласия. Владетель слабым движением ладони показал, что больше не задерживает ни визитера, ни охранника. Выждав, пока закроется тяжелая дверь, старик затянулся перцем еще раз и сосредоточил внимание на младшей дочери. Как обычно, той стало неуютно под пронизывающим взглядом. И как обычно же, она привычным усилием заглушила тревогу, в свою очередь посмотрела на успокоившегося висельника, чуть приподняв левую бровь.

— Темное, кислое масло, — кратко, исчерпывающе разъяснил герцог.

Флесса понимающе склонила голову. Она слышала о купце, который привез из южных городов большую партию растительного масла по очень выгодной цене. Надо полагать, негоция вышла ему боком.

— А у нас не будет проблем с гильдией? — осторожно полюбопытствовала молодая женщина.

— Конечно, будут, — брюзгливо сообщил старик и вновь потянулся за перцем. — Все как обычно. Лисьи дети никак не могут понять, что семью Вартенслебен обманывать нельзя.

— Такие… эксцессы портят торговую репутацию, — осмелилась вставить Флесса. — Продавцы хороших товаров задумываются, стоит ли им рисковать.

— Плевать на страхи торгашей, купцы должны страдать и знать свое место, — еще более сердито ответил герцог, с великолепным безразличием опуская тот факт, что сам был одним из крупнейших негоциантов запада, представителем всех торговых интересов Острова до самых Срединных гор.

— Воистину, несчастна земля Малэрсид, — загрустил старик. — Казалось бы, солнца в достатке, рядом теплый океан. Но земля соленая. Виноград и маслица не прививаются… А ведь когда-то местные вина поставлялись даже в столицу. Теперь вместо чистого прозрачного нектара мы заправляем кушанья какой-то смолой. И самое печальное — земля соленая, а годной к пропитанию соли мы тоже лишены. Должно быть, основатели семьи Вартенслебен сильно прогневили Пантократора, и мы платим за грехи отцов и матерей.

— Почву рекомендуют обессоливать люцерной, — осторожно вставила дочь. — Также хорошо действует гипс, он связывает вредоносные примеси в доброй земле.

— Девочка моя, — покровительственно, на грани оскорбления, вымолвил герцог. — Ты думаешь, я не обращался к лучшим аграриям Ойкумены?

— Простите, чтимый отец…

— Наберутся в университетах всякой зауми, — буркнул герцог. — Люцерна, гипс, падун-трава, все это, научно говоря, паллиативы, сиречь половинчатые решения. На самом деле очистить почвы от соли могут лишь дожди или обильный полив. И пока магия не вернется в прежнем изобилии, позволяя выжимать облака досуха, наши урожаи останутся нищенскими.

Флесса склонила голову, постаравшись принять как можно более покаянный вид. Она сделала большую промашку, показав ученость не к месту и не ко времени, да еще в свете презрения патриарха Вартенслебенов к классическому образованию. Но, кажется, обошлось.

— Ну да ладно, — старик дал понять, что время перейти от пустых слов к делам. — Итак?..

Флесса с готовностью шагнула к отцу, открывая папку новомодного стиля, что пришел из Города. Дощечки, столь тонкие, что сквозь них можно было различать свет и тьму, снаружи были обтянуты тисненой кожей, а внутри покрыты специальным составом, который не пачкал содержимое и одновременно позволял делать записи стилосом, как на обычной восковой цере.

— Излагай, — повелел герцог.

— Во исполнение вашей воли, чтимый отец, я проверила бухгалтерию купеческих сообществ за этот год. Кроме того я провела ревизию всех действующих фуэров и арветтов[3] подвластных земель. Вот их перечень.

На каменный пюпитр опустился большой, сложенный вдвое пергаментный лист, исписанный очень мелким почерком от края до края, почти без полей. Похоже, фуэров и арветтов оказалось немало.

— Надо сказать, дела наши весьма запутаны. Слишком много правил, которые вводились в разное время и бессистемно, по текущим надобностям. Поэтому… — Флесса набрала воздух, решаясь. — Я взяла на себя смелость предложить реорганизацию системы торговых пошлин…

Герцог приподнял седую бровь.

— … И решить вопрос постоянного обеспечения города провиантом. Перейти от побуждающих норм к запретительным и наказующим.

— Так… — протянул герцог, щелкнув ногтем по хрусталю перечницы. Благородный материал отозвался прозрачным, исчезающе-тонким звоном. — А вот этого я тебе не поручал.

— Таков мой долг, — Флесса скромно потупилась, изобразила неглубокий поклон. — Почтительный ребенок должен стремиться угождать родителям и находить себе занятие, избегая праздности, матери всех пороков.

— Красиво сказано, — кисло улыбнулся герцог и, после короткой паузы, смилостивился. — Что ж, давай посмотрим.

— Итак… — Флесса достала уже два пергаментных листа. — Я оценила все товары, которые проходят через нашу гавань… — она сбилась на едва заметную долю мгновения, поняв, что сказала глупость и это «нашу» может ей дорого обойтись. Но в любом случае исправлять было уже поздно.

— … а также рынки и ярмарки Малэрсида. Из них достойными упоминания следует считать сто пятьдесят девять. Все их я разделила на шесть частей. Первая — ремесленные товары готовые к употреблению. Вторая — сырье. Третья — положение между сырьем и готовым продуктом.

— Как это?

— Кожа, меха, ткани, пух. Все остальное, что уже подверглось обработке, но само по себе к использованию пока непригодно.

— Продолжай.

— Четвертый список — ремесленные товары, которые уже самоценны, но закупаются оптом для мануфактур. Обувные ремни, части упряжи и так далее. Пятое — орудия труда, точильные и гончарные круги, косы, мотыги, прочее. Шестое — продовольствие и скот. Соответственно вот мои предложения относительно пошлин.

— Так… — герцог взял тонкими сильными пальцами пергамент. — И в чем суть? — старик определенно заинтересовался.

— Действующий свод чрезмерно запутан, громоздок. Много старых привилегий, слишком много отдельных фуэров и соответственно разных толкований. Приведя все к простой и понятной системе мы, почти не меняя основных ставок, сделаем бухгалтерию проще и намного удобнее для проверки. Иными словами…

— Проще собирать, труднее красть, — сформулировал герцог.

— Да.

Флесса хотела добавить еще несколько фраз, но благоразумно решила, что сейчас это не слишком уместно.

Герцог вчитался, морщась, уже не столько от недовольства, сколько из внимания. Читал он долго, сначала охватив беглым взглядом весь подробный документ, а затем разбирая каждый отдельный пункт, построчно. Флесса терпеливо ждала.

— Купцы встанут на дыбы, — подытожил герцог, внезапно, без преамбул и переходов. — Сколько они будут теперь платить… не меньше чем на двенадцатую часть больше. Достаточно, чтобы снова начать подсылать ко мне убийц. Признайся, это и есть твоя цель?

Флесса вздрогнула, однако внешне сохранила полное спокойствие. Во всяком случае ей хотелось в это верить.

— Я бы сказала, не меньше десятой, — осторожно возразила женщина. — Но… — она протянула следующий документ. — Вот те доводы, которые должны проникнуть в уши и кошельки представителей торговых сообществ.

Этот пергамент герцог побежал глазами очень быстро.

— Нет, не сработает, — хмыкнул правитель.

— Они будут платить больше, существенно больше, зато оборот ускорится, станет меньше путаницы на складах. И в целом четкие, понятные правила оздоровят коммерцию.

— На самом деле, нет, — усмехнулся герцог, теперь уже почти добродушно, но только почти. — Чем яснее и проще правила, тем сложнее их обходить. А если нечего обходить, то за что же предлагать и брать взятки? Купец проклинает и ненавидит взяточников, но первый готов «подмазать» нужное решение или привилегию.

— Я подумала об этом. Но решила, что все равно работу следует сделать. А вы распорядитесь ее результатом наилучшим образом.

— Льстишь, — хмыкнул герцог. — Безбожно. Однако лесть такая приправа, которой трудно переперчить блюдо. Я еще раз перечитаю и обдумаю это. Вводить все это сразу… преждевременно. Но сама идея…

Старик скривил тонкие, бесцветные губы.

— Сама идея не безнадежна.

Флесса склонилась опять, пряча и так едва заметную улыбку триумфа.

— Твоя задумка? — неожиданно поинтересовался герцог.

— Да. Но я использовала труды Клекена Ровийского.

— Никогда о таком не слышал.

— Это монах-книгописец, по слухам из Демиургов. Он много странствовал и написал книгу в трех частях — «О сбережении благополучия», «О кропотливом умножении достояния», и «О причудливых путях денег, а равно о шести приемах сокрытия доходов и девяти способах разоблачения оного». Она очень популярна в Городе и университетах.

— Еще один святоша… — скривился герцог.

— Его мысли разумны, — позволила себе чуть-чуть вольности Флесса.

— О сбережении благополучия, — повторил герцог. — Закажи мне копию, я хочу прочитать эту книгу.

— Ее доставят немедленно. Я подумала, что вам это будет любопытно, и переписчики изготовили две копии[4].

— Теперь провиант, — отрывисто сменил тему герцог.

— Да… — Флесса обратилась к изрядно истончившейся стопке листов в папке.

— Старая проблема Малэрсида — нехватка провианта. Наше море очень скудно, земля родит плохо, а город растет и растет. Чем больше торговли и ремесла, тем меньше земледелия. Цены на продовольствие, соответственно, тоже поднимаются, а запасы малы. Эта неприятность разрешалась закупками хлеба и обратной рентой, когда ваш чтимый дед вернулся от денежных податей к продуктовому налогу. Но сейчас город слишком расширился, а крестьяне свободны, так просто их не натурализовать. Частичное решение — льготные пошлины…

Флесса сделала паузу, вспоминая, как она проговаривала это заранее, перед зеркалом. Момент был скользкий, поскольку сейчас речь шла о тарифной политике уже не деда, а отца нынешнего герцога. Которого почтительный сын по одной легенде отравил в ходе короткой, но беспредельно жестокой схватке за власть, которая, вспыхнув лишь раз, за три месяца сократила семейство Вартенслебен в несколько раз. А по другой, менее парадной, задушил собственноручно, воздав сторицей за годы унижений.

— Ныне пошлинами облагаются только морская рыба, мед, жидкое масло, сало, смалец, пряности, фрукты. То есть роскошь и деликатесы. Это толкало купцов к завозу провианта. Но его все равно недостаточно. Побуждающие меры больше не оправдываются.

— Запреты и штрафы?

— Да. Штрафы за вывоз продовольствия вне пределов Малэрсида, всего округа, не только города. Прежде это касалось лишь рыбы и дичи, но съедобная рыба в нашей воде и так не водится, а дичь осталась лишь в охотничьем лесу. Кроме того нужна максима цен. Запрет торговли по определенным дням. И…

— И?

— Монополия на соль, — выдохнула Флесса.

— Не налог, взимаемый арветтом, — уточнил герцог. — Именно монополия?

— Да. Нам нужно больше солонины, надо заполнить подвалы хотя бы на годовой запас. С привозной солью по ярмарочным ценам, даже самой дешевой, островной, это слишком дорого.

— Флесса, — старик измерил ее холодным взглядом. — Ты предлагаешь мне устроить небольшую войну? С таким подходом мне придется утроить число палачей, чтобы гвоздевать всех смутьянов.

— Множатся слухи, что в горах после летних дождей снова неурожай, посевы гниют на корню. В прошлом году на посеянную меру зерна собрали половину. В этом хорошо, если урожай составит хотя бы треть меры. Значит, по весне цены взлетят, возможно, кратно. Нам следует запастись провизией, а гвозди для казней дешевле золота. Если соберем провианта с избытком, продадим тем же горцам, вернем с лихвой.

Герцог снова задумался. Прошел к окну, будто не замечая висельника. Флесса едва заметно скривилась, пользуясь тем, что у старика глаз на затылке не имелось. Слишком уж вонял покойник. Герцог посмотрел на гавань, обежал долгим взглядом многоцветную чешую домов, спускающихся к набережным, большую и малую верфи, корабельный арсенал, строящийся по образцу Островного. Парусов добавилось — купцы спешили покинуть удобное пристанище, ловя попутный ветер. Входящих судов было кратно меньше, от силы пять или шесть.

Осень… жизнь замирает, войны заканчиваются, и торговля сворачивается, как улитка в раковине, до возвращения тепла. Осень и зима — время пожинать результат неустанных трудов и распоряжаться накопленным в изобильные сезоны. А еще — много напряженно думать, готовясь к очередному витку жизни. Так было изначально и так будет до конца времен, вечная спираль, что непрерывно движется, оставаясь на месте.

Старик прикинул, следует ли говорить почтительной дочери, что любезная Флесса сэкономила бы немало времени и сил, обратись она сразу с почтительным вопросом. Ведь тщательно проработанный план реформации пошлин и податей лежит в потайном ящике не первый год и, честно говоря, не первое десятилетие. Но, к сожалению, переворачивать сложившуюся постройку пока слишком рано… Герцог отлично понимал пределы своей власти и не искушал судьбу сверх необходимого. Вздернуть зарвавшегося купчишку — это нормально, и путь гильдии ворчат, но в душе все относятся к подобным эксцессам с пониманием. Иногда приходится даже проявлять избыточную жестокость там, где можно обойтись без нее. Просто, чтобы поддержать образ безжалостного деспота — это полезно для дела и власти. Люди смотрят на жестокого, но сдержанного бонома семьи Вартенслебен, и сравнивают с высокородными упырями из южных городов, где вполне могут вздернуть всех сокольников за болезнь любимой охотничьей птицы.

Но крушить строение, которое возводилось десятилетиями… Именно этим сейчас занимается юный император в Мильвессе, забыв, что его власть за стенами дворца весьма зыбка и заканчивается там, где начинаются интересы Двадцати Двух, Острова и купеческих гильдий.

Не время. К сожалению — еще не время. Нужно дождаться правильного момента, какого-то сокрушительного бедствия, чтобы ужас захлестнул все вокруг, и никто не обращал внимания на переписанные фуэры, отозванные привилегии, исчезновения вредоносных смутьянов. А потом все смирятся с новым порядком, потому что он станет привычным.

Наступит ли такое время при его жизни? Или то заботы следующих поколений? Но кто же тогда примет бремя? Флесса? Кай? Следует ли ободрить девчонку, подталкивая ее дальше? Или наоборот, осадить, чтобы она не думала раньше времени о том, сколь удобной может быть герцогская корона, и как невесомо удобен перстень с владетельной печатью. Впрочем, Флесса азартна и властолюбива, она безусловно думает об этом ежедневно. Требуется, чтобы мысли оставались лишь мыслями, причем отдаваясь нестерпимым ужасом.

Или все же…

Надо решаться. Притоптать чрезмерно выросший побег, пока тот не оплел ствол отцовского дерева, лишив солнца. Или наоборот, рискнуть, отпустив юное деревце в полный рост.

«Власть — как тончайший фарфор» — так говорил отец. — «Это хрупкая штука, и она не терпит посягательств»

— Неплохая работа, — сказал он, не оборачиваясь, цедя слоги, как будто отсыпая драгоценные камни, по одному, скупо. Вдохнул очередную понюшку, чувствуя, как драгоценная пыль бодрит, разгоняет кровь по жилам. Но лишь едва-едва, как единственный уголек в стынущей грелке.

«Но я не молодею… Кто продолжит мое дело? Четыре ребенка, и трое уже непригодны. Прекрасная и жадная мерзавка Клавель. Старшая затворница, предавшаяся Демиургам. Кай. Сколько надежд… И какое разочарование. Блестящий воин, который никогда не станет владетелем»

— Да, Неплохая. Но с тарифами придется подождать. Что же касается провианта и соли — да. Твое предложение своевременно.

Он повернулся к дочери, резко, так, что полы свободной мантии белого — чище свежевыпавшего снега — цвета взметнулись как накидка уличного плясуна. Флесса замерла, пытаясь истолковать непонятное выражение лица правителя. Он словно чего-то ждал, на что-то надеялся. Это было странно. И непривычно. Герцог всегда четко и ясно осознавал, чего хочет, его вопросы оказывались кратки, а ответы должны были возникать незамедлительно.

Господи, как жмут сапоги… и как глупо — благородная наследница почтенной семьи страдает, как обычная городская дура, что бездумно потратила мужнины деньги на скверную обновку.

— Я стараюсь обдумывать донесения шпионов, — Флесса понимала, что происходит нечто весьма и весьма необычное. И решила, что стоит рискнуть. — Новости… не слишком обнадеживают. Урожаи на южных землях составят едва ли сам-два. Травяная проказа губит маслицу. И Город кипит от новых веяний. Император уже не рискует, а просто чудит. Да еще Турнир Веры грядет, в следующем году Мильвесс соберет наилучших бретеров и рыцарей со всего мира. Я уверена…

Теперь она помолчала, подбирая самые точные слова. Герцог терпеливо ждал.

— Я уверена, этот год закончится плохо. А следующий будет тяжелым, очень тяжелым. Если у горцев действительно пропали посевы, то у них уже пять голодных лет подряд, впервые за два столетия. И весной кланам не хватит зерна по любым ценам. Плохо, когда самая свирепая пехота в мире оказывается голодной. Независимо от воли князей тухумы снова начнут грабеж, спускаясь на равнины.

— Горы далеко.

— А соседи всегда близко. И хорошие наемники станут дешевы.

Флесса умолкла, рассудив, что сказанного достаточно. Хотелось продолжать и продолжать, раскрывая мысли, планы как можно лучше, но женщина слишком хорошо знала отца. Он уже все понял. Вещать дальше — лишь умножать его недовольство.

— Предлагаешь готовиться к тяжелым временам?

— «Всегда покупай землю у реки, соль и долгий провиант, эти товары не падают в цене» — процитировала женщина.

— Тоже идеи демиурга?

— Да.

— Умный человек, — одобрил герцог. — Разумный совет. Одобряю. Что ж…

Он подошел к ней ближе, почти вплотную. Только сейчас Флесса обратила внимание, как изменился отец. Не постарел, скорее устал. Смертельно устал под непереносимой ношей. И снова женщина подумала, что старик знает больше, куда больше, чем она. О мире. О Малэрсиде. О грядущем. И знание это гнетет даже стального герцога.

— Подготовь план, — отрывисто приказал владетель. — Пошлины обождут, забудь о них, главное сейчас — провизия. Через два дня я отбываю на моем флагмане.

«Куда?» — едва было не сорвалось с языка Флессы, и та для верности прикусила ненадежный орган.

— Для всех я отправился на китовую охоту к северо-западу. В мое отсутствие ты будешь вести наши дела единолично. Когда вернусь… Мы обсудим некоторые вещи. Возможно.

Женщина возликовала, сохраняя на лице тщательно удерживаемую маску бесстрастной исполнительности.

— Да, что насчет той девушки? — неожиданно спросил герцог, когда казалось. что аудиенция закончилась.

Флесса надеялась, что этот вопрос не поднимется, но была к нему готова. Ответ последовал незамедлительно, быстрый, четкий, без попыток оправдаться или приукрасить.

— Шпионы проследили ее до Перекрестка всех дорог. Дальше следы потеряны, она передвигается умно, нигде не задерживается подолгу. Но ясно, что девица идет в Город. Видимо она считает, что там проще всего затеряться. Поиски продолжаются, Агентам в столице отправлены указания.

— А ты что думаешь?

— Это глупо. Опасность измеряется не количеством людей вокруг, а числом доносчиков на город и квартал. Девчонка ошиблась. Когда она придет в Город, мы рано или поздно узнаем об этом. Отец, я ее найду.

— Возможно… Возможно. Но здесь есть другая сторона заботы. Может статься, наши лазутчики понадобятся для других… дел.

«Другие заботы? Я чего-то не знаю. И этот внезапный отъезд. Нечто крайне важное прошло мимо меня»

— Я должна нанять больше шпионов? Усилить и ускорить поиски?

— Нет. Пусть все пока идет своим чередом. Если Пантократору будет угодно, она попадет в твои сети. Если нет … Я взвешу эту проблему и приму решение. После возвращения.

Герцог кивнул, точнее, опустил подбородок на ширину ногтя. Флесса совершенно верно поняла это как сигнал о завершении приема. Она отступила на три шага, оставаясь в полупоклоне, только затем выпрямилась и пошла к тяжелой двери, пользуясь привилегией члена семьи — поворачиваться к владетелю спиной. Когда женщина взялась за твердую холодную ручку в виде кабаньей головы, герцог негромко сказал:

— Приготовь платья.

Флесса остановилась и посмотрела на отца с молчаливым вопросом во взгляде.

— Закажи платья по островной моде, — мрачно повелел герцог. — На все случаи. И научись их носить надлежащим образом, чтобы казаться своей в кругу островитян. Разрешаю оплатить из казны все услуги портных. Ступай.

Глава 3

Англичанка в Нью-Йорке

Рассвет заалел, возвестил о скором явлении розоватой полоской на краю горизонта. Испуганные тени сгустились, спеша напоследок испить ночной тьмы. Холодный ветер пронесся над городом, цепляя флюгеры, овевая шпили. Еще вовсю горели факелы — восковые и тряпичные — в уличных фонарях на перекрестках и главных дорогах, а Мильвесс — «город тысячи колодцев» — уже просыпался. Лентяй встает с первыми лучами солнца, а честный горожанин хотя бы за четверть малой стражи до рассвета.

Фонарщики гасили огни, будильники стучали в ставни и крутили трещотками. В церквях священники первой молитвой возносили хвалу Отцу Мироздания, который в неиссякаемой милости своей даровал миру и людям новый день. Демиурги обязательно прибавляли не каноничные слова благодарности за последние и величайшие творения Пантократора — человеческий разум и свободу выбора меж добром и злом. За то, что творец каждому позволяет определять свою жизнь, собственными поступками, бросая вызов проискам Нечистого и тем заслуживая посмертное блаженство. Верующие в Двух Творцов тоже молились, но куда более скрытно, потому что в столице снова начались погромы. Слабенькие, даже не погромы, а так, скорее некоторые волнения, даже без нормальных поджогов. И все равно искушать судьбу никто не стремился.

Тонкая алая полоса на границе меж небом и землей светлела, обретая живые краски, настолько яркие, насыщенные, что ни один живописец не смог бы передать их своей кистью. Луна, мерцая отраженным серебристым светом, степенно покидала небосвод, увлекая за собой воды пресноводного моря. Близился отлив, и на маяке прибрежного форта предупреждающе замигали красные огни. Пока вода еще была высока, корабли, рискнувшие ночным переходом, спешили поскореее войти в Каменную гавань, надежно прикрытую старой крепостной стеной в два человеческих роста толщиной.

Город просыпался… Лишь в каменных домах аристократии, надежно скрытых за высокими стенами, средь густых садов, царила тишина. Ибо негоже человеку благородного происхождения вставать засветло, от этого причиняется вред здоровью и портится кожа лица. Как солнце восходит на небесный купол лишь после рассвета, так и благородные господа не должны спешить. Ведь все блага Ойкумены и так принадлежат лучшим из людей.

Здесь, на острове поминовения, тоже царила тишина. Как на кладбище, коим, в определенной мере, остров и являлся. Кладбище старых мольб, отчаянных надежд, преданных забвению судеб. На острове не заводились разбойники, его избегали потусторонние создания, даже нечестивые колдуны, презревшие заветы Церкви, не проводили здесь свои ритуалы, ибо воздух острова был абсолютно лишен колдовской силы. Просто … этого места сторонились. Тысячи каменных статуй — от грубых истуканов, сложенных из валунов и скрепленных строительным раствором, до утонченных скульптурных групп — хранили в себе память о временах, что давно прошли, о людях, которых давно уж не было на свете. И от этого соседства становилось неуютно самому закоренелому грешнику. Кроме того, иногда здесь просто исчезали, как по волшебству. Был человек — и не стало его. Бесследно.

Да, здесь было очень тихо. И сумрачно. Рассветные лучи еще не скользнули поверх дворцовых крыш Мильвесса, и ночь цеплялась за власть из последних сил. Фигура в темном плаще с очень широким капюшоном была почти не видна средь каменных истуканов. Но тот, кто знал, где искать, нашел ее быстро.

Подкованные сапожки едва заметно цокали по каменным плитам. Тот, кто пришел на встречу, держал меч открыто, под мышкой, рукоятью вперед. Отменное оружие, сделанное в новомодном южном стиле, для схваток на городских улицах, что проходят быстро и ведутся только насмерть. Длинный легкий клинок, рукоять для одной руки и гарда из бронзового прута, идущего по спирали от большого пальца к мизинцу.

— Здравствуй, — с этими словами ждущий человек откинул капюшон. Только прочная сеточка не позволила рассыпаться волне длинных, тяжелых волос цвета самой темной ночи. Темные глаза сверкнули, отражая свет уходящей луны. В жесткой, потерявшей сочность осенней траве загорелись едва заметные язычки синего пламени. Колдовской огонь, текущий вдоль тщательно отмеренных и вычерченных кремневым ножом линий, хранил место встречи, закрывая от взгляда и слуха. Редкая, очень сложная магия, требующая много заемной силы, особенно здесь. Мало кто мог произвести такой ритуал. Темноволосая чародейка — могла, причем избегая расплаты, расходуя месяцы не своей, а чужих жизней.

— Здравствуй, — эхом отозвался гость, снимая кожаную треуголку. Шляпа без всякого почтения к мертвым повисла на вытянутой руке одной из статуй. Попутно гостья одним движением пальцев сняла маску иллюзии, в тени сверкнули завораживающе прекрасные и одновременно жуткие, совершенно нечеловеческие глаза. Темно-синие, почти фиолетовые белки переходили в радужку цвета темного рубина, без зрачков.

Несколько мгновений женщины стояли друг против друга, словно встретились после долгого отсутствия и пытались что-то вспомнить. Очень похожие, обе высокие, черноволосые, и одновременно различающиеся, как солнце и луна.

— Ты опаздываешь, — констатировала ждущая.

— Как только освободился мост, — кратко сказала гостья, в ее голосе зазвенела легчайшая нотка неуверенности. Так, словно разговор доставлял ей неудобство, обещал некие сложности. — Я не повелеваю отливами.

Ответ был справедливым, остров потому так и назывался, что с Мильвессом его соединяла только узкая отмель с выстроенным в незапамятные времена мостиком, который скрывался под приливами. И все же первая женщина не отказала себе в ядовитом уколе:

— А как же магический переход?

Гостья стиснула зубы, машинально сжала под мышкой клинок, чувствуя тонкую, твердую полосу металла, кованного лучшими южными оружейниками.

— Ты знаешь, я стараюсь не злоупотреблять переходами, — отозвалась она, пытаясь сохранять образ холодного спокойствия. Такого же, как ледяной холод клинка под мышкой, который никак не желал нагреваться от телесного тепла.

— Неужели? — саркастически осведомилась «хозяйка» встречи. — А мне казалось, ты открыто … пренебрегаешь расписанием, что я для тебя составила.

Вместо произнесенного «пренебрегаешь» отчетливо слышалось «плюешь». Вооруженная дама склонила голову, одновременно признавая некую вину и показывая, что не желает продолжать этот разговор.

— Ты же знаешь, переходы вредны, — безнадежно вздохнула безоружная магичка, она явно повторяла это не первый и скорее всего даже не десятый раз, голос был пропитан безнадежностью. — Если так будет продолжаться, я не смогу больше пересобирать твою душу, и безумие наконец поглотит разум.

— Я знаю, — с кажущимся равнодушием отозвалась красноглазая. — Но это риск, с которым приходится мириться.

Рубиновые глаза сверкнули, как огоньки потайного фонаря.

— Или ты хочешь отказаться от моих услуг?

— Нет. И меня очень интересует, чем ты можешь похвалиться, — женщина с волосами в сеточке закончила подготовительно-укоряющую часть беседы и перешла к делу. Она казалась отчетливо недовольной.

— Почти ничем, — честно ответила гостья. — Мы знаем, что Хель дошла до столицы. Скорее всего, она уже в городе… — ведьма посмотрела туда, где уже купался в розоватом свете окончательно проснувшийся Мильвесс, крупнейший город и сердце известного людям мира.

— И?.. — отрывисто и зло сказала, буквально каркнула собеседница.

— На этом все, — нехотя призналась ведьма. Ее обычно красивый, выразительный голос звучал тускло, как истертая ветошь. — Пока все.

— Это не слишком обнадеживает.

— Да. Но сети раскинуты широко. Она не знает город и не имеет полезных знакомств. Рано или поздно Хель зайдет в храм, или обратится к магам, или поселится в гостином дворе, или попадет в кутузку. Она достаточно приметна, мне донесут.

— Широко раскинутая сеть, это плохо, — отрезала колдунья. — Вызывает вопросы. Кроме того, у нас есть соперники.

— Кто? — быстро и резко спросила ведьма.

— Владетели Малэрсида точно. Возможно еще кто-то. Девку ищут, весьма настойчиво.

— Клавель Вартенслебен, — процедила ведьма, опять сверкнув дьявольскими радужками. — Не надо было с ней связываться. Жадная тварь все испортила.

— Напомню, что «жадная тварь» исполнила все, что было оговорено, — вымолвила колдунья. — Это ты не справилась.

— Да, я не справилась, — красноглазая неожиданно быстро, без противления согласилась с очевидным, не став напоминать об ужасающем эффекте некромантии, накрывшем Хель в шаге от смерти.

Колдунья помолчала, нервно сжав перчатки с такой силой, будто собиралась порвать тонкую, но удивительно прочную кожу. Кстати, с кожевенных мастерских семьи Вартенслебен. Помолчала несколько мгновений, восстанавливая душевное равновесие после вспышки гнева. Это было глупо и бессмысленно — злиться на провал верной исполнительницы, которая в точности исполнила все указания и не добилась успеха по вполне объективным причинам. Но все же …

«В шаге от успеха… Чтоб вас всех Эрдег забрал. Всего один удар мечом — и дело было бы сделано!»

Вдох. Выдох. Она чародейка. Она стоит выше толпы, выше бономов, даже выше приматоров Двадцати Двух — великих семей, единственной аристократии, пережившей Катаклизм. Гнев, страх, злость — это все для низших созданий. А ее удел и добродетель — чистый разум, который подобен воде их глубин великого океана. Вода не сомневается, не испытывает страх, не колеблется. Она просто сокрушает преграду неостановимым напором волн.

— Слишком много сторонних, — отрывисто сказала чародейка. — Хороший шпион всегда имеет хотя бы двух господ. По крайней мере, двух. И получив приказ от одного, бежит сообщать другому за вознаграждение. Так мы узнали, что Вартенслебены ищут Хель. Так что-нибудь еще узнает, что мы ищем ее, рано или поздно… если уже не узнал.

— Ее нельзя убить на расстоянии, — ведьма поймала на лету ход мыслей патронессы, тем более, что эту возможность они дотошно рассматривали.

— Можно.

Колдунья снова замолкла, хлестнув пару раз перчатками о рукав бархатной куртки.

— Можно, — повторила она. — Я отправила заказ на Пустоши. Мне нужна Пестрая Лента.

Ведьма сдержала чувства, благо в дьявольских глазах нельзя было ничего прочесть. Только с шумом втянула воздух.

— Их больше не осталось… — в ее словах прозвучал не столько утверждение, сколько вопрос. Сомнение. — Но даже если удастся отыскать такой … реликт, у него нет цены.

— Есть, — мрачно усмехнулась чародейка. — Только она измеряется в бочках фениксов.

— Я понимаю, — очень серьезно сказала ведьма. — Понимаю. Кто-то вернется в Королевства очень богатым человеком.

Теперь она выдержала в свою очередь паузу, обдумывая услышанное. Не было смысла перечислять опасность и сложность использования Ленты в городе с несколькими сотнями тысяч жителей, полном запахов, множества ручейков чужой жизни. Чародейка была готова на крайние меры, и это следовало просто принять.

Или …

— Я подготовлю все, что удалось собрать, — пообещала ведьма. — Все вещи, которые точно принадлежали Хель.

— Да. Я сообщу тебе, куда доставят Ленту. Построишь круг, расположишь символы, напитаешь силой литиры. Затем я проведу ритуал. После ты сделаешь остальное.

— Буду ждать указаний.

Красноглазая одним лишь взглядом спросила — закончена ли встреча? Получив бессловесный кивок, сняла шляпу с руки статуи, отступила на несколько шагов и рассеялась в тенях, исчезла среди камня. Колдунья еще раз хлестнула перчатками по руке, накинула капюшон. Бросила взгляд на ближайшую статую, что изображала женщину с вытянутой в немой просьбе руку. Время не пощадило жертвенную фигуру, воздвигнутую в подкрепление просьбы Отцу мироздания. Ветер и дожди погрызли мягкий камень, запятнали гладкую поверхность язвами и проплешинами, однако мастерство скульптора оказалось неподвластно столетиям. Образ давно умершей женщины сохранил предельное отчаяние, запредельную мольбу, обращенную к молчаливому небу. Как будто высшие силы отвечали яростному стремлению колдуньи, намекая на тщетность усилий.

Синие огоньки погасли. Чародейка, наконец, порвала перчатку, отшвырнула бесполезную вещь, затем вторую, оставшуюся без пары. Зашагала прочь, невидимая и неслышимая средь молчаливых памятников. Она думала о том, что Искра должна умереть, вернуться в Ад, откуда была вызвана. И о том, каких безумных трат потребует должным образом исполненная подготовка.

А о чем думала ведьма с рубиновыми глазами, было известно лишь ей. Но если бы колдунья могла прочесть те мысли, ей следовало крепко задуматься, в чью сторону нацелить ужасающую и смертельно опасную Ленту. Потому, что разум, искаженный, отравленный магическими переходами сквозь великие расстояния, могут посетить очень странные и причудливые думы…

* * *

«… твою мать…»

В ставню громко постучали. Противный, визгливый голос проныл как будто в самый мозг — «Утро, добрые горожане, рассвет близится!». Словно аккомпанируя голосу хозяйка загремела медной кастрюлей, разогревая для мужа вчерашнюю колбасу. Постоялицу ждали кружка подогретой воды для питья, миска с холодной водой для умывания, щепоть смолы и сажи от пережигания косточек маслицы — для чистки зубов и укрепления оных. Завтрак не полагался, поскольку уплочено было только за ночлег. Поспать чуть дольше тоже не имелось возможности — по умолчанию предполагалось, что очередной искатель городского счастья или спешит на работу, или находится в деятельном поиске. То есть лентяйски нежиться в хозяйской кровати не станет.

На заре нового радостного дня Елена вышла в Город, полная не то радужных надежд, не то мрачного пессимизма, она и сама не очень понимала собственное душевное состояние.

«… твою мать…»

Грустно, когда день (да что там день, пожалуй, неделя, а то и весь чертов месяц) начинаются с одной и той же мысли. И с ней продолжается. Елена устала от кочевой жизни. От постоялых дворов, провонявших мочой и закисшей похлебкой. От маленьких городков и сел глухой провинции, где пришельцев принимали как выходцев с того света, и каждый взгляд придирчиво мерил способность защитить себя. От бесконечных дорог, которые на ее родине сошли бы в лучшем случае за скотопрогоны, символически присыпанные гравием. Нет, хорошие тракты здесь тоже были, некоторые еще со времен Старой Империи, настоящие трансконтинентальные магистрали, организованные и мощеные не хуже римских. Но их Елена старалась избегать — слишком людно, слишком опасно.

Обычно женщина приставала к очередной группе паломников, идущих в некий «Радужный храм», это было относительно безопасно. Кроме того вызывало меньше вопросов относительно ее стриженых волос. И все равно, Елене стали привычны чувство сосущей пустоты под ложечкой — от регулярного недоедания, постоянное скольжение злых взглядов по спине и костяная рукоять подаренного кинжала под рукой. А также необходимость еженедельно подкрашивать волосы, причем незаметно. Да, теперь она путешествовала брюнеткой

Но в конце пути ждал приз — Мильвесс, столица бывшей Империи, а ныне конгломерата раздробленных полу-государств, выросших на ее месте. Удивительный город на огромном мысе, глубоко вдававшемся в пресноводное озеро, величиной с настоящее море. Почти как Константинополь.

Что ее ждет в «Городе тысячи колодцев» Елена в точности не знала, но по умолчанию предполагалось, что будет хорошо, уж точно лучше нынешнего. Там ждал фехтмейстер, да и вообще город — это прогресс, культура и хотя бы нормальные стационарные сортиры. Что немаловажно в мире где терракотовый ночной горшок — уже роскошь, предмет для гордости всего трактира, а обретение кружки горячей воды для разведения краски — небольшой квест, потому что ее надо кипятить на открытом огне.

Но все опять шло как-то не так… И, тем не менее, Елена пыталась верить в то, что ее дорожные мытарства наконец-то близятся к завершению, а впереди ждет хоть какая-то упорядоченность. И минимальные бытовые удобства. А пока она брела вдоль реки, мрачно размышляя про себя, что ранние подъемы — зло. Или, как говаривал Дед — «Бог создал сон и тишину, а черт — подъем и старшину».

При ближайшем рассмотрении Мильвесс не то, чтобы разочаровывал… хотя чего уж там, разочаровывал. От столицы мира Елена ожидала большего. Да, местный мегаполис был велик, этого не отнять, многократно больше всех городков и городищ, что ей прежде встречались на этом пути. И… все, собственно. Каркасные дома немного больше обычного и все на каменных фундаментах. Каменные здания, почти все явно старой постройки. Мощеные улицы, тоже древние на вид — камни основательно стерлись, выдавая столетия эксплуатации. Все это неуловимо напоминало старую Москву с ее хаотической планировкой.

Впрочем, Елена допускала, что видела пока лишь самую малую часть Города, и в столице наверняка есть куда более интересные места. Тем более, что она пока бродила по северной части Мильвесса, разделенного рекой пополам, на «Север», именуемый Gearr-Fearainn, и «Юг» под названием Babarren-Fearainn. Северная часть считалась более бедной, «мастеровой» и вообще новодельной. Здесь, в числе прочего, извивалась Улица Вольных Клинков, где собрались фехтовальные школы и резиденции крупнейших бретерских сообществ. А юг принадлежал купеческому сословию и был заметно богаче. Связано это было с рекой и мостами, но как именно — Елена пока не очень поняла.

С названиями вообще имелась путанница. Скажем, Мильвесс также именовался «Тайдиддо» — «Солнечный город». Но при этом точно также называлась и река, у которой в свою очередь был свой топоним, используемый, впрочем, редко и словно по необходимости.

Солнце, наконец, пробилось лучами к юго-западу. Там, за унылыми черепичными крышами, похожими на обрубленные по углам крышки сундуков, что-то сверкнуло, заиграло в небе, как паутина красок в тончайшем хрустале. Какое явление могло породить эту радугу, Елена не представляла, но сияние добавило немного оптимизма и жизнерадостности. Не все кругом было так уж беспросветно. Девушка даже начала тихо напевать себе поднос:

I'm an alien

I'm a legal alien

I'm an Englishman in New York

Безумно хотелось в баню. Одежда обходилась без стирки уже неделю, а мылась Елена три дня назад, у простого ручейка. Процесс шел под аккомпанемент размышлений о том, что если сейчас она от резкого охлаждения свалится с инфарктом, то это будет еще милосердно. Потому что можно заработать, например, менингит (короткие волосы тоже требовалось мыть, костерок развести не удалось, а вода была так холодна, что казалась жидким азотом). Или пневмонию. И то, и другое в местных условиях обещало долгую, мучительную смерть. Деньги на баню и прачек в принципе еще оставались, но соответствующее заведение требовалось еще найти, провести разведку и в целом потратить время. Кроме того, любой визит в присутственное место воспринимался Еленой как испытание духа и рискованное мероприятие. Так что неприятно, конечно, являться к фехтмейстеру грязной свиньей, но сегодня придется потерпеть обоим.

Она пришла вовремя, хотя для этого пришлось дважды пройтись по улице туда и обратно. По пути девушка ловила на себе внимательные изучающие взгляды, однако обошлось без конфликтов. Определилось по крайней мере одно достоинство большого города — одинокая самостоятельная женщина была не в новинку и не привлекала особенного внимания.

Долбить в дверь пришлось долго, Чертежник все не открывал. Наконец по ту сторону что-то зашаркало, загремело, очень старчески, немощно, так, что Елена даже засомневалась, не тратит ли она время попусту. Но вспомнила, как Фигуэредо ударил ее ножнами и решила — нет, не тратит. Окошко с громким стуком отворилось, из полутьмы сверкнул круглый совиный глаз. Он долго, не мигая, смотрел на Елену неподвижным зрачком, как стеклянный шарик.

— Заходи, — сказал, наконец, мастер, гремя изнутри ключом в замке.

— Итак, сейчас проверим, что же ты умеешь.

С этими словами Чертежник вручил ей небольшой топорик с лезвием в виде полумесяца и бронебойным клювом на противоположной стороне. Компактное, но весьма тяжелое оружие с цельнометаллической рукоятью. Елена такие уже не раз видела — сугубо рыцарский инструмент, рассчитанный на конный бой. Что-то вроде оружия предпоследнего шанса, когда утеряны и копье, и меч-пробойник.

— Переверни, — отрывисто приказал мастер и, видя, что ученица не поняла, раздраженно пояснил. — Смени ударную часть.

Елена послушно развернула топорик наоборот, клевцом вперед, полумесяцем к себе.

— Еще раз.

Ученица чуть подбросила топорик, поймала нужным образом.

— Еще.

Исполнено.

— Еще. И так продолжай.

Первые двадцать-тридцать повторов казалось легко. Затем Елена быстро ощутила всю тяжесть кованого металла. Фигуэредо ходил по кругу, как гиена в ожидании, когда добыча ослабеет. Он держал в руке длинную тонкую палку, смахивающую на стек или толстую розгу. Увы, сомневаться в предназначении инструмента оснований не имелось. В центре круга Елена, стиснув зубы, перехватывала топор. Лезвие вперед, клевец вперед. Лезвие… клюв…

— Смени руку, — приказал Чертежник и снизошел до пояснения. — В бою часто приходится менять противников и выбирать правильную борьбу с ними. Бронированное — коли, беззащитное — руби. Однако делать это следует очень быстро. Продолжай.

Сначала перемена рук принесла облегчение, но Елена очень быстро поняла, что левая рука у нее определенно слабее. Мучительная боль поползла вдоль сухожилий, наливая запястье и плечо свинцовой тяжестью. Девушка сжала челюсти еще сильнее и чуть откинулась назад, придала локоть к боку, пытаясь хоть немного разгрузить работающую руку. Наградой сразу же стал хлесткий удар по плечу.

— Не халтурь, — приказал Чертежник. — Быстрее. Четче.

Все это ей представлялось по-иному… совсем по-иному. Елена в общем была готова к тому, что Фигуэредо окажется суров и вреден. Она уже была осведомлена о мастеровых традициях и знала, что месяцами станет чистить нужники, выносить за хозяином горшок и так далее. Это была цена за науку, расплата, которой нельзя избежать в мире цеховых корпораций. Но предполагалось, что и наука воспоследует. Воображение девушки неизменно рисовало что-то в традиционно-японском стиле. Тренировки на заре, рассветные лучи, скользящие по зеркальному клинку, медитации в утренней прохладе и все такое. Тем более, что медитации бретерам Ойкумены были хорошо знакомы, только назывались по-иному — «èistris`Sgrìobhaiche», что дословно переводилось как «слушание Создателя».

Фигуэредо оказался куда более неприятен, чем ей представлялось. А обучение… странным. И почему-то очень поздним, что вообще не практиковалось. Крепло ощущение неправильности происходящего. Как будто Чертежник… не то, чтобы развлекался… но загружал ее достаточно бессмысленным занятием, готовя злую шутку. Одако Елена продолжала. И за пару перехватов до того, как пальцы отказались бы повиноваться, Чертежник приказал:

— Хватит.

Ученица немалым усилием удержалась от того, чтобы не уронить топор. Взяла его двумя руками, помня, что уронить оружие по здешним традициям — позорно и недостойно.

— Бросай.

Девушка недоуменно глянула на учителя.

— Бросай, — нетерпеливо, раздраженно повторил Чертежник, и новый удар ожег руку. Топорик звякнул о каменный пол, Елене сжала ноющую кисть, которая теперь болела и от наставнического удара.

— Держи.

Что-то изменилось в атмосфере. Темный пыльный воздух, в котором танцевали тени от могильного света лампы, словно сгустился, заиграл искорками невидимого напряжения. Елена взялась за рукоять короткого тесака, очень похожего на те, что были в ходу на Пустошах. Да и вообще являлись едва ли не самым ходовым клинковым оружием Ойкумены. Распространеннее были только топоры.

Клинок длиной от локтя до кончиков пальцев, рукоять продолжается длинным «крысиным хвостом», который загнут вперед и образует скобу для защиты пальцев. Рукоять обмотана кожаным шнуром или просто веревкой, зачастую вообще свободна, рассчитана на хват руки в толстой кожаной варежке. Простое оружие, тяжелое, достаточно грубое, однако дешевое. Такое по силам любому кузнецу, способному выковать что-то посложнее гвоздя. Несмотря на «демократичность» и народность, тесаки были популярны также среди профессиональных воинов, которые ценили дешевую эффективность и повальную распространенность. Научись владеть такой железякой — и сможешь вооружиться в любом краю Ойкумены.

— Положение!

Елена машинально приняла стойку рапириста, привычную, засевшую в подсознании. Чертежник снова обошел ее по кругу, хмурясь и корча злобные рожи.

— Ясно, — сказал он негромко, скорее себе, нежели ученице.

— Все как я и думал…

Удара Елена не заметила. Она вообще не поняла, что сделал Чертежник, но правый бок словно облили кипятком. И почти сразу же наставническая палка вторым ударом хлестнула ей чуть выше левого уха. Ученица вскрикнула, отшатнулась. Фигуэредо усмехнулся, глядя в полные боли и слез глаза ученицы.

— У тебя в руке клинок, — напомнил он. — А у меня лишь палка. Так защищайся!

Другой бок, точка чуть ниже ключицы, бедро. На тот раз Чертежник не спешил, он как будто наслаждался, демонстрируя Елене удары, которые она могла заметить, однако не успевала парировать или хотя бы уйти.

— Убей меня, дрянная девка! — гаркнул мастер. — Действуй!

Елена бросилась на него, помня, как Шена пыталась задавить ведьму на корабле, отчаянной атакой. Она рубила наотмашь, сжав неудобную рукоять обеими руками. Фигуэредо ушел от атаки движением профессионального балеруна — шаг назад с разворотом на девяносто градусов и откинутый корпус — пропуская Елену мимо себя. Оказавшись сбоку, мастер продолжил красивый, плавный поворот, который закончился образцовой подсечкой ног. Елене показалось, что палка в руке Чертежника перерубила ей подколенные сухожилия Девушка упала, больно стукнувшись носом о камень. На этот раз она крикнула в голос.

— Вставай, животное, — приказал мастер, хищно раздувая ноздри, он словно упивался болью жертвы. — Вставай, если не хочешь умереть в луже своей мочи, как свинья на бойне.

Он выждал, пока ученица не встанет на ноги, шатаясь, балансируя на грани падения. Затем с быстрым подшагом ударил сверху вниз, по ключице, до хруста в кости, и сразу же провел двойку «рука-нога». Девушка знала, что такое боль, в конце концов, медичку едва не убил ночной демон болот, да так, что поясница до сих пор ныла в сырые ночи. Но сейчас… Сейчас

— Не надо!

Воздух свистнул разбуженным шершнем под палкой Чертежника. Фехтмейстер обозначил выпад справа и ударил слева, замедленно, как на показе, но Елена все равно не успела защититься. Тесак в руках предательски отяжелел и казался бесполезным куском железа по сравнению с порхающей палкой мастера.

— Пожалуйста! — отчаянно взмолилась девушка.

— Ненадолго же тебя хватило, — осклабился Фигуэредо. — Надо было лучше ублажать Венсана, тогда он был бы к тебе добрее. И не направил ко мне.

— Нет… пожалуйста…

Грудь болела так, что не было сил вдохнуть поглубже и говорить громко, Елена чувствовала каждое ушибленное ребро и сипела, стараясь не упасть, с трудом балансируя на одной ноге, той, что болела чуть меньше.

— Я же заплатила…

— И я принял тебя в ученицы.

Злая усмешка мастера превратилась в маску, зубы в свете лампы, казалось, светились собственным огнем, как подсвеченные ультрафиолетом.

— Я обещал учить. Я учу. И сейчас преподам отличный урок. Самый главный в твоей бесполезной жизни. После него другие тебе не понадобятся.

Рыдать не хотелось, крики были позорной слабостью. Однако непереносимая боль выжимала слезы из глаз. И терпеть ее молча не было никакой возможности. Теперь Елена поняла, что имел в виду Чертежник, когда упоминал «науку боли», и закричала вновь, теперь уже, невзирая на боль, от настоящего ужаса. Она поняла, что Фигуэредо вообще не собирался учить незваную гостью. И сейчас он ее забьет насмерть.

Елена думала, что знает боль до того как взяла в руки тесак и получила первый удар. Думала, что поняла боль после того как Фигуэредо начал ее избивать. Что ж… она ошибалась и в том, и в другом случае. Хороший бретер знает все уязвимые места человеческого тела. Хороший фехтмейстер знает их намного, намного лучше. А Фигуэредо был очень хорош и настроился на отличный результат. Разминка закончилась, и мастер начал главный урок с того, что одним ударом сломал ученице правую руку чуть выше запястья.

Глава 4

Шакалы

Они шагали локоть к локтю, зная, что лишь единство даст хоть кому-то возможность уйти с этого поля живым. Строй основательно перемешало серией атак тяжелой кавалерии, бойцы стояли в чужих рядах и шеренгах. Остатки полка утратили строгий порядок, но в жалкое стадо пехота не превратилось. Выучка и дисциплина, господа! Чтобы ее без остатка растерять, нужно немного больше, чем десяток наскоков трусливых всадников в жестяных доспехах. Еще один-два, может три… В задницу страх, ведь строй еще стоит!

Прямоугольник, ставший овалом неправильной формы, ощетинился во все стороны пиками, немалой частью обломанными. Барабанщики, уже без всякой команды — капельмейстер давно лег мертвее мертвого — долбили по натянутой коже тяжелыми молоточками, задавая ритм. Все флейтисты погибли при пятом, самом яростном натиске рыцарей — два десятка бронелобов пробили строй и дошли почти до самого знамени. Там их всех и положили, конечно. Кого пикой, кого кинжалом, а кого и голыми руками задавили. Нет, не за флейтистов мстили, просто так случилось! Так что флейты молчали, но барабаны звучали еще внушительнее, еще страшнее, чеканя смертоносный такт.

Левой! Левой! Левой!

— Sleagh air a ghualainn! — заорал полковник. — Tha a'cheum!

Командир сорвал глотку, многие часы управляя боем, и голос его звучал подобно всхрипам пилы, с натугой продирающейся сквозь волокна сырой сосновой колоды. Полковник рычал, мешая слова разных диалектов. И ему отвечал такой же рык измученных, поголовно раненых, вымотанных до предела бойцов.

Утром на поле вышла терция «Свинские собаки» числом без малого две тысячи солдат. К исходу дня на ногах осталось не более пяти сотен. Пятьсот воинов, самых стойких, готовых биться до последнего вздоха. Все остальные по большей части остались там, на лугу, где терция приняла первый бой, и на долгом пути отступления, когда баталия тяжело шагала к реке, огрызаясь из арбалетов, обращая в бегство малые отряды, принимая на алебарды и уцелевшие пики тяжелую кавалерию.

Да, этот день стал утехой для Пантократора в его ипостаси Отца Войны. А ночь сулила праздник волкам, трупоедам и мародерам. Полк, сбив очередной заслон, медленно шел к переправе. Пики на плечах колыхались над головами, сталкиваясь и гремя натруженной сталью, заглушая стоны раненых. Их несли на себе. Не всех. Тех, кто еще мог выжить.

Вражеский командир сменил коня в пятый раз — предыдущие стали поживой для воронов — и вновь собирал кавалеристов для атаки. Ударить, разбить, разнести в клочья, и гнать, добивая в беззащитные спины и затылки! Доспехи военачальника утром сияли полированной сталью и обильной позолотой. Сейчас пыль, грязь и кровь облепили металл как вязкая замазка. Свежие вмятины на броне складывались в причудливые пиктограммы, указывающие, сколько раз за минувшие часы смерть прошла стороной, лишь коснувшись саваном.

Всадники опять собирались под знамя «солдатского герцога»[5], штандарт с четырьмя пустыми полями на сером некрашеном полотне. Строились в подобия копий[6] — слабые, нестройные, и все же способные ударить. Устали все. И люди, и лошади, и само железо…

Полковник остановил самого дюжего бойца из охраны знамени, залез ему на плечи. Едва не упал от накатившей слабости, но все же удержался. Кто-то подставил пику. Офицер взялся за обломанное древко для пущей опоры, глянул в сторону собирающейся кавалерии. Да, сил у герцога хватит на еще одну атаку. Ровно одну, в которой силы и кони полностью закончатся, как пивной бочонок на столе пьяных солдат. Повторить не смогут, пусть хоть сам Господь сойдет с небес, размахивая огненным мечом и пуская громы из божественной задницы. Но этот последний натиск еще надо выдержать.

Полковник глянул в другую сторону, прикинул, может ли полк шагать быстрее, чтобы дойти до переправы раньше, чем рыцари ударят. По всему выходило, что шансы есть. Только для этого требовалось бросить тяжелораненых. Тогда, рванув налегке, можно было пройти к мосту, а это, считай, уже спасение.

Он тяжело спрыгнул, едва не подвернув ногу. Кираса и шлем гнули к земле, ломили кости. Командир позволил себе роскошь поразмыслить несколько мгновений…

— Полк, стой! — проорал полковник. Бойцов осталось так мало, что команду не пришлось повторять никому из лейтенантов. Да и осталось тех лейтенантов лишь трое. — Разворот! Стена пик!

Пехотинцы выполняли приказ тяжело, медленно, выходя из ритма барабанного шага. Готовясь к последней схватке в этот день и скорее всего в жизни. Готовясь пережить звездный час латной пехоты или навсегда лечь в истоптанную, окровавленную траву. Впрочем, многие могли совместить. При должном невезении, разумеется.

Всадники, наконец, сумели собраться в некое подобие строя. Никаких клиньев и прочих ударных формаций, обычный прямоугольник, столь же условный, как и квадрат пехоты перед ней. Лошади уже не ржали, а вымученно хрипели, роняя клочья пены с окровавленных губ. Герцог забрал у знаменосца штандарт и выехал перед своей малочисленной ордой. За конным строем виднелась неуверенно переглядывающаяся пехота, которая уже не годилась ни на что, кроме моральной поддержки и ободрения с пожеланием всяческих успехов. Терция, которая держала удар тяжелой кавалерии, обычных коллег по ремеслу затаптывала буквально мимоходом.

— Первая шеренга, на колено! — закричал полковник. — Арбалеты во вторую линию!

Стрелков осталось очень мало с обеих сторон, потери от оперенной смерти составляли, научно говоря, статистическую погрешность в общих потерях. Но тем, кто падал на горячую, перегретую солнцем землю или безвольно обвисал на высоком «таранном» седле» становилось не легче от того, что их убила голая статистика.

Всадники приближались мерным шагом, сберегая силы вымотанных до предела животных. И общая неуверенность разливалась в сером вечернем воздухе. Копыта все так же стучали по земле, чавкая, когда подкова ступала в лужу крови, но перестук становился все менее стройным. Полковник это понял, ощутил инстинктом прирожденного воина, солдата, дезертира и офицера. Надежда опалила душу, как ушат целебного, на травах настоянного кипятка в бане.

Еще поживем?..

— Арбалеты, назад! Строй сомкнуть!

Герцог тоже понял, что его финальная атака захлебывается, не начавшись. Полминуты, минута — и все, двинуть вперед кавалерийскую массу не сможет никакая сила в мире. Может и к лучшему… Командир уже потерял все, что ему причиталось за эту битву, теперь бой шел в чистый убыток. Четыре убитых коня — настоящие дестрие, не «экономические» курсеры — составляли годовой доход хорошего поместья со всеми арендными платежами и виноградником. Да и пятый, последний зверь войны тоже шатался от усталости и потери крови. А еще не меньше трети рыцарей лежали на мокрой красной траве или в лазарете. Это не считая сержантов, оруженосцев и прочей поддержки.

Треть! Немыслимые, невообразимые потери, достойные сокрушительных побоищ времен Старой Империи. Пришло время отступать. Считать потери, думать, как оправдаться перед владетельными семьями за массовый падеж высокородных родственников. Еще крепче думать, как вышло, что обычная континентальная пехота, наемный сброд, что ничтожнее самых презренных, дралась подобно лучшим пикинерам горских князей и тухумов. И что делать с ней в следующий раз.

Это было разумно, это было правильно. И герцог…

Полковник увидел, как всадник перекинул знаменосцу штандарт и пришпорил коня. Погнал вдоль кавалерийского строя, что-то крича. А затем развернул несчастное животное, изнемогавшее под доспешной тяжестью, и дал шпоры. Мгновение заминки, бесконечной, как все время мира — и вся конная орава двинулась за ним, шаг за шагом, с явной нерешительностью. Сейчас всадников толкало вперед лишь опасение каждого прослыть первым, кто бросил предводителя одного и покинул славное поле боя. Такую «славу» не отмыть и внукам.

— Пики наперевес! Стоять стеной! — пролаял полковник, сообразив, что «солдатский» пошел ва-банк, поставил на решающую атаку все, включая собственную жизнь.

Герцог, подгоняя угольно-черного жеребца, несся прямо на пикейного «ежа», разгоняясь как таранное бревно. Копье военачальник потерял или сломал, седельный меч остался в ножнах — всадник крепко уцепился за поводья, сосредоточившись на управлении дестрие. Рыцарь был готов пожертвовать конем и, с очень большой вероятностью, собственной жизнью, пробив пехотный строй инерцией мертвых тел, закованных в сталь. Видя эту безумную, самоубийственную храбрость, достойную настоящих баллад, малочисленное конное воинство устремилось за предводителем. Вперед, к славной победе или не менее славной смерти, о которой спустя века будут вспоминать потомки, отстаивая привилегии семей. Прямо на проклятое, ненавистное черно-белое знамя, что высилось над строем пикинеров.

— Стоять крепко! Знамя выше!

Полковник выхватил у кого-то алебарду и, расталкивая солдат, ввинтился в первый ряд, прямо к несущемуся на строй пехоты демону. Упер окованное железом древко в землю, прижал сапогом, взялся обеими руками, нацеливая стальное перо в лошадиную морду. Спереди всадник казался очень малой мишенью, к тому же прикрытой стальной броней коня. Арбалетные стрелы герцогу не вредили, слишком хороши оказались латы.

— Стоять до конца!

Ему ответил нестройный хор пехоты, который рос и креп по мере того как солдаты орали все громче, подбадривая себя:

— Стоять до конца!! Стоять насмерть!!!

— Власть Закона! — проревел полковник, и пехота ему ответила:

— Власть Закона! Сила Закона!! Сила Империи!!!

Совсем близко… Полковник видел, как летят хлопья пены сквозь прорезь лошадиной маски. Как темнеют прикрытые частой решеткой смотровые отверстия. Понимал, что даже если теперь всадник захочет остановить страшную зверюгу, он уже не сможет. Пальцы сомкнулись на древке алебарды, словно каменные. Офицер понял, что сейчас он, скорее всего, умрет. И рыцарь тоже. Вопрос лишь в том, остановится ли убитый всадник смерти на третьем-четвертом ряду, увязая в трупах, или прорвет строй до конца, открыв путь собратьям, что накатывали финальной приливной волной.

Очень хотелось закрыть глаза, чтобы не было так страшно.

Очень хотелось остаться в живых, чтобы когда-нибудь рассказать детям, как он, бывший крестьянин и нищая голытьба, стал полковником, взял под командование лучший на все четыре стороны света полк, накостылял тяжелым всадникам — королям поля боя — и собственноручно отправил в ад настоящего герцога. Детей у командира не было, по крайней мере, известных, но ведь могли появиться, со временем.

Хотелось…

С ужасающим лязгом рыцарь вломился в стальную щетину копий.

* * *

Елена была везде и во всем, видела все и была всем. Она стала травой под копытами коней и грязными сапогами пехоты. Жизнью тех, кто надеялся увидеть следующий рассвет, и смертью тех, кому не суждено встретить заход. Кровью под доспехами и болью в культях после ампутаций в походной лечебнице. И она точно знала — все происходящее еще не случилось, этому лишь суждено произойти. Или нет. Одна из вероятностей, результат длинной и невообразимо сложной цепи событий, которые зацепятся как рыболовные нити крючками, сплетут новое будущее и сделают вероятное — неизбежным, случившимся. Оно не станет «плохим» или «хорошим», оно просто — будет.

Но решается все здесь. Здесь и сейчас. А еще прозрение грядущего лжет — уж Елена то знала об этом лучше чем кто бы то ни было. Один раз предвидение уже обмануло ее, посулив жизнь самому близкому человеку.

«Судьба — не приговор»

Чьи это слова? Она не помнила. Ничего не помнила. Видение осыпалось, как расколотый хрустальный замок, проваливалось в самое себя сверкающей пылью, обращалось в ничто. В бездну, где осталась лишь нескончаемая боль. И столь же бесконечная обида.

Она пришла в себя, вырвалась из беспамятства, заполненного бредом израненного человека. Достаточно быстро, учитывая состояние избитого до потери сознания человека.

— Убирайся.

Боже, как громко… голос из пустоты грохотал каменным обвалом. Она хотела кричать, но в легких не осталось воздуха, грудь заполнилась лишь огнем и режущей болью. Кажется, палка «наставника сломала несколько ребер, а может быть и все. Мир вокруг подключался к осознанию как будто по частям. Вот могильный холод камня под щекой. Запах пыли, сырой плесени и чего-то медного… странно, запах мешался со вкусом. Наверное, потому, что ее рот наполнился кровью. И звук. Голос Чертежника, полоумной твари, лжеца и садиста.

— Убирайся из моего дома. Ты уже провалялась достаточно, дело к ночи, я хочу спать.

К ночи… дело к ночи. Значит, она пролежала в беспамятстве с полудня. Долго.

Елена попробовала встать хотя бы на четвереньки, но тут напомнила о себе рука. Боль запустила когти в каждый нерв, начала методично рвать их, как волк сырое мясо. Девушка вновь не сдержала крик. Ну, то есть крик пытался вырваться из ее глотки, но тормозился, тускнел по пути, прорываясь наружу лишь мучительным долгим стоном.

— Сейчас ты снова отведаешь моей палки… Бродяжка. Вон отсюда.

Странно и даже в чем-то забавно, но сейчас, несмотря на плачевное состояние, Елену больше всего занимал тот добл, который она отсыпала «мастеру» неплохим серебром, монетку к монетке. Деньги казались олицетворением рухнувших надежд, символом самого черного предательства. Себя ей жалко не было (пока, во всяком случае, из-за шока Елена не очень понимала, насколько сильно пострадала), а вот серебра — более чем.

«Шарлей, об этом ты меня не предупреждал…»

Сначала она все же ухитрилась подняться на четвереньки, затем утвердилась на подгибающихся ногах. Рука «почти» не болела, если только ее не трогали, поэтому девушка приняла странное положение — покалеченная конечность определяла положение остального тела, как центр масс. Приходилось нести сломанную руку, вихляя всем телом, чтобы тревожить ее как можно меньше.

Она пошла, спотыкаясь, скрипя зубами от боли. Говорить было не о чем, укорять и взывать к совести — бесполезно. Кричать Елена не стала, пытаясь сохранить хоть каплю гордости перед лицом злобного мучителя. Хотя Чертежнику, скорее всего, было наплевать, что там думает избитая приблуда, одинокая, без помощи и поддержки.

— Быстрее.

Это унижало больше всего. Вся ее жизнь, все планы и надежды рухнули в одночасье. А подлый ублюдок ляжет спать, притырив ее деньги. Через неделю он вероятно не сразу вспомнит ее, а через полгода и вовсе забудет.

Боже, как больно… Сколько раз она видела такие побои на других, сколько наложила шин из тряпок и дощечек, пока была в услужении Матрисы. А теперь пришло время глянуть на все с противоположной сто…

Додумать не получилось — за спиной громко хлопнула дверь. Лязгнул замок, и Елена осталась один на один с темной улицей. Темной, однако, не пустой. Почему-то это было важно. Что-то нужно было принять во внимание, но вот что?.. Голова раскалывалась от боли, причем комплексно, отзываясь на общее обессиливание и собственной болью, поскольку черепу тоже досталось. Здесь, под луной, изрядно затянутой ночными облаками, Елена поняла, отчего так плохо видит — лицо опухло от побоев, один глаз полностью закрылся гематомой, второй превратился в узкую щель. Одна радость — нос, кажется, остался цел. Ну, хоть что-то.

Да, Цириллы из нее не получилось. Хотя бог знает, что станется с лицом, когда спадет отек. Переломы лицевых костей тоже штука занимательная, может статься, аккуратный ровный шрам за счастье покажется… Хотелось выругаться, как можно грязнее и жестче, от всей души, но сил не было. Елена тяжело оперлась о каменную стену. Избитый человек обычно страдает от жажды, а воды рядом не наблюдалось. Кажется, выше по улице должен быть колодец… И до него еще надо дойти. Дойти… до колодца… сделать холодный компресс. Станет чуть легче.

Боже, какая дура! Если бы она не спешила, заранее сняла угол хотя бы на постоялом дворе, не слишком далеко отсюда. было бы хоть куда вернуться, где отлежаться.

Стиснув зубы еще сильнее (хотя казалось, это невозможно) девушка буквально отклеила себя от стены и шагнула вперед. Шаг, еще шаг. Она почти приноровилась к скособоченному хождению, в котором сломанная рука была альфой и омегой, центром вселенной, вокруг которого строилось любое движение. И на пятом или шестом шаге мысль, ранее сбежавшая из замученного сознания, вернулась с болезненной остротой.

Эта улица отнюдь не пуста. Шорох, он шел, казалось, отовсюду. Хотя, наверное, так сказывался шум в ушах, которым тоже изрядно досталось от палки Фигуэредо. Однако бесспорным было то, что Елена оказалась не одна.

Как и большинство улиц северной части Мильвесса, эта представляла собой довольно запутанную систему, не что-то единое и спланированное, а скорее некую магистраль с многочисленными ответвлениями, тупиками и параллельными путями. Двух-трехэтажные дома, где первый этаж обычно представлял собой поднятый над землей подвал, обложенный камнем, теснились в очень условном порядке. Пространство между ними застраивалось уборными, пристройками, свинарниками, сараями, птичниками, просто заборами. Владельцы регулярно занимались «самозахватами» собственно уличной территории, выдвигая от домашних стен плацдармы палисадов, плетеных загородок и просто огородиков. Поэтому собственно «улицей» можно было назвать лишь некое условное пространство, свободное для прохода двух не слишком широких телег. А по краям начинались дерево-каменные «джунгли», где мог ориентироваться лишь местный уроженец. И сейчас, там, во тьме, происходило нечто зловещее. Некое перемещение, в природе которого, увы, сомневаться не приходилось.

Шакалы ночного города вышли на охоту. Елену окружали, не торопясь и методично, с терпеливой осторожностью. Перемещаясь во тьме хаотичной застройки со сноровкой опытных хищников, искусных в грабеже запоздавших путников.

Елена попробовала вспомнить местную топографию. Можно было попробовать вернуться прежней дорогой. Там, метров через сто или около того, заканчивалась дикая застройка, и начинался собственно квартал фехтовальных братств. Но эту сотню метров требовалось еще пройти. А если спуститься дальше и ниже, то можно было попасть к реке, где легко нашелся бы лодочник, готовый перевезти с берега на берег кого угодно в любой момент. По крайней мере, так говорили путники. Еще немного денег в кошеле имелось, будет, чем оплатить переправу. Однако чем ближе к воде, тем уже становилась улица. Прорываться будет сложнее.

Всюду клин… И рука снова разболелась. Точнее вновь отозвалась жестоким приступом режущей боли. Тут появился один из загонщиков, выступил из глухой тени, позволил себя увидеть, оценивая реакцию жертвы. Голый по пояс, хорошо видимый в лунном свете, татуированный согласно криминальной моде востока. Ветер разогнал тучи, так что в лунном свете рисунок был отчетливо заметен во всех деталях.

Южане обычно набивали «партаки», имитирующие содранную кожу, с голыми мышцами. Здесь придерживались, в общем, примерно тех же канонов, но с более сложными концепциями. Например, не просто срезанный лоскут, а с зашнурованными, подобно корсету, краями. Этот мужик щеголял прекрасно выполненными изображениями трех параллельных ран, полных каких-то пауков и прочих инсектоидов. Когда человек напрягал мышцы, татуировка приходила в движение, и насекомые шевелили лапками, как живые, словно пытались выбраться наружу из-под резаной кожи.

Елена стояла, все еще колеблясь. С одной стороны девушка понимала, что действовать надо быстро, прямо-таки невероятно быстро, потому что каждая секунда для нее теперь драгоценна и невосполнима. С другой… Вести речь о скорых действиях хорошо, когда ты цел, хотя бы умеренно здоров и сыт. А когда человек страшно избит и едва держится на ногах, его мировосприятие меняется и очень сильно.

Сознание безнадежно увязло в накатившей слабости. Больше всего Елене хотелось просто лечь, свернуться калачиком и хотя бы на мгновение забыть о том, что ее окружает. Всего этого нет ничего нет.

Сон, всего лишь сон.

Шорох, перешептывания множились, сгущались. Враги сжимали кольцо, укрываясь куда слабее, точнее уже почти не скрываясь. У девушки ничего не было, все имущество осталось в доме Чертежника, даже плащ с костяной заколкой. Даже подарок Шалея-Венсана — она только сейчас обнаружила пропажу — остался у вора Чертежника. Но одежда, что на ней, уже окупала предприятие, не говоря уже о самой обладательнице. Изнасилование и рабство оказались на расстоянии вытянутой руки, как роковая неизбежность. Рабовладение было так или иначе запрещено по всему континенту, но торговля людьми, похоже, находится вне рамок миров и времен.

Что-то случилось. Какой-то шум донесся от реки — приближалась компания, человека три-четыре. При факеле или яркой лампе, очевидно с той самой переправы, до которой следовало добраться Елене. Мужчины, громко разговаривающие, вполне уверенные в себе. Кажется основательно поддатые, однако не в хлам, вполне достаточно, чтобы смотреть на мир в пьяном благодушии, но при этом быть готовым навалять кому угодно. Тени бандитов отступили, голый урод с жучиными татуировками тоже сделал пару шагов в сторону. Елена, шатаясь, побрела на шум и свет.

Их в самом деле оказалось трое, молодые мужчины, разодетые странно, однако не без щегольства и роскоши. Впереди бежал мальчишка со светильником из медных полос. Большая свеча давала хороший свет, в самый раз, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Мужчины показались несоразмерно пузатыми, пока Елена не сообразила, что это не огромные животы, а кушаки, завязанные у пупка в сложный узел с длинными свисающими концами. За этот узел у каждого были заткнуты короткий меч наподобие ландскнехтского «кошкодера», граненый кинжал без лезвия, еще один нож, поменьше, а вокруг получившейся конструкции еще обвязан матерчатый кошелек для разных мелочей. Выглядело это для непосвященного крайне глупо и забавно, особенно по контрасту с чулками в обтяжку. А человек опытный сразу отмечал, что в такой «разгрузке» все ценное имущество под рукой плюс хорошая дополнительная защита для паха и живота. Еще говаривали, что такими кушаками казнили преступников и пленных.

Горцы, узнала она. Знаменитые горцы, что-то среднее между швейцарцами и кавказцами ее родного мира. Дикие, отчаянно смелые, нищие и вечно голодные. Те, кто готов сражаться за серебро и золото под властью князей и свободных общин «тухумов». Самые гнусные, отъявленные бандиты и самые лучшие наемники Ойкумены. Сила, которая правила бы миром, найдись хоть что-то, способное объединить около сотни кланов, каждый из которых дробился на десятки семейств, объединенных бесконечно запутанной паутиной территориально-племенных союзов, кровных клятв, не менее кровной вражды и еще миллионом связей, совершенно непонятных за пределами горного массива в центре континента.

— Помогите… — прошептала девушка, чувствуя, что силы покидают ее окончательно. Мутило, перед глазами клубилась кровавая пелена. Рука уже не просто болела, а буквально вопияла, рассылая по всему телу импульсы нестерпимой пытки. Елена опустилась на колено, больше не в силах стоять. Затем подломилась и вторая нога.

— Пожалуйста… помогите…

Они остановились в двух-трех шагах, спокойные, уверенные в себе, вооруженные до зубов. А Елена испытала скверное, бесконечно унизительное ощущение, когда человеку его собственная жизнь больше не принадлежит. Уже второй раз, первый случился, когда девушка встретилась с бригадой Сантели. Боже, как давно это было…

Горцы обменялись несколькими фразами, говорили они на каком-то своем наречии, Елена не понимала ни слова. Один усмехнулся с явным пренебрежением, второй, кажется, настаивал на помощи. Голос его звучал почти сострадательно, участливо. Елена представила, как выглядит со стороны — лицо заплыло сплошной гематомой, скособоченная, одна рука безвольно висит вдоль бока. Глаза-щелочки, как у последней пьяни, вся в синяках и слезах. И нос хлюпает.

Спор затягивался, мальчонка со светильником переминался босыми ногами. Тени-в-тенях молча выжидали. Похоже, сострадательный одержал верх, Лена слабо, жалко улыбнулась сквозь слезы и гримасу боли. Снизу вверх и не думая, чем придется расплачиваться за помощь. Все это будет потом.

Горец улыбнулся ей в ответ, совсем юный парень с забавной прической из нескольких косичек, спускающихся на лицо и подвязанных вместе на уровне нижней челюсти, справа. Улыбнулся и протянул ей руку. Колец горцы не носили, полагая, что побрякушки мешают держать оружие. Вместо них на пальцы надевались хитрым образом вывязанные «перстни» из ценных тканей, на худой конец расшитого льна. У юного наемника вся ладонь была в красном шелке. Удачливый воин.

Елена протянула навстречу левую руку. Горец снова улыбнулся, разжал пальцы, и на мостовую, щербившуюся выломанными камнями, со звоном упал короткий нож. Обычный походный клинок на все случаи жизни, в ладонь длиной, с деревянной рукоятью, выдержанной в масле, чтобы не подгнивала от сырости. Наемники переглянулись, снова обменялись непонятными фразами. Похоже, все пришли к консенсусу и остались довольны. Затем старший важно кивнул, и троица шагнула дальше. Мальчишка с фонарем заторопился, освещая путь.

— Да вы шутите… — девушка не придумала ничего лучше, заезженный штамп сам собой всплыл из памяти. Слишком уж все это было похоже на затянувшийся розыгрыш.

.

Глава 5

Сломанная игрушка

Светлое пятно удалялось, а с ним таяли остатки надежды, ее уносили подошвы горцев, бодро топавших по своим горским делам. Елена стояла на коленях и смотрела то на смешной ножик у ног, то в спину уходящим солдатам. Свет умирал, тьма опять выползала из углов, сгущаясь чернильными тенями.

«Господи, мне конец?..»

Елена поняла, что уже привычно молит о помощи местного бога, Пантократора, единого и воплощенного в шестидесяти шести атрибутах. А еще вспомнила, что Пантократор хоть и зовется Утешителем, но суров и не помогает людям без особой нужды. Господь наделяет при рождении самыми ценными дарами — жизнью, а также свободой выбирать меж добром и злом. Все остальное — в руках человеческих.

Хотя сейчас — в одной руке, от второй толку нет. И уже не будет, судя по всему.

Девушка подобрала ножик. Зыбкие тени шуршали, выжидая когда горцы отойдут подальше. Улица обрела собственную жизнь, злобную и опасную, она, как единое существо, терпеливо ждала предопределенного финала. Бесшумно ступила на брусчатку скрывшаяся ранее фигура в татуировках. В ночной полутьме казалось невозможно разглядеть татуировку с жуками в ране, но Елена готова была поклясться, что может различить каждый усик, каждую колючую лапку. Отвратительнее всего было понимание того, что через считанные минуты она точно сможет разглядеть рисунок во всех подробностях с очень близкого расстояния. Почувствовать запах чужого пота и грязи. Пережить вещи, которых переживать не стоит. И это станет лишь началом.

Елена стиснула зубы и встала на одно колено, затем оторвала от камня и его. Ноги подгибались от слабости, но более-менее слушались. Она прижала к телу правую руку, чтобы хоть как-то зафиксировать ее в относительной неподвижности. Пальцы почти утратили чувствительность и ощущались распухшими, безразмерно надутыми, как перчатка на бутылке с домашним вином. Первый шаг дался тяжело, второй чуть легче, дальше пошло серединка на половинку. Девушка чувствовала себя кораблем, который идет по воле инерции, пытаясь корректировать движение слабенькими моторами.

Далеко уйти ей не дали. Правая нога дрогнула, начала тихонько подламываться, а татуированный как-то сразу оказался рядом. От него действительно смердело перепрелой кашей и кровью. А может быть у Елены уже начались одорологические галлюцинации… это на самом деле было уже неважно. Ее окружили как волки лося, вот уже и петля из лохматой растрепанной веревки зазмеилась, готовясь охватить шею. Опытные людоловы никуда не спешили и подошли к делу основательно, а девушка «плыла» в помраченном состоянии, когда мысли и намерения умирали, едва родившись.

Елена сжала в кулаке заточенную железку, почувствовала твердую рукоять, грубовато обтесанную. Подумала, что Шарлей в схватке за корабль сумел отхватить себе пораженную ядом руку, но бретер убивал много лет, действовал правой и был вооружен тяжелой саблей. А что есть у нее? Левой рукой и коротеньким клиночком даже горло себе как следует не перерезать.

Чьи-то пальцы уверенно — можно сказать по-хозяйски — легли ей на плечо. Правое. Очередной приступ боли окатил мозги, подействовав парадоксальным образом — как бодрящий ледяной душ. Елена осознала, что веревка уже накинута ей на шею и вот-вот затянется. Показалось, что в углу, под нависшим над улицей вторым этажом, стоят два бретера — Шарлей и Раньян. Молча стоят и смотрят глазами, в которых нет ни жалости, ни сострадания, ни даже самой жизни. Девушка моргнула, пытаясь отогнать наваждение, однако не получилось.

Скольких людей порешил каждый из них? Мрачный и жуткий Раньян, который никогда не улыбался и убивал девочек на дорогах Пустошей, отсекая головы. Жизнерадостный с виду Шарлей, ставший легендой отнюдь не в силу миролюбия и доброго нрава. Как бы поступил сейчас каждый из них? А что сделал бы Сантели, чье прошлое самым краешком увидела однажды бригадная лекарка? Тот самый бригадир, который в бою на корабле, потеряв оружие, загрыз противника. Матриса, добывшая себе жизнь и богатство на Пустошах, где никто и ничего не отдавал просто так. Кай, ушедший из герцогского дома в никуда, с одним лишь мечом.

И Шена… Милая Шена с прошлым, где не осталось ничего кроме боли, потерь и ужаса. Зеленоглазая валькирия, которую превратили в одинокую, озлобленную убийцу, но сломать не сумели.

Боль перегорела в ярость, очень быстро, как будто по одному движению поддувальной «гармошки», что гонит воздух в пылающий ад кузнечной печи. Сплавились воедино усталость, злоба, бесконечное разочарование, унижение от Чертежника. Ненависть к шакалам ночного Мильвесса и вообще всем ублюдкам, готовым причинить ей зло. И еще страх — удушающая паника от того, что Елена теряет драгоценные мгновения, которые обойдутся ей…

Чем именно обойдутся, она уже не особо конкретизировала, просто начав действовать.

Елена не умела бить ножом как следует, но когда противники стоят бок-о-бок, грамотная техника уже не столь важна. Удар получился не идеальным, но впечатляющим и неожиданным. Вот здесь маленький ножик сыграл в плюс — его просто не заметили в уличной полутьме. А может и заметили, однако не придали значение, поскольку самоуверенность — грех повсеместный, вне миров и времен.

Одно про горцев можно было сказать точно — клинки у них были хорошие, и заточены на совесть, не хирургический скальпель, но близко, весьма близко к тому. Ножик вошел в голое пузо сразу и по самую рукоять, мягко, очень легко, сделав татуированную рану чуть более приближенной к реализму. Елену передернуло от омерзения, когда пальцы скользнули по сальной немытой коже.

Раненый, похоже, не сразу понял суть происходящего и странно икнул, обдав Елену запахом лука в маринаде из перекисшего вина. А уж потом завопил, отшатнувшись. На драйве и адреналиновых углях девушка взмахнула наискось вверх, распоров харю второму козлу, что как раз пытался затянуть у нее на шее петлю. И снова получилось удивительно хорошо, как будто мироздание решило подкинуть малость удачи в компенсацию за неудачный день. Вот, что значит хороший опыт прикладной хирургии, рука не дрогнула, даже когда заточенная сталь развалила носовой хрящ. И старые уроки фехтования наконец-то пригодились хоть в малости.

Тени шарахнулись по сторонам, быстро и живо бормоча что-то на тарабарском языке, совсем как уэллсовские морлоки. В утробных голосах зазвучала дерганая нервозность — жертва вела себя неправильно. Загнанный, истекающий кровью олень внезапно поднял на рога преследователя. Однако Елена отчетливо понимала, что это лишь краткая передышка. Уйти ей все равно не дадут. Слишком много врагов, слишком жирный профит на кону, даже с учетом синяков и перелома. Люди сами стоят дорого, женщины — намного дороже.

Раненный людолов хрипел и выл. Елена огорченно решила, что падаль скорее всего выживет. Слишком толстая сальная подушка на брюхе, слишком короткий клинок. Хотя перитонит, случается, творит чудеса. Второй, тот, что пожлобился на хорошую веревку и не успел затянуть петлю, хлюпал раздвоенным носом, рыдал, то ли плевался кровью, то ли блевал вином. Во всяком случае воняло как из сортира, куда слили подонки, что даже на самый дешевый уксус уже не годились.

Девушка крепче прижала правую руку к торсу, левой торопливо содрала веревку с шеи, не выпуская нож. Красный туман опять сгущался перед глазами, превращая все кругом в мрачную фантасмагорию. Елена в ярости уколола себя в бедро, снова подстегивая измученное сознание новой болью. Помогло.

Привалилась боком к стене, сырой и могильно-холодной. Настолько холодной, что морозило даже сквозь плотный рукав рубахи, насквозь промокшей от пота. Словно заживо улеглась в осеннюю могилу. Решила идти вниз, к реке, так — слабенько под горку — было чуть легче. Шаг, другой. Сверкали в полутьме искры — шакалы не пользовались светильниками, а быстрое освещение для ориентации добывали шкрябая кремнями по камням и железкам. Елена безумно, на грани истерики хихикнула, машинально, не думая, лизнула капли крови с клинка, чтобы хоть на мгновение унять страшную жажду. Кажется, это подарило ей еще минуту спокойствия — со стороны такое упивание чужой кровью смотрелось жутковато и очень впечатлило. Кто-то принес «гнилушку» — лампу, которая набивалась фаршем из рыбы и светила за счет фосфоресцирования разлагающейся плоти.

Нет у нее ни палаша Кая, ни топорика Сантели, ни сабли Шарлея. И альшписа тоже нет. Но страшными бригадир, рыцарь и бретер стали не потому, что у них в руках оказались заточенные железки, а совсем по иной причине. И она тоже будет страшной. Уже стала, недаром целая улица сволочных тварей идет за ней, подвывая в алчном предвкушении добычи, но каждый ссытся подойти на расстояние вытянутой руки.

Елена точно знала, определила для себя как неоспоримый факт в настоящем и будущем, что второй раз петлю ей должны затянуть уже на шее трупа. И жить после такого определения стало просто и легко. Только сознание помутилось окончательно, девушка уже не понимала, где она идет — вроде бы по темной убогой улице, где нога попеременно то ступает на истертые веками камни, то хлюпает в зловонных лужах. И одновременно скрипело (предательски! но почему?..) под стоптанными ботинками дерево, как старая лестница старого дома. Пахло уже не грязью немытых тел и гнилым светильником, а воском, причем неплохого качества, без избытка жира. А еще железом и кровью. Одуряюще пахло, словно кровь разливали мисками, куда больше, чем могло натечь из жертв ее ударов — роскошных, неправдоподобно удачных и все-таки не фатальных.

Раздвоилось даже сознание. В одной части все силы уходили на то, чтобы удерживаться на ногах и не выронить слабое оружие. В другой фехтовальщицу сжигала бесконечная, всепоглощающая ненависть, причем сфокусированная отнюдь не на лиходеях из трущоб… Елена как будто смотрела на саму себя через стекло, обжигаясь отраженными волнами бешеной ярости. Девушка брела одновременно в двух мирах. Или в разных временах. А может и там, и там одновременно. Главным сейчас было сконцентрироваться на одной грани восприятия, просто идти вперед, сцепив зубы, превозмогая огонь в сломанной руке. Сжимая клинок в целой руке. Потому что каждый шаг…

Мозгу не хватало аппаратных возможностей, чтобы додумать — почему каждый шаг столь важен. Это было просто самоочевидно. Идти, пока остается хоть капля сил, переступая через боль и страх.

Рядом ударило, глухо и сильно, рассыпав колючие осколки. Снова, чуть ближе. Ее начали забрасывать комьями сухой земли. Не опасно, зато больно. Вот это уже был конец, под градом камней далеко не уйти. Недалеко — тоже. Елена остановилась, выдохнула и повернулась лицом к неизбежности. Левой рукой прикрыла глаза, сжав ножик покрепче. Тускло мерцала гнилостным светом рыбная лампа, тени впереди роились, как трупные мухи. Их было много, и все ждали в готовности разом кинуться на ослабевшую жертву. Теплые струйки змеились по лбу и лицу — пара камешков рассекли кожу на голове. Один глаз окончательно закрылся под подушкой гематомы, второй различал только свет и тьму.

Вот и все, пожалуй…

Елена прислонилась к холодной твердой стене, непривычно гладкой, с какими-то острыми буграми. Девушка оказалась в неглубокой арке, удачно прикрывающей с боков. Что ж, еще минуту-другую передышки это даст, а затем все. Она почувствовала себя в пещере, впечатление еще больше усиливалось из-за «гнилушки». Луна окончательно спряталась за тучами и крышами, уступив место мертвенно-зеленоватому свету.

Все. Конец.

Чтобы перехватить нож из обратного хвата в обычный понадобилось две попытки, и в процессе девушка чуть не выронила клинок. Но справилась. Встать прямо оказалось сложнее, гораздо сложнее, но и здесь Елена тоже сумела. Осталось приставить нож острием к солнечному сплетению, надавить и…

Что может быть проще, чем упасть вперед? Сила тяжести и собственный вес сделают остальное. Елена представила разочарование шакалов, которым сегодня обломятся и доход, и развлечение. Хотя они наверняка придумают, как воспользоваться с пользой ее телом, но трупу будет все равно. Она хрипло, страшно рассмеялась, роняя с разбитых, пересохших губ капли кровавой слюны. Сплюнула, пытаясь сорвать с языка отвратительный привкус чужого сала. Закрыла глаза и хотела напоследок представить Шену, какой запомнила в первую и последнюю ночь, у костра, перед отплытием на проклятом корабле в проклятый Малэрсид.

Не вышло. Слишком, слишком устала. Образ темноволосой подруги с хризолитовыми глазами ускользал сквозь сито неверной памяти. Таял в огне страшной ненависти, которую испытывала та, другая Елена. В ином времени, в неведомом месте.

«Ты была счастлива?»

«Нет…»

Что же, по крайней мере, она помнила голос. И голос подсказал, что время пришло.

По-прежнему не открывая глаз, Елена прошептала — на большее сил не хватило:

— Идите нахер, уроды. Сегодня будете драть не комиссарское тело, а мертвечину.

И сделала то, что следовало сделать.

Падение оказалось долгим, почти бесконечным. И восхитительным — ни усталости, ни боли. Просто чувство покоя, давно заслуженного отдыха, которое — самое замечательное! — все длилось и длилось.

Елена ждала укола под грудью, вспышку боли, когда острие пронзит скопление нервов. А затем — пустоту, из которой нет пути назад. Хотелось надеяться, что за гранью есть что-то кроме полного небытия. В краткое мгновение между закончившейся жизнью и еще не начавшейся смертью Елена подумала о всемогущем Пантократоре. И о чуде. О возможности увидеть двух людей, с которыми ей не довелось обрести счастье в этом мире. Или мирах, если быть точными. О желании еще хотя бы раз посмотреть на старого медика и молодую воительницу, которые никогда не встречались и не знали друг о друге, но были равно дороги Лене, Хель и Тейне, одной в трех лицах.

Хотя бы один взгляд, одно лишь слово…

Удар. Сокрушительный, тяжкий, выбивающий дух. Не укол. И не в солнечное сплетение, а по затылку, будто с размаху доской огрели. Прежде чем окончательно провалиться в глубокий обморок, Елена поняла, что упала не вперед, на нож, а назад, когда опора за спиной внезапно исчезла.

И наконец, пришла благословенная тьма.

* * *

Готического солдатика на коне выстругали из светлого, почти белого дерева, потемневшего от времени. Настолько, что выжженные узоры терялись на общем фоне. Игрушечный кавалерист выглядел бывало и, судя по убитому виду, служил многим поколениям детей. Копьецо давно сломалось, конь остался без хвоста и ушей, а щит, похоже, яростно скоблили ножом. Видимо, резчик сделал когда-то герб, но затем от рисунка на всякий случай избавились. Немудрено, учитывая трепетное отношение общества к любой геральдике. Лишний завиток или оттенок тинктуры могли стать причиной жестокого спора о привилегиях, а затем и поводом для вендетты или даже частной войны благородных семейств.

Деревянный солдатик стоял рядом со свечой. Елена смотрела на фигурку и думала о том, что она и сама теперь как сломанная игрушка. Вздохнула — вместо вздоха получился долгий неровный всхлип — и перестала думать о бессмысленной ерунде. Перевела взгляд с игрушки на тех, кто сидел напротив. Они молча ждали, когда незваная гостья чуть оклемается и придет в более общительный вид.

Елена смутно помнила, что было после падения. Одно можно сказать точно — ей повезло, продвигаясь под градом камней, девушка прислонилась к двери, что скрывалась в глубокой арке. В тот момент, когда искалеченная неудачница приступила к самоубийству, дверь открылась. Затем Елену куда-то тащили, но недолго, наверное, оказалась слишком тяжелой. Плеснули в лицо холодной водой, а дальше… дальше провал. Сейчас избитая жертва фехтмейстерства сидела в мрачной комнате, за узким столом с глиняным подсвечником. Напротив расположились две очень маленькие женщины… нет, не так. Девушка моргнула единственным глазом, сфокусировалась на карлице и девочке, которой Елена дала бы самое большее, лет шесть.

— Спасибо, — прошептала она разбитыми губами. Вышло шепеляво, но более-менее разборчиво.

Карлица кивнула. Было ей навскидку между двадцатью и тридцатью, то есть, по меркам Земли, смотрелась на сорок с лишним. Достаточно ухоженная, в накидке без рукавов поверх свободного платья. Длинные темные волосы уложены в простую, но аккуратную прическу, заколотую медными спицами. Женщина походила на мещанку, не слишком изнуренную тяжкой работой. Выражение лица ускользало от Елены в скачущих тенях, но взгляд не казался злым, скорее в глазах спасительницы читались интерес и жалость. Но скупо отмеренные, без экзальтации и готовности всплескивать руками. Что же касается девочки… Несмотря на единственную свечу, фамильное сходство матери с дочкой бросалось в глаза. Только лицо у карлицы было по-своему симпатичным, а у дочери наоборот — при нормальном сложении рожица казалась на удивительно некрасивой.

Елена вздохнула, проверяя, не слишком ли переломаны ребра. Похоже, трещины имели место, но в остальном обошлось.

— На меня… напали, — объяснила она.

— Да, я знаю. Слышала. Тебе повезло.

Карлица говорила очень спокойно, констатируя факты. Елена снова вздохнула.

— Нужны две дощечки, — попросила она. — Или палочки, размером… — девушка отметила на предплечье.

— Зачем?

— У меня сломана рука. Сделаю повязку.

— Из палочек?

— Да, — чтобы говорить членораздельно, приходилось стараться и четко артикулировать слова, от этого губы болели еще сильнее. — Она особая, лекарская.

Карлица подумала.

— Хорошо. Сейчас посмотрю.

Итогом коротких поисков стала дощечка, похожая на старую половицу, и палочка, которой, судя по запаху и налету, регулярно мешали брагу или кислое тесто. Елена стиснула зубы, чувствуя кислый, медно-уксусный привкус на языке. Мысленно прикинула, каких трав сейчас следовало бы намешать по заветам Аптеки для успокоения и облегчения мытарств. Содрогнулась от мысли, насколько сейчас станет больно.

Первым делом Елена разрезала рукав и несколькими движениями отхватила его чуть ниже плечевого сустава. Рубашку было жаль, но покалеченную руку требовалось хотя бы осмотреть. Боль снова запустила клыки в предплечье, отозвалась в плече и даже выше. Но терпимо, хотя и на самой грани. Медичка хмыкнула, подумав, что еще пару дней назад она кричала бы в голос, а сейчас… что ж, иногда люди стареют быстро, а она чувствовала себя очень, очень старым человеком. Старым и никчемным, как деревянный солдатик рядом со свечой

Предплечье отекло, кожа обрела синеватый цвет — значит, перелом, а не просто трещина или сильный ушиб, как надеялась пациентка. Но перелом закрытый и, кажется, довольно ровный. Вспомнилась строчка из дедовской книги — если угол смещения костей более пятнадцати градусов, нужна отдельная операция по выправлению. Ну, отдельная операция все равно не светит и остается надеяться, что градусы правильные. Елена пошевелила пальцами — двигаются, хотя и слабо.

— Мне понадобится помощь, — снова обратилась она к хозяйке дома.

Елена готова была пообещать денег, но карлица лишь с интересом кивнула и деловито спросила:

— Что нужно делать?

Пациентка и доктор в одном лице коротко объяснила, как смогла. Женщина качнула головой в знак согласия и понимания. Елена протянула ей горский нож. Отдавать клинок решительно не хотелось, учитывая, что ножик уже спас еленину жизнь. Но пришлось. Девушка горько усмехнулась, вспоминая свой первый медицинский опыт в этом мире. Воистину, жизнь идет по кругу.

Ну, поехали.

По ее указаниям карлица распорола отрезанный рукав на несколько полос. Елена, стиснув зубы, осторожно завела их под руку и начала формировать шину. Палка оказалась длиннее досочки, Лена пристроила ее к внешней стороне предплечья. Паркетина как раз подошла к стороне внутренней, чуть заходя на запястье. Хорошо, заодно и кисть можно зафиксировать. Через несколько минут зубовного скрежета, закушенных губ и красного тумана в глазу, получилась инсталляция «шина разобранная, полуфабрикатная». Елена перевела дух и начала собирать все воедино, стягивая завязками из рукава. Карлица и тут помогла, пальцы у нее оказались тонкими, но сильными. Причем руки не изношены женским трудом, кожа нормальная, не выцвела от бесчисленных стирок, ногти на месте. Интересно, чем занимается хозяйка и спасительница?

Работать при свече, да еще и одним глазом оказалось безумно тяжко. Два раза девушка почти теряла сознание, пришлось откидывать голову на жесткую деревянную спинку и переводить дух. Но пациентка выжидала, когда помрачение отступит и упорно продолжала. Челюстные мышцы болели от перенапряжения, тихий стон временами пробивался сквозь спазматически стиснутые челюсти. Но в итоге получилось. Скорее «так себе», чем «хорошо», но, здраво рассудив, Елена пришла к выводу, что в данных условиях работа приближается к образцовой. Шина выглядела, прямо скажем, уродски, но задачу выполняла.

Девочка не отрывала взгляд от операции, наблюдала с недетским интересом. Впрочем, это было естественно, телевизора то нет, любое необычное событие считается за развлечение. Да и обычного бытового хардкора в Ойкумене дети успевали насмотреться (и привыкнуть) с ранних лет.

Оставалось соорудить подвеску, и на нее пошел шейный платок. Слезы подступили внезапно и бурно — Елена вспомнила, что платок ей купила Шена. Простой кусок небеленого полотна еще хранил память рук темноволосой валькирии. А теперь… теперь… Елене за минувшие месяцы не раз приходилось гасить эмоции силой воли. С каждым разом получалось все легче. Вот и сейчас она задушила рыдания, словно крестьянин, сворачивающий голову курице. Для слез еще будет время.

Цепочка с двумя половинками одной монеты на груди показалась очень холодной, будто только сейчас из ледника.

Как правильно делать повязку Елена не знала, но решила, что расположение перпендикулярно корпусу будет самым правильным. Чтобы крепко завязать узлы, снова потребовалась помощь. Девушка сгорбилась над столом, пока хозяйка затягивала получившуюся косынку на шее сзади. Наконец Елена осторожно распрямилась, перенося вес руки на повязку.

Больно! Господи, как же все-таки больно… Наверняка она в чем-то ошиблась, что-то сделала неправильно, однако исправлять в любом случае поздно. Будем считать, что шина наложена как следует. А ведь надо было сначала обтереть предплечье мокрой тряпкой, с запозданием подумала Елена. Хотя и черт с ним! Если на коже и остался какой-нибудь столбняк, сейчас уже поздно.

— Ты лекарь?

Елена с большим трудом выбралась из очередного провала сознания, тупо глянула на карлицу, не в силах сфокусировать внимание и мысль.

— Ты лекарь? — повторила спасительница. Как-то странно, с живым и личным интересом. Хотя с другой стороны — чего уж странного, медицина всегда была дорога, даже плохонький медик в доме — уже хорошо. А гостья, как ни крути, теперь должна со всех сторон. Без карлицы ее труп сейчас… Живое, образное воображение Елены сразу подсказало, что сейчас происходило бы с ее самозаколотым телом. Учитывая, что тело досталось бы шакалам вполне целым, только синяки да разбитое лицо.

— Нет… грамоты у меня нет, — ответила девушка, стараясь как можно точнее подбирать слова. Не хватало еще попасть из огня работоргового криминала в полымя цеховых правил.

— Я…

Тут она сделала новую паузу, сообразив, что про Аптеку распространяться опять же стоит. Кто знает, открыт ли еще контракт на рыжую пришелицу из неведомых земель.

— Я знаю травы, умею делать мази, смешивать эликсиры и зашивать раны.

— А ожоги лечить можешь?

Странный вопрос. Елена в упор не видела на карлице и девчонке ни единого ожога, даже от уголька.

— Какие?

— Кипяток и раскаленное железо.

Добросовестно подумав, девушка решила, что лечить такое она сумеет. Хотя повреждения от едкой флоры пустошей и Злого Солнца больше походили на поражения кислотой, кожа есть кожа.

— Да.

— Вывихи вправляешь?

— Да.

Маленькая хозяйка наклонила голову с очень серьезным видом и даже будто с толикой радости. Девочка молча наблюдала, сохраняя выражение заинтересованной сосредоточенности на некрасивой мордашке.

— Отдыхай, — сказала, почти приказала карлица. — Завтра поговорим.

— Я заплачу, — Елена, несмотря на сонливость, все же постаралась устранить все возможные несообразности. — У меня есть немного серебра… — тут она поняла, что устала даже не сильно, а просто запредельно. Тело пережгло адреналин, исчерпало запас всех сил и проваливалось в неконтролируемое забытье.

— На поясе, снимите кошель сами.

— После, — твердо отозвалась хозяйка. — Завтра. Спи. Вон скамья, можно лечь.

— Мне воды… — запоздало выдавила Лена. Прежде лютая жажда шла фоном за болью, а сейчас остро напомнила о себе.

— Она принесет.

Кто такая «она» пришлось соображать долго, но, в конце концов, Елена справилась. Откинула голову на твердую спинку, со злой усмешкой вспомнила себя прежнюю, неспособную просто заснуть в гостях, без любимой пижамы и подушки с Мамору Чиба.

Как мало нужно человеку, чтобы вернуться в первобытное состояние машины выживания… Немного холода, чуть-чуть настоящего голода, припудрить старым добрым ультранасилием. И рафинированная горожанка в пятом поколении уже готова носить шерсть на голое тело, есть из вылизанных свиньями мисок, спать сидя на жестком дереве. И почитать за великое благо даже дырявую крышу над головой хотя бы на ночь. Потому что завтра не существует, а смерть, болезнь и побои готовы прийти в любой момент. И насчет любого момента ни разу не творческое преувеличение.

Наконец, сон — тяжкий, болезненный — принял ее в горячечные объятия. Елена заснула с ясной, четкой мыслью, которая повторялась вновь и вновь.

«Слишком много для меня одной… слишком много. Я так больше не могу»

Глава 6

Дворец под холмом

Ветер переменился и дул с северо-запада, сдувая традиционную городскую вонь, принося с озера-моря едва уловимый запах чего-то хвойного. Кроме того, казалось, свежевыпавший снег обладает собственным запахом свежести, чистоты. Определенно, в утренние часы южная часть Мильвесса казалась вполне приличной и чистой. Совсем как город с открытки.

Снова пошел снег, но как-то лениво, словно через силу. В неподвижном воздухе снежинки опускались, крутясь как невесомые парашютики. От каменных фундаментов веяло хладом, словно от могильных плит, ранний зимний морозец пробирался через поношенную одежду Елены. Рука по-прежнему болела, но скорее дежурно, более-менее терпимо. За месяц перелом относительно зажил, достаточно, чтобы увечная могла обходиться без повязки. Однако, судя по всему, до конца жизни Елене светила участь левши. Подвижность и координация ведущей руки так и не восстановилась.

Пронзительный свист ударил по ушам, запищала сигнальная дудка, разгоняя прохожих, сообщая, что время посторониться, дабы не оказаться под копытами владетельных господ. Разодетый лакей-сигнальщик торопился верхом на жилистой лошадке вроде пони, смешно раздувая щеки. За ним, на куда более солидном коне, скакал уже настоящий сержант, весь в кольчуге и коже с заклепками. Он высоко поднимал штандарт, но герб Елене был незнаком, вроде бы свинья из которой росло дерево. Зловещая картинка, однако.

Еще дальше гарцевала кавалькада человек в десять — охрана, сверкающая полированной сталью напоказ. Судя по гербам — не наемники, а ловаги с запада, что-то среднее между рыцарем и военнообязанной шляхтой. Вассалы, служащие сеньору за земли, но чаще ради хлебного содержания, которое ловаг продавал уже по своему усмотрению. Все при мечах и кирасах, у каждого на левой руке стальная перчатка с отдельными чешуйчатыми пальцами вместо традиционной «варежки», а также с увеличенной крагой, на которую можно было принимать удары вместо щита. Это лучше коней и оружия выдавало состоятельных воинов при щедром господине — качественная защита кистей и рук стоила умопомрачительно дорого, поскольку такое совмещение прочности с подвижностью являлось ультра-хайтеком доспешного дела и металлургии континента. Шлемы с открытыми забралами были снабжены кольчужными бармицами, а поверх, в свою очередь, драпировались накидками из плотной ткани, расшитой гербовыми цветами. Из-за этого головы бойцов казались несоразмерно широкими, вровень с корпусом, а силуэт в целом обретал «медвежьи» пропорции. В Мильвессе обычно предпочитали таскать «голую башку», то есть шлемы без лишнего декора.

Елена спохватилась и шагнула в сторону, пропуская всадников, чтобы не быть сметенной и затоптанной. По уму, следовало загодя снять шляпу и обозначить поклон, так что девушка укорила себя за забывчивость. Этим чотким и дерзким парням, похоже, нет дела до прохожих, а кто-нибудь другой вполне мог бы остановиться и устроить демонстративное наказание беспочтительного быдла презренного сословия. Надо быть внимательнее.

Свита сопровождала одного единственного человека. Он казался очень маленьким на приземистом и мощном дестрие — Елена уже научилась с одного взгляда определять боевых коней. Всадник определенно кидал понты в стиле «а я могу себе позволить!». Дестрие при всей мощи были очень капризными, чувствительными в повседневном содержании. Скотина, полностью лишенная инстинкта самосохранения, способная часами нести бронированного всадника и собственные доспехи, могла охрометь, сбив копыто, или просто сдохнуть, простудившись от сквозняка. Так что использовать их как обычных ездовых животных было не принято, а если такое и случалось, то справедливо воспринималось как демонстративный манифест «дурного бабла-то навалом!».

Когда всадник поравнялся с путницей, их взгляды случайно встретились, и … нет, не всадник. Всадница, которая лишь казалась маленькой на могучем звере. Молодая женщина примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Тоже коротко стриженая брюнетка, притом угольно-черная, с хитрой заколкой в непокрытых волосах — для соблюдения приличий. Девушка одевалась по-мужски, как и сама Елена, только не в пример лучше и дороже. Носила узкие штаны и длинную стеганую куртку, накинутую как плащ поверх кафтанчика, все очень щегольское, с меховой оторочкой и серебряно-золотым шитьем. Золотая гербовая цепь висела напоказ, не свободно, а закрепленная по-рыцарски, то есть в специальных петельках на спине и груди. Левое плечо закрывал наплечник в виде миниатюрного щита из полированной до зеркального блеска стали с гравировкой.

Елена вздрогнула, ей на мгновение показалось, что с высокого седла, похожего на табуретку, смотрит Шена. Видение было острым, невероятно живым… и ошибочным. Нет. Все-таки показалось. Сыграла свою роль общая темноволосость и лихой вид боевитой всадницы. Молодая женщина была совсем не похожа на Шену, лицо ее отличалось мраморной бледностью урожденной аристократки, не знающей, что такое прямые лучи солнца. В каждом жесте, каждом взгляде отчетливо читалось превосходство, которому нельзя научиться, а можно лишь впитать годами жизни в ощущении своей исключительности.

Скользнув по Елене мимолетным, полным безразличия взглядом, аристократическая брюнетка поскакала дальше неспешной рысью. Прижавшиеся к стенам домов горожане оглядывались и продолжали путь, убедившись, что копыта больше не угрожают. Елена скрипнула зубами. Чувствовать себя рядовым мещанином было унизительно и грустно. Строго говоря, сейчас ее положение было даже хуже — одна, без семьи, цеха или хотя бы сообщества.

Но возможно что-то переменится… Сегодня, например. Девушка ускорила шаги, стараясь не отставать от карлицы. Та, несмотря на рост, перебирала ногами удивительно шустро, мягкие подошвы недешевых кожаных сапожек приминали свежевыпавший снег, чуть похрустывая.

* * *

Говаривали, что давным-давно жил некий боном из приматоров, то есть соль всех солей земли. Был он столь богат, что нельзя представить ничего на земле, под водой и в небесах, чего не смог бы купить этот лучший из людей. Был он столь знатен, что ни один летописец не брался перечислить за один прием всех предков обоих полов — иссякал самый крепкий голос. Был он столь могущественен, что прикажи солнцу не всходить, передав черед луне — и светила с готовностью исполнили бы указание.

Однако был на свете некто более могущественный — сам император. И вышло так, что повелитель всего мира от берега до берега, от вершин Серединных Гор до глубочайших подземелий — прогневался и решил наказать приматора. Аристократу предписали накинуть узду на высокомерную гордость, а в знак смирения уничтожить свой лучший дворец, жемчужину второго[7] по красоте города Ойкумены. Отказаться напрямую — значило бросить вызов повелителю пред всей Империей, а этого не мог себе позволить даже лучший из людей. И боном поступил хитрее, он воспользовался оговорками закона, которые, согласно овеянным столетиями канонам, дословно предписывали «поместить строение ниже уровня земли». И опустил, похоронив дворец под огромным холмом, что насыпали тысячи тысяч землекопов. Роскошный комплекс зданий превратился в не менее роскошную пещеру, где продолжилась прежняя жизнь, только теперь — без солнечного света, под ровным светом волшебных светильников.

Прошли века, семья бонома пресеклась. Дворец, ставший «ниже уровня земли», естественным образом погружался все глубже под собственным весом. Отдельные постройки приходили в упадок, гибли под обвалами, их снова откапывали, соединяли ходами. Чудо древней архитектуры пришло в упадок и превратилось в сложный подземный лабиринт. Наконец, незадолго до Катаклизма, его приспособили под тюрьму, из которой за все время существования не удалось сбежать никому, потому что не в людских силах проложить дорогу к свету через половину перестрела[8] каменистой земли. А когда отодвинулись в прошлое ужасы крушения старого мира, «дворец под холмом» снова начал использоваться по назначению.

Даже сейчас остатки былой роскоши приоткрывались внимательному глазу. Качество кладки, мраморные ступени, штукатурка, местами сопротивляющаяся даже вечной подземной сырости. Стаканы для факелов и крюки магических ламп были выполнены из темно-зеленого гранита с утонченной резьбой, которую не могли повторить современные инструменты из наитвердейшей стали. Кое-где полированный камень еще хранил следы изысканной росписи, из-под наслоений грязи как будто проступали тени минувшего, печально взирающие на потомков.

В другое время Елена, скорее всего, отметила бы, что живопись Старой Империи поднялась до уровня Земного Ренессанса (как минимум), но сейчас девушке было несколько не до того. Во-первых, у нее снова разболелся едва-едва сросшийся перелом. Болел тупо, надсадно, как заноза, что запустила иголки под кожей, в отростки нервов, вроде бы и не смертельно, а не забыть, не отвлечься. Во-вторых, она смотрела на распростертое под факелами худое тело и боролась с явственным чувством дежа-вю. Как будто Елена снова оказалась на складе Матрисы, где предстоит провести ампутацию больной стопы. Только вместо гангренозной язвы сейчас перед аптекарской ученицей оказался серьезный ожог. Пахло жареным мясом, немного тухлятиной и разогретым железом.

Арестант был в сознании, однако на болезненно исхудавшем лице жили только глаза — огромные, навыкате, переполненные застарелым ужасом, который сам по себе стал привычкой. Бедняга сжался, обхватив себя руками, которые больше походили на веточки с тонкими волоконцами истощенных мышц под кожей серо-землистого цвета. Тяжелые кандалы оставили на запястьях и щиколотках черные полосы мозолей и незаживающих язв, несмотря на тщательную обмотку тряпицами.

Елена тяжело вздохнула. Палач истолковал это по-своему и тоже вздохнул, а затем с легчайшей ноткой вины признал:

— Перестарался ученик. Молодой еще, научится.

Елена сглотнула подступивший к горлу комок горькой тошноты. Чтобы скрыть гримасу отвращения, склонилась ниже над широким ожогом, что шел по левому боку «пациента».

— За что ж вы его так? — задала вопрос Баала с той уверенностью, что сразу выдавала завсегдатая подземной тюрьмы, причем с правильной стороны решетки.

— Да заслужил уж, совершеннейший негодяй, «разводчик», — лениво процедил палач.

Выражения лица карлицы Елена не видела, но буквально почувствовала поток яростной злости, что хлынул от маленькой женщины. Кто такой «разводчик» Елена не представляла, но судя по всему, здесь это считалось чем-то поистине ужасным.

— Ну, что? — с тем же ленивым тоном и выражением вопросил палач, чье терпение, кажется, заканчивалось, как вино в тщательно выжимаемой губке.

Елена представляла себе заплечных дел мастера по образам из книг и фильмов, где их обычно описывали в качестве толстых дегенератов. Что ж, возможно так и было в жизни, однако палач и мастер пыток по имени Квокк выглядел, прямо скажем, не канонично. Он был в средних годах — прямо-таки мечта девиц, жаждущих мужа степенного, в житейских делах умудренного, однако сохранившего живость тела для зачатия, а также иных телесных надобностей. Худой, быстрый и точный в движениях, довольно-таки изящный. Длинные, аккуратно завитые волосы вполне подошли бы человеку благородного сословия, тонкая щеточка усов была аккуратно выстрижена, как по линейке. Одет щегольски, будто зажиточный мещанин, совершенно по ошибке забредший в пыточный каземат заместо доходного дома — в нечто похожее на комбинезон из узкой куртки с разрезанными по всей длине рукавами, а так же еще более узких штанов-чулок с пятиугольным гульфиком. И куртка, и чулки соединялись частой шнуровкой, согласно последней моде — без пуговиц, с крупными узелками вместо оных. Образ завершали туфли мягкой кожи, больше походившие на рабочие тапочки с медными пряжками. В общем, ежели снять заломленный набок берет и переодеть в обычную одежду, получился бы эффектный городской хипстер. Общее впечатление усугублялось кружкой «крафтового» пива с желчью теленка, которое палач с удовольствием прихлебывал, не забывая стереть пену с кончиков усов.

— Вина, — отрывисто попросила Елена, впрочем, вышло больше похоже на приказ. — «Мертвого».

— Девочка, у тебя губа не дура, — прищурился Квокк. — Только рановато начинаешь. Хотя конечно здесь, — он махнул кружкой, не расплескав ни капли, в сторону круглой синеватой лампы. — Все едино.

— Мне нужна капля, — через силу выговорила Елена, которую начало мутить. От слабого и в то же время непрекращающегося шума подземного муравейника, от криков, доносящихся сквозь толщу камня и земли, через старые двери в три пальца толщиной, потемневшие от сырости. Но главное — от запаха, не сказать, чтобы сильного, и в то же время пропитавшего каждый миллиметр в этом жутком месте. А еще от того, что ей пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить точный смысл слова «миллиметр». Первым, что приходило в голову, были всевозможные «волоса», «ногти», а также прочие меры длины Ойкумены.

— Хм… — палач скривился, но щелкнул пальцами, отдав кому-то распоряжение. — Тройной выгонки, чарку. Малую.

Баала молчала, взирая на Елену со ставшей уже привычной сосредоточенностью. Они со Квокком обменялись взглядами, которые Елена расшифровывать не захотела и не стала, будучи поглощенной изучением ожога. Он существенно отличался от обычных, что часто встречались на пустошах от местной флоры и Злого Солнца, но Елена рассудила, что кожа есть кожа, эпидермис плюс ростковый слой, так что имеет смысл попробовать испытанный арсенал.

— Запах, — негромко сказала она, подняв указательный палец.

— Что?

— Запах, — повторила девушка.

— Ну да, — скучающе согласился палач. — Гадят под себя, ничего не поделаешь. Сколько не мой, вонь ничем не изведешь, чего только ни пробовали, что уксус, что кислый сок, даже серой окуривали, сами чуть не перекинулись…

Кажется, он был в хорошем настроении и настроен поговорить. Елена не могла избавиться от ощущения, что пребывает в какой-то комедийной постановке, где все понарошку, не всерьез и вот-вот из-за реквизита выскочит режиссер с криком «снято!». Только вот запах и атмосфера тяжкого, концентрированного, словно подгнивший холодец, страдания удерживали, как якорь, в состоянии реального.

— Понос, — теперь Елена взглянула прямо в светлые глаза мастера пытки и казней. Зрачки у девушки казались неестественно расширенными и остановившимися, словно выколотые шилом точки. Взор лекарки был пустой, как у глотательницы дыма с большим опытом.

— Умирают часто?

— Бывает, — неопределенно заметил палач.

— Давайте им соленую воду. Так, чтобы соль чувствовалась, но можно было спокойно пить. Как суп.

— Чего? Это еще зачем?

— Соленую воду, — повторила Елена с равномерностью и без выражения, как магическая кукла-автоматон, внутри которой заключен голос живого человека. — Понос убивает жаждой. Вода не держится в теле, сколько ни выпей. А соль задерживает воду.

— Это лечение такое? — подобрался палач, даже забыв про пиво.

— Нет. Соленая вода не лечит. Но помогает удержать в теле воду, — все с той же размеренностью проговорила Елена. — Больным станет легче. Мертвецов будет меньше.

Пока Квокк осмысливал услышанное, поднесли оловянную чарку с «мертвой водой», то есть самогоном, полученным из вина после тройной перегонки. Елена мимоходом заметила, что помощник палача (который принес чарку) тоже не очень соответствует образу толстого садиста в кожаном фартуке. Нет, фартук при нем имелся, вполне каноничный, заскорузлый, весь в сомнительных пятнах, с черными точками от искр. Однако в кожаной сбруе обнаружился молодой человек не более двадцати лет с гладко зачесанными назад волосами, убранными в «конский хвост», и темными глазами. Губы у помощника мастера были припухшими, с такими ямочками в уголках, что больше подошли бы девице. Притом юноша отнюдь не выглядел женоподобно, а на лице у него вместо ожидаемой гримасы злодея имелась лишь печать добросовестной усталости. Чуть оттопыренные уши казались милыми, как у щенка или Чебурашки. В общем, по канонам аниме — «можно я заберу его домой!?». Все бы ничего, если бы не красный мазок на голом плече, чужая кровь смешалась с потом и размазалась на гладкой коже широкой полосой, как вязкий клей.

Елена механически кивнула в знак благодарности, отвернулась, не заметив заинтересованного взгляда молодого человека. Вздохнула и капнула с левой руки прямо на ожог. Мастер поморщился и чуть откинул голову, словно ему было в тягость наблюдать за людскими страданиями. Баала шевельнула тщательно выщипанными бровями. Что делал парень в фартуке, Елена не видела. Несчастный, что лежал на каменном столе, моргнул, скривился еще более страдальчески-жалобно … и промолчал. Елена подождала немного и повторила процедуру, на этот раз водки оказалось существенно больше. Результат тот же. Спиртовой запах выдержанной браги смешался с уже привычным зловонием каземата.

— Больно? — для пущей уверенности спросила лекарка.

Узник молчал, быстро переводя взгляд с мастера на девушку и обратно, словно пытаясь угадать верный ответ.

— Тебя дама вежливо спросила, — с ленцой подстегнул его палач, сделав тремя пальцами левой — свободной от кружки — руки замысловатый и крайне неприятный жест. Словно щелкнул невидимыми клещами.

Узник содрогнулся всем телом так, что казалось, все его кости застучали друг о друга в пляске смерти. Еще быстрее закрутил головой, теперь с видом явного отрицания. Глаза вытаращились сильнее, а выражение непреходящего ужаса усугубилось, хотя это и казалось невозможным. Елене стало жаль беднягу, который теперь смахивал скорее на гротескную куклу, нежели на живого человека. Что бы ни означало «разводчик», наказание было несоразмерно жестоким преступлению.

— Нет, — все также невыразительно сказала девушка, обращаясь к палачу.

— Э?.. — спросил тот, дав сигнал небрежным движением руки. Парень в фартуке подхватил бедолагу, как младенца, за плечи и под колени, с легкостью понес ко входу, скрытому под мощной аркой из темно-желтого камня. Кандалы звенели, узник тяжело, с присвистом дышал. Сквозь толщу стен опять донесся далекий жуткий вопль, скорее не боли, а какой-то запредельной, беспримесной в своей завершенности безнадеги. Словно кричал не человек, а стенающий призрак.

— Не выживет, — качнула головой Елена. Подумала, как объяснить, что если больной не реагирует на каплю спирта, значит, поврежден ростковый слой кожи, а это в свою очередь значит, что регенерация невозможна, и пациент умрет страшной, мучительной смертью. Нужные слова все никак не шли на ум, казалось, что мысли завязли в апатичном сиропе. Все в мире представлялось ненужным, лишенным смысла и цели. Здесь и сейчас Елене было все равно, что случится дальше. Хотелось только поскорее уйти отсюда, выйти наверх, туда, где боль страдающих людей не давит, высасывая из тела остатки сил.

— Он умрет, — сказала девушка и пояснила короткими, рублеными фразами, будто иссекала гангренозный участок. — Если не поможет маг. Рана загниет. Гниль отравит кровь. Затем откажут почки.

— Соображаешь, — протянул палач, теперь в его голосе, наконец, проявилось нечто похожее на уважение. Мастер допил из кружки, небрежно кинул ее в угол, на верстак очень столярного вида. Дерево стукнуло о дерево.

— Значит, соленой водой поить… — сказал Квокк, хмурясь в раздумьях. Пригладил усики легкими движениями пальцев, завел за ухо прилипший к щеке длинный локон. В каземате было жарко, не изнуряюще, но ощутимо.

— Оплата понедельная, четверть альбуса[9], итого альбус в месяц. Выдаем копами. Каждый убогий, которого надо приводить в разум после допроса — два гроша премии, — наконец приговорил палач. — Инструмент, вино, лекарства и прочая снасть — твои, можешь стирать перевязочное тряпье у наших прачек. Собирать деньги с родственников заключенных не возбраняется, но в меру и делиться надо, у нас тут правосудие, как-никак, а не купеческий дом. За каждого мертвеца вычитаем из жалования пять грошей, если помер от лечения. А если допросчики уработали, вот как сейчас, значит надо звать секретаря и писать кляузу, тогда вычитывать ничего не будут, потому что вина не твоя. Ну, почитаешь потом наши свитки[10], там все расписано. Приступать можно прямо завтра.

— Бога побойся, — решительно вступила в разговор Баала.

— Всегда боюсь, — мастер набожно вскинул указательный палец вверх и одновременно приложил к сердцу левую ладонь. — А больше альбуса не дам.

— Дашь, — уверенно, нисколько не стесняясь присутствия Елены, сообщила карлица. — Ей инструмент покупать, за жилье мне платить. — Маленькая женщина сделала отчетливое ударение на «мне».

— Да она же не цеховая! — возмутился палач, вроде даже и не наигранно. — За что ей цельных восемь коп?! Такие и за тынфы обрезанные в любую работу впрягаются! Вот ей-богу, Параклет свидетель, только из уважения к тебе!

Елена закрыла глаза, отрешившись от происходящего. Хотелось лечь на каменный стол и заснуть, наслаждаясь прохладой гладкого мрамора. Может холодок, наконец, уймет жар в сломанной руке.

— Так цеховые к тебе и не идут, — хмыкнула карлица. — И где ты хорошего лекаря без свитка с печатью и шнурком найдешь? А плохих уже гнать замучился, ведь так? А эта один взгляд кинет — и сразу истину видит.

Елена молчала, карлица наседала, мастер вяло отбивался, скорее для порядка, нежели по зову сердца. Было видно, что ему и в самом деле позарез нужен хороший лекарь. Или хоть какой-то, чтобы для начала не морил пациентов. Так, спустя четверть часа или около того, Елена была принята на испытательную неделю в качестве лекаря при палаче главной столичной тюрьмы. С жалованием в два альбуса с четвертью. Определенно, карлица хоть ростом не вышла, хватку имела не слабее боевого кабана.

— Эй. Звать то тебя как? — запоздало осведомился Квокк, у которого даже усы малость обвисли из-за яростного торга. — На кого пропускную бляху чеканить, чтобы под рекой стражи пускали?

— Люнна, — опередила карлица девушку. — Зови ее Люнна, из Южного Комакьявара.

— Люнна? «Милосердная»? Ну, сойдет, — качнул головой мастер. — И это … не тушуйся! А то, как рыба с ледника, даже глаза остыли. Пока господь терпит людей, будут на свете преступники, суды, тюрьмы и палачи. Так что не плошай — и будет у тебя лучшая в мире работа.

Глава 7

Воля на кончике пера

«Поганые вырожденцы»

Повелитель Малэрсида был зол и плохо себя чувствовал, с трудом оправляясь после от магического перехода. Возраст, чтоб его… Кроме того герцог терпеть не мог всяческое колдунство и резонно опасался волшебных путешествий, однако неотложная нужда требовала забыть о принципах. Как обычно после такого рода перемещений кружилась голова, донимало чувство какой-то несобранности, внутренней разлаженности. Словно части души оказались разобраны, а затем соединены тщательно, но с мельчайшими, невидимыми глазу ошибками, как при реставрации сложнейшей мозаики разных цветов.

Однако стократ неприятнее всяческих телесных недомоганий было унизительное ощущение зависимости, неизбежной подчиненности чужой воле. Патроны щелкнули пальцами, и владетельный герцог вынужден спешить на зов, даже не будучи осведомленным о предмете столь неотложной потребности. Никому и в голову не пришло, что у хозяина Малэрсида с его вторым по величине и значимости портом на континенте могут быть иные заботы. Но герцог Вартенслебен торопится, рискуя частью души в магическом переходе, иначе островные бономы окажутся недовольны…

«Поганые вырожденцы» — повторил про себя герцог, радуясь, что волшебство, позволяющее читать мысли, давно утеряно, еще за много веков до того как магия стала покидать этот мир.

Следует отметить, что в его энергичной и выразительной характеристике имелась немалая доля истины. До Катаклизма Остров Сальтолучард (точнее два острова, разделенных судоходным каналом) заслуженно считался наиболее нищим и бесполезным углом Ойкумены, где отродясь не было ничего полезного. Даже срединные горы континента казались богаче и солиднее, там, по крайней мере, росла трава, и паслись овцы. На Острове в каменных ваннах под горячим солнцем выпаривали морскую соль, однако та была самого низкого качества, рыба и солонина горчили, хранились недолго.

Поэтому на Острове правила только одна благородная семья — Алеинсэ[11] — да и та, по правде сказать, относилась к приматорам скорее номинально. Никто ее не уважал, родниться не спешил, и вообще держали на правах гостя под лестницей.

Все изменилось после того как рухнула Старая Империя. Бывшие властители мира за считанные месяцы превратились в стаю гиен, бьющихся насмерть за осколки прежнего мира. А Сальтолучард вдруг оказался самым безопасным клочком земли в пределах обитаемого мира, именно потому, что никто на него не претендовал. Кроме того, «Соленый Остров» сохранил большую часть своего флота в отличие от других прибрежных домов, которые растратили корабли в отчаянных морских сражениях, потеряли из-за разрушенных ремонтных верфей и ошибок немагической навигации. В условиях разрастающегося хаоса Остров стал тихой гаванью, способной защититься от любого врага. А затем, когда разоренный континент начал долгий путь к восстановлению, семья Алеинсэ захватила большую часть морской торговли, безжалостно выметая с карты любого, кто что-то имел против монополии. Пригодилась и соль, пусть скверная, но дешевая и единственно доступная. Она заложила основу богатства Алеинсэ, которое со временем превзошло состояние семьи Фийамон, издавна державшей банковское дело всего Востока и тоже устоявшей перед ветром перемен.

Владетели Острова сохранили много старых привычек и традиций, в том числе старую моду, а также склонность к близкородственным бракам. Поначалу из-за того, что никто не желал родниться с далекими нищебродами, отсылая в соленую пустыню перспективных дочерей. Затем — в годы хаоса и отчаянной войны всех против всех — чтобы не распылять власть и семейное достояние. Такой подход неизбежно отразился на физиономиях Алеинсэ, многократно спародированных в кукольных представлениях, памфлетах и гравюрах.

«Нет, ну отвратительные ведь рожи!» — снова подумал герцог Вартенслебен, отпив глоток вина.

Что же им понадобилось?..

Обед в честь дорого гостя выдался довольно скромным, следует даже сказать, минималистичным. Никаких тебе пиров, увеселительных поездок, акульей охоты и прочих развлечений. Зал без окон и с очень низким потолком, больше смахивающий на каземат (пусть и роскошно задрапированный), легкие закуски из садковой рыбы, немного привозного белого вина, скорее для порядка, нежели ради питья. И три хозяина, собравшиеся для встречи с герцогом. В иных обстоятельствах такой прием следовало счесть оскорбительным, но сейчас — дело иное. Небольшой квадратный столик был очень низким — едва ли выше колен сидевших людей, троих бономов и гостя с континента. По одному человеку на каждую грань темно-коричневого дерева, лакированного до состояния зеркала. Герцогу как почетному гостю досталась северная сторона, компанию составили три представителя семьи.

Юло, ответственная за оборот драгоценных металлов, отличалась высоким ростом, сложением богини, а также грандиозных масштабов париком. Копна мелко завитых волос поднималась на две ладони ввысь, спадая на плечи широкими волнами. Лоб хозяйки перехватывала желтая лента, завязанная щегольским узлом над ухом, а под лентой стекленели выпученные глаза, один из которых ощутимо косил.

Джиролама, представитель Торгового Совета, был не стар годами, но казался ветхим и, можно сказать, поношенным, как ботинок, начищенный первый раз после многомесячной носки. Узкий, как лезвие ножа, нос и обвисшие губы казались принадлежащими скорее кукле, нежели человеку.

И третий — Курцио, член Тайного Совета с широким кругом задач, которые можно было определить как «решение проблем своей семьи и причинение оных чужим». Из всей троицы он казался самым нормальным и носил континентальное платье. Лишь прическа по давней моде выдавала островитянина — голова выбрита спереди до макушки, пряди по бокам завиты твердыми валиками, оставшийся сзади пучок зачесан вверх и назад, чтобы создать впечатление вытянутого яйцевидного черепа.

Герцог отпил небольшой глоток, вдохнул полной грудью теплый воздух и ощутил укол острой зависти. Стены в каземате были двойные: камень, а поверх него бархат на изысканных рамах. Промежуток же заполнен перцем, который особым образом перемололи и высушили. Воздух, пребывая в постоянном соприкосновении с пряной субстанцией, обретал дивный аромат и целительные свойства. Каждый вдох успокаивал мятущуюся душу, обострял мысли, прочищал горло. Сам владетель Малэрсида, несмотря на все богатство, мог позволить себе наполнить подобным образом лишь несколько флаконов. Подобное состояние… нервировало.

— Мы рады, что вы сумели воспользоваться нашими советами, — вежливо порадовался Курцио и поставил бокал, дав понять, что пришло время для серьезного разговора.

— Какими именно? — столь же чинно вопросил старый владетель. — Вы дали немало ценных, в высшей степени мудрых советов, я нашел применение большей их части.

— Серебро, — лаконично проскрипела Юло — Пятьдесят «сухих» бочек[12], которые вы так удачно закупили малыми частями на востоке.

Герцог поставил бокал из чистейшего стекла без единого пузырька воздуха. На лице бонома не отразилось ни тени эмоций, а про себя аристократ подумал, что сколько ни изводи подслушников, всегда останутся еще. Не сказать, чтобы владетель намеревался оставить серебряную негоцию в тайне от «друзей», но было что-то унизительное в той легкости, с которой разоблачилась операция.

— Рудный, неочищенный металл, — сухо отозвался владетель. — После переработки чистый выход будет существенно меньше.

— И все равно это в высшей степени выгодно и мудро, запастись серебром впрок, — Курцио сгладил возникшее напряжение. — В ваших краях уже чувствуется нехватка денег?

— Да, — признал герцог. — Я отправил эмиссаров на все стороны света, которые втайне и тщательным образом собрали по нескольку монет всевозможного достоинства во всех больших городах, измерили и взвесили оные.

— Мы были правы? — снова рубанула сплеча Юло, подергивая свободно висящий конец узла своей желтой ленты.

Вопрос был явно риторическим, однако герцог счел правильным вежливо ответить, еще раз отдав должное прозорливости Монетного Совета.

— Определенно. Похоже, монетное дело везде приходит в упадок из-за недостатка металлов. Деньги изнашиваются естественным путем, а новые чеканятся редко и мало. Это… — герцог сделал краткую паузу. — Неприятно.

— Предупрежденный, считай наполовину вооруженный, — скупо улыбнулся Курцио. — Следует искать утешение в том, что пусть мы переживаем новое испытание, однако имеем возможность приготовиться к нему заранее.

— Не так давно я прочитал одну прелюбопытную книгу, — нейтрально сообщил герцог. — В ней имелась глава, где автор рассматривал отдельно пользу и вред чеканки монет медных и бронзовых. Думается, в этом обрести можно выход из затруднительного положения. Соединение в сплаве не столь дорогих по отдельности ингредиентов, кои в совокупности обретают совершенно иную стоимость.

— Возможно, — качнул головой доселе молчавший Джироламо. — Возможно. Однако эти заботы относятся ко дню послезавтрашнему. Сейчас же нас волнуют дела насущные.

— Итак? — герцог в душе скривился от невозможности опереться на спинку нормального стула. Пуфики и низкие банкетки Острова, обитые материей красных оттенков, демонстрировали роскошь, однако утомляли седалище и спину. Они вообще не предназначались для сидения, в островной традиции было возлежать за столом, подобно легендарным патрициям Старой Империи.

— Для начала мы рады, что теперь, в том числе и вашими стараниями, запас драгоценных металлов под нашей рукой умножился. Это пригодится в скором будущем. Вы ведь не собираетесь продавать серебро на императорский монетный двор?

— Нет, — герцог поджал тонкие губы, даже не пытаясь скрыть недовольство от столь явной претензии на его личный запас.

— Время начинать, — сказал Джироламо, просто и буднично.

— Что?.. — вырвалось у герцога.

— Время начинать, мой друг, — почти участливо повторил Курцио. — В Зале Намерений расчерчена новая таблица, и уже зачеркнута первая клетка. Поэтому вас попросили стать нашим гостем так неожиданно и… быстро. Отсчет идет, мы не могли тратить время на ваше морское путешествие. Следует обсудить шаги, что вам надлежит сделать по нашему прежнему уговору. Потому что теперь шагать придется… несколько быстрее. И, как вы уже поняли, мы будем вынуждены попросить о ссуде. Монетному Совету нужно больше серебра. В том числе и ваш запас.

— Еще больше? — отрывисто спросил герцог, повинуясь мгновенному порыву. — И сколько же вам нужно?

— Все, — без тени улыбки ответила Юло. Кажется, она так и не моргнула ни разу с начала беседы.

— Наш план требует больших расходов, — Курцио опять скруглил острые углы. — К сожалению, при таких ставках приходится бросать на доску все, что есть. Но будущий выигрыш того стоит.

Герцог склонил голову, надеясь, что тень скроет бурю чувств, отразившихся на бледном лице. Тонкий запах драгоценного перца неожиданно показался тленом хорошо выдержанного трупа.

— Почему такая спешка? — глухо вопросил герцог.

— На то были обстоятельства.

— Вы все-таки решили приурочить все к Турниру Веры, — аристократ не спрашивал, а констатировал.

Курцио промолчал.

Герцог поднял голову, чувствуя, что весь пошел красными пятнами от ярости, уже не пытаясь скрывать злость и разочарование.

— Мне казалось, что у нас имеет место… партнерство, — тихо проговорил он, и голос бонома звучал как змеиное шипение.

— Так и есть, — подтвердил Джироламо.

— Не похоже, — герцог склонился над столиком, как готовая к броску гадюка. — Партнерство само собой предполагает союз. Договор. Совместные планы.

Герцог перевел дух. Островные молча слушали, как зловещие куклы в театре злых легенд.

— Я должен был получить аудиенцию у Тайного Совета и дожа. Мы договаривались, что я выскажу им свои соображения и критику. И вы их учтете, потому что владение Вартенслебен — ваш сильный союзник на континенте. А теперь вы зовете меня как мальчика-служку и сообщаете, что все уже решено. Это не партнерство. И это не уважение.

Курцио помолчал, убеждаясь, что все сказано и теперь пришло время высказаться уже ему. В свою очередь наклонился вперед, подставил гладко выбритый лоб под яркий свет волшебной лампы.

— Нет, мой друг. Это именно уважение. Да, с вами не сочли нужным советоваться. На то были причины. Однако сейчас вы здесь, чтобы обсудить дальнейшие действия. Уверяю, мало кто удостоился такой чести. Большей части наших союзников отосланы эмиссары с предписаниями, что и в какой срок надлежит предпринять.

Герцог сидел, опустив руки, старательно расслабляя пальцы, чтобы не выдать чувств скрюченными кулаками. Ровно дышал, по правилу бретеров, представляя заснеженные вершины при вдохе и жаркие угли осины про выдохе, чтобы уменьшить давление скверных мыслей на сердце.

Итак, маски сброшены. Ему все-таки указали на место в Плане. И в будущем партнерстве с фамилией Алеинсэ. Привилегированноевторое место. Никакого равенства. Никакого предложения породниться настоящим образом, без скрещивания второ- и третьестепенных родственных линий, как с Клавель. И это несмотря на то, что сам владетель — вдовец, а его дочь вошла в идеальный возраст для брака и деторождения. Никакого выбора. Теперь только вперед, вместе с Островом, до победного конца удивительной, беспрецедентной аферы, для которой понадобилось все серебро и золото мира, чтобы в итоге заработать еще больше, многократно больше золота и серебра.

— Быть может, нам всем лучше взять небольшой перерыв? Передохнуть, отведать лучших блюд нашей изысканной кухни… К слову, Клавель жаждет встречи с любимым отцом. Она готова явиться, опережая ваше желание, как и подобает почтительному ребенку.

Вопрос прозвучал для порядка, без напора и соответствующей интонации. Спрашивающий знал ответ заранее, и герцог ожидаемо качнул головой:

— Нет. Клавель больше не принадлежит к семье Вартенслебен, — сказал герцог.

— Понимаю.

В словах Курцио прослеживалась тщательно отмеренная нотка участия. Создавалось впечатление, что ему все происходящее нравилось не более чем хозяину Малэрсида. Надо полагать, островной боном тоже считал, что спешить надо медленно, расчетливо. И тоже был принужден к действиям. С другой стороны каждый знает, что аристократы Сальтолучарда постигают коварное лицедейство еще в материнской утробе. Недаром еще во времена Старой Империи именно здесь было рождено и отточено до идеала искусство создания удивительных масок. Все участие собеседника вполне могло оказаться лишь сладкой облаткой на рвотной пилюле. Пусть на языке и будет сладость, но горечь неизбежно окажется в животе.

— Теперь обсудим детали, — Курцио с вежливой непреклонностью закончил предварительный ритуал, и герцог утвердился в мысли, что неподдельная скорбь — всего лишь намазанные медом пальцы, которыми пропихивают в глотку гуся размоченное молоком зерно для роста жирной печени. Хочешь, не хочешь, а глотать придется.

— Сейчас… — он поднял два пальца, словно ограждая себя на пару мгновений от напора чужой воли. Мимолетно усмехнулся, подумав, что жест вышел удивительно похожим на традиционный салют двоебожников. Иронично, если учесть, что верующие в Спасителя-и-Защитника издавна составляли большинство на Островах. В то время, как на континенте их ущемляли и принижали слуги Пантократора.

Герцог прикрыл тяжелые веки, опять вдохнул и выдохнул несколько раз, пока ноздри не защекотал вновь тончайший запах «феникса пряностей». Что ж, придется играть картами, которые он сам вытянул в погоне за властью. Посмотрим, что можно отыграть терпением и готовностью играть вторую скрипку.

А Флессе опять придется изменить планы. В настоящий момент младшая дочь пребывала в Мильвессе, решая там некоторые семейные дела и вопросы. Предполагалось, что далее она отправится в Сальтолучард, дабы представлять интересы Вартенслебенов и заодно крепить дружбу семей, в идеале вплоть до брака с каким-нибудь из первенцев Алеинсэ. Теперь же… Девочка любит развлечения и, похоже, Параклет благоволит ей, дав шанс надолго поселиться в столице. Заодно будет возможность проверить, способна ли третья дочь проводить границы меж обязанностями и праздностью. Прежде отцу не приходилось сомневаться в целеустремленности Флессы, однако разнообразные искусы Мильвесса ломали даже закаленных мужей.

— Северный ветер, — сказал герцог, открыв глаза и энергично хлопая себя по коленям.

— ?

— Северный ветер издавна считался приносящим удачу, не так ли? — герцог обнаружил знание островных традиций. — Ведь именно он наполняет паруса торговцев, что спешат вернуться домой с полными трюмами добрых товаров, полновесного злата и невесомого паучьего шелка?

— Да, — это так, склонил голову, соглашаясь, Курцио.

— Я ценю, что мое место за этим столом расположено на северной стороне. И надеюсь, что это не изменится в будущем, когда на столешнице окажется весь мир.

— Это вполне возможно, — предположил Курцио, прочие островитяне склонили головы в знак молчаливого согласия.

— Тогда начнем обсуждение, — решительно вымолвил герцог. Вид его излучал энергичную уверенность и готовность торговаться, пусть даже в жестко ограниченных условиях. Владетель мог лишь надеяться, что сумел надежно скрыть угнездившийся в глубине сердца страх. Страх и непонятную, ничем не обоснованную, но в то же время стойкую веру, что сегодня решается нечто куда большее, нежели великая Афера.

Надо сказать, вера его, происходящая от сугубо мистических, нематериальных веяний, была вполне обоснована, хотя старик об этом не подозревал. Не знал он и того, что сейчас в буквальном смысле решает судьбу мира или, как поэтически выражались в давние времена, «держит волю Господню на кончике пера». Хотя, если быть точным, в эти минуты историю Ойкумены на десятилетия вперед расписывали два человека. И пока один из них с чинным благолепием на лице и пожаром в сердце энергично торговался, второй намеревался повеситься.

* * *

Петля свилась буквально сама собой. Елена делала это в первый раз, однако дело спорилось так, словно девушка годами ходила в подмастерьях у палача. Она накручивала классические тринадцать завитков, давясь истерическим смешком и напевая про себя:

— She says:

Don't let go

Never give up, it's such a wonderful life

Don't let go

Never give up, it's such a wonderful life[13]

Петля была готова. Елена посмотрела в окно, забранное мутноватой пластиной слюды. Короткий зимний день близился к завершению, а вечер она уже не увидит. И слава богу. Девушка оглядела свою комнатку (хотя по меркам столичной скученности правильнее сказать «хоромы»), обставленную бедно и в то же время добротно. В жизни на третьем этаже, под самой крышей, были свои недостатки, главным образом холод. Однако имелись преимущества. В данный момент к таковым относился высокий потолок и темные от времени, просушенные до каменной твердости стропила, через которые удобно перекидывалась веревка. Елена устала и потому не стала играть в акробата или метателя лассо. Она подтащила табуретку, залезла на нее и соорудила нормальную виселицу. Для верности накрутила побольше узлов, чтобы с гарантией. Спрыгнула на деревянный пол и критически оценила дело рук своих. Выглядело все это по-дилетантски безобразно, но вполне функционально.

— Никогда не сдавайся, жизнь так удивительна! Не отпускай… Никогда не сдавайся, жизнь так удивительна! — вывела девушка, слегка пританцовывая, а затем ею овладел новый приступ смеха, переходящего в истерическое подвывание.

Елена опустилась на колени, чувствуя холодное дерево сквозь ветхие штаны. Спрятала лицо в ладонях и от души разрыдалась, дав, наконец, волю всему, что скопилось в душе подобно нечистотам в поганой яме. Вспомнилось, как она давила приступ истерики несколько месяцев назад, в комнатушке над аптекой Матрисы. В этот раз Елена даже не пыталась, отдавшись в полную власть тоскливой безысходной печали. Она раскачивалась из стороны в сторону, словно маятник, выла сквозь худые пальцы и повторяла, как заведенная:

— Лучшая в мире работа… лучшая в мире работа…

Говорят, после хороших слез на душе становится легче. Может быть… может быть. Но это был явно не тот случай, тяжкая плита бесконечной тоски лишь навалилась покрепче, задавила все кроме желания наконец закончить все это.

Елена встала, утерлась рукавом, всхлипнула напоследок.

— Жизнь так удивительна, — прошептала она напоследок, кривясь в диковатой ухмылке, которая уже не имела ничего общего с человеческой улыбкой.

Дверь осталась незапертой, да и черт с ней. Все равно шутовской карлицы по имени Баала не будет до самой темноты, а скорее всего и до утра. Конечно, свинский поступок по отношению к ней, Баала — экзотическая актриса, шут и куртизанка в одном лице — по-своему желала добра внезапной гостье и постоялице, даже устроила протекцию в меру сил. По меркам столицы роскошную протекцию, тем более для женщины, тем более для безродной одиночки. О такой работе можно было только мечтать. Ну, во всяком случае, о ней мечтал бы урожденный местный.

Одна закавыка, Елена хоть и пыталась аборигеном стать (причем одно время казалось, что успешно), но так и не смогла. И такая вот благодарность ждет хозяйку по возвращению — труп в петле. Нехорошо… Да и черт с ним. С ними. И со всей вселенной. Дверь она оставила открытой, не придется ломать. Оставшиеся монетки сложила на столе крошечной горкой. Мелочь, конечно, вряд ли окупит все неудобства, связанные с самоубийцей в доме, но тут уж, чем богаты.

Елена снова забралась на табуретку, поджала мерзнувшие в носках-тапочках пальцы. Зимы в Мильвессе обычно бывали очень мягкими, сказывалась близость гигантского пресноводного озера, фактически полноценного внутреннего моря с выходом в океан. Но в этом году хлад и снег пришли необычно рано, хотя календарно еще завершалась осень, лед на лужах держался до полудня, успешно противясь бледному солнцу. Горючий сланец оказался в дефиците, а дровами давно уже не топили в силу бешеной дороговизны дерева. Город мерз и чихал.

— Лучшая в мире работа, — повторила в очередной раз Елена.

Петля оказалась гладкой, чистой, никакого сравнения с колючей и засаленной дрянью, которую набрасывали людоловы той ночью. Елена постояла немного, закрыв глаза, раскачиваясь на месте. Хотела перекреститься напоследок, но передумала. Вместо этого девушка, не открывая глаз, с душой показала средний палец на все углы комнаты и отдельно в сторону окна, выражая тем самым все, что думает об Ойкумене в целом во всех ее проявлениях.

— Нахер вас, — сказала она и подняла ногу, готовясь шагнуть в пустоту.

В голове теснились невысказанные мысли наподобие «Шена, я иду за тобой» и прочее в том же духе, но все они казались пустыми, лишенными чувств и смысла.

«Пока кончать со всем этим»

Начавшееся, было, движение ноги застопорилось, словно увязло в чем-то. Елена дернулась раз, другой, прежде чем поняла — что-то и в самом деле ее держит. Открыла глаза, посмотрела вниз.

Черт ее знает, как Малышка ухитрилась пробраться в комнату столь тихо, но факт — пробралась. И теперь молча держала Елену за голень, крепко схватившись обеими руками. Большие темные глаза девочки сверкали в полутьме как полированный гематит. Хватка показалась совсем не детской. Малышка вообще была странным ребенком. Она умела говорить, но предпочитала молчать и, казалось, что в душе удивительно некрасивого ребенка заточена душа взрослого и несчастного человека.

— Отпусти, — попросила тихонько Елена.

Девочка помотала головой так энергично, что платок распустился и волосы рассыпались, закрыв лицо. Остался лишь один глаз, который уставился на Елену все так же, с немигающей и пронизывающей внимательностью.

— Пожалуйста. Я хочу уйти.

Снова то же движение, взлет темных — в цвет глаз — волос. Малышка схватилась еще крепче.

— Мне здесь плохо, — Елена и сама уже не понимала, зачем все это говорит. Слова потекли сами собой, как ручеек воды из уличного фонтана в сезон дождей.

— Я хочу уйти, — прошептала она то ли себе, то ли девчонке, то ли неким высшим силам. — Мне плохо. Мне больно. Враги остались. Любимая меня оставила. Учитель предал. Я никому не нужна.

Слезы покатились вновь, редкими капельками, на этот раз влага не жгла глаза едкой кислотой, как совсем недавно, а как будто промывала, заставляя посмотреть на жизнь в истинном свете.

— Я все так хорошо представляла, — всхлипнула девушка, обхватывая себя непослушными руками. Со стороны это выглядело одновременно и комично, жутко — висельница, плачущая в петле.

— Научусь драться. Найду врагов. Отомщу им всем. Буду жить как Цири. Или ведьмачка. И вот…

Петля соскользнула с шеи как намыленная. Елена мешком осела на табуретке, спустилась — точнее неловко повалилась — на пол. Правая рука онемела до почти полной потери чувствительности.

— И вот, — повторила Елена. — Вот… Что я могу? Что я могу им всем сделать? Легко сказать — «вот я завалю Чертежника», а как это сделать? Я не умею убивать… Никто не хочет меня учить. А работать я могу только…

Рыдание снова переросло в надрывный всхлип.

Малышка обняла старшую подругу, прижалась худеньким тельцем, которое не желало раскармливаться даже на обильной кормежке Баалы. Словно в сердце девочки горел огонек, сжигающий любую жиринку. Елена обняла Малышку в ответ и зарыдала по-настоящему.

— Ничего не осталось… ничего. И жить незачем.

— Это неправда. И жизнь не кончилась, — тихо сказала девочка, глядя снизу вверх.

Елена опешила так, что подавилась слезами, закашлялась, как чумная.

— Что?

— Я говорю, что жизнь не кончилась, — очень серьезно вымолвила некрасивая девочка, глядя на Елену с потешным выражением сосредоточенной обезьянки. Лишь глаза смотрели по-прежнему совсем не по-детски.

— Ты живая. У тебя есть дом. Есть нож, одежда. У тебя целые руки и ноги, оба глаза и даже все зубы, — все с той же ненормальной серьезностью перечисляла Малышка. — У тебя есть мы. Ты нравишься маме. Можешь заработать себе на жизнь. Найти другого учителя.

— Не могу. Я пробовала, — тоскливо сказала девушка.

— Каждый сам выбирает свое будущее, каждую минуту жизни. Боги лишь ставят точки, а слова собственной жизни пишут люди.

— Кто ты? — с неким суеверным ужасом вопросила Елена.

— Твой друг, — ответила Малышка, пряча лицо на груди у девушки.

— Кто сказал тебе это, про будущее?

— Отец, — глухо сказала девочка. — Он верил в Двоих, читал на улицах проповеди, говорил про Иштена и Эрдега. Демиурги его побили камнями. Он долго болел, а потом умер. Я была совсем маленькая. Но я помню. Отец знал много разного.

Елена даже не задумывалась, что карлица могла быть замужем и родить законного ребенка в браке. Как-то по умолчанию предполагалось, что Малышка — дочь одного из многочисленных и безымянных клиентов. Надо же, как странно и трагично петляет жизнь…

Они долго так просидели, на холодном полу, слушая, как гуляет сквозняк под высокой крышей. Они согревали друг друга в объятиях, и каждая думала о своем, а думы те навсегда остались загадкой. Тускнел свет уходящего дня за слюдяным окном. На улице было непривычно тихо, как будто ранний холод выстудил всю жизнь меж домов. Елена поднялась, отерла влагу с лица, чувствуя, как распух и покраснел нос. Правая рука по-прежнему болела, но терпимо, как и положено едва-едва сросшемуся перелому.

Снять петлю оказалось непросто, узлы она и в самом деле затянула на совесть, а резать дорогую снасть горским ножиком было жалко. Но терпение победило.

— Мне нужен молоток, — сказала Елена. Подумала немного и уточнила. — Или палка. Но молоток лучше. Есть в доме?

— На втором этаже. Надо поискать, он старый, ржавый был. Зачем тебе?

Елена улыбнулась. Увидев как передернуло Малышку, стерла с лица гримасу, чувствуя, как сводит мышцы злым нервическим оскалом. Попробовала еще раз, и еще. С третьего подхода вроде бы получилось.

— Пойду к вору-наставнику, — ответила она.

Против ожиданий Малышка не стала ни возражать, ни отговаривать. Она снова замкнулась в добровольной немоте и, сохраняя молчание, отправилась на поиски молотка. Елена опять закрыла глаза, помассировала шею, все еще чувствуя тень мягкого, скользкого прикосновения веревки.

— Время писать новую главу, — прошептала она в полутьму, сжимая кулаки.

Глава 8

Выбор

Молоток долбил в старое дерево, методично, удар за ударом. С левой руки было неудобно, стучать приходилось реже, каждый раз прицеливаясь. Однако Елена отметила, что получается уже существенно лучше, все-таки практика — великая вещь. Перевела дух, вдохнула свежий воздух.

За ней наблюдали, однако, как и в самый первый, еще осенний визит, исподтишка, острыми крысиными взглядами из углов и подворотен. А прохожие в основном просто игнорировали высокую девушку с молотком, которая зачем-то крушит чужую дверь. Некоторые, впрочем, тормозились, однако ненадолго, словно некая сила влекла их подальше от старого дома, смахивающего более на маленькую крепость. Стражи не наблюдалось. Елена снова вдохнула поглубже, затянула старый шарф и размахнулась опять.

— Чертежник! — проорала она и ударила в поперечный брус. Затем по решетке, наслаждаясь глухим звоном. Звук от ударов по металлу разлетался дальше и звучал приятнее.

— Фигуэредо по прозвищу Чертежник! — крикнула девушка, замахиваясь опять. — Выходи, черт тебя дери!

Еще два удара, в том числе по кольцу. Медь, в отличие от бронзы, звучала совсем глухо.

— Выходи, клятвопреступник!

За дверью явственно обозначилась некая жизнь. Что-то шаркнуло, стукнуло. Послышался неразборчивый звук, словно кто-то ругнулся. Так бурчат старики, промахиваясь мимо тапок поутру. Наконец через окошечко на двери донесся стук шагов, как будто хозяин обулся в ботинки на деревянной подошве. Заскрежетал замок или засов, Елена не помнила, как именно запиралась дверь дома, но в любом случае — если верить ушам, то было нечто солидное, тяжелое. Злая девушка отступила на шаг, ловчее перехватила молоток.

Чертежник встал или, вернее сказать, возник на пороге, как призрак из склепа. Наставник не особо изменился со времен последней встречи, он был все также высок, худ и злобен. Разве что камзол стал еще более обтерханным, а рубаха нуждалась в многократной стирке. Волосы фехтмейстера словно присыпали грязной мукой и пылью, а глаза распухли, выкатываясь из ставших слишком маленькими глазниц. Фигуэредо и прежде не выглядел эталоном здоровья, теперь же казался просто страшным, во всех смыслах. От его мертвого взгляда Елену передернуло, девушка отступила еще на шаг и подняла молоток, направив оружие в сторону бывшего учителя.

— Ты жива, — констатировал мастер. — Не ожидал.

— Я жива, — хмыкнула неудачливая ученица. — Неожиданно?

— Да, — согласился Чертежник. — Весьма, — и невыразительно спросил. — Это что, вызов?

Голос его звучал тускло, глухо, полностью соответствуя образу пыльного чучела. Мастер как будто совершенно не удивился от нежданного возвращения «ученицы».

— Нет, — сказала Елена, поднимая молоток еще выше. Она прилагала все силы, чтобы не дрогнуть, не сбиться со слов. При виде Чертежника страх вернулся, затопил сознание приливной волной. Девушка вновь чувствовала — остро, ярко, словно это произошло не месяц с лишним назад, а только что — страх, чувство беспомощности и полной зависимости от чужой прихоти. Правая рука заныла плачущей болью. Елена выдохнула, оскалилась, отставила правую ногу назад, словно готовясь к выпаду с левой.

— Я пришла за тем, что принадлежит мне.

Казалось, тишина вокруг сгустилась невидимым киселем. Елена буквально чувствовала спиной десятки взглядов, а проходящие мимо все как-то разом ускорили шаги. Это было странно, как правило в Городе все привлекало внимание зевак, включая гадящих лисичек и драки меж супругами (не говоря о всех прочих драках). Но сейчас вокруг дома Чертежника будто вырос невидимый купол, настойчиво толкающий зевак прочь, как можно дальше от нехорошего места.

Он оперся плечом на косяк и сглотнул. Судя по гримасе, что скользнула по лицу мастера, как волна по морской глади, это было больно. Елена смотрела на фехтмейстера, и страх покидал ее, но и решимость утекала, как вода, уходящая через прохудившийся мех. Удивительное дело — лютая ненависть, что неделями кипела в душе, словно перегорела, оставив лишь едва теплые угли. Хватило лишь одного взгляда на Чертежника, который представлял собой не человека, а развалины, сущие останки человеческой природы.

Молоток опустился дергаными рывками. Фигуэредо молча смотрел на бывшую ученицу все тем же больным, лишенным выражения взглядом. Елена выдохнула, окончательно избавляясь от накаленных эмоций. С этим выдохом ее душу как будто покинуло все разом — ненависть, унижение, страдание. Ничего не осталось, все перегорело в яростной вспышке. Четверть часа назад Елена была готова умереть, вцепившись в горло Чертежнику. Сейчас ей хотелось только, чтобы все побыстрее закончилось.

Елена шагнула к мастеру и посмотрела на него, прямо, не отводя глаз. Удивительное дело, девушка по-прежнему не сомневалась, что Чертежник способен убить ее чем угодно и в любой момент. И в то же время совершенно этого не боялась, как будто высшая сила нашептала на ухо с абсолютной уверенностью, что фехтмейстер не устроит смертоубийство на пороге собственного дома.

— Ты дал слово, — негромко произнесла она.

Молоток показался невероятно тяжелым, он тянул руку вниз как полупудовая гиря. А шею саднило там, где кожи касалась жесткая петля. Солнце уже скрылось за высокими крышами, вечерний свет умирал на глазах. Скоро фонарщики снова пойдут, зажигая восковые факелы, а богатые дома засияют светом волшебных ламп…

— Ты поклялся, — еще тише напомнила девушка. — Пред образом Пантократора в атрибуте Отца Мечей. Ты взял у меня деньги, взял кинжал. И ничему не научил.

Фигуэредо шевельнул губой, приподнял ее в нервном тике, словно показывая желтый хищный клык. Казалось, он готов наброситься на обвинительницу и перегрызть ей горло, но что-то внутри не позволяет. Быть может, острая боль, что сковала нутро. Быть может, что-то иное …

— Ты не учитель, — сказала, как мечом рубанула Елена. — Ты вор и клятвопреступник.

Дернулся противоположный край губы, теперь Чертежник походил на гиену-хобиста, вставшую на задние лапы. Однако он по-прежнему хранил молчание.

— Ты забрал мой клинок. Его подарил мне Венсан Монгайяр, — совсем тихо вымолвила девушка, не отрывая взгляд от черных точек посередине воспаленных белков под бровями Чертежника. — Венсан говорил, что ты плохой человек, но хороший учитель, который чтит Àrd-Ealain. Он ошибся.

Лицо Фигуэредо закаменело, кровь отхлынула, придав коже восковой оттенок, глаза выкатились еще сильнее. Зрачки сократились до размеров булавочных острий. Казалось, что на Елену глядит мертвыми глазами настоящий труп.

— Ты предал Высокое Искусство, — на Елену обрушилось вдохновение, девушка резала словами, как ножом, проворачивая в ранах. — И когда сдохнешь, Первый Учитель спросит, каким ты был наставником? Ты солжешь Отцу Правды? Или ответишь честно? Да, ты наверняка скажешь, что ограбил своего последнего ученика. Забрал его деньги, его оружие, а затем выбросил за дверь на погибель.

Снег падал нечастыми ажурными парашютиками. Все кругом обрело серый цвет, зависло в недолгом промежутке времени, когда дневной свет ушел вслед за солнцем, но тени еще только подкрадываются, готовясь забрать свое. Наверняка уже выкатилась на небосвод луна, однако ее скрывали островерхние крыши и частокол труб от сланцевых печек.

— Но знаешь …

Елена хмыкнула и посмотрела на молоток, склонив голову, будто в первый раз увидела предмет, которым недавно готова была проломить голову «наставнику» или лечь самой трупом в свежий снег.

— Знаешь, — повторила девушка, криво улыбаясь. — И черт с тобой. Верни, что украл. Большего мне не нужно.

Фигуэредо продолжал стоять и смотреть, будто и не слышал сказанного. Затем неожиданно буркнул:

— Иди за мной.

И отступил во тьму дома, как злой дух, что скрывается в склепе.

Елена вздрогнула. Она была готова ко всему, но тут «все пошло не по плану».

«Да черт с ним!» — залихватски подумала она и шагнула через порог. В душе кипели, как ингредиенты в алхимическом эликсире, пофигизм пополам с болезненным интересом — что же будет дальше? Странно, однако, теперь девушка совершенно не боялась фехтмейстера, хотя, несмотря на явную болезнь, менее отвратным и опасным Фигуэредо не стал.

Зал не претерпел изменений. Каменный пол, стены с деревянной обшивкой, сломанный манекен и оружие, которое не сдвинулось с места за минувшие недели. Закрытые и подпертые палками ставни. Даже ночной горшок лежал на том де месте. Похоже, в зал не ступала нога не то, что ученика, но и вообще человека.

— Кинжал, — повторила Елена.

Чертежник проигнорировал ее требование. Он обошел вокруг девушки, внимательно разглядывая ее. Движения выпученных глаз мастера неприятно напоминали вращение окуляров какой-нибудь сканирующей оптики. Такие же внимательные, не упускающие ни единой черточки, полностью лишенные жизни.

— Та-а-ак… — протянул мастер.

Елена чувствовала — что-то изменилось по сравнению с предыдущим визитом, однако не могла сообразить, что именно. Может быть, Чертежник казался более деловым, может сама атмосфера пыльного, заброшенного зала чуть оживилась. Непонятно. Мертвенный свет лампы неприятно жег зрачки, как солнце на вершине Эльбруса в светлый день.

— Руку, — требовательно сказал Фигуэредо. — Правую.

Елена стиснула зубы и вытянула едва подзажившую конечность, движение вышло дерганым, как серия мелких рывков. Пальцы все еще были слабыми и не способны держать что-то больше и тяжелее ложки. Чертежник взял ее ладонь, быстро пробежался тонкими пальцами вдоль сухожилий, задрал рукав и пропальпировал место перелома. Елена еще крепче сжала челюсти, чтобы не застонать — вышло очень больно. Пальцы мастера казались твердыми и какими-то безжизненными, чуть холоднее воздуха.

— Интересно, — резюмировал Чертежник. — Сама?

Елена поняла вопрос и ответила столь же лаконично:

— Да.

— Не ожидал, — честно признал Фигуэредо.

Он выпустил руку девушки, сплел пальцы в замок, выставил нижнюю челюсть, очень невысокую, как у старика, потерявшего все зубы. Или у рептилии.

— Не ожидал, — повторил мастер. — Что ж, воля к жизни у тебя определенно имеется.

— Нож, — повторила девушка.

— Оружие Венсана ты не получишь, — отрезал Чертежник. — Когда-то я подарил ему этот кинжал и нахожу правильным, что клинок вернулся ко мне. Ты получишь другой.

Он поморщился, дернул морщинистыми губами. Елена молчала, не зная, что сказать.

Все шло не по плану…

— Я возьмусь тебя учить, — отрывисто сказал Фигуэредо. — Но ты должна понимать три вещи.

Елена открыла рот и закрыла, не в силах что-то вымолвить. Слишком все неожиданно случилось.

— Первое, — так же четко, отсекая фразы, продолжил фехтмейстер. — Ты не станешь мастером. Я это уже говорил, повторю снова. Да, женщины-бойцы встречаются, хоть и редко. Однако никакое Упорство не поможет, если рядом не идет его сестра — Время. Хороший бретер берет в руки деревянный меч, разменяв десять-тринадцать лет. В пятнадцать он уже тренируется с отточенной сталью. К семнадцати хорошо знает, какого цвета его собственная кровь. К твоим годам у него за плечами годы опыта и несколько мертвецов. Ты потеряла годы юности, когда закладывается основание мастерства, и нет в мире силы, что уравновесит сей изъян.

Елена промолчала, не в силах что-то противопоставить очевидной констатации.

— Через год занятий ты сумеешь отбиться от одного или двух вооруженных солдат. Еще через год победишь их с уверенностью. Когда сменится три зимы, сможешь противостоять хорошему мечнику или очень среднему бретеру. Это вершина, которую тебе не превзойти никогда.

— Я го… — начала, было, девушка, и мастер оборвал ее движение руки, словно задергивая невидимую занавеску.

— Замолчи, — скучно приказал Фигуэредо. — И никогда больше не смей перебивать наставника. Каждое мое слово — квинтэссенция опыта, который переходил из поколения в поколение со времен Старой Империи, приумножаясь. Это эликсир божественного знания, который ты должна пить, как драгоценное вино, не упустив ни капли.

— Д… — Елена вовремя спохватилась и вместо готового сорваться «да» ограничилась кивком.

— Второе. Мы всегда говорим о Высоком искусстве с почтением. Мы поклоняемся ему и называем Господа Первым Учителем, Отцом Мечей. Все это так. Но ты должна понимать, что путь Àrd-Ealain на самом деле — путь презрения к жизни. Мы забираем у людей величайшую ценность, которую дал им Пантократор, забираем по своей воле и по собственному выбору. И каждый бретер знает, что может быть сколь угодно набожным, молиться и жертвовать в храмах, но в посмертии его душа достанется Темному Ювелиру[14].

Елена кивнула.

— Третье. Оружие создано для убийства. Каждый клинок, будь он хоть целиком в серебре и злате, имеет в природе своей лишь одну цель — забирать жизни, калечить, доставлять мучения. И моя наука тоже существует для того, чтобы карать врагов болью и смертью. Когда ученик ступает на дорогу, вымощенную чужим страданием, он отрекается от прежней жизни. Рано или поздно он прольет кровь и сделает это вновь. И вновь. Или погибнет от меча сам.

Мертвый взор Чертежника гипнотизировал, увлекал за собой во тьму, где была только смерть и блеск заточенной стали. Там языки пламени танцевали на развалинах, и смерть обильно пожинала то, чего не сеяла.

— Там, — Фигуэредо указал рукой на дверь. — Город обычных людей. Здесь, — белые пальцы мастера указали на звездообразную фигуру под ногами девушки. — Другой мир. И ты не сможешь жить равно в обоих.

Елену колотил озноб, она чувствовала себя участницей жуткого ритуала, настоящего, ни разу не книжного. Абсолютная серьезность каждого слова фехтмейстера наполняла душу замогильной жутью. Елена только сейчас вспомнила, что по-прежнему держит молоток и быстро сунула его рукоятью за пояс.

— Я не стану ни советовать что-либо, ни отговаривать. Более того, если ты сейчас уйдешь, я верну тебе серебро. Решение за тобой и только за тобой. Но ты должна понимать последствия. Убивать людей, заставлять их истекать кровью, кричать от невыносимой боли, страдать от загноившихся ран и проколотых кишок. Идти по дороге судьбы, оставляя за собой сломанные жизни, снова и снова кидать на кон собственную — действительно ли таково твое настоящее желание?

Всегда твоя

Так прошептала девушка с глазами цвета хризолита перед смертью. Teine, Огненновласая — так назвала подругу, с которой хотела прожить много лет в счастье и покое.

Елена зажмурилась и пошатнулась — горе, которое месяц за месяцем тлело в дальних уголках души, плеснуло наружу с яростной щедростью, словно бадья кипятка.

Они ее забрали. Они ее убили. Они прислали ведьму с адским пламенем в глазах, и чудовище сразило Шену одним ударом. Одним единственным ударом…

Всегда твоя

Ты не станешь мастером

— Да.

— Громче! Я не слышу.

— Да, — сказала, как молотком ударила, Елена. И странное дело, на мгновение девушке показалось. что где-то и в самом деле хлопнула дверь. Большая, тяжелая, из мореного дуба, с оковкой из толстой бронзы. Дверь, которую нельзя ни сломать, ни вскрыть отмычкой. Дверь, что открывается лишь в одну сторону и только раз.

— Я беру тебя своей ученицей, — сказал Чертежник без всякого пафоса и накала. Только теперь это прозвучало действительно жутко, с неизбежностью взмаха палаческого топора.

— И сегодня твоя прежняя жизнь закончится. Все, что было доселе, — Фигуэредо обозначил широкое круговое движение, словно проведя черту невидимым клинком. — Окажется завершено. И начнется новое.

Елена не заметила, откуда в руке старика появился нож, только вздрогнула от неожиданности — Фигуэредо буквально извлек оружие из ничего, как фокусник. Или маг. Достаточно небольшой клинок — подлиннее горского ножа — листовидной формы из хорошей стали, без каверн и трещин. Маленькая, скорее символическая гарда. Сквозь отверстие в навершии был продет волосяной шнурок, прочный на вид. Что интересно — без бусин и прочих висюлек, которыми здесь любили украшать темляки.

— Надень, — приказал Фигуэредо и показал, как следует накинуть шнурок. — Вот так.

Выглядело действительно необычно. Петля охватила не запястье, а средний и безымянный пальцы.

— Сейчас этот фокус знают немногие, но он весьма полезен. Ты не привязана к ножу и можешь легко его бросить. Если у клинка нет гарды, петля не даст пальцам сорваться на лезвие при уколе. И она же поможет быстро менять хват, вот так.

Небольшой клинок запорхал вокруг ладони мастера, ложась попеременно то в прямой хват, то в обратный. Выглядело завораживающе плавно, и в то же время быстро, красиво.

— Мы начнем с короткого клинка, ибо кинжал — властелин всего оружия, первая и последняя литира алфавита убийства. Он колет и режет, он отбивает клинок врага, выкручивает и ломает руки в борьбе. Он может быть незаметным и тихим, как игла отравителя или открытым и страшным, словно гнев господень. Доспехи могут разбиться, щит треснуть, меч сломаться, но пока у тебя есть кинжал — ты не беззащитна и держишь свою жизнь в своих же руках. А теперь стань сюда.

Елена послушно шагнула в центр фигуры, образованной двумя концентрическими кругами. От ее стоп разбегались по сторонам восемь линий, как стороны света на круге компаса.

— Вытяни руку.

Мастер вновь обошел девушку, что-то отмерил пальцами в воздухе, сделал несколько движений, словно опускал невидимый грузик на подвеске.

— Хорошо, руки длинные, как у мужчины, — пробормотал он себе под нос. — Расчерчивать Фигуру специально для тебя не придется. Опусти.

Это слово — «Фигура» — прозвучало почти благоговейно, так можно было сказать о святыне. Елена по-новому взглянула на круги с линиями. Чем-то вся эта геометрия напоминала круг Дестрезы, но только напоминала. Основа здесь была совершенно иная, никаких ромбиков.

— Тебе придется очень тяжело, — сообщил фехтмейстер, и по тону было ясно, что так начинается первый урок. — Не тот возраст, не та сила. Но каждый изъян можно хотя бы отчасти уравновесить. Для тебя лекарством от немощи станет мастерское владение Движениями и Положениями.

Он посмотрел на Елену, не мигая, словно желая удостовериться, что ученица впитывает без остатка каждую каплю драгоценного знания. Елена внимала, стараясь даже потише дышать.

— Большинство людей думают, что Высокое Искусство — это умение разить клинком и отбивать удары. Они ошибаются. На самом деле подлинным убийцей мастера клинка делает умение правильно двигаться. Так, чтобы в каждое мгновение врагу было труднее всего поразить мастера. А мастер, в свою очередь, мог бы достать противника разными способами, выбирая лучший сообразно моменту. Поэтому на старом языке искусство фехтования дословно именовалось «Наука о шагах».

И снова пауза с немым вопросом — все ли понимает девушка, желающая убивать врагов? Елена понимала. В сущности, она пока не услышала ничего нового, ну, почти ничего. Наука Чертежника в общем вполне ложилась на общую идею и принципы спортивного фехтования. Только в словах старика сквозила неприятным холодком беспощадная практичность концентрированного знания о том, как наилучшим образом убить человека.

— Прежде чем взять в руки меч, ты научишься Игре кинжала. А прежде чем показать эту Игру, я научу тебя Шагам.

Чертежник показал на больший круг, чей радиус соответствовал длине вытянутой руки ученицы плюс около метра.

— Это — Круг Жизни. Пространство длинного клинка.

Затем Фигуэредо отметил меньший круг, на пару ладоней короче вытянутой руки.

— Это — Круг Смерти, последний рубеж схватки, когда в ход наравне с оружием идут захваты, заломы, кулаки, ногти, зубы и все остальное, что подскажет тебе желание не умереть.

Чертежник поочередно указал на восемь лучей, разбегающихся из точки под ногами Елены.

— Это — Звезда Восьми Направлений. Правильное движение всегда следует вдоль правильно выбранной линии. Правильная атака должна поражать врага меж его Направлений, потому что там располагаются Уязвимости, где движение медленнее, удар слабее, равновесие более шатко.

Чертежник сделал движение. Чуть сместился в сторону, качнулся наподобие боксера, бьющего хук с левой, обозначил удар ладонью сверху вниз, словно рубил мечом. Воздух ощутимо шлепнул Елену по лицу, девушка моргнула и только после этого сообразила, что комбинацию фехтмейстера она увидела… и совершенно не осознала, настолько быстро все произошло. Сигнал прошел по нервам от глаз к мозгу, но прежде чем разбежался дальше по нейронам, все уже закончилось. Снова заныла правая рука, напоминая, с какой небрежной ловкостью и легкостью Фигуэредо сломал ее тонкой палкой. Но в то же время, прокручивая в голове комбинацию шага и удара Чертежника, Елена поняла суть идеи.

Удар она в любом случае не успела бы отбить, а тем более увернуться. Но благодаря короткому смещению в сторону действие фехтмейстера вышло максимально неудобным для мишени, и если бы тут шел бой хоть сколь-нибудь на равных, этот неудобство вполне могло бы стать пылинкой, что перевесит нужную чашу.

— Каждый шаг, каждое Положение должно строиться подобно точному чертежу, чтобы твои Направления могли поражать чужие Уязвимости.

Что ж, теперь понятно, отчего у старого фехтмейстера появилось такое необычное прозвище.

— А теперь начнем. Но прежде…

Чертежник шагнул почти вплотную к ученице, глянул пронизывающе, словно мог заглянуть в самую глубину души.

- Àrd-Ealain похоже на демона старого мира, из тех времен, когда Пантократор еще не озарил этот мир своей волей. Оно алчно и не ведает пощады. Оно требует служения и жертв. Мне ты будешь отдавать деньги. Но само Искусство бретера принимает в оплату лишь кровь. Были те, кто думал, что сумеет покинуть путь меча, но они ошибались. Даже Венсан, лучший бретер в своем поколении, не ушел от расплаты, и с него была взыскана очень высокая цена. Я спрошу последний раз — это ли путь, который ты выбираешь?

Елена вскинула голову и замерла, плотно сжав губы. Девушка думала, что хорошо скрывает чувства, но старый убийца читал лица, как раскрытые книги, он видел, что крашеная девчонка замерла на тонкой грани между Желанием и Решением. И Фигуэредо, прозванный Чертежником, терпеливо ждал, потому что такой момент случается только раз в жизни, а выбор, который предстояло совершить, настолько значим, что достоин раздумий и сомнений.

И Елена…

Часть II

Лучшая в мире работа

Глава 9

Подарок на день рождения

«Я видел сон…»

— Что, мой господин?

Герцог вскинул голову и понял, что последнюю фразу произнес вслух.

— Я видел сон, — повторил он с неожиданностью для себя. Повторил и замолк, глядя на травертиновый пол и рисунок родового герба, выложенный мелкими восьмиугольными плитками.

Управляющий замер, почтительно склонившись. Один из немногих, кому герцог доверял, настолько, что даже изредка делился сокровенными мыслями. Человек низкого сословия, возвышенный по воле господина настолько, что многие дворяне и мечтать не могли. Упитанный дядька в одежде неярких, сдержанных тонов (правитель не должен думать, что подданные роскошествуют сверх меры) терпеливо ждал, не соизволит ли патрон развить мысль. Но герцог молчал, замерев подобно статуе из фамильной галереи.

«Флесса, младшая дочь… Вот уж много месяцев как ты покинула родовой замок и живешь в столице, представляя нашу семью, ведя тайные дела»

Белая мантия тяжко свисала, давя на худые плечи с выступающими костями. Герцог знал, что со стороны это выглядит сурово и представительно, но тяжесть не давала вздохнуть, гнула к земле. Грузом прожитых лет, тяжелых решений, необходимых предательств, расчетливой жестокости. Старый владетель подумал, что уже три года не надевал доспехи, даже для конного выезда. И скорее всего, больше никогда не наденет, разве что новые, «смоляные», вполовину легче стальных. Говорили, что в Мильвессе это становится модным — броню, похожую на коричневое стекло с тканевой основой, покрывали тончайшей фольгой, чтобы казалась со стороны настоящей сталью. Добрые, прибыльные вести, потому что четверть смоляных доспехов всей Ойкумены уже делалась в мастерских Малэрсида из особой серы, что добывали на Пустошах.

«Флесса… жестокая, порывистая, властная, умная… настоящий отпрыск Вартенслебенов. Единственная, кто удержит мое наследие! Единственная ли?»

Единственная. Какое неприятное, категоричное слово. В нем горький привкус неизбежности, завершенности. Сколь грустно его произносить, даже думать. И все же… Есть ли выход?

Диабал — судебник и свод законов новой Империи — строго разграничивал вопросы наследования. Первый ребенок получает все недвижимое имущество за вычетом «женской доли». Второй обретает личное наследство матери, а также выплаты на содержание из семейной казны. Третий идет в духовное служение или — если Церковь не прельщает — может купить место в хорошем, почтенном цехе. Все остальные не получают ничего, кроме коня, оружия и титула. Поэтому, согласно новым судебникам, герцогство должна унаследовать старшая дочь.

Должна… Если бы у нее имелось желание править!

С другой стороны, если немного поколдовать с прочтением запутанных юридических формул, то можно попробовать сделать наследником Кая. Так поступали многие, апеллируя к тому, что «наследник» созвучно «первенцу», то есть речь идет не просто о первом ребенке, но о первом мальчике. Да, такое возможно.

Возможно… Если бы у Кая имелась хоть капля таланта владетеля!

Однако есть и третья сторона.

Герцогство Вартенслебен издавна жило сообразно Партидам, сводам законов Старой Империи. Ну, как бы сказать точнее… герцоги декларировали приверженность благородной старине в ущерб Диабалу. На самом деле, разумеется, как и положено хорошему правителю, Вартенслебены по необходимости совали нос в оба корыта, но сейчас репутация сторонников давних традиций может хорошо послужить. В Партидах сказано прямо, что владетельный господин, у которого за плечами не менее десяти поколений благородных предков со всеми подтверждениями знатности, может пользоваться некоторыми привилегиями сенатора. В том числе, женить и разводить детей, а также выбирать наследника личной волей, сообразно интересам фамилии. И даром, что сенат не собирался триста лет, если не больше. То, что начертано перьями законотворцев Старой Империи, крепче стали и ценнее золота.

Десять поколений у фамилии Вартенслебен имеются — слава Пантократору, который отмерял основателям рода короткие жизни. Но и здесь все непросто. Обосновать, тем более, защитить претензию будет нелегко, ведь традиционно подобной привилегией пользовались Приматоры, к коим дом Вартенслебенов пока не относился. Логично, как ни крути: старым домам — старые правила.

Да, будет непросто. Здесь окажется к месту помощь островитян, которые поддержат притязания герцога, укрепят их авторитетом настоящего старого дома и армией юристов. Но возможно. И пора бы уже начать что-то получать с негласного, тайного союза.

Или подождать?..

Флесса умна, в меру жестока, расчетлива. И уже давно играет в семейные забавы, тщательно выстраивая собственную сеть шпионов. Если начать действовать, девочка может возомнить о себе куда больше положенного. С другой стороны, дела законные творятся медленно, так что имеет смысл начать пораньше. Дабы в случае чего…

Пантократор свидетель, как все непросто!

Герцог отпил глоток вина из бокала, провел пальцем по гладкой поверхности. Авантюриновое стекло не имело ни единого изъяна. Совсем как артефакты из старых времен, когда магия правила миром. Старый владетель только сейчас обратил внимание, что управляющий стоит недвижимым истуканом и, кажется, боится даже вздохнуть. На это было приятно смотреть — вышколенные слуги, дисциплинированная челядь, управляемое владение. Все работает, как точный механизм, надежно и предсказуемо. Однако следующая мысль была куда менее приятной — а ведь отец думал так же. Герцог поморщился и толстяк в серо-коричневых одеждах, видя гримасу владетеля, склонился вперед, изображая наивозможнейшее почтение.

Идиоты, подумал герцог. Господи, какие идиоты… они ведь искренне думают, что ему есть хоть какое-то дело до тряпья. И что показная скромность как-то защитит от его гнева. Неважно, что жирдяй натянул простые чулки из шерсти с кожаной подошвой. Может хоть в паучий шелк разодеться, это неважно. Да и не по чину ему шелк все равно. А важно то, что грехи управляющего известны, сочтены и признаны несущественными.

Страсть к маленьким девочкам, что еще не вошли в детородный возраст — против законов божеских и людских, но кто совершенен? За этот грех управляющий ответит перед Пантократором. Любовь глотать жидкий дым, но контролируемая, не чаще раза в неделю. Пристрастие не хуже иных, если не перерастает в пагубную зависимость. Мздоимство… Это уже серьезнее, но герцог хорошо понимал, что там, где звенит живая монета, сколько-то серебра и золота неизбежно прилипнет к рукам. Главное, чтобы соблюдалась мера. И с этим все было в порядке.

Умеренность, исполнительность и четкое понимание пределов дозволенного — вот, что сохраняло привилегии герцогских слуг.

«Флесса, мне тебя не хватает!» — признался, наконец, самому себе старый аристократ.

«С тобой править дрессированным владением куда проще. Я старею, тело и разум изнашиваются. Ноша все тяжелее, и легче не станет. Мне придется разделить власть сейчас. Да, есть большая вероятность того, что почтительная дочь захочет сократить бремя мое раньше срока. Но если упустить момент, она сделает это гарантированно, а я к тому времени окажусь слишком слаб и старчески малоумен, чтобы противостоять ей. Как мой отец когда-то давным-давно»

— Ты знаешь, что в моем роду были маги? — неожиданно спросил герцог у толстого слуги. Тот замер с открытым ртом, растерянный и непонимающий — то ли владетель удостоил великой почести, то ли устраивает изощренную проверку.

— Нет, достопочтенный господин, — промямлил он, в конце концов. — Сие мне было неведомо.

— Но это так, — сумрачно поведал господин. — Говорят, капля магического дара все еще передается в нашей крови, так что изредка члены семьи Вартенслебен видят удивительные, вещие сны…

— Это прекрасно, достопочтенный господин, — склонился управляющий, проклиная тот момент, когда решился открыть рот. Герцог не был склонен к беспричинной растрате, однако сильные мира сего не любят, когда их потаенные мысли становятся достоянием чужих ушей. И кто знает, не пожалеет ли владетель следующим утром, что сказал чересчур много накануне.

— Я всегда считал, что это сказки, — сказал герцог. — Никогда не видел чего-либо, что можно было счесть «вещим». И моя родня тоже, иначе они не закончили бы…

«Так, как закончили» — довершил про себя оборванную фразу толстяк и на всякий случай поклонился еще ниже.

Старый правитель подошел к окну, провел пальцами по бронзовой решетке, начищенной до того особого, золотисто-медного отсвета, что дает лишь благородный беспримесный материал, отменное литье и тщательная полировка.

— Я видел сон. Малэрсид был окружен странными, удивительными фигурами, они словно росли из сердца земли. Океан бушевал, затем соленые волны раздались и воздвигся мост, который в то же время не был мостом, потому что не соединял, но преграждал. Город сгорал в призрачном пламени, огненная дорога пересекла Малэрсид из конца в конец. И две королевы сражались в том пожаре, Красная и Черная. То была схватка насмерть. Что может означать это сновидение?

— Сие неведомо вашему покорному слуге, — пролепетал управляющий. — Каждый человек должен исполнять работу, что удается ему лучше всего… я умею считать прибыли с убытками, но сновидчество… Достопочтенный, вам лучше обратиться к астрологу… или магу.

— Да, и в самом деле, — пробормотал себе под нос герцог. — Магу. Как же иначе.

Он развернулся к управляющему, и тот вздрогнул, правитель снова казался полным сил, источая непробиваемую уверенность. Герцог щелкнул пальцами со словами:

— Пусть заменят вино, это выдохлось. Что на сегодня?

— Подтверждение запретительных пошлин на следующий год, господин, — вот это уже был язык, понятный управляющему, тот деловито раскрыл папку. Моду на этот аксессуар тоже ввела Флесса, прежде документы носили в специальных мешках из кожи.

— Как вы и пожелали, городской совет воспрещает вывоз любого провианта из владений без особого на то дозволения. Также следует решить вопрос с отправкой серебра в Мильвесс для чеканки монеты. Состав эскадры, галеры охранения, разрешение покинуть порт, подтверждение в столице права первоочередной швартовки. Все требует вашей печати. И…

Толстяк замялся, потупив глаза, как будто ему неловко было напоминать.

— И? — поднял бровь герцог.

— Позволю себе напомнить, необходимо распространять новые слухи о том, что Император желает поощрить ремесленные советы и ограничить старинные привилегии цехов. Нужно платить глашатаям, переписчикам поддельных грамот, мастерам иных тайных дел. Госпожа прислала из столицы подробную смету.

Управляющий потянул за краешек отдельный лист пергамента в общей стопке.

— С этого и начнем, — резко повелел герцог. — Кто экономит на солдатах и шпионах, тот роет себе могилу.

— И…

— Что еще? — недовольно бросил правитель.

— Турнир Веры, до него меньше двух месяцев, а вы еще не решили, почтите ли сие знаменательное событие своим участием. Если соблаговолите избрать обычный путь, то самое время засылать курьеров, выкупать лучшие места в гостиницах, размещать тайную охрану. Если же изберете магический…

— Ни слова про магию! — рявкнул герцог, которого передернуло от воспоминания о магическом переходе в Сальтолучард, даром, что тот случился прошлой осенью, больше года назад.

— Да, господин! — определенно в позвоночнике у толстого слуги не было ни единой твердой части, хребет гнулся в любом направлении с дивной плавностью.

— Я решу это позже. Сейчас вернемся к смете.

«Флесса, у тебя чудесный дар делать все вовремя!»

— Пусть подготовят курьера на Остров, — герцог отдал приказ, повинуясь скорее порыву, нежели гласу рассудка. — Малый и самый быстроходный корабль. В строжайшей тайне.

«Черт с ним, рискну. Пусть у владения Вартенслебен будет признанная наследница. И пусть глоссаторы[15] Алеинсэ только попробуют не поддержать и не обосновать мой выбор!»

* * *

В двадцатый[16] день рождения Флесса аусф Вартенслебен решила одарить саму себя чем-нибудь оригинальным, необычным. Годовщина требовала отметить ее совершенно особым образом, так, чтобы воспоминания сохранились на всю жизнь. И Флесса выбрала смерть. Или, точнее — поединок насмерть.

Отец не одобрил бы, это столь же верно, как восход луны и закат солнца. Скорее всего неодобрение выразилось бы в очень практичной и неприятной форме. Но отец был далеко, на противоположном конце мира. А Флесса здесь, в красивейшем и богатейшем городе мира, где золото и происхождение открывали многие двери. А также давали многие возможности.

То, что в легендарной подземной тюрьме можно убить человека, Флесса знала, но это ее не прельщало. Взять на себя исполнение правосудия, кулуарно лишить жизни заморенного узника, какого-нибудь детоубийцу или простого вора — это не интересно. Ей хотелось иного. «Иное» стоило дорого, очень дорого, так, что дочь Вартенслебенов некоторое время раздумывала, не спрятать ли необходимые расходы в смете на организацию городских волнений. Потребовалась немалая воля, чтобы отвернуться от искушения, но вот уж чего у Флессы было в достатке, так это воли Вартенслебенов, повелителей морской торговли запада.

Да, вышло дорого.

Но это стоило каждой монеты, до последнего безанта[17]!

Когда-то здесь располагался бассейн, овальный и глубокий. На полу все еще сохранились контуры морских тварей, выложенных мозаикой всех оттенков синего и голубого цветов. Лазуритовая плитка покрывала вертикальные стены, а высоко над головами сияла магическая лампа очень редкого, «солнечного» вида. Грушевидный сосуд на серебряной подвеске давал свет, почти неотличимый от естественного, как в слегка пасмурный день. На краю бассейна замерли в неподвижности бок о бок местный тюремщик, а также начальник охраны юной наследницы. Оба, несмотря на суровое, не располагающее к сантиментам ремесло, имели вид бледный и весьма потерянный, горестно созерцая происходящее в бассейне.

Внизу, там, где искрилась под лампой старая мозаика, чей секрет изготовления был давно утерян, два человека дрались насмерть.

Они кружили, топча синие рисунки, терпеливо выложенные руками давно забытых мастеров. Били редко, в основном финтили, присматриваясь друг к другу, стараясь поймать на ложный выпад. Противник был хорош — бандит, давно продавший за звонкую монету и честь, и совесть, точнее их тени, поскольку вряд ли бывший наемник вообще знал, что такое совесть. Быстр и ловок — вино и наркотик не успели подточить здоровье. Тесаком владел неплохо, однако не более того, в этом Флесса имела преимущество. Зато проигрывала в росте и силе.

Флессе уже было жарко под облегающей стеганой курткой. Бандит вообще, словно из купальни вышел, пот промочил насквозь лохмотья, заменявшие арестанту одежду. Дрались на обычных тесаках длиной в четыре пятых руки, с обтянутыми кожей рукоятями. У бандита пехотный клинок, обычный и прямой, из тех, что идут в ход, когда строй разбился, древки переломаны и пошла безжалостная молотилка лицом к лицу. Размахивайся крепче, бей сильнее, а там Пантократор решит, кому выпало жить. У женщины в руках сияло отраженным светом куда более изящное оружие с плавным изгибом клинка и выбранными долами для облегчения веса. Флесса не захотела взять легкий длинный меч, чтобы шансы противников были хотя бы условно равными.

Она поиграла немного от кисти, петлями и переходами, стараясь запутать арестанта, тот не купился. В ответ начал более-менее грамотно загонять женщину в узкий конец арены, наступая шаг за шагом, провоцируя атаковать далеко выставленную вперед ногу. Худое лицо злодея блестело от влаги, глаза бегали, напряженно ловя отсверк вражеского клинка. Губы подергивались — хозяин то ли молился, то ли сквернословил. А может и то, и другое. Но руки у него оставались твердыми, а движения были уверены. Флессе на миг подумалось, что, быть может, идея с поединком не столь уж забавна и хороша.

Дуэлянтка наклонилась вперед, опустила тесак ниже, рассчитывая сыграть на разнице в росте и вспороть бандиту живот или пах. Уголовник положил клинок на плечо в притворной усталости, запрыгал на кончиках стоп, как танцор, быстро качая корпус из стороны в сторону. В очередном прыжке атаковал широким размашистым ударом, вынудил женщину отступить на шаг. Перевел удар в серию финтов, умело работая плечом, постоянно угрожая острием.

Перед боем Флесса ожидала встретить обычного рубаку с большой дороги, который сражается по старому принципу «прямой удар, прямой отвод, прочее для манерных пижонов и в бою неприменимо». Но этому негодяю кто-то поставил относительно неплохие навыки боя. Видимо не ленился брать уроки какого-нибудь бретера у костров на бесчисленных привалах военной жизни. Набор приемов был скудным, но отработан хорошо. Пожалуй, слишком хорошо. Знай Флесса раньше, что доведется столкнуться с таким врагом, она бы задумалась. Черт побери, а ведь случись что, охранник может и не успеть. Очаровательная игра со смертью быстро переставала быть и очаровательной, и игрой.

Он ударил высоко, целясь в голову, и сразу замолотил сверху вниз и обратно, пользуясь обоюдоострой заточкой клинка. Флесса в свою очередь попробовала зацепить арестанта изогнутым тесаком снизу вверх, словно крюком, а затем вытянулась вперед в глубоком выпаде, целясь по оружной руке. Почти дотянулась, почти — враг отскочил слишком быстро! Острая сталь распорола обрывок рукава некогда роскошной рубахи — как ее только слуги закона не прибрали? — и оставила неглубокую царапину. Первая кровь! Впрочем, неубедительная и неопасная, из тех ран, что скорее добавляют осторожности и решимости. Подобная делается опасной лишь в компании товарок, по капле выцеживающих силы.

Противники снова закружили в танце, пробуя друг друга на реакцию, ловя момент для атаки. Флесса почувствовала, что начинает задыхаться. Плотная одежда, на которую не пожалели ваты, действительно защищала от скользящих ударов, но и тепло удерживала как меховая шуба. Духота пополам с усталостью повисли на руках невидимыми гирями. Изящное порхание смертносной бабочки шаг за шагом превращалось в унылое заплеталово неловких ног.

Охранник и тюремщик с одинаковой злобой взирали на поединок. Оба хорошо понимали, что если все пойдет скверно, они могут и не успеть вмешаться. У обоих не имелось выбора — тюремщик был поставлен перед готовым решением, ему даже золота не перепало, лишь пригоршня серебра. Ловаг, хотя и шпионил для герцога, составляя ежедневные отчеты о деяниях подопечной, вынужден был подчиняться воле хозяйки и теперь страдал, разрываясь между исполнительностью и желанием спрыгнуть вниз, чтобы закончить все одним ударом. Не дай бог, арестант достанет девчонку хотя бы кончиком тесака… С другой стороны — ослушайся ее, и сумасбродная девка сотворит невесть что. Например, выгонит из свиты за ослушание. И вполне возможно, старый Вартенслебен ее решение не отменит. Тогда — прости-прощай привилегированное положение, гиене под хвост годы верной службы, поднявшие удачливого воина из бедности.

Флесса услышала скрип железа, ее охранник уже открыто вытащил меч из ножен, ловя момент, когда надо будет прыгать в бойцовскую яму. Она досадливо поморщилась и на этом потеряла мгновение. Бандит тоже имел хороший слух и сделал свои выводы из готовности ловага. Пощады убийце ждать не приходилось в любом случае, обещаниям наемник не верил ни на грош, но когда приговорен к гвоздеванию, быстрая и не очень мучительная смерть от клинка — уже благо само по себе. Теперь он хотел лишь одного — забрать напоследок еще одну жизнь. Хотя бы в малости отомстить проклятому миру. А затем — и в ад можно!

Эта решимость отчетливо горела в темных глазах арестанта, и Флесса поняла, что теперь настало время по-настоящему драться за жизнь. Бандит присел, упер левую руку в бок рядом с почкой, правую прижал к животу, как будто заслоняясь плечом. Быстрым шагом двинулся прямо на женщину, разгоняясь, как боевой конь перед атакой. Тюремщик, уже не стесняясь, выругался, понимая, на кого повесят смерть высокородной особы в подземельях «Дворца-под-Холмом». Ловаг скрипнул зубами и шагнул к самому краю бассейна, перехватил рукоять меча обеими руками.

Загнав противницу в тупик, заключенный рубанул со всех сил слева направо, горизонтально, от живота, добавив к замаху еще и энергию разворота корпуса. Он рассчитывал, что сметет любую защиту чистой силой и весом, а если и нет, все равно бойцы сблизятся настолько, что можно навалиться по-борцовски и опять же решить дело. Пехотный тесак ударил, как молот, так, что и в самом деле снес бы любую жесткую защиту. Поэтому Флесса блокировать не стала. Закинула левую руку назад, ловя рукоять маленького кинжала за поясом. Одновременно резко присела, наклоняясь, почувствовала, как сталь пригладила стеганую шапку на макушке. В следующее мгновение противники столкнулись подобно льдинам в реке, и бандит, готовый придавить верткую сволочь, проломить ей башку одним ударом рукояти меча, получил кинжалом в живот по самую рукоять.

Они расцепились, приговоренный отступил на шаг, зажимая рану, прикрылся мечом. Флесса обозначила несколько ударов, но скорее для порядка, чтобы вырваться из ловушки тупика. С полминуты или около того поединщики снова чертили сложные круги по дну арены. Оба устали, а заключенный еще и терял кровь, так что дуэлянтов хватало лишь на один-два удара, скорее в надежде, что противник утомился еще больше и все же пропустит атаку.

— Госпожа, — позвал сверху ловаг, дождавшись, когда расстояние между бойцами окажется достаточно велико, так, чтобы не отвлечь женщину в момент опасности. — Ваша победа неоспорима, кровь пущена. Дозвольте нам закончить!

Тюремщик поиграл кнутом, молясь, чтобы высокородная дура согласилась. То, что бабе сейчас расколют голову как старое корыто или вспорют брюхо — и хрен бы с ней, но ведь приличных людей за собой в могилу потащит, коза дурная!

Флесса не ответила, сберегая дыхание. А еще — не желая нарушить великолепие момента. Теперь она понимала, что влечет рыцарей в бой снова и снова, откуда это пристрастие к смертоубийству. Страх смешался с азартом, разлился по жилам, даря восхитительные переживания на грани жизни. Ее могли убить, ее почти убили, ее могут убить и сейчас. И все равно, Флесса аусф Вартенслебен превзойдет врага. Потому что быстрее, умнее и жестче! Потому что она лучше!

— Поганая… мразь… — выдохнул бандит, и это были первые слова, что он вымолвил с начала поединка. — Грязная шлюха с фруктовым ножиком.

Рана была не опасна, однако с каждым шагом поединщик терял кровь, а вместе с ней и силу. С хорошим лекарем, да еще бы отлежаться — шансы выжить неплохие. Но достаточно было одного взгляда в глаза гибкой сильной женщины с хищным взглядом гиены, чтобы не ждать ни лекаря, ни покоя.

Они встали друг против друга, жестко, оба смертельно уставшие, не в силах маневрировать. Рваные холщовые штаны на арестанте вымокли и покраснели как фартук мясника. Флесса хватала воздух раскрытым ртом, молясь, чтобы хватило дыхания. Дуэлянты обменялись еще несколькими ударами. Бандит перехватил рукоять двумя руками, попробовал прием с выносом клинка высоко вверх и в сторону, но в итоге просто рубанул широко и сильно. Флесса неосторожно парировала, и кисть онемела от жесткого сотрясения. Женщина не удержалась от гримасы, и ободренный злодей ударил снова. Не успевая отступить, не имея возможности «слить» вражеский меч, Флесса опять отбила прямо и безыскусно, на сей раз, подпирая обух тесака левым плечом. При этом она едва не насадилась на собственный кинжал, однако прием удался. Вражеский тесак хрупнул, глубокая трещина пробежала по стальной поверхности, как не переломился клинок, осталось загадкой безвестного кузнеца.

— З-заканчивай, тварь, — прохрипел уголовник, бессильно уронив руку с мечом. Левой он зажал рану, не в силах остановить струйки алой жидкости.

Это было прекрасно сыграно, Флесса почти поверила. Но бретер, который учил ее, честно отрабатывал золото Вартенслебенов. Помимо чистого фехтмейстерства он открыл ученице некоторые приемы уличной схватки, которым не обучают юных дев. А заодно поведал не столь уж давнюю — и семи лет не прошло — но уже ставшую легендой историю дуэли между пятым сыном Пиэвиелльэ, блестящим фехтовальщиком на саблях, и неким бретером по имени Раньян, которого, несмотря на молодость, в ту пору уже называли преемником Лунного Жнеца. Причем бретер рассказал обе версии легенды, и придуманную семьей покойного, и другую, настоящую, что передавали друг другу мастера меча.

Та история назидательно раскрывала, с какой легкостью победа оборачивается поражением, так что Флесса удвоила внимание. Крепче сжала рукоять, обтянутую жесткой кожей, почувствовала даже сквозь перчатку стежки крепкой нити. Сделала два шага назад и замерла в классической стойке, прижав локоть к боку, чтобы меньше нагружать уставшую руку. Поняв, что его последний ход разгадан и предупрежден, уголовник застонал, теперь уж непритворно. И ринулся в последнюю атаку. Тюремщик заорал, раскручивая кнут, ловаг тоже завопил, напрягая мышцы для прыжка в бассейн. Бандит плеснул в лицо женщине пригоршню крови, в то же время, занося меч. Перехватил рукоять над головой уже двумя руками и ударил, сверху вниз, выкладываясь без остатка.

Окажись здесь живописец или даже скульптор, он вдохновился бы зрелищем и возможно, после долгих трудов, создал шедевр, потому что в эти мгновения уголовник был по-своему прекрасен. Яркий свет волшебной лампы высветил каждую черточку напряженного тела, идеально обрисовал игрой тени мышцы, видимые сквозь рваную одежду. Превратил грязную физиономию бесчестного убийцы в маску человека, бросившего вызов судьбе. Бандит, чье имя давно забылось под грузом кличек, достиг совершенства в тот миг, когда все его упрямство, жажда жизни, ненависть, силы, бойцовские навыки — все полыхнуло огнем чистого, запредельного усилия.

Парирование Флессы вызвало бы одобрительный кивок у любого фехтмейстера. Оно вышло безукоризненно грамотным — классический «слив» вражеского клинка по своему, когда вместо жесткого блока сила вражеского удара направляется в сторону, подобно струе воды в отводном желобе. А затем — возврат в прежнюю позицию и быстрый шаг вперед с уколом в шею, под кадык. Флесса понимала, что даже убитый, в сущности, противник по-прежнему тяжелее и сильнее ее, так что не стала пытаться удержать его «на клинке». Почувствовав, поймав тот момент, когда тесак дрогнул в руке, разрезая плоть, женщина выпустила рукоять и плавно скользнула в сторону. Шаги ее были легкими, силы, казалось, вливались в утомленное тело, как вода из родника в пустой мех. Душа пела, наслаждаясь победой.

Два шага в сторону, кинжал уже наготове, полуповорот… Как раз, чтобы заметить, как длинный меч ловага разрубает голову павшего на четвереньки уголовника. Ну что ж, надо отметить, вмешательство получилось своевременным, ни раньше, ни позже чем следовало. Флесса закрыла глаза, постаралась успокоить дыхание, вспоминая непередаваемое ощущение, когда изогнутая сталь встретила сопротивление, упершись в шею мертвеца, как преодолела его, проникая в ямку чуть выше ключиц, туда, где скрыт пучок кровеносных жил и любая рана смертельна.

Тюремщик прыгал наверху, орал уже в голос, изрыгал богохульства, не смущаясь присутствия сразу двух особ «с родословными». Но его вопли не задевали, а только приятно контрастировали с уходящим жаром боя. Флесса, по-прежнему не открывая глаз, мотнула головой, думая, что двадцатилетие определенно удалось. Будет еще время пира с участием юных гостей из хороших фамилий. Чинный банкет непременно затянется и перейдет в веселое непотребство, что продлится до самого утра. И это славно!

Но здесь еще не все закончено.

— Мне нужна ванна, — приказала она, точно зная, что все приготовления уже выполнены.

Тюремщик шумно возился, спуская лестницу. Телохранитель галантно подал руку, помогая взойти на первую ступеньку.

— Ванна, одежда, — сказала Флесса, расстегивая на ходу воротник бойцовской куртки. — И особая услуга, как договаривались.

— Разумеется, все будет исполнено в лучшем виде, — отдувался тюремщик, готовый, если понадобится, лично исполнить все пожелания гостьи.

Покойник лежал на каменном столе, нагой как в момент выхода из материнской утробы. Тело успели обмыть, так что бледный мертвец не осквернял каменный стол пятнами грязи. Когда-то за плитой из белого мрамора с черно-серыми прожилками вкушали изысканные яства бономы Старой Империи. Теперь здесь оказывали особые услуги, устраивая анатомические представления для лекарей, Демиургов и богатых посетителей, чья любознательность подкреплялась платежеспособностью.

Сегодня зал труповскрытия принадлежал только ей, Флессе Вартенслебен. И мертвецу, на которого она пожелала взглянуть всесторонне. Женщина смыла пот, заменила стеганую защиту на более приличествующие одеяния, однако жар минувшей схватки все не унимался, он расходился по жилам, покалывал кончики пальцев, отзывался тревожным гулом крови в низу живота.

— Сколько еще я буду ждать? — поджала она губу.

Тюремщик рассыпался в извинениях, обещая, что лекарь, он же квалифицированный анатом, вот-вот будет здесь. Тюрьма есть тюрьма, понимаете ли, здесь умирают люди, иногда совершенно внезапно. А интерес владетельной госпожи, разумеется, достоин удовлетворить только наилучший, самый грамотный мастер, который вскроет покойника легко и нежно, как родного брата.

Флесса подавила усмешку. Она подозревала, что все куда проще — лекарь, скорее всего, лишь один, на казенном жаловании. Ну, главное, чтобы дошел. Наследница Вартенслебенов с детства отличалась любопытством, она никак не могла упустить такую возможность посмотреть — как устроен человек изнутри. Дуэлянтка переплела пальцы, стараясь унять биение сердца. Хотелось… чего-то. Приправить этот день еще какой-нибудь оригинальностью. Флесса машинально улыбнулась, вспомнив про банкет. Пожалуй, это именно то, чего ей не хватает.

Тем временем появился и анатом, высокий, стройный, кажется совсем еще юноша. Лицо было скрыто под чудной шляпой, похожей на плоский кожаный колпак с полукруглым лоскутом над глазами вместо полей. Пока парень молча раскладывал инструменты и готовил медные тазики для внутренностей, Флесса окончательно решила, что гуляние она завершит как-нибудь жестко. Энергично. После такого чудесного приключения она была настроена властвовать и подчинять. Наследница сжала кулак, чувствуя твердость колец, в особенности самого большого. Фамильная драгоценность была очень старой, из тех времен, когда драгоценные камни еще не умели гранить и закреплять в гнезде тонкими «лапками». Большой рубин был отшлифован в виде яйца и наполовину скрывался в золотом ободе.

Решено, значит, следующее утро предстоит встретить в женских объятиях.

— Мастерица Люнна готова продемонстрировать вам свое искусство! — провозгласил тюремщик.

Пока дуэлянтка думала, что ослышалась, анатом снял, наконец, забавную шапку, открыв коротко стриженые темные волосы. Высокая, стройная женщина примерно одних лет с будущей герцогиней или чуть младше, посмотрела прямо в глаза Флессе Вартенслебен.

Глава 10

Практическая медицина

Утро выдалось … ну, так себе выдалось, честно говоря. Бывало и лучше, намного лучше, проще, спокойнее. С другой стороны приходилось и гораздо тяжелее. В самом начале нынешней «карьеры» Елена-Люнна попала на масштабное и скандальное дело «разводчиков», которое началось как раз с ее самого первого «пациента», того, что мучился от ожога. Женщине было до слез жалко беднягу, пока она не узнала, что значит «разводилово» на уголовном жаргоне. А за довольно безобидным словом с отчетливо животноводческим корнем скрывалось простое и незатейливое преступление. Поймать слабенькую ведьму (с настоящей магичкой связываться опасно, может прилететь от гильдии), увезти в глушь, посадить на цепь в подвале и заставить рожать без перерыва, надеясь на то, что в каком-нибудь младенце проявится некий дар. Иногда такое, в самом деле, случалось.

Время от времени Елена думала, насколько ей повезло с этим ожоговым. Понимание, что за личиной страдающего бедолаги скрывался негодяй запредельной отвратности, оказалось полезным, дало силы перетерпеть самые тяжелые дни вхождения в новую профессию. Разумеется, полюбить ремесло лекаря при тюрьме было невозможно, однако привыкнуть к нему — оказалось вполне посильным. Надо сказать, в целом работа не была такой уж изнурительной. Подземная тюрьма содержалась в неплохом порядке, а заключенных не морили голодом и прочими несанкционированными страданиями. В целом Елена не увидела ничего нового по сравнению с Аптекой на пустошах. Разве что больше специфических травм, связанных с переломами, вывихами и ожогами. Наука грамотного вправления суставов заставила попотеть, но женщина освоила и это.

Кстати, сегодня как раз было два «суставника», повыбивавших себе костяки пальцев. Дело житейское — подрались два сокамерника, гончар и кровельщик, продолжая некие свои межцеховые разборки. Убить человека голыми руками непросто, тюремными инструментами оппоненты по какой-то причине обзавестись не сумели, так что дело закончилось дракой, смешной и нелепой в исполнении узников, чьи силы не прибавились на скудном пайке из постной каши.

А вообще парадокс — чем искуснее был палач, тем меньше работы оказывалось для лекаря. Профессионал подвергал жертву изощренным страданиям и эффектно калечил, но при этом ни в коем случае не убивал и всегда оставлял возможность для того, что можно было бы назвать «реабилитационными процедурами». Мастер Квокк зачастую еще и сам перевязывал допрашиваемых, отпаивал настоями, делая по ходу отеческое внушение, это действовало как бы не эффективнее собственно пытки. Проблему с точки зрения прикладной медицины составляли подмастерья, коих насчитывалось девять, по числу судов, при которых ученикам предстояло в будущем отправлять правосудие. А вот и один из указанных отроков, легок на помине…

— Люнна?

— Динд? День добрый, — отозвалась Елена, стараясь быть как можно более отстраненной.

Подмастерье Динд хоть и стал взрослее на год, внешне слабо изменился. Так и застрял на границе между юношей и мужчиной, забрав лучшее с обеих сторон, по крайней мере, внешне. Шевелюра у него стала еще гуще и темнее, а глаза обрели красивый чернильный блеск. На девушек этот взгляд действовал неотразимо, да к тому же будущий палач — партия завидная. С одной стороны быть женой экзекутора — удовольствие то еще. С другой, кусок хлеба гарантирован до конца дней, как и приданое дочкам, а также сыновья доля. В нынешнее время, когда недород идет за недородом, и цены на хлеб растут чуть ли не каждый день, не до придирчивого перебора женихов.

В общем, юноша мог бы складывать девиц в свою кровать, как метельщик — прутья. Но почему-то не спешил и ходили слухи, что сердце парня уже отдано другой, а кому — неведомо. Елена имела сильные подозрения, что ей, поскольку при каждой встрече Динд превращался в косноязычного осла, который мучительно краснел и не мог связать внятно пару слов. А поскольку внутрикорпоративные половые разборки ей были совершенно не в кассу, Елена по мере сил держала перспективного жениха как можно дальше, но корректно. Вот и сейчас, вежливо поздоровавшись и обменявшись парой фраз, она зашагала дальше, не оглядываясь, чувствуя спиной грустный взгляд большого, симпатичного, доброго парня, который честно зарабатывал на хлеб, мучая и убивая людей.

Широкие коридоры пропахли восковыми факелами и дешевым маслом для ламп. Редкие стражники в лучшем случае провожали целительницу безразличными взглядами, как обыденный элемент тюремного пейзажа. Анатомическая зала располагалась в той части дворца, что располагалась ближе к поверхности, так что требовалось затратить немало сил, поднимаясь из подвала. По пути Елена встретила служанку с ведром и мастера Квокка, который как обычно спешил и досадливо мотнул головой в ответ на приветствие, дескать, не до тебя.

Нормальность, обыденность всего этого поначалу Елену безмерно удивляла и поражала. А теперь лишь отзывалась стойким чувством легкого недоумения — как это возможно? Как могут люди, выбравшие подобное ремесло, быть настолько … обычными? Однако ж — могли. И были.

Еще один пролет, вытертый ногами многих поколений… Факел здесь почти угас, не озаботились вовремя сменить, так что ступать приходилось осторожно. Да еще требовалось не уронить сумку с инструментами.

Если решительно отодвинуть в сторону моральный аспект работы, занятие тюремного лекаря оказалось достаточно прибыльным. Оно неплохо оплачивалось само по себе и давало возможность приработка — родственники заключенных приплачивали за лечение, а болели узники часто. Вот здесь Елене снова пришлось нелегко, потому что встала нехилая моральная дилемма. Лечить просто так? Накладно и даже разорительно, потому что согласно давним традициям все необходимые ингредиенты лекарь покупал за свой счет. Кстати, то же правило действовало во множестве иных профессий, например слуги в кабаках и прочих ресторациях тоже сперва оплачивали заказ, а затем вытрясали его стоимость из клиента[18]. Брать деньги? Но сколько, учитывая, что торговаться Елена не умела органически и не смогла выучиться по сей день.

В общем, как лаконично выразился один из персонажей братьев Коэн, «все непросто». А вот и нужный коридор. Ничего себе, охрана? Это для кого, интересно? С деловито-независимым видом Елена прошествовала мимо вооруженных людей, ловя уже привычные взгляды, в которых мешался интерес, удивление и быстрый подсчет шансов — а что, если без экивоков подкатить к самостоятельной и определенно безмужней женщине?

В зале уже все было готово, пациент на столе, вода запасена, тазы в наличии, надо лишь расставить. Пахло как обычно, то есть неприятно, но терпимо. Слабенький магический амулет исправно глушил стойкий запах мертвечины, уберегая платье зрителей. Хотя нет … что-то еще … ноздри Елены уловили слабый, но весьма изысканный аромат парфюма. Источник обнаружился тут же, на единственном стуле сидела — точнее восседала — молодая женщина, явно высокородная, примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Стул, в свою очередь, покоился на каменной плите, так что даже сидя зритель мог смотреть на анатомический стол сверху вниз.

Девица была, прямо скажем, эффектная, во всех отношениях. Одета с иголочки, так, что Елена, обычно не комплексующая относительно собственного платья, скрипнула зубами. «Милосердная» зарабатывала достаточно, чтобы отдавать одежду прачкам, однако, с учетом трат на обучение у Фигуэредо, не настолько, чтобы избавиться от традиционной дилеммы «стирать или полоскать»[19].

И одежда была не из тех, что надевают дочери бономов. Черная, с красными вставками, куртка и черные же штаны-чулки обрисовывали спортивную фигуру, которой чуть-чуть не хватало для определения «атлетичная». На плечах небрежно висел короткий плащик кремового цвета длиной едва ли до локтей с широким воротником высотой в ладонь. Плащ застегивался на блестящий крючок, а поверх с той же великолепной небрежностью была накинута, как дешевые бусы, золотая цепь с двойными звеньями, похожими на восьмерки.

Примечательнее всего были сапоги, ничего подобного в Мильвессе не носили. С отворотами, в цвет плаща, без шпилек — до них здесь еще не додумались — зато с высоченными голенищами, которые в развернутом состоянии доходили, пожалуй, до середины бедер Голенища были разрезаны впереди на всю длину, до самой стопы, и затянуты посеребренной шнуровкой. Широкий пояс и сапоги соединялись поверх чулок идущими спиралью ремешками с декоративными заклепками. Овальная пряжка ремня сияла полировкой и выложенным золотой проволокой гербом, который Елена уже определенно где-то видела.

На голове у женщины не имелось ни шляпки, ни сеточки, ни даже заколки, лишь длинная блестящая шпилька крепила черную прядь за ухом — презрительная уступка правилам поведения, которые не одобряли простоволосие, оставляя его проституткам. Чудо, что аксессуар вообще держался, учитывая, что волосы у аристократки были подстрижены почти так же коротко, как у Елены, выше плеч.

Все это выглядело красиво, очень ярко, но в то же время нарочито скромно, учитывая, что в местном обществе человек определялся в первую очередь по виду, поэтому бал правили яркие, попугайские расцветки и самые невообразимые сочетания красок. На стуле не имелось спинки, поэтому зрительница изящно оперлась на высокий подлокотник, изогнутый в виде лиры, закинула ногу на ногу и подперла изящный, точеный подбородок левой рукой. Поверх глянцевой кожи сияли три кольца с разноцветными камнями, надетые прямо на перчатку. А вот на правой, что интересно, не имелось ни единого украшения. И подобное лекарка уже встречала не раз на улицах Города. Так поступали профессиональные бойцы, охранники, а также многие рыцари, из настоящих, боевых. И горцы, которые перстней не носили из принципа.

Интересно, готическая женщина косит под мечника или действительно умеет драться?

Разумеется, аристократка не сказала ни слова и вообще, ни единым жестом не показала, что обратила хоть каплю внимания на обслугу. Елена, в свою очередь, повела себя аналогично, действуя, словно находилась в анатомическом зале одна. В этом была солидная доля хулиганства — как представительница низкого сословия, да еще не член цеха, целительница должна была приветствовать вышестоящего, продемонстрировать надлежащее почтение, использовать соответствующее обращение. Но холодное высокомерие зрительницы неожиданно задело «Милосердную» за живое. Кроме того сильно болело плечо, ушибленное Чертежником накануне, и у Елены окончательно испортилось настроение.

Выкладывая инструментарий из рабочей сумки, женщина быстро оценила материал, с которым предстояло работать. Она не то, чтобы любила вскрытия, скорее то была наименее неприятная часть ее совокупной работы. Покойники не стонали, не обливались слезами, не мочились прямо по ходу лечебных процедур, от них не пахло ужасом живого тела, которое испытало немыслимую боль и готовится пережить ее вновь. Они не умоляли передать весточку за решетку и не пытались по-быстрому изнасиловать оказавшуюся в пределах досягаемости женщину.

Этот мертвец был довольно «чистым» — мужчина, относительно молодой, тело не истощено. Следы от кандалов слабые, носил недолго. Несколько характерных шрамов, которые Люнна уже хорошо выучила — следы от клинков. Солдат, возможно бандит или убийца. Как медик Елена отметила, что мужчина умер недавно, от силы пару часов назад, тело вообще не остыло. А как ученица фехтмейстера — оценила эффективность убийства, всего один удар точно в шею, острие дошло до позвоночника. Помимо этого череп мертвеца был разрублен тяжелым клинком, но судя по направлению удара, били сверху вниз, по затылку, то есть, скорее всего, уже добивая. Еще один бретер, ушедший по лунной дороге минувшей ночью? Жертва наемных убийц? Хотя с другой стороны, обычных мертвецов не везли в тюрьму. Да какая, собственно, разница? Труп есть труп.

Наконец инструменты были разложены в правильном порядке.

— Мастерица Люнна готова продемонстрировать вам свое искусство! — провозгласил тюремщик.

И тут Елена вспомнила сразу несколько вещей, а если быть точным, четыре.

Сначала, что напрочь забыла про Жирного Гу, хотя тот сопел и пыхтел за спиной аристократки, словно котелок под плотной крышкой на слабом огне. Затем, что так и не сняла кепку, обычную кожаную кепку, заказанную еще месяц назад. Несмотря на тщательно вычерченный образ и даже крошечную модель из глины, работа делалась медленно и трудно — издержки нестандартной работы в цеховом производстве. Зато кепка получилась на загляденье, почти как у ДиКаприо в «Бандах Нью-Йорка». И очень удобная. Мягкий кожаный блин лег на голову так удобно, что Елена про него забыла — а вот это уже серьезный промах. Можно было воздержаться от лишних слов в присутствии благородной особы, как будто не желая оскорблять ее бестактностью. Но вот остаться в головном уборе — за такое можно было и ответить.

Третьим воспоминанием стал герб, вызолоченный на поясе визитерши. Его Елена уже видела без малого год назад — когда встретила брюнетку с дестрие в сопровождении вооруженной свиты. Надо же, как опять сошлись! И наконец, в завершение лекарка, наконец, сообразила, из чего сделан чудесный плащик, чья материя походила на шелк, при том, что в Ойкумене тутового дерева и шелкопрядов не водилось.

Елена сохранила внешнее самообладание, во всяком случае, понадеялась, что сохранила. С должным почтением, однако, без суетливой спешки сняла кепку и обозначила полупоклон. Брюнетка воззрилась на женщину-лекаря с видом, который Дед обзывал «как баран на новые ворота», даже не пытаясь скрыть изумление. Елена почувствовала, как жар охватил торс, лицо будто окунули в горячую ванну. Беспомощная растерянность разливалась по жилам, превращая руки в неловкие придатки. Вот сейчас черная коза в людоедском плаще возжелает наказать низкородную девку и будет своем праве. Что делать?

Мгновение спустя Елена поняла, что визитершу просто удивила женщина за сугубо мужским занятием. А вслед за растерянностью пришла злость, больше на саму себя. Как, ну как можно было настолько забыться и потерять осторожность?!

— Госпожа желает пояснений по ходу вскрытия? — спросила Елена, проверяя, на месте ли кожаный валик под лопатками мертвеца, чтобы выгнуть торс и грудную клетку.

Голос чуть сорвался, однако едва-едва, так что можно было принять за естественную хрипотцу. Брюнетка помедлила, медленно шевеля пальцами правой — без колец — руки. Движения неприятно напоминали что-то из советской фантастической классики, то ли вкручивали, то ли сдирали невидимое. Елена тем временем сняла кафтан и жилет. Засучила рукава льняной рубашки по самые плечи, надела видавший виды фартук на веревочной петле. Взяла первый нож и замерла, полуобернувшись к заказчице в ожидании.

— Нет, — сказала та и, сделав еще одну паузу, неожиданно добавила. — Сегодня я в настроении побыть молчаливым наблюдателем.

Голос был негромкий и приятный, можно сказать — поставленный. Как у хорошего актера или дублера. Мягкий, будто заговорил вставший на задние лапы мяур. И в то же время низкий, вполне «взрослый» — ничего от юного девичества. Скорее всего, речь молодой аристократке ставили хорошие риторы. Еще бы понять, какого рожна эта коза снизошла до развернутого ответа какой-то лекарке, что потрошит жмуриков… Не к добру все это.

Лекарка молча кивнула, быстрыми движениями вскрывая еще теплую кожу на груди мужчины.

После плаща отношение Елены к заказчице мероприятия сменилось от заинтересованного (и немного завистливого) до прямой враждебности, которую приходилось скрывать, прикладывая недюжинное усилие. Замечательно крепкую, плотную и легкую ткань, что была лучше шелка, давало только одно создание в мире — Серая Тень, редкая разновидность гигантского паука-охотника с Пустошей. Елена видела такое чудо лишь один раз и то издалека, но слышала про них немало. Тварь была смертельно опасной, но разведение того стоило, окупаясь многократно. А скотство промысла заключалось в том, что лучшую паутину давало чудище, откармливаемое человечиной, в идеале живой. Разумеется, владельцы редких «ферм» с пауками божились, что потчуют жутких питомцев лишь свиньями, однако … Поэтому изящные, но в то же время широкие, сильные плечи девицы красиво облегал труп какого-то бедолаги, в самом прямом смысле. И хорошо если переработанный посмертно. Среди столичного криминала считалось хорошим тоном отдать особо провинившегося «на паутинку» заживо.

Заказчица молча наблюдала, все так же размеренно вращая пальцами левой руки. На бледном лице нельзя было прочитать ни единой мысли, его не искажала даже беглая тень эмоций. Отделяя кожу от ребер, Елена подумала — и как она могла принять эту женщину за Шену?.. Черты лица совершенно иные, более тонкие и выразительные, подобно мраморной маске. Красота скульптурного совершенства. Сходство с камнем усугублялось очень бледными губами, которые как будто покрыты жемчужной помадой. А Шена была живая, настоящая.

Была.

Елена стиснула зубы и продолжила работу, против обыкновения она занялась грудной клеткой вперед живота. Темные глаза аристократки холодно блестели отраженным светом лампы, и было непонятно, куда направлен взгляд. Тюремщик ощутимо и явственно мучился, переминаясь с ноги на ногу. Здесь, на отшибе тюрьмы было тихо, только едва заметно шелестел ветерок из воздуховода, да звенели инструменты. Чуть позже к звону прибавилось мягкое шлепанье, когда лекарка начала раскладывать по тазам части тела.

Как обычно, с грудной клеткой пришлось повозиться. Елена понимала, что тут надо придумать какой-то инструмент, и наверняка он существует, по крайней мере, в ее родной вселенной. Но фантазии не хватало, поэтому приходилось действовать грубо, взламывая грудину широким клинком, похожим на долото и гладиус одновременно.

Интересно, думала медичка. Вот органы в брюшине, причем названия некоторых можно соотнести с чем-то знакомым, а некоторых — нет. Печень, почки, здесь все ясно. А это что, похожее то ли на мешочек, то ли на соленый огурец? Местное название «bataraidh», но что это на самом деле? Селезенка? Желчный пузырь, поджелудочная железа, что-то еще?

Привычный ритм и отработанная последовательность движений успокаивали, Елена просто отключилась от окружающего мира. К счастью высокопрофессиональной работы от нее не требовалось, до научно обоснованной медицины хотя бы Возрождения Ойкумена еще не дошла (хотя по субъективным ощущениям приближалась). От анатома требовалось не делать совсем грубых ошибок и разнимать покойника на части более-менее оперативно.

Пятнадцатый. Это уже пятнадцатый труп, который она разделывает… «Девочка-Леночка», которая даже куриные грудки старалась не резать, потому что фу, липко и противно.

«Черт возьми, год жизни за простые резиновые перчатки!»

Вскрытие затянулось. Обычно зрители уставали раньше и, убедившись, что человек внутри мало чем отличается от свиньи, сворачивали представление. Брюнетка в плаще наблюдала до конца, молча, как живая статуя. Лишь один раз сменила позу, отзеркалив себя же — правая рука на подлокотнике, левая свободна. Ноги она перекрестила — ну прям как Шэрон Стоун, благо тонкие чулки с эффектными сапожками подчеркивали длину. Это было … красиво. Механически перекладывая кишки в таз, петлю за петлей, Елена попробовала бегло оценить, сколько стоит такой прикид и не смогла. Сравнивать оказалось не с чем, такое сукно и качество работы в доступных медичке лавках отсутствовало в принципе.

Ну и ладно. Каждому свое.

Словно почувствовав близящийся финал, вошел, скрипнув дверью, один из охранников, что ждали снаружи. Одет хорошо, вооружен еще лучше, лицо имел относительно приятное, а взгляд — наоборот. Есть люди, которые видом своим походят на властных хищников, а этот казался скорее всеядным грызуном. Елена сразу окрестила его про себя «землероем» и подумала, что вот уж с кем не хотелось бы оставаться наедине. Опытным взглядом она отметила свежие, плохо затертые багровые кляксы на сапогах грызуна.

— Госпожа, — Землерой поднес губы к уху под сверкающей заколкой. — Скоро стемнеет.

Он понизил голос, и склонившаяся над трупом Елена расслышала только что-то про второго гонца, счет поваров и пламенеющие чувства гастальда, жаждущего знакомства. Гастальдами на востоке именовали аристократию уровня граф-герцог, логично было предположить, что девица вращается не ниже. Значит, самое меньшее графиня. А форма звеньев цепи на шее плюс отсутствие подвесок означали, что молодая женщина еще и неофициальная наследница.

Елена вздохнула и подумала, что в очередной раз удачно разминулась с неприятностями. Знак свыше, не иначе, в другой раз надо быстрее крутить головой, смотреть, кого подсовывает судьбинушка и вовремя ломать шапку. Чисто технически девушка уже была горожанкой, поскольку жила, законно снимая жилье, девять месяцев и один день, платила налоги, а главное — принята на государственную службу в лице тюрьмы и получает жалование из казны (без этого время ожидания сразу возросло бы до трех лет). Поэтому обижать ее без веской причины нельзя. А на практике же Елена регулярно вправляла вывихнутые в специальном станке руки тех, за кем стояло чистое право, без поддержки хотя бы ремесленного совета.

— Готовь лошадей, Мурье, негоже обществу ждать. Поварской счет я проверю.

Ответив, брюнетка подарила Елене долгий немигающий взгляд, странно-завораживающий. Не как у рептилии, а скорее чисто кошачий, с характерным охотничьим прищуром. Затем в свою очередь понизила голос и тихо проговорила что-то на ухо грызуну по имени Мурье. Тот кивнул, бросил неприятный, колкий взгляд в сторону Елены и подал хозяйке руку, помогая сойти с каменного постамента.

Когда за гостьей хлопнула старая дверь из скрипучего дуба, ровесника Катаклизма, Елена вздохнула с облегчением, а Гу бросился отливать в один из тазиков с мертвой плотью. Похоже, бедняга сдерживался из последних сил, не решаясь ни покинуть представление, ни опорожниться при высокородной даме. Впрочем, даже с поправкой на жалость, выглядело ссанье в белесые кишки непристойно и гадко, так что Елена порадовалась — не ей это выносить, да и день закончился, наконец. Меж тем Грызун почему-то не спешил вслед за госпожой. Мурье сделал пару шагов к столу, и Елена поняла, наконец, кто перед ней.

Для высокородного господина отсчитывать сколь-нибудь серьезные деньги в уплату за что-либо считалось невместным, это роднило его с негоциантом или, боже упаси, лавочником. Нет, правильным было швырнуть сразу кошелек, демонстрируя широту души и презрение к «железу купцов». Многие так и делали, причем зачастую даже не зная, сколько монет внутри. Более практичные заранее отсчитывали нужные суммы, раскладывали по кошелькам, а кошельки зашивали или опечатывали. Именно такие «банковские упаковки» висели на поясе Грызуна, что выдавало в нем человека доверенного, а в сочетании с оружием — телохранителя или начальника охраны.

Как сказала бы Алиса, все страньше и страньше.

Мурье, явно думая о чем-то своем, аккуратно отвязал один из мешочков и брякнул его на край стола, чуть-чуть не попав в лоскут отвернутой с торса кожи. Елена приподняла бровь и уважительно качнула головой. Принимать денежки за представление было не впервой, однако впервые благодарность зрителя выразилась столь значимо. Пожалуй, это стоило сожженных нервов, а роскошная дама оказалась вполне симпатичной и душевной. Всегда бы так.

Даме? А может, и нет? Да ладно, подумала медичка, вот уж на кого темноволосая кошка точно не походила, так это на девственницу.

— К середине полуночной стражи придешь, — веско, очень убедительно сообщил Мурье. — Он скажет куда, — телохранитель кивнул в сторону Гу, который все еще журчал с блаженной улыбкой. Заметив жест телохранителя тюремщик улыбнулся еще счастливее и маслянее.

— Это… — на лице Грызуна отразилась мощная работа интеллекта, как у человека неглупого, но вынужденного быстро решать непривычную задачу. — Времени хватит, так что волосы вымой, в баню сходи и все такое, что у вас положено. Духов не надо, там набрызгают где следует.

Елена тяжело вздохнула. Стало грустно, тоскливо, мечты о новой куртке (или даже пальто) на зиму рассыпались, как черепки старой вазы.

— Любезный, — ответила она, стараясь говорить как можно вежливее и понятнее, выбрав намеренно нейтральное обращение. — Ты что-то напутал. Девицы для развлечений — это в другую сторону.

Хотя Елена уже научилась довольно неплохо браниться, слово «шлюхи» она вымолвить не смогла, было в нем что-то унизительное в первую очередь для говорившего.

Гу издал тонкий протяжный звук, словно пупс, которого сжали в кулаке, выдавливая через дырочку воздух. Журчание прекратилось, то ли жидкость закончилась, то ли спазм пережал. Судя по физиономии, скорее второе. Ну да, чтобы девка в годах, без мужа и жениха отказала пусть мелкородному, но дворянчику, да еще когда серебро вот, под рукой — дело не то, чтобы немыслимое, но прямо скажем, нерядовое.

— Дура, — беззлобно хмыкнул Мурье. — На кой ты мне сдалась, дылда мужиковатая, — он с критическим неодобрением глянул на мужскую стрижку Елены. — Госпожу развлечешь.

Глава 11

Заботы вечернего города

Мильвесс обладал идеальным положением, чтобы стать купеческой столицей всея Ойкумены — большая река, широкое устье, прямой выход к пресноводному морю. Обилие воды для сельского хозяйства, недаром «Мильвесс» в переводе со старого наречия означало «Тысяча источников» (которые затем превратились в тысячу колодцев). Поэтому когда в ходе войны с Императором-Некромантом прежняя столица обратилась в ядовитую пустыню, выбор нового места казался очевидным. Однако, после того как Мильвесс получил новый импульс в развитии, выяснилось, что не все гладко. Та же самая река, что дала жизнь Городу, стала большой проблемой, берега оказались топкими, мягкая земля поглощала фундаменты и сваи. Это серьезно ограничивало размеры пристаней, тоннаж судов и вообще товарооборот.

Но для Старой Империи не было нерешаемых задач и там, где оказались бессильны зодчие, в дело пошла могущественная магия. Говаривали даже, что основатели Города использовали запрещенное колдовство, договариваясь с миром потустороннего, принося человеческие жертвы. Южный берег просто заковали в гранит, а северный укрепили чистой силой волшебства. Двенадцать каменных мостов соединили обе части Мильвесса, в дополнение к ним под рекой шли тоннели, числом пять. А Мильвесс стали называть еще и Тайдиддо — «Солнечный Город», от блеска позолоченных крыш на домах и удивительных парусов, отражавших не только ветер, но даже солнечный свет.

А затем случился Катаклизм, и магия ушла из мира, оставив лишь жалкие крохи былой силы. Южный берег устоял, а вот северный быстро вернулся к прежнему состоянию, мосты за исключением двух обвалились, их основания разобрали на строительный камень. Единый город снова вернулся к состоянию «два-в-одном» с регулярным сообщением через паромы и уважаемый цех перевозчиков. По праздникам «север» и «юг» весело и кроваво бились на уцелевших мостах, а по выходным река превращалась в арены настоящих лодочных сражений.

Север считался более «простым», мещанским, здесь сосредотачивались основные производства и «грязные» мастерские наподобие кожевенных, а также штаб-квартиры непрестижных цехов. Сюда же давным-давно заставили перейти бретеров и фехтмейстеров, которые оскорбляли презренными увертками городских крыс благородное искусство настоящей войны — «Eeach sleagh», то есть на добром коне с копьем наперевес. Здесь же расположился насыпной мыс, где возвели крепость для защиты с моря и причалы для боевых галер.

Южную часть заняли негоцианты, привилегированные цеха, мастера роскошных товаров, резиденции бономов и тому подобные сливки общества. Здесь тянулись причалы для торговых кораблей со всего мира, «долгие склады», а также большая верфь — вторая в мире после знаменитого Арсенала Сальтолучарда.

Подземная тюрьма располагалась на юге, дом Елены — на севере, однако за провоз платить не было нужды — единственный сохранившийся тоннель как раз соединял «Дворец под холмом» и северное заречье. Когда-то им пользовались, чтобы доставлять в дом приматора всевозможный провиант и другие запасы. Теперь под рекой ходили городские служащие, прочих граждан не пускали. Было очевидно, что рано или поздно вода прорвется и сюда, но каждый надеялся, что этого не случится при его жизни или по крайней мере при его переходе.

Поговаривали, что есть еще один секретный ход, якобы созданный волшебным образом для неких тайных свиданий, на сей раз от дворца в старый город. Но Елена склонялась к мысли, что это типичная городская легенда, во всяком случае, свидетельств ближе чем «я знал человека, который рассказывал» женщина пока не встречала.

Тоннель производил впечатление одновременно и обжитого, и заброшенного. Здесь ходили много и часто, так что высокий потолок давно покрылся толстым слоем сажи, пропах смолой, жжеными тряпками и воском, на магические лампы здесь, понятное дело, не тратились. Кирпично-каменная труба изгибалась и смещалась вслед за движением почвы, поэтому на стенах часто встречались заплатки из много более поздней кладки, грубой и неровной. Пол щербился выкрошенными плитами, которые кое-где торчали под углом градусов тридцать, как неровные зубы пещерного чудища. Часть оригинальных колонн обвалилась, зато в беспорядке торчали новые, как правило, обычные подпорки из крепкого дерева, чтобы своды не рухнули. Сверху капало, в глубоких промоинах под ногами струились ручейки. Стены поросли белесым налетом и наплывами минеральных отложений, похожих на мыльные сталактиты. Если приложить ухо к холодному камню и вслушаться, можно было расслышать, как могучая река ведет тысячелетний бег на расстоянии не более десятка метров.

Елена шагала, привычно обходя места, где можно сломать ногу, механически приветствовала встречных, на глазок определяя кому кивнуть, кому при этом что-нибудь сказать, а перед кем и шапку надо бы снять. Повторять сегодняшнюю ошибку она не собиралась. Увесистый кошель оттягивал поясную сумку, тяжесть была неприятной и какой-то неровной, словно монеты перекатывались сами собой, нарушая баланс. Печать женщина не снимала, кошель не расшивала, положила, как был.

Вот и выход, сначала винтовая лестница, затем широкая калитка с ржавыми прутьями рядом с водостоком, уходящим в старую канализацию. Стражник снова отдыхал на посту, в этот раз оригинальным способом. Поставил широкую доску так, чтобы она встала диагонально прямо в калитке, улегся спиной на получившуюся опору и задремал. Идущие мимо не будили стража порядка и приседали, проходя в образовавшийся под доской треугольник. Елена последовала общему примеру, хмыкнув про себя — кого то сегодня крепко взгреет начальник смены. Теперь двенадцать ступенек по каменной лестнице, чтобы подняться из водосточного канала на собственно улицу … где Елену ждали. Похоже, долго ждали, судя по рожам конвоиров.

— Долго ждем. Че так долго? — буквально повторил ее мысли Косой. Он и в самом деле был слеп на один глаз, но при этом имел привычку поворачиваться к собеседнику незрячей стороной, так что казалось — бандит всматривается бельмом.

— Работа, — кратко ответила Елена, понимая, что как ни мечталось передохнуть, сегодня покоя не видать.

Безносый как обычно промолчал, уставившись на женщину ненавидящим взглядом. Новую кличку он получил именно ее стараниями. Хотя, надо заметить, технически нос у него остался, просто от удара ножом и отсутствия лечения хрящ словно расползся по сторонам, став плоским, как у гориллы.

— Работа-Гавота-Базота! — скороговоркой пробормотал Косой и громко цыкнул зубом, будто ставя точку. Бандит был выходцем с каких-то совсем дальних краев и любил щегольнуть присказками на своем диалекте, который Елена не понимала.

— И чего? — спросила она с тоскливой мыслью, что все, накрылся здоровый сон.

— Работа, — гыгыкнул Косой. — Только правильная. Как обычно.

Безносый не сводил с нее взгляд пустых глаз, в которых горела чистая, беспримесная ненависть.

— Пошли, — вздохнула Елена, поправляя ремень сумки на плече.

Казус, приключившийся с Еленой в достопамятную ночь, стал определенной проблемой для криминального сообщества всего района. С одной стороны пролилась кровь, и хотя никто и не умер, но два члена сообщества покровителей азартных игр[20] долго лечились и, можно сказать, утратили немалую часть трудоспособности. С другой, Елена была свободным человеком и в своем праве отбивалась от людоловов. В иных обстоятельствах это не стоило бы ничего, но женщина оказалась под защитой Баалы, которая имела много знакомых. Пошла в ученицы настоящего фехтмейстера. И в довершение всего стала частью правоохранительной системы, пусть где-то на обочине. Палачи хоть и не были душой общества, пользовались немалым авторитетом. За обиду, причиненную их прислужнице, могло крепко прилететь от всей системы городского правосудия. Но кровь таки пролилась, и оставить это без внимания было решительно невозможно.

Казус разрешился просто — Елене передали через Баалу, что собственно к ней претензий нет, однако все правильные люди оценили бы добровольный шаг с ее стороны, так сказать в компенсацию морального и телесного ущерба. А поскольку денег в таком количестве у девицы не имеется, компенсация принимается работой. Баала порекомендовала согласиться, заметив, что это и в самом деле наилучший выход. Так Елена помимо тюремного лекарства стала штопать еще и самый настоящий криминалитет. Бесплатно, довольно часто, зато без дальнейших проблем.

Шли быстро, накатанным маршрутом, по бедным улочкам при свете «гнилушек». Вторые-третьи этажи нависали над мостовой, почти закрывая по-осеннему тоскливое небо. Меж домами висела густая паутина сушильных веревок, стираная одежда болталась на крепнувшем ветерке. Мелкие разносчики сворачивали дела, укладывая товары в короба. Стучали деревянные башмаки, а также закрываемые ставни. Припозднившиеся покупатели ожесточенно торговались, надеясь выцыганить пару лишних грошей. Зашныряли детишки с огарками свечей — провожать за монетку припозднившихся гуляк, а заодно подманивать их к бандитам постарше.

Елена прошла мимо мастерской стеклодува. Тот использовал напоследок остатки печного жара, накручивая на высокий стакан тонкую спираль темно-вишневого цвета, горячую даже на вид. Стекло было очень плохим, из местного песка, мутное и с пузырьками, а вот сама по себе работа — прекрасной. Светились окошки, на первых этажах очень низкие, едва на уровне груди. В домах побогаче стекла заменяли сланцевые пластины, победнее — классический бычий пузырь или специально просушенные листья тростника, что в изобилии рос на южных болотах. Потянуло сажей, капустой и репой — жены разогревали остатки обеда, становившиеся ужином. Мясо и хлеб в этом году снова подорожали, так что большинство горожан ужинали постно, даже без курицы.

Навстречу прошла длинная вереница каменщиков в сопровождении двух горцев. Горские пехотинцы были как обычно смешными и благодаря своим поясам похожи на цыплят с тонкими ножками в чулках и огромными животами. Каменщики как обычно уставшие и оживленные, наверное, со строительства Башни, на ней в этом году зарабатывали многие, потому что островитяне требовали быстрой, хорошей работы, но и платили вдвое, а то и втрое больше обычного. Из-за этого уже возмущался цех, высказывали неодобрение ремесленные советы, да и слух пошел, что нарушаются старинные положения о высоте резиденций-башен. Но пока дело обходилось миром. В Мильвессе начал ощущаться легкий дефицит полновесной монеты, так что островные вливания пока были очень нужны.

Штаб-квартира районно-уличного криминала расположилась в обычном трехэтажном доме без вывесок и флюгеров. Лишь из большой трубы валил ядреный дым, показывая, что здесь на топливе не экономят. Пахло коптильней, жареной колбасой, но крепче всего — супом из рыбьей требухи, вечным спутником приморского города.

Их пропустили без досмотра, как ожидаемых гостей. Елена задержалась на пару минут внизу, на первом этаже, пока Безносый ходил наверх докладывать. На первом этаже помимо остального располагалась харчевня «для своих», причем она работала круглогодично, в прямом смысле. Котлы в кирпичных плитах булькали неделями, месяцами, в них постоянно бросали разные объедки, которые разваривались в студень, горячий и питательный[21]. Каждый мог зачерпнуть, сколько хотел кружкой или котелком, главное съесть пока не остыло, потому что холодная жратва быстро превращалась в намертво застывший цемент. Молчаливые повара болтали варево деревянными лопатками, молчаливые работники ножа и веревки поглощали калории. На вошедших никто не обратил внимания. Пришли люди, значит надо. Закончат — уйдут. А если им тут быть не нужно, кому надо позаботится — и не станет людей. Рядом с большой плитой на два котла шкворчала сковородка с той самой колбасой, что одуряюще пахла даже с улицы. Елена глотнула слюну, сделала вид, что есть не хочет и погрела руки у огня. Лисичка фенек ныряла под ногами, сгрызая мелкие косточки.

Безносый спустился по скрипучей лестнице, все также молча кивнул. Косой отступил на шаг, и Елена поняла, что допущена лично к телу пахана. Это было непривычно, как правило, женщина резала пациентов в пристройке на заднем дворе, куда было удобно приносить раненые тела и выносить мертвые, не привлекая внимания. Елена поднялась наверх, стараясь аккуратно ставить ноги, древние ступеньки давно не меняли, а некоторые были специально попилены, с таким расчетом, чтобы выдержать обычный шаг и сломаться под ногой бегущего стражника или конкурента.

На втором этаже было заметно чище и светлее, здесь вместо стекляшек с гнилым фаршем горели нормальные свечи. Близнецы — телохранители пахана — смерили гостью подозрительными взглядами. Вот уж кто в полной мере отвечал преставлениям о злодейском ремесле, так это Братаны, у которых даже отдельных имен не было. Зато имелись шеи, переходящие в головы без каких-либо расширений, крошечные подбородки высотой едва ли на палец, губы, вывороченные как у негров, а также оттопыренные под прямым углом к черепу и многократно ломаные уши.

Злобно и подозрительно глянув на Елену, Братаны расступились. Женщина тяжело вздохнула, поправила сумку и вошла без стука.

На самом деле он, конечно, прозывался совсем по-другому, звучало это как многократно искаженное и сокращенное «защитник честной игры и доброго расчета», но Елена сразу же прозвала его «паханом». Большой, хорошо сложенный мужчина лет сорока, бритый наголо, с чертами лица, которые можно было назвать даже приятными. Надень вместо рубашки купеческую мантию — можно внушительные портреты изображать. Все впечатление портили глаза. Психологи, насколько помнилось Елене, называли такой взгляд «акцентуированным». А со стороны это выглядело как тлеющая в глубине зрачков безуминка. Истеричная готовность взорваться в любой момент приступом сокрушительного насилия, жестокого и демонстративного.

— Мое почтение, — Елена сняла кепку, качнула головой, освобождая короткие волосы.

— Ву-у-э-э… — буркнул в ответ пахан, чьего имени или прозвища лекарка так и не узнала по сей день.

Он выглядел плохо, намного хуже по сравнению с их последней встречей, которая случилась мельком и пару месяцев назад. Осунулся, побледнел, капли пота непрестанно стекали по лицу, несмотря на компресс, прикрывающий лоб. Губы мелко подрагивали как у человека, которого терзает терпимая, но беспрестанная боль. Елена втянула воздух и даже сквозь все ядреный запах крепкого уксуса почувствовала отвар из параклетовой травы.

Похоже, сегодня ее ждет «высокоранговый» пациент. И это явно не та привилегия, которую следует желать. Лекарка сняла сумку, поставила на широкий табурет из склоченных крестом досок вместо ножек. Сумка была не слишком удобной, и в свое время женщина хотела сделать что-то рюкзакообразное, но пришлось от этой мысли отказаться. При местном уровне карманного дела и качестве бритв носить что-то за спиной без присмотра было неразумно.

— Не надо посылать за мной к подземелью, — сказала она, расстегивая ремешки. — Много знакомых глаз. Будут вопросы.

— Не мои заботы, — фыркнул пахан, морщась. Похоже, ему и в самом деле было зверски больно. Причем Елена не понимала, где именно, руки вроде двигались, за грудь не хватался. Перевязок не видно. Может с ногами что?

— Где? — лаконично спросила она, занеся руку над открытой сумой. — Что смотреть будем?

— Ы-ы-ы-ы… — протяжно выдохнул больной с невыразимой тоской. Звучало и выглядело это как ужасающие морально-нравственные страдания.

Так продолжалось с минуту, а может и больше. Пахан страдал, Елена ждала. Раза два она хотела повторить вопрос, но чертинка в глазах главаря нынче горела особенно ярко, отбивая все желание болтать впустую. Черт побери, только не венерология… Не говоря о том, что Елена в этом ничего не понимала, одна мысль о том, чтобы смотреть на вялый хер отзывалась болезненным спазмом в животе.

— Это… Ну… В общем…

Он решался долго и когда, наконец, сумел выдавить из себя описание проблемы — тяжко, мучительно, как принять кружку крепкого вина с ужасающего похмелья — Елена замерла, с трудом удерживаясь от вздоха облегчения пополам с нервическим смешком. Нет, слава богу, не хер. Хотя это еще как посмотреть. Ну, теперь понятно, отчего главарь послал именно за ней, да еще остался наедине. На мгновение лекарке стало немного жаль мужика, но только на мгновение. Отрезвила мысль, что сложись все чуть по-иному, то с ее тела, мертвого или живого, в рабской петле, этот несчастный, страдающий дядька получил бы свой процент, разовый или врастяжку.

— Свет, — сказала она, гордясь тем, что прозвучало это ровно, спокойно, без тени улыбки. Очень профессионально. — Самый сильный, что можно достать. Лучше всего волшебный. И зеркало, тоже самое лучшее.

— Нахера? — поскрипел главарь, которого, похоже, накрыло приступом.

— Направлю свет куда нужно, — терпеливо разъяснила женщина.

— Л-ладно, — голос пахана ломался, как стеклянная крошка под деревянной подошвой. — Сейчас принесут. — Братаны! Кажьте сюда рожи, слово есть!

Против ожиданий диагностика много времени не отняла. Закончив, Елена вернула на стол желтый шар в бронзовой решетке, похожий на маленькую и очень яркую звезду. Повернула небольшое кольцо на макушке защитной сферы, убавляя яркость, совсем как реостатом. Положила рядом зеркальце, действительно вполне приличное. Не упустила возможности вскользь глянуть на себя, пользуясь возможностью посмотреться во что-то более приличное, нежели отражение в умывальном тазу или полированная металлическая пластина. Да… Елена сильно изменилась за лето. Девушкой ее теперь уж никак не назвать. Из круга в серебряной оправе на нее глянула суровая и битая жизнью фемина лет этак двадцати с неровной мужской стрижкой. Бледные губы, тени под глазами, худое лицо человека, который не голодает, однако и досыта не ест. Внимательный и цепкий взгляд, полный скрытого недоверия.

Графиня в перстнях, наверное, с ума сошла. Судя по кошелькам на поясе телохрана, любительница анатомических представлений может купить себе кого угодно, хоть групповуху с лучшими куртизанками, если на женщин потянуло. Вот уж точно, развращенная пресыщенность богачей. Кстати, о кошельках, один все еще оттягивал ее собственный пояс…

— Ну?! — спросил, как бичом огрел, пахан, завязывая шнурок на штанах слегка дрожащими пальцами.

Елена перевернула зеркало, чтобы не искушаться.

— Гнойник в прямой кишке[22], - по-прежнему деловито сообщила она. — Большой, скоро прорвется.

— И?.. — теперь дрогнули уже не пальцы, а голос пахана.

— Если милостью Пантократора прорвется наружу, в кишку, шансы хорошие. Промывать настоем ромашки, пить лишь отвары и скорее всего, пронесет. А если наоборот…

— Что будет? — пахан взял себя в руки и снова казался «реально чотким пацаном» без тени страха.

— Если гной пойдет в брюшину, уже ничего не поможет. Разве что магия…

Несказанное «но где ж найти такого колдуна» повисло в воздухе. Формально у магиков была даже своя гильдия, практически же все обстояло куда сложнее. Так или иначе, даже богатый выходец из низов мог разве что заговоренную микстурку прикупить.

— Что можно сделать? — отрывисто кинул пахан.

Елена добросовестно подумала, борясь с искушением оставить все как есть. Если местный Бог существует на самом деле, пусть он уроду и помогает. Затем вспомнились слова Деда про клятву и долг медика. После на ум пришло, что ее медицинская практика было изначально вынужденной, так что и долга никакого нет. Но как поступит бандитский выродок, если сказать ему, что упс, обломинго прилетел, и веселая жизнь закончится гноем в жопе?

Черт, как все непросто…

— Нарыв недалеко от … входа, можно пробовать его вскрыть. Шансы, что рванет наружу чуть выше. Но риск все равно большой.

Пахан думал недолго, точнее не думал вообще, бросив сразу и без колебаний:

— Режь.

— Что, прямо сейчас?!

— Не тяни.

«Прощай, здоровый крепкий сон!»

— Мне понадобится длинная тонкая палка, чистые прокипяченные тряпки, — хладнокровно перечислила Елена. — Крепкая нить. Настой ромашки, горячий, но не кипяток. Кувшинчик жира, самого лучшего. И гравировальная игла, из тех, какими точат лучшие клинки.

— Гравировальная? — скорчил рожу пахан.

— Они обычно полированные, хорошо отражают свет. Будет легче управлять.

— Ясно.

— Еще нужно повязки и кое-какие травы, их я сама назову. Придумаем сказку для всех.

— Что? — не понял пахан.

— Придумаем сказку для всех, — повторила Елена. — Я всем расскажу, что старая рана воспалилась и загнила, пришлось вскрывать. Сделаем повязку на руку или живот, я буду приходить и менять. Заодно промывать жо… воспаленное место ромашкой.

Пахан глянул на нее с прищуром, исподлобья.

— Умная девочка, — тихо вымолвил он. — Совсем умная.

— Мама дур не рожала, — хмыкнула Елена.

Про отца, конечно, прозвучало бы лучше, все-таки патриархальное общество, все дела. Но сказанного уже не вернуть, ладно, и так сойдет.

— Братаны!!! Кликнуть служанок!

* * *

Небольшой одномачтовый корабль подошел с севера, так, словно избегал всяческого внимания. Не галера, а парусное судно, что было странно и непривычно для внутреннего моря. И всего лишь десяток человек на борту, словно капитан желал обойтись минимальным экипажем. Одномачтовик тянул за собой на канате большую лодку, как будто лоцман и торговец поменялись местами. Корабль прошел по широкой дуге мимо острова прибрежной крепости, обогнул район, где обычно курсировали прогулочные яхты, а также бедовые искатели Лазурного Грота. Миновал верфь, где работа не прекращалась ни днем, ни ночью, а для пущего света вместо факелов горели сланцевые костры на кирпичных платформах, так, что пылало как на сталелитейной мануфактуре. Дальше корабль встречал только плоты ракушечников да редкие рыбацкие суденышки, что вышли к ночному лову, когда из глубин поднимаются наиболее дорогие, деликатесные создания. И самые опасные. Моряки пугливо вскидывали к черным небесам один палец или два, в зависимости от веры, когда из тьмы возникал замогильный — ни единого огонька — и молчаливый силуэт, а затем исчезал вновь, так что даже снасти не скрипели.

Зазвенели далекие колокола в Храме Шестидесяти Шести Атрибутов — кончилась закатная стража, начался Мертвый час, не входящий в стражи — время зла и дьявольских происков. Вокруг царила тьма, даже серебряный диск луны скрылся за тучами. Погода благоприятствовала капитанским замыслам. Форштевень резал черную, как антрацит, воду. Пройдя мимо складов, корабль вышел к условной городской черте, где вместо солидных каменных построек начиналась сельская анархия с избами и амбарами. Здесь же выходила в море последняя сточная труба, заиленная, почти непроходимая.

Корабль тихо скользнул ближе к берегу. Лег в дрейф, подтянул лодку, в которую быстро пересело несколько пар гребцов. Высокая худая фигура в плаще ступила последней и заняла место рулевого. Гребли молча, тяжело выдыхая в едином ритме под скрип весел в уключинах. Волны плескали в борт, суля шторм на рассвете. Когда лодка прошла примерно половину расстояния от корабля до берега, рулевой оценил дистанцию и счел ее достаточной. Поднял руку, затянутую в перчатку, подавая сигнал. То ли гребцы были немы, то ли все уже оговорено заранее, но все так же без единого слова моряки посбрасывали одежду, натираясь запасенным жиром. И один за другим пустились вплавь к одномачтовику, гребя так, словно сам дьявол гнался за ними. Теперь в лодке остались только рулевой и большой деревянный ящик, накрепко принайтованный канатами в три пальца толщиной.

Человек немного подождал. Встал, поправил опущенные и подвязанные шнурком на манер капюшона поля треуголки. Достал кинжал, один за другим перерезал веревки, коснулся пальцами толстых досок. Ящик дрогнул, изнутри донеслось протяжное шуршание, как будто длинная цепь скользила по шерсти. Рулевой кивнул сам себе, оценил, насколько далеко успели отдалиться пловцы. Морякам приходилось несладко, но все хорошо плавали, а жир должен был уберечь от холода осенней воды.

Человек обождал еще с полминуты, затем снял шляпу и отступил на край лодки. Глубоко вдохнул, концентрируясь. Выдох… Снова глубокий вдох… Как обычно мимолетное сожаление о том, что подобный фокус нельзя использовать в бою. Привычное изгнание сторонней мысли — и выдох, глубокий, протяженный. Вдох…

На третьем выдохе женщина открыла рубиновые глаза и резко выбросила вперед левую руку с напряженной ладонью. Беззвучно ударила синяя молния, которая не столько виделась, сколь ощущалась. Ящик бросило к борту, как детскую игрушку из тонкой стружки, он встал на ребро и спустя мгновение неверного баланса опрокинулся через бортик, разваливаясь треснувшими досками. Женщина взмахнула руками, держа равновесие в сильно раскачивающейся лодке. Быстро очертила над головой круг, след от ее руки еще пару секунд мерцал в воздухе, как после резкого взмаха тлеющим прутиком. Закрытая от выпущенного в море создания, ведьма пристально наблюдала за тем, как нечто длинное, плоское извернулось в черных волнах, вздымая буруны. Один из концов неведомой твари слегка задел борт. Весло, спущенное за борт, переломилось, как тростинка. Лодку снова дернуло так, что ведьма вторично едва удержалась на ногах, балансируя расставленными руками.

Существо продолжало бултыхаться, накручивая сложные петли и восьмерки, словно никак не могло решиться, куда его больше влечет — к одномачтовику или берегу. На сложном сегментированном панцире горели желтым огнем знаки — чередующиеся в строгом порядке литиры старого языка и символы Темного Джотиша. Они неумолимо приказывали, направляли создание к цели. Наконец молчаливый приказ взял верх, и, прекратив верчение на месте, существо стремительно двинулось к берегу, скользя по волнам как морская змея. Длинный росчерк пены в черной воде обозначил идеально прямой бросок твари к трубе водостока. Прищурив красные глаза, ведьма заметила, как длинное червеобразное тело выбирается из воды, оставляя широкий след в иле. Мгновение — и выпущенное на свободу чудовище скрылось в подземелье.

Женщина достала из-за пазухи небольшой костяной амулетик и раскрошила его в ладони, подав магический сигнал, что дело сделано, и смертоносный охотник выпущен на свободу. Следующее движение руками, и лодка неспешно двинулась обратно к одномачтовику, мягко подталкиваемая в корму невидимой силой. Ведьма опустилась на скамейку, опустила ноющие от усталости руки — столько волшбы за несколько минут было чересчур даже для нее.

— А теперь, Искра, до встречи… — прошептала женщина с рубиновыми глазами.

Глава 12

Поцелуи, фейерверки, кураж

Елена молча готовилась к операции и напряженно думала.

Конспирация и спешка были, в общем, понятны, так же как готовность пахана обратиться не к цеховому лекарю, а к неизвестной девке без ученичества и грамоты. В мире «ночных людей» нравы царили внешне сдержанные, а фактически — людоедские. Власть «покровителей» держалась на личном авторитете, который требовалось поддерживать и укреплять. А поддерживать и укреплять нужно было постоянно, ибо каждый отдельно взятый пахан знал, что в спину ему глядят десятки глаз, только и ждущих промаха, любого доказательства слабости. В таких условиях «позорная болезнь» могла сыграть только в минус и даже породить шуточки насчет содомского порока. Поэтому, чем раньше и незаметнее от нее избавиться, тем лучше.

Но все это не облегчало лекарскую задачу ни на соломинку. Опыт вскрытия всевозможных фурункулов у Елены накопился богатейший, это была самая распространенная хворь в тюрьме — от скудного питания и антисанитарии. Однако не в таком виде. То есть что делать было ясно. А вот как все это выполнить технически… И что если, скажем, игла попадет в кровеносный сосуд, которых вокруг кишечника должно быть немерено? Не пережать и не прижечь ведь.

Отзвонила середина полуночной стражи, когда все было собрано и готово к операции. Вода парила, настой сухой ромашки приятно пах, иглу притащили знатную, казалось, можно уколоться от одного взгляда. Елена обозрела инвентарь, проиграла в уме еще раз последовательность действий и спросила:

— Готов?

— Работай, — прошипел сквозь зубы пахан.

Бадас, вспомнила Елена. Точно его зовут Бадас, где-то когда-то проскальзывало в разговоре с карлицей. Забавно, почти как Badass. Впору было ухмыльнуться, но женщина поняла, что ей ни капельки не смешно.

— Будет тяжело, мешать эликсир от боли времени уже нет. Главное — не дернуться в момент укола, а то пропорю, — предупредила Елена.

Пахан ответил непереводимой фонемой, которая строилась вокруг предельно грубой формы «сжать булки и терпеть» и означало что-то вроде «не ссы, прорвемся». Сам сказал, сам же громко заржал, оценив тонкую иронию. В смехе, однако, звучала явная истерическая нотка, верный признак того, что пациент уже на грани.

— Ну, поехали, — шепнула сама себе лекарка и начала калить иглу на огоньке свечи

Как говорилось в старых книгах, опустим завесу милосердия над последующей сценой. Скажем лишь, что рука медика была опытна и тверда, пациент стоически терпел, а бог явно решил, что Бадас еще не выбрал полную меру своих грехов на земле. Все прошло нормально, без эксцессов. Насколько можно обозвать «нормальным» прокол гнойника в прямой кишке граненой иглой с помощью зеркала и волшебной лампы. И последующее промывание отваром ромашки. Достаточно сказать, что Елена так не выматывалась уже много месяцев, а одежда провоняла насквозь, хуже, чем на рыбном рынке к исходу летнего вечера. Да уж, нескучный выдался денек, тут и трупоразделывание, и экстремальная медпрактика.

— Ну, все, — Елена замотала повязку на груди подопечного и для верности мазнула поганой жижей из горшка.

Ранения в грудь, как правило, сильно сковывали подвижность, так что не возникнет вопросов — чего это пахан сидит столбом. Бадас выглядел очень бледно, но держался. Все-таки страдание уравнивает людей, на изможденной физиономии не осталось и следа бандитского форса, а в глазах вместо злой готовности плескалась боль, граничащая с отчаянной надеждой.

— Завтра вечером приду, посмотрим, как дальше все будет. Днем пить только воду, ничего не есть.

— Чего хочешь? — глядя в сторону, негромко спросил пахан.

Лекарка добросовестно подумала. Денег просить не стоило, если бы злодейская рожа имела их в виду, то дала бы сразу. Речь шла об услуге.

— Мне нужно попасть… — пришлось поломать голову, вспоминая адрес. — И поскорее, лучше до утра. Дай мне пару человек в сопровождение, чтобы проводили туда и затем в тюрьму.

— Повозку дам, — пробормотал бандит, ерзая на седалище, надежно замотанном пеленкой из чистых прокипяченных тряпок. — Нечего ноги бить. И чтоб завтра после заката.

— Как штык, — пообещала Елена и снова едва удержалась от улыбки, сообразив, что механически перевела с русского, использовав вместо «штыка» жаргонное определение рыцарского кинжала в виде граненого штыря. Подобные языковые казусы случались с ней все реже и реже, но временами таки происходили.

— Чего? — с подозрением спросил пахан.

— Буду, — серьезно пообещала Елена, прикидывая, какие осложнения могут начаться после такого вскрытия и как быстро сведут пациента в могилу. Следовало бы опасаться, однако женщина слишком устала. Смертельно хотелось спать, а подремать в таком раскладе получится только под утро в тюрьме и то при большой удаче. Вечером тренировка у Чертежника, а после еще этот калечный злодей.

Хотя Юг Мильвесса задирал нос, глядя с пренебрежением на северную часть, он все же не был солью земли Тысячи Колодцев. Сердцем Города и континента являлся небольшой (относительно, конечно) клочок суши на юго-западе, отделенный старой крепостной стеной. Здесь некогда обосновались первые жители, облюбовав и заселив большой мыс. Отсюда со временем потянулись дома, улицы и постройки дальше к востоку и северу.

Старый город пережил все, даже Катаклизм. Здесь по-прежнему обосновались дворцы и усадьбы приматоров, вся столичная бюрократия, Храм Шестидесяти Шести Атрибутов, большой ипподром, он же арена для Турнира Веры, а также императорский дворец. Он уменьшился по сравнению с прежними размерами на две трети, как собственно и власть новых императоров, лишенных магической силы. Но все-таки считался одним из чудес мира.

Здесь, рядом с полуразрушенной стеной, что некогда защищала юный Мильвесс, располагался дом неизвестной аристократки. Формально все же на стороне «попроще», к востоку от ограды, однако настолько близко к Старому городу, насколько это возможно без шестидесяти шести поколений благородных предков в родословной. Елена хотела даже присвистнуть, однако лишь качнула головой. Место «козырное», земля тут была поистине золотой, дома передавались из поколения в поколение. Построить здесь что-нибудь без согласия приматоров было невозможно, а снять — безумно дорого. Так что черная графиня оказалась побогаче иных особ королевских кровей. Точнее, семья графини, для матриарха она была слишком юна. И, кажется, сегодня девица отрывалась на всю катушку.

Пара сопровождавших от пахана осталась в тени, избегая частых в этой части города стражников, а Елена твердым шагом направилась к главным воротам.

Небольшая площадь перед домом была похожа на конский рынок и вербовочный лагерь одновременно. Лошади, роскошные носилки, даже пара карет, которыми могли пользоваться лишь особы с беспримесно благородной кровью. Слуги, охрана, выгребающие конский навоз метельщики, появившиеся как из-под земли торговцы «быстрым перекусом», продажные женщины, несколько городских стражей, которые пыжились и старались соответствовать на фоне богато разодетых воинов, еще какие-то люди, о чьей профессии Елена могла только догадываться. Все это разношерстное сборище двигалось, разговаривало, жрало и выпивало, грелось у переносных жаровен. Кто-то уже скрестил мечи поодаль, причем дрались серьезно, по меньшей мере до «упал — не встал»[23]. Ржали лошади, парок от дыхания множества глоток таял в ночном воздухе.

Роднили всех, пожалуй, две вещи — бросающийся в глаза достаток (и спесь), а также нарочитая приглушенность речей. Каждый из собравшихся на площади надувался, как мог, стараясь продемонстрировать достаток и величие, но притом старался делать это как можно тише, словно боялся оказаться услышанным за оградой из белого камня. Там, внутри, окна четырехэтажного дома переливались светом, звенела хрустально-медовыми нотами приятная музыка. Определенно, имел место прием с гулянием.

Неторопливо шагая меж группирующихся воинов и слуг, Елена быстро перебрала в уме скудные познания о местном высшем обществе. Каждый гость — это свита, хотя бы десяток человек, от личных слуг до телохранителей. Но десяток это минимум, потому что приличный граф-ишпан на праздник меньше чем с десятком бойцов не ездит. И это не понты, а суровая необходимость, ведь переход от «добрый день, как поживаете?» к «ультранасилие!!!» в позднефеодальном обществе происходил непредсказуемо и стремительно. Избавлены от этого были только приматоры, которые воспринимали себя как островок старого цивилизованного мира в океане посткатастрофичной дикости нравов. Так чувствовали бы себя римские сенаторы среди варварских королевств раннего средневековья.

Здесь, снаружи, пара сотен человек точно есть, но это, так сказать, низовой уровень, которому в господский дом хода нет. Еще сколько-то внутри, самые доверенные и преданные, а также вернейшие клиенты, миньоны, куртизанки и жиголо. Таким образом, получается, что условная графиня без имени собрала тусовку человек двадцать или даже больше равных себе. Очень круто. Елена почувствовала, как подкашиваются ноги, но взяла волю в кулак и постаралась шагать размашисто, уверенно. Ее провожали взглядами, однако задирать не пытались. Женщина прошла меж двух каменных чаш размером с хороший котел каждая, где пылал жаркий огонь. Дальше начиналась предвратная площадка.

* * *

Флесса пробудилась, и первой мыслью было, что под утро она все же основательно перебрала. Как правило, будущая герцогиня избегала алкогольных приключений, памятуя отеческий завет о здравом рассудке. Старик однажды поймал младшую дочь, которой тогда исполнилось десять, за дегустацией дорогого вина. Правитель сначала терпеливо дождался, пока хмель выветрится из юной головы, затем крепко поработал кнутом. А после, когда девчонка отрыдала свое, взял за руку и повел в семейный архив, где, разворачивая старый пергамент и драгоценный папирус, зачитал девочке подробную лекцию о жизни и смерти благородных родов. Очень серьезно, как взрослой, делая особый упор на смерти. Флесса не забыла унижения, за которое после жестоко поплатились не вовремя ставшие свидетелями наказания слуги. Но также не забыла и того, что во времена открытых войн и вендетт до четверти поколения аристократов-бономов погибало насильственной смертью, в боях, в изгнании или заточении. В более мирную пору процент, разумеется, падал, но меньше десятой части не опускался никогда, разве что в безвозвратно минувшую эпоху Старой Империи. А неумеренные возлияния становились лучшим спутником убийц, отравителей и подкупленной охраны.

Однако Флесса не могла сказать, что состояние похмелья было ей совсем чуждо. Как, например этим утром, в первый день нового десятилетия жизни. И самое неприятное, она не могла вспомнить, что стало причиной незапланированного отрыва. В гудящей голове прыгали сумасшедшей каруселью лица, события, обрывки воспоминаний. Как разбитый калейдоскоп из которого высыпались в полном беспорядке разноцветные стекляшки.

Так… что она помнила точно, так это приятный факт — ишпаны, гастальды, юные и не очень наследники благородных домов, никто не отверг приглашение, сказавшись больным. Змея с Пустошей, вымоченная в винном уксусе и зажаренная с травами на вертеле. Смех, фейерверк и прочее веселье. Журавль, фаршированный тремя видами изысканного мяса. «Жидкий дым». Сразу несколько юных аристократов, в разной степени куртуазности пытавшихся подбить клинья вице-герцогине. Вино традиционное, вино крепленое и настойки на «мертвой воде». Жаркое от свиньи, выкормленной молоком шестидесяти коров[24]… Черт возьми, счет от поваров и в самом деле будет безумным, однако оно того стоило. Как говорил отец, парадный стол не для пожрать, а вложение в репутацию. Обилие дорогой еды и вина есть самая эффектная и недорогая демонстрация положения.

А что случилось потом и отчего именинница набралась как простолюдинка из песни про двух веселых вдовушек, заночевавших в грязи у кабака? Неужели все было так хорошо?

Флесса вторично открыла тяжелые веки, посмотрела вверх, на резное дерево. В Мильвессе было принято вешать над кроватью обруч на цепях и крепить уже к нему полог. Вице-герцогиня находила это глупым — слишком легко подобраться лиходею — и привезла из Малэрсида родную, привычную кровать с высоченной спинкой, которая загибалась над изголовьем. Что ж, по крайней мере, женщина в своей постели, уже хорошо. Флесса скосила взгляд направо, обнаружила там высокое окно, за которым поздний осенний рассвет раскрашивал небо всеми оттенками унылости. Движение глазных яблок отозвалось легким приступом тошноты, который, впрочем, быстро утих.

Уже смелее она глянула влево, где что-то теплое согревало руку поверх тончайшего одеяла из пуха горских коз. Обнаружила шапку темных волос, по виду совершенно не мужских, да еще и с красивой заколкой в растрепанных прядях. Дорогая безделушка из серебра была знакомой, наследница заранее кинула ее на столик, рассчитывая «премировать» за старание лекарку. Если конечно старание окажется достойным того. Видимо проявленное искусство стоило награды. Если бы в памяти осталось хоть что-то… С другой стороны если понравилось, можно и повторить.

Скрипя зубами, Флесса передвинула себя в сидячее положение. Глотнула яблочного сока из прозрачного кубка с узором из нитей синего, желтого и коричневого стекла. Легкое заклинание сохраняло напиток прохладным, телу сразу полегчало, но в голове по-прежнему саднила неприятная мысль, что нельзя так напиваться. И для этого должен был оказаться повод.

Флесса подумала, не накинуть ли халат, но за ним требовалось нагибаться, как и за прочей одеждой, живописно разбросанной по всем покоям вице-герцогини. А голова настоятельно указывала, что держаться лучше прямо, избегая наклонов и резких движений. Можно было кликнуть «служителей тела»[25], но … не хотелось.

Она встала, едва не потеряв равновесие, приступ головной боли укоризненно тронул виски. Наследница прошлепала босыми ногами по вощеному паркету мимо стойки с оружием, высоченных книжных полок, тяжелых портьер, закрывающих окна. Бутылочка с эликсиром оказалась на своем месте, в неприметном ящичке, замаскированном под резную панель. Флесса оглянулась на спящую девушку, которая с противоположного конца залы казалась куклой, замотанной в дорогие простыни. Спит… Хотя все равно не следовало так явно пользоваться тайником … ну да бог с ним, об этом стоит озаботиться после.

Глоток прокатился по организму волной живительного тепла, почти сразу ударил в череп изнутри кулаком болезненного жара. Флесса зажмурилась, пережидая первый, наиболее жесткий приступ. И наступило облегчение. За него придется расплатиться назойливым колотьем в правом боку, под ребрами, которое продлится дольше суток, зато телесная немощь и похмелье уйдут менее чем за полчаса.

Все хорошо, все замечательно. Несмотря на дневную пору, дом хранил тишину, оберегая покой хозяйки. Но почему такое чувство, словно что-то пошло не так? Где счастье и приятное удовлетворение от праздника?

Женщина подошла к окну, на три четверти закрытому шторой. Теплый воздух расходился от хорошо прогретого воздуховода, приятно оглаживая тело. По контрасту с теплом промозглый холодок сочился из двери на небольшой балкон, с которого открывался живописный вид на главные ворота и небольшой парк. Следы разгульного празднования уже бесследно исчезли стараниями верных и тихих слуг. Наследница мимоходом глянула на себя в ростовом зеркале, скривившись при виде опухшего лица и растрепанных волос, однако заметив не без удовольствия, что ночь определенно удалась. Следы от чужих поцелуев указывали на дивную пылкость и прямо-таки удивляли оригинальным расположением, свидетельствуя о богатой фантазии целовавшей особы.

Балкон. Открытая дверь.

Флесса почувствовала, как тело само напружинилось, повинуясь инстинкту. Открытый балкон — путь для лиходея! Мгновение спустя расслабилась, глубоко вздохнула. Нет, проберись ночью убийца, она бы не проснулась. Но кто-то же дверь открыл? Или забыл прикрыть после любования магическим фейерверком?

— Так, — сказала вслух женщина, ероша остатки изысканной прически.

По мере того как эликсир прочищал разум, воспоминания кристаллизовались из похмельной мути, спотыкаясь, становились в ряд, одно за другим. Итак, все начиналось прекрасно. А потом стало еще лучше.

И что же было потом?

— Так… — повторила Флесса в сложной смеси замешательства и некоторой растерянности.

Заперла дверь на балкон, щелкнув скрытым замком. Прошла к кровати, на пути все же подняв халат. Завязав на ходу пояс, Флесса без церемоний откинула край одеяла с лица брюнетки в постели. Та недоуменно воззрилась на вице-герцогиню сонным взглядом. Заколка в виде крыла аиста ей и в самом деле очень шла.

— Вон, — кратко приказала Флесса и обошла кровать, направляясь к соку. Она взяла одновременно и кубок, и колокольчик для слуг. Звякнула только один раз, а вышколенный камердинер, который дожидался с рассвета, немедленно приоткрыл одну створку и обозначил присутствие, не заходя, впрочем, внутрь.

— Ванну, — сказала женщина, скользнув взглядом по быстро одевающейся «гостье», добавила. — И носилки для нее.

— Как пожелает госпожа, — склонился камердинер. — Вода готова, сейчас все будет исполнено.

— Пусть зайдет Мурье, — кинула напоследок вице-герцогиня.

* * *

Фейерверк уже отгорел, Елена видела его отблески по дороге, но воздух над домом все еще переливался всеми цветами радуги, как северное сияние. В какой-то мере это было красивее самого буйства огня — мягкое, как акварель, свечение, угасающее призрачными тенями в черном беззвездном небе. Стража безразлично глянула на женщину — два горца со скрещенными алебардами, еще два при мечах и кулачных щитах.

— Не подаем, — сказал с гнусавым акцентом один, что без алебарды. Щит у него на поясе был покрыт характерными царапинами и зазубринами, показывающими, что вещь бывала в деле часто и по-серьезному.

— Но если придешь к рассвету, когда сменимся, можно сговориться, — ухмыльнулся второй меченосец с заметно лучшим языком. — Серебрушки щедро обломится. Сразу с четверых.

Елена чувствовала, что привлекает все больше внимания, острого и притом нарочито незаметного. Одинокой свободной женщине тут явно было не место, и чем дольше она стояла у бронзовых ворот, тем больше взглядов скрещивалось на по-мужски высокой фигуре в мужских же штанах.

Алебардисты молчали. Похоже, они тут выполняли сугубо парадные обязанности, а мечники были как акулы в свободном поиске. Елена бросила взгляд налево и направо, прикидывая, кто еще может скрываться в тенях. Хотя, наверное, большая часть скрытой охраны рассредоточена внутри, за стеной из белого кирпича. Даже отсюда было видно, что дом окружен небольшим, но густым парком, там наверняка есть фонтаны, дорожки среди живых изгородей, павильоны для тайных свиданий. Понятие «ландшафтный дизайн» здесь было незнакомо, но украшать свой быт люди умели и любили, даже на крошечных пятачках в несколько пядей земли. А за стеной тех пядей было куда как побольше.

— А, погодь, — наморщил низкий лоб первый мечник. — Так ты ж та девка, что должна была прийти! Мурье предупреждал, — напомнил он второму.

Горцы заспорили, перейдя на родную речь. Связанные косички забавно прикрывали их лица, словно каждый вещал из глубины птичьей клетки. Алебардисты косо переглянулись, наконечники устрашающих орудий едва заметно качнулись, будто хозяева приготовились открыть проход. К воротам изнутри по дорожке белого мрамора уже спешил какой-то слуга, торопливый, упитанный и пестро разодетый.

— Наконец-то, — громко причитал. — Наконец-то!

Ворота были сделаны как обычно в богатых домах, сложносоставными. Две широкие створки, сплетенные из толстых железных прутьев в прихотливом орнаменте, и небольшая калитка, буквально врезанная в одну из створок. Конструкция представлялась довольно непрочной, особенно в свете параноидального увлечения знати собственной безопасностью. Но только казалась. В орнаменте скрывались петли, сквозь которые, при необходимости, вставлялись деревянные засовы, а то и длинные ломы, намертво заклинивая решетку в арочном пролете. Так что выломать ее можно было лишь тараном и не с первого удара.

— Что ж ты как дура то, благородной себя возомнила?! — слуга быстро отпер калитку и схватил Елену за рукав, недвусмысленно заталкивая внутрь. — С черного же хода надо было, вести тебя через сад теперь.

— Э, почтенный! — женщина уперлась ладонью ему в грудь, чувствуя под несколькими слоями дорого сукна дряблый жирок. — Не так быстро!

Горцы уставились на мизансцену с видом полного охренения, даже алебардисты, совсем как тюремщик в анатомичке. Все, оказавшиеся рядом с воротами, замолкли окончательно, наблюдая. Елена расстегнула поясную сумку, достала увесистый мешочек, на котором остались в целости и шнуровка, и печать. Душа буквально заплакала, болезненно чувствуя, как уходят настоящие, живые деньги.

— Ваш человек, что днем сопровождал благородную госпожу, случайно обронил это на стол. Возвращаю.

Елена постаралась, чтобы прозвучало с предельным чувством собственного достоинства. Слуга тупо глядел на нее, как робот, у которого зависла система от недопустимой операции. Или, учитывая контекст, как тот самый баран перед новыми воротами Женщина постояла, держа кошель на весу. Поняв, что ожидание затягивается, Елена наклонилась и опустила кожаный мешочек на каменную плиту. Демонстративно подняла руки ладонями вперед, отступила на шаг, не поворачиваясь.

— Возвращаю, — повторила она и только после этого зашагала обратно.

Человек слаб, хоть Елена и зареклась оборачиваться, чтобы держать марку до последнего, но все же спустя десяток другой шагов обернулась. Не удержалась.

Первый этаж дома скрывался за стеной, второй виднелся лишь частично. Судя по желтому свету в чистых огромных стеклах и теням, именно там происходило все веселье. Третий этаж казался ниже и был опоясан окнами поменьше, видимо там располагались жилые покои. На этом уровне имелся только один балкон без навеса и крыши, больше похожий на лоджию. В мягком угасающем свете отшумевшего фейерверка Елена увидела там одинокую фигуру, стоявшую на самом краю, у тонких перил высотой по пояс. С такого расстояния не было видно ни лица, ни каких-либо иных подробностей, лишь черный силуэт.

Какой черт сел ей на левое плечо, Елена указать не смогла бы при всем желании. Бывают такие моменты, когда человек делает что-то, повинуясь некой силе, странному наитию. Иногда из этого получаются вещи гениальные. Иногда бесконечно глупые. Так или иначе, Елена это захотела и немедленно выполнила, словив хулиганский кураж.

Она встала точно меж каменных чаш, в ярком свете сланцевых огней. Как оловянный солдатик, с идеальной выправкой фехтовальщика, пятки сомкнуты, носки чуть врозь, руки по швам, подбородок вверх. Неудобная сумка на плече внезапно стала удобной и незаметной, словно приросла к потрепанной куртке. Затем правая нога двинулась вперед, так, что стопы оказались на одной линии, руки разошлись по сторонам, локтями наружу. Легкий присед, правая нога ушла по дуге в сторону, полностью распрямляясь. И затем вся совокупность движений гармонично и слаженно перешла в изящный поклон с взмахом рук, как будто лебедь расправил крылья.

Выпрямившись, Елена улыбнулась фигуре, точно зная, что та, разумеется, не сможет этого увидеть, однако на душе было весело, азартно, и молодая женщина не могла не поделиться с миром толикой веселья. А после она ушла, ступая легко, быстро, словно и не было за плечами без малого суток бодрствования. Сопровождаемая перешептываниями, негромкими голосами, даже приглушенным свистом одобрения.

* * *

Куртизанка ушла, не проронив ни слова.

Флесса повалилась обратно в постель, чувствуя под головой мягкость пуховой подушки. Закрыла глаза, испытав мимолетный укол благодарности по отношению к шлюхе, которой хватило ума не приставать с чем-нибудь вроде «довольна ли благородная госпожа?» и тем более с намеками на продолжение. Вот, что значит вышколенный мастер своего дела.

Мурье вошел в покои тихо, ступая как большой мяур, пахнувший кожей и оружейной смазкой. Он сделал несколько шагов и замер, дисциплинированно глядя в окно и старательно не замечая, что госпожа одета лишь в тонкий и небрежно завязанный халат с короткими рукавами. Флесса полежала с минуту и шевельнула рукой, дав знак, что готова слушать. Телохранитель быстро и четко доложил о ходе празднества после того как именинница покинула собрание. Перечислил убытки в виде разбитой посуды из драгоценного фарфора, испорченной мебели, сорванных гобеленов и тому подобного. Отчитался, кто уже отбыл домой, а кто досыпает в гостевых покоях на первом этаже. Каждый гость обрел подарок от щедрой хозяйки, приличествующий его положению. И так далее. Дисциплинированный ловаг не упустил ничего, даже перечисления слухов, которые уже распространяли по городу шпионы, чтобы весь Тайдиддо знал, сколь удивительным и богатым оказался праздник благородной наследницы дома Вартенслебен.

— Гастальд? — спросила вице-герцогиня. — Который пламенел и все такое.

— Нашел утешение в других объятиях, — дипломатично ответил Мурье, сразу поняв, о чем речь. При этом он едва удержался от улыбки, вспомнив, как разъяренная госпожа буквально вытащила из-под юного Тегтмауэбэра (чьи ухаживания предварительно с деликатной решительностью отвергла) одну из самых дорогих куртизанок Мильвесса. А слушая то, что затем творилось в личных покоях госпожи, даже повидавшие все миньоны уважительно качали головами. Впрочем, об этом телохранитель решил не упоминать.

— Та лекарка… — вдруг сказала наследница.

— Да, госпожа?

— Узнай, где она живет.

— Уже сделано. Дальний край улицы Вольных Клинков. Снимает комнату на полном проживании, с кормлением.

Флесса помолчала, а когда заговорила, вопрос застал врасплох даже привычного ко всему ловага.

— Мурье, она блаженная?

Теперь взял паузу ловаг, небольшую, чтобы обдумать ответ и как-то обобщить собранные сведения, но притом и не испытывать терпение госпожи.

— Нет. Но и не от мира сего, — честно сказал Мурье. — Мужа нет, детей нет, мужчины нет. Ходят слухи, что крутит с подмастерьем палача, так что дым столбом, но свечку никто не держал, в темном углу не ловил. Еще берет уроки у фехтмейстера, тот много лет назад считался великим мастером, затем отошел от дел, разогнал учеников и обнищал.

— Фехтмейстер… — не открывая глаз, протянула женщина. — И палачи. Интересные знакомства.

— Да. Пока это все, что удалось узнать.

— Может ты дал ей мало? — с подозрением вопросила женщина.

— Нет, как можно! — с ноткой оскорбленной гордости ответил Мурье. — Кошель был с красной печатью! Вы расплачиваетесь такими у ювелира и портных, — убедившись, что хозяйка молчит, он осторожно предложил. — Можно послать к ней людей, есть хорошие мастера, кого угодно заберут прямо с порога, никто ничего не заметит.

— Я подумаю об этом, — сонно пробормотала Флесса, чей организм, на который уже в полной мере действовал эликсир, настойчиво требовал здорового и продолжительного сна.

— Я подумаю об этом… вечером поговорим… или завтра.

Ловаг склонился в полупоклоне и вышел, оставив вице-герцогиню наедине с ее грезами. За дверью он качнул головой, остановив готового сообщить о горячей ванне камердинера. Тот сложил руки на груди и грозным шепотом приказал греть воду дальше.

Глава 13

Скверный человек

— Бродяжка, ты удивительная, чудесная, сказочная, восхитительная…

Елена стиснула зубы и вернулась в стойку, которую Фигуэредо называл «положением».

— … невообразимая дура, — закончил наставник, отбивая каждое слово легким ударом палочки по ладони. Для разнообразия, собственной ладони, прямо как суровый учитель рядом с доской. Впечатление усиливалось тем, что мастер и в самом деле стоял рядом с большой доской, которую покрывали тонкие и тщательно пригнанные сланцевые плитки. Темная, глянцевая поверхность была расчерчена мелом — направление основных атак в соответствии с ростом Елены.

— Больше года ты берешь у меня уроки, — скучно огорчился Фигуэредо. — На те деньги можно было справить хорошее приданое и выйти замуж за приличного человека. А ты швыряешь их впустую, пересыпая мое время как песок на ветру.

Чертежник вздохнул и хлестнул ученицу по плечу с возгласом:

— Положение! Спину ровнее!

Елена вытянулась еще сильнее, позвоночник гудел, как натянутая струна или, если прибегать к уже привычной реальности, как тетива блочного арбалета. Дико болела поясница — ей досталось по ходу жопной операции у Бадаса позавчера и дальше пошло без перерыва. В тюрьме началось большое следствие с групповым допросом в несколько приемов и аналогом очной ставки, а подмастерья снова перестарались. И сейчас при каждом движении в крестец будто забивали медный гвоздь из арсенала корабельщиков. Под черепной крышкой упорно крутилось неприятное слово «радикулит», которым впечатляюще и многолетне страдал Дед.

— Еще раз, дура, — проскрипел, как злобный сверчок, Фигуэредо. — Первое.

На этот раз палочка, точнее длинный толстый прут, хлестнула по бедру, Елена закусила губу и не издала ни звука.

— Шагай не шагая. Нога выносится вперед, дальше ее притягивает и ставит сила падения. Я говорил это год назад, полгода назад, месяц назад, но ты меня не слушаешь. Позволь земле самой притягивать, двигать твои ноги, не вкладывай лишние силы, они еще пригодятся. Второе.

Новый удар обжег другую ногу, симметрично. Елена сдержалась и на этот раз. Фигуэредо зашел ей за спину, его ломкий голос звучал почти над самым ухом.

— Носки ты поднимаешь, хоть это я сумел вложить в твою пустую башку. Но еще раз повторяю.

Чертежник оказался немного сбоку и прищемил кончики пальцев левой ноги прутом.

— Стопа не перекатывается. Не! Перекатывается!

Елена ждала новый удар, и он воспоследовал, теперь по голени, очень больно, так что женщина не сдержала всхлип сквозь зубы.

Фигуэредо стал рядом, бок о бок, показывая, должно быть, в тысячный раз.

— Нога идет вперед, мускулы не напряжены, бедро качается, как маятник, без напряжения. Носок поднят, чтобы не споткнуться, если под ногу попадет камень, брошенный клинок, труп. А если это будет стопа врага, ты наступишь на нее и сможешь лишить равновесия уже его.

Чертежник несколько раз гулко хлопнул ногой в старом тапке из войлока о каменный пол.

— И никакого переката! Стопа опускается разом, как челюсть капкана. Земля притягивает ногу, а нога цепляется в землю всей подошвой, сверху вниз. Правильно шагая, ты сможешь драться даже на льду. Иным образом — обязательно поскользнешься. Особенно если у тебя в руке меч, который тянет за собой тело.

Чертежник снова тяжело вздохнул, покачал головой, хвост седых волос качнулся за спиной.

— Вэндера, ты сильна почти как обычный крестьянин. Но слабее любого настоящего бойца. Тебе труднее парировать, потому что хороший удар крепкой рукой сметет твою защиту. Тяжелее рубить и прорезать одежду, а уж тем более кольчугу или доспех. Уравняет шансы только безупречное мастерство и грамотное передвижение, а на шесть правильных шагов у тебя один ошибочный. Это сгодится для солдата. И для женщины тоже. Но в схватке с бретером или хорошим учеником фехтмейстера каждый седьмой-восьмой шаг ты открываешься для удара. Может я слишком рано начал учить тебя искусству меча?

Чертежник обошел ее по кругу и встал напротив, одна рука за спиной, как у Наполеона, в другой подрагивает палка, словно осиное жало. Фигуэредо нарочито замедленным жестом упер инструмент в лоб ученице и веско проговорил, словно заколачивая мудрость в голову Елены:

— Прямо сейчас в этом огромном мире кто-то неистово упражняется, чтобы убить тебя. Ты не знаешь этого человека, он не знает тебя. Но ваши судьбы связаны, они ведут к неизбежной встрече. Враг делает на твои десять повторений одиннадцать своих. Он учится правильно шагать, он исправляет ошибки кропотливым учением. И все это, чтобы тебя прикончить. Думай об этом ежечасно, ежеминутно.

«Я знаю, кто хочет убить меня» — подумала Елена и промолчала.

Новый вздох, полный глубинного разочарования.

— Заново. Все заново на месте.

Елена ступила в центр «круга смерти», крепче сжала рукоять учебного меча, тяжелой палки с крестовиной вместо гарды и свинцовым набалдашником на конце рукояти. Хотелось плакать, как в первые недели ученичества, глядя, сколь непринужденно и легко все получалось у наставника. Чертежник был серьезно болен, неумолимая хворь выгрызала старика изнутри день за днем. Фигуэредо не мог пройти и сотни шагов без передышки, не мог толком нагнуться, и вынужден был приседать, держа корпус вертикально. Елена была здоровее, моложе, сильнее, быстрее. И все равно, рядом с больным фехтмейстером она чувствовала себя коровой на льду, что пытается соревноваться с фигуристом. В каждом движении Чертежника чувствовалась безжалостная, радикальная отточенность, школа, где ошибки наказывал самый строгий экзаменатор по имени Смерть. Эта школа, точное знание, что и как нужно сделать в каждое мгновение, заменяла мастеру и здоровье, и молодость.

Ученица выполнила парад, замерла в ожидании команды.

— Маятник! — приказал Фигуэредо.

Елена вытянула вперед руку и начала осточертевшую за сотни, тысячи повторений комбинацию. «Острие» замерло, приклеенное к невидимой точке, оружная рука ходит вправо-влево, отрабатывая симметричные защиты от боковых ударов. Тридцать движений, затем смена руки. И снова, и снова, пока кисть не потеряет чувствительность, а сломанное год назад предплечье не покажется свинцовым. И затем продолжать.

— Подкова!

Теперь острие активно заработало, деревянный меч рисовал перевернутую подкову.

— Локоть неподвижен! — прикрикнул Чертежник. — Рука действует от плеча, торс доворачивается, усиливая противодействие! Иначе более тяжелый клинок собьет твой собственный.

Поясница заныла еще сильнее. Впрочем, душе приходилось куда тяжелее.

Год ученичества стал для Елены временем непреходящего унижения. Причем нельзя сказать, что фехтмейстер старался как-то особенно ее уязвить. После того как наставник и ученица заключили настоящий договор, Чертежника словно подменили. Мастер был строг, деловит и профессионален до зубовного скрежета. Он взялся учить, и он учил, каждую минуту их почти ежедневных занятий. Елена ждала неизбежного мытья тренировочной залы, выноса ночного горшка и прочей «неуставщины», которая, судя по масскульту, была неизбежна для подмастерья в додзе. Ничего этого Фигуэредо не требовал. Елена приходила, надевала тренировочные портки с рубахой, а дальше все общение было посвящено лишь Высокому Искусству.

— Высокая диагональ!

Меч рубил сверху вниз, наотмашь, в почти полностью вытянутой руке, заканчивая движение у стопы «задней ноги». И сразу же шел в обратном направлении, имитируя удар ложным лезвием снизу вверх.

Да, как наставник фехтмейстер был выше всяких похвал. Не считая того, что за редчайшими исключениями каждый урок оставлял Елене несколько новых синяков. Хуже было другое. Фигуэредо не верил в ученицу и не считал нужным это скрывать. Просто не верил. «Вэндера» могла стараться или не стараться, топтаться на месте в бессильных попытках или демонстрировать впечатляющие успехи, наставник все равно искренне презирал ее как человека не на своем месте, который стучится лбом в закрытые ворота вместо того, чтобы заниматься чем-то более достойным и полезным. И вот это спокойное, совершенно не демонстративное пренебрежение уязвляло сильнее, чем палка, уже третья за год ученичества. Ранило как настоящий клинок. Особенно в комплексе с крепнущим пониманием — да, Чертежник был прав, ей никогда не стать блестящим фехтовальщиком. Только лишь крепким середняком.

— Восьмерка с левой руки!

Месяц за месяцем Елена старалась изо всех сил, ей казалось, что рано или поздно фехтмейстер оценит хотя бы упорство. Тщетно. Понадобилось много недель, чтобы ученица, наконец, поняла — Фигуэредо никогда не признает ее бойцом. Это просто не предусмотрено в его картине вселенной. Теперь женщина держалась только на самолюбии. И памяти о красных глазах убийцы на корабле. В одном Чертежник ошибался — Елена хорошо знала, кто однажды придет за ней. А теперь, благодаря науке Искусства еще лучше понимала, сколь глубока пропасть между ними. Поэтому, несмотря на все разочарование, почти каждый день Елена стучала в ненавистную дверь ненавистного мастера. И она училась, понемногу, крошечными шажками, тяжело, с обидными провалами и откатами — но все же двигалась вперед.

— Рубка из-за головы, по пятьдесят ударов справа и слева.

Когда, несмотря на осенний холодок в нетопленном доме, рубаха ученицы промокла почти насквозь, Чертежник, наконец, соизволил вернуться к перемещениям. Елена шагала по осточертевшим лучам осточертевшей звезды, выполняя заученные и осточертевшие последовательности ударов Отрабатывала простейшие комбинации «парирование — контрудар», на которых строилось все фехтовальное искусство «городского боя». Воздух в зале словно сгустился, насквозь пропитался кислым запахом пота и растревоженной пыли. Фигуэредо выпучил и без того казавшиеся жабьми глаза, отбивая палкой ритм то по собственной ладони, то по рукам ученицы. Не настолько сильно, чтобы лишить подвижности, но достаточно, чтобы на уровне рефлексов запоминала прямую связь между ошибкой и болью.

— Достаточно, — смилостивился, наконец, Фигуэредо, и Елена замерла, опираясь на палку.

Как обычно, женщина потеряла счет времени — в зале не было ничего, что позволяло бы отмерять время, ни песочных часов, ни простенькой клепсидры. Даже звон городских колоколов увязал в толстых стенах дома. Продолжительность каждого урока Чертежник определял произвольно, руководствуясь собственными соображениями, определить срок Елена могла только по окончании, выйдя на улицу. Это могло быть и несколько минут (что, правда, случалось редко), и два-три часа, до самой полуночной стражи, так что возвращаться домой приходилось в самую темную и опасную пору суток.

— Защиты, — отрывисто приказал Чертежник, выбирая тренировочный меч для себя. — Как принимается удар лезвие в лезвие? — спросил он, взвешивая в руке такую же палку как у Елены, словно держал ее в первый раз.

— Под прямым углом, строго, не заваливая клинок, — буквально отлетело от зубов женщины, Елена без команды стала в положение защиты, заложив правую руку за спину. Чертежник с самого начала тренировал ее как обоеручного фехтовальщика, как для большего неудобства соперников, так и в компенсацию перелома, который немного сковал подвижность главной руки.

— Поясни.

— Лезвие одного клинка и линия, поперечно проходящая через лезвия другого, всегда образуют прямой угол.

— Почему? — Фигуэредо обозначил финт справа и, когда ученица развернула клинок вертикально, острием вниз, ударил по-настоящему, с другой стороны. Елена почувствовала, что катастрофически теряет дыхание, парировать и говорить одновременно казалось адски тяжело.

— Потому что… иначе защита… слабее…

— Именно. Как у тебя сейчас, — следующий удар Чертежника легко продавил защиту Елены, да так, что ученица получила в лоб концом собственного клинка. Не сильно, однако болезненно и весьма поучительно.

— Дальше! Быстрее! — прикрикнул Фигуэредо.

Механически отражая все ускоряющиеся атаки наставника, Елена вспомнила давний поединок с Каем, на три раунда, в первый день. Или второй? Временами все случившееся на далеком севере казалось нереальным, как сон или воспоминания глубокого старика о событиях юности.

Да, настоящий бой оказался далек от спортивного фехтования, начиная с веса оружия и заканчивая главной проблемой — неизбежностью ответного удара. Несколько месяцев Чертежник буквально выколачивал из ученицы рефлекс спортсмена — уколоть первым, не заботясь о защите. На дорожке это приносило очко, в жизни регулярно заканчивалось контратакой пусть даже раненого соперника[26].

— Посредственно, — заключил, наконец, Фигуэредо. Как обычно, без особых эмоций, констатируя очевидный для себя факт. — Все как я и говорил, от одного солдата ты теперь отобьешься. Но не более. Удара боишься, моргаешь. Плохо.

Выравнивая сбившееся дыхание, Елена подумала, было, возразить, однако сдержалась. Обширная практика указывала на бесполезность оправданий и возражений. Еще у нее начиналась головная боль и слегка подташнивало. Тренироваться в постоянном сумраке было тяжело и технически, и психологически. Но Чертежник был неумолим — боец редко выбирает место для схватки, он вынужден биться там, куда заводит судьба. Не готов к драке на темной улице без фонарей, считай, не готов ни к чему.

— Что ж, придется глядеть в воду, — загадочно пообещал Чертежник. — Положи меч. Время дышать.

Елена сунула в стойку деревянный инструмент и без команды опять стала в центр звезды. Пришло время того, что наставник именовал «чесать кожу костями». Вообще методология Чертежника оставляла немало вопросов. С одной стороны Елена понимала, что до методов рационального познания и научной организации учебного процесса здесь еще несколько веков. С другой… все равно было странно. Например, Шаги Чертежник начал показывать сразу, а вот правильное дыхание — спустя больше полугода. Тогда мастер кинул ей старую кольчугу (правильно ее надеть и зашнуровать оказалось тем еще квестом), немного погонял уже второй по счету палкой. И наглядно продемонстрировал, что в мало-мальски тяжелой броне, к тому же в рваном ритме боя, когда движения не совпадают с вдохом-выдохом, привычное дыхание грудью работает плохо, да и брюшное не намного лучше.

И фехтмейстер начал учить Елену иному способу, довольно странному, абсолютно противоестественному, но… в то же время рабочему и действенному. Словами это было трудноописуемо, такое можно было лишь показать. Суть методики заключалась в том, что лошадь запрягалась позади телеги, то есть не дыхание питало движения, а наоборот, каждое движение, в особенности плечевого пояса, действовало подобно насосу, оно массировало легкие, растягивало их как мехи для новой порции воздуха. Движения при этом действительно напоминали расчесывание костями изнутри. На следующей стадии к работе подключался и таз с бедрами, это уже называлось просто и грубо — «дыхание жопой»[27].

По личным ощущениям весь цикл дыхательных упражнений занимал минут пятнадцать, он начинался с «вихляний» на месте, а затем переходил в шаги по всей звезде. Со стороны это было похоже не то на пляску сумасшедшего брейк-дансера, не то на вычурную спортивную ходьбу. В целом помогало, однако Елене никак не удавалось достичь постоянства процесса, прочувствовать его и сделать неотъемлемым элементом любого поединка. Это злило и снова заставляло чувствовать ущербность.

— Все, закончили, подбери деревяшку, — для разнообразия Чертежник ударил палкой в пол, гулко и резко, так, что Елена вздрогнула.

— Ты по-прежнему боишься удара.

Елена смолчала, подумав, что вот уж чего не боится точно, так это ударов, благо стараниями Чертежника и его палки ученица их получила уже сотни.

— Когда в рожу летит клинок, ты моргаешь. Иногда чуть отворачиваешься, откидываешь голову. Это плохо. Но исправимо. Обычно надевают очки или маску из прутьев, чтобы кидать потом в лицо всякую гадость. Есть способ лучше.

Чертежник продемонстрировал монету, обычный грошик, отполированный до стирания чеканки. Маленький кружок светлого металла в длинных пальцах мастера.

— Смотри, запоминай, будешь делать сама.

Легким движением пальцев Чертежник отправил монетку Елене, та поймала столь же экономно и легко.

— Возьмешь ковш или ведро, — указал мастер. — Не важно, главное, чтобы голова пролезла. Нальешь воды. Теплой для начала. На дно бадейки кинешь деньгу.

Он сопровождал каждую фразу соответствующими жестами, словно не надеялся на разум ученицы. Елена сжимала в пальцах грошик и удивлялась, монета казалась прохладной, словно и не лежала в гульфике рядом с телом. Как будто у Чертежника вообще не было собственной температуры.

— Дальше следует наклониться и посмотреть на монету. Глаза расслабить, взгляд «широкий», как в бою. А затем резко суешь морду в ковш!

Фигуэредо звучно хлопнул в ладони, так, что Елена вздрогнула.

— Вот так моргать не надо, — длинный костлявый палец указал точно в правый зрачок ученицы, и женщина подавила инстинктивное желание шагнуть назад. На мгновение показалось, что старик хочет вытащить ей глаз.

— Фокус простой — не терять монетку из виду, ни на мгновение! Это для глаз не опасно, однако будет неприятно. В самый раз, чтобы учиться держать взгляд, несмотря ни на что. Когда сможешь повторять без всяких заминок, надо брать воду холоднее и холоднее. Великие мастера упражнялись с бочкой, где плавали ледышки, но для тебя это лишнее.

— Но… — осмелилась возразить Елена. — Я же так…

Снова мешал языковой и понятийный барьер, как быстро и доступно объяснить полусумасшедшему фехтмейстеру, что переламывать защитный инстинкт не к добру? И Такеши Китано так едва не ослеп на съемках «Затойчи», слишком войдя в роль слепца. А еще ученица почувствовала приступ ужаса, осознав, что осознает смысл, но забывает слова. «Инстинкт», «съемки» — она понимала, что это значит, но чтобы вспомнить родную речь, требовалось напрячь память. А японский актер вообще колыхался в памяти как фотография, полустертый образ.

— Но так и ослепнуть можно! — воскликнула она, наконец. Впрочем, наставник отлично понял.

— Нельзя обрести умение без жертв, — пожал плечами Фигуэредо. — Это старая мудрость, за любое знание ты платишь временем, деньгами, потом и кровью. Их нельзя перетасовать и заменить. Тебе нужно оружие и знание, за него придется отдать деньги. Любой навык становится родным только после тысяч повторений, и это время. Усталость будет грызть твои члены, превращать кости в воду, это пот. И наконец, ты никогда не станешь воином если не знаешь, как болят кровоподтеки после боя, когда уходит кураж. Если у тебя не трещали зубы под чужими кулаками и не вышибало дух из груди от удара о землю. Это кровь.

Фигуэредо прищурился, глянул на тусклую лампу так, словно она сияла подобно полуденному солнцу.

— А еще к мастерству всегда прилагается товар, который тебе не нужен, но брать его придется. Кровная месть за тех, кого ты убил, внимание сильных мира сего, которые хотят, чтобы ты испачкал руки вместо них. Зависть и злоба менее удачливых бойцов.

Чертежник резко вскинул руку так, что палка остановилась буквально в паре сантиметров от кончика носа Елены.

— Вот о чем я говорю, — негромко сказал фехтмейстер, когда ученица отшатнулась, на мгновение закрыв глаза. — Мне все равно, будешь ты смотреть на монету или нет. Ты хочешь стать воином, не я. Ты решила, что путь убийцы — твой путь. Только тебе решать, готова ли ты купить еще один полезный навык, что спасет однажды твою жизнь. И готова ли заплатить полную цену.

Чертежник опустил палку и отвернулся со словами:

— Урок закончен.

— А ты? — спросила женщина в спину наставника.

— Что? — недоуменно спросил Чертежник, вскинув голову, однако не оборачиваясь.

— А ты заплатил свою цену за ненужный товар? — вымолвила ученица, поражаясь собственной дерзости.

Чертежник помолчал, вращая в пальцах орудие наставничества, все это крайне зловеще напомнило Елене «науку боли», что преподал ей мастер. Женщина крепче взяла деревянный меч и машинально приняла нужное положение.

— Да, сполна, — неожиданно ответил фехтмейстер.

Фигуэредо прошел вдоль стены, взял тряпку и несколькими движениями стер меловой рисунок.

— У меня было много учеников, но среди них выделялся один. Редкостный случай, когда Пантократор одаряет дитя в равной мере силой, умом, гибкостью. И желанием учиться. Драгоценный камень, который нужно лишь огранить, чтобы он засверкал, как величайшее искушение Темного Ювелира.

Чертежник положил палку, растер основание кистей, будто хотел разогнать застывшую кровь по жилам.

— Он был прекрасным бойцом, и слава его затмевала лучших из лучших, даже Чуму и Жнеца, а они были величайшими бретерами, каждый в своем поколении. Благо в то время Венсан работал все реже и стал тяготиться убийствами. А Раньян вообще покинул Город.

Чертежник стоял вполоборота к Елене, и на лицо его падал желтый блик лампы. Впервые за много месяцев Фигуэредо показался… более человечным, наверное. Как будто давние воспоминания чуть всколыхнули мрачное человеконенавистничество, сковавшее душу старого мастера.

— Свет величия отражался и на меня, ведь я сделал его непобедимым. Рыцари, бретеры, убийцы, аристократы… они считали за честь платить мне золотом лишь за то, что великий Фигуэредо посмотрит на них и даст совет. А уж мое наставничество…

Чертежник с горечью усмехнулся.

— Я забыл, что значит «дорого», потому что кошельки сильных мира сего были бездонны, и даже приматоры считали за честь взять у меня пару уроков. И я не заметил, что мой лучший ученик отравлен завистью. Слава — это острый шпиль, на нем трудно уместиться нескольким. Для всех мой ученик был первым клинком Города, но также все знали, что я сделал его таковым. Наши имена стояли бок-о-бок, а он хотел быть первым. И единственным. Поэтому однажды он пришел ко мне с обнаженной саблей…

— А потом? — тихо спросила Елена.

— А потом не было ничего хорошего, — отрезал Чертежник, сразу замыкаясь в броне злобного недовольства. — Убирайся прочь, бестолковое и бесполезное создание. Хватит с тебя историй о великих людях. Не в коня корм.

Елена ушла, точнее ушаталась на прямых ногах в угол, где за ширмой из тростниковых листьев на узкой лавке были сложены ее вещи. Перелом, вроде бесповоротно и хорошо заживший, снова отдавался в связках тупой болью. Может потому она застряла в обучении, что учится работать двумя руками сразу? А может…

В голове было пусто и тупо, Елена махнула на догадки, просто молча переодевалась в сухое, прикидывая, успеет ли закинуть тренировочную «униформу» прачкам. Похоже, у Чертежника было напрочь отшиблено обоняние, но упражняться в просоленной, колом стоящей рубахе будет противно самой. Кое-где небеленое полотно чуть побурело, напоминая о том, что палка наставника оставляла не только синяки, но и вполне кровавые ссадины.

Фигуэредо закашлялся, неприятно, болезненно, мокро. Затем долго пытался отдышаться. Елена переоделась, натянула ботинки, в довершение «удачного» дня рассадив палец об один из деревянных гвоздиков в подошве.

— Перчатку возьми, — сказал он, когда Елена повесила на плечо сумку. — И меч.

— Что?

— Дура, возьми бойцовую перчатку, — зло повторил Чертежник. — И меч. Он в прихожей, у двери. Ошивался тут один дурак, тебе прямо в пару. Хотел на бой вызвать, дескать, баба с клинком это херня какая-то и поношение традиций. Завтра обещал вернуться.

Вот и пришел тот день. Елена знала, что когда-нибудь это должно случиться. Бретеры регулярно бились друг с другом не за деньги, а для славы и по принципу «если я десятый и победил первого, значит сильнее остальных восьми, и теперь все об этом узнают!». Обильно дрались и ученики, то сами за себя, из куража, то ради чести школы и наставника. Елену чаша сия обходила стороной долго, слишком долго. Отчасти потому, что женщину с оружием всерьез не воспринимали, полагая оскорбительным скрещивать с ней мечи. Отчасти из-за того, что Фигуэредо некогда был знаменит, но то время давно минуло, а для нынешних бретеров Чертежник был всего лишь выжившим из ума стариком, который чему-то там учил каланчу в мужских штанах за неимением нормальных учеников. Ее просто не замечали, не видя ни чести, ни развлечения в поединке. И вот, похоже, кто-то заметил. Наверняка молодой и наглый, кому и такая добыча сгодится.

Женщина постояла немного, чувствуя, как отчаяние поднимается в душе, словно дрянная накипь. Хотелось задать мастеру много вопросов, например, какого же черта он ее утомлял долгой тренировкой вместо того, чтобы дать передохнуть перед боем? Или…

Нет, все бесполезно. Это Чертежник. Как честно предупредил ее Шарлей-Монгайяр — скверный, неприятный человек, грубый и высокомерный. Он ненавидит людей и хочет, чтобы те знали об этом.

Что толку взывать к совести человека, который ее лишен? Чертежник есть Чертежник. И если он говорит, что кто-то может вызывать на бой, следовательно, так и будет. Причем, скорее всего наставник сам бойца и нанял или подговорил. Такое практиковалось фехтмейстерами, которые хотели проверить ученика или просто избавиться от него.

Не сказав больше ни слова, Елена достала из сундука со снаряжением две перчатки, похожие скорее на многослойные варежки с набивными валиками. Сунула их за пояс. Нашла в указанном месте меч в простых ножнах из дерева, обмотанных проклееным шнуром. Делать все при свете единственной свечи было неудобно.

— Чертежник, чтоб ты сдох, — прошептала Елена и, поправив на плече сумку, отодвинула скрежещущий засов.

Глава 14

Кригмессер

Лентяй встает с первыми лучами солнца, а честный горожанин хотя бы за четверть малой стражи до рассвета. Елена как добропорядочная горожанка проснулась рано, еще до прохода фонарщиков и будильников с трещотками. Немного полежала под одеялом, наслаждаясь теплом. Деревянная кровать, представляющая собой длинный сундук в рост человека, стояла рядом с кирпичной трубой в стене. Накануне печь на первом этаже хорошо протопили, так что было тепло и уютно. Вставать не хотелось, однако долг звал. Женщина вздохнула и откинула тонкое одеяло.

В домах обычно ходили, не снимая уличную обувь или просто босиком, но Елена устроила в комнате привычные для себя порядки, поэтому пол всегда был чисто выметен, ботинки стояли в отдельном углу, а по дому женщина ходила в тапочках.

Утро выдалось солнечным, поэтому слюдяное окно пропускало достаточно света, зажигать огнивом специальную «ночную» свечку не понадобилось. Жаль, раму не открыть, уже не лето… Умывание и одевание много времени не заняли. Жуя смоляной комок для очистки зубов, Елена посмотрела на миску с водой, которая заодно выполняла функции зеркала. Решила, что тренировку взгляда отложит на потом, тем более, что вода холодная. Расчесалась деревянным гребнем, думая, что пора краситься заново, а заодно и стричься. Обрезать волосы можно было самой, ножницами Баалы, а можно и у цирюльника. Второе красивее, но за денежку.

Еще какое-то время заняла утренняя гимнастика, растяжка и обязательный самомассаж с обстукиванием тела специальными палочками, похожими на эстафетные. Общую программу Елена придумала сама, скомбинировав уроки Чертежника с личным опытом пилатеса. До понимания насущной необходимости физкультуры Ойкумена уже доросла, а Елену подстегивало еще и то, что прежний уровень медицины она, скорее всего, больше никогда не увидит. Поэтому тщательный уход за здоровьем — лучшее вложение в долгую жизнь.

Женщина натянула льняные портки, похожие на семейные трусы с веревочными завязками — еще один предмет одежды, который ей сделали «по индивидуальному заказу». Носить местное белье из куска ткани на манер японских набедренных повязок она так и не привыкла. Хотя примерно раз в месяц все же приходилось, сугубо вынужденно. Надевая штаны и рубашку, Елена наметанным взглядом оценивала, что нужно зашивать, а что подождет.

Теперь предстояло заняться тем, что по совести следовало сделать еще накануне — оценить меч.

Елена вытащила из ножен клинок. То, что Фигуэредо назвал «мечом» относилось скорее к военным ножам, «кригмессерам»[28]. Переходное звено между настоящими мечами и тесаками, оружие, больше смахивающее на нож-переросток. Вместо традиционного хвостовика здесь была цельная пластина, продолжение клинка с деревянными накладками на двух-трех заклепках. Несмотря на кажущуюся простоту и надежность такая конструкция считалась хуже обычной, а оружие, соответственно, стоило дешевле, Елена так и не поняла, отчего[29].

— Жадоба, — прошептала женщина. — Меч пожалел…

Впрочем, нож был действительно неплохой. Клинок с едва заметным изгибом, одинаково пригодный к уколам ы и рубке. Качество металла и ковка пристойные, хотя, разумеется, бесконечно далеко от стального проката родного мира. Рукоять под одну руку, но достаточно длинная, чтобы нашлось место и второй ладони, для усиления удара. Крестовая гарда и традиционный крюк справа для защиты внешней стороны ладони. Простая, утилитарная вещь, пригодная, тем не менее, к достаточно изощренному фехтованию. И что немаловажно, свободная от ограничений и запретов на оружие для простолюдинов.

Елена примерила большой нож к руке, сделала несколько пробных взмахов, которые сами собой перешли сначала в парад и учебную связку, а затем и в бой с тенью. Мессер был далек от пафосных клинков, которыми щеголяли наемные фехтовальщики, но с каждым взмахом оружие нравилось временной хозяйке все больше и больше. В середине очередной связки, обходя красивым пируэтом табуретку, женщина вспомнила, что вообще-то сегодня ее попробуют убить или, по меньшей мере, ранить. Отрезвляющая мысль сбила движение, Елена ударилась бедром о мебель, и весь запал растворился.

Тяжело вздохнув, она сунула мессер в ножны. Что ж, дуэль дуэлью, однако день только начался. Времени для завтрака уже не оставалось, но с вечера на столе ждала краюшка хлеба, завернутая в чистую тряпицу.

Собираясь, Елена сделала неприятное открытие — лямка медицинской сумы перетерлась. Старая рогожа свое отслужила и поползла такими лохмами, что сшивать бесполезно. За окном уже ходил от дома к дому трещеточник, возвещая, что уж середина рассветной стражи, кто на работу не успел, тот, считай, опоздал. Елена чертыхнулась, мешая два языка, и вытащила из-под стола «вьетнамский сундучок» с лямками. Она старалась не светить приметы старой жизни, но тут выбора не оставалось. Тащить под мышкой увесистый тючок со склянками не хотелось, мысли были заняты другими заботами. Она поколебалась: оставить меч на поясе, завернуть в тряпку или оставить дома до вечера? Решила — пусть висит. Когда-то пора начинать вести себя как фехтовальщик с каким-никаким, но все же опытом.

День выдался хорошим, не по-осеннему солнечным и теплым, почти как летом. Все это приятно контрастировало с прошлой осенью, которая наоборот, удивила даже бывалых горожан сыростью и промозглым холодом. Через тоннель под рекой Елена уже почти бежала. Часов как таковых здесь почти не было, в то же время определенный режим дня соблюдался строго, и боже упаси прийти на службу позже палачей.

На ее счастье сегодня работы почти не было, допросы перенесли на пару дней, чтобы провести какие-то следственные действия по вновь открывшимся на пытках обстоятельствам. Опоздания никто не заметил, специальных больных не оказалось. Прошел слух, что неведомо куда пропали двое тюремщиков с нижних уровней, не оставив ни единого следа, будто взяли да испарились. По тюрьме шныряли лазутчики из ночной стражи, еще какие-то личности с церами и даже стопками настоящего папируса, дороже него для письма был только пергамент, его специальным ассизом запретили для использования простолюдинами, включая купцов.

Динд все порывался что-то сказать, особенно когда заметил кригмессер на поясе у Люнны. Однако и его захватила общая круговерть, так что юноша, проходя по коридору в очередной раз, лишь бросал на молодую женщину страдальческие взгляды. Елена сегодня была не в настроении, поэтому жестоко отметила про себя, что парень смотрит как не доеная корова и вообще.

Даже обычно степенный и неторопливый монах Церкви Пантократора, что занимался духовным утешением преступных душ — имени служителя церкви Елена так и не сумела запомнить — метался как наскипидаренный. Монах и медичка особо не общались, хотя сталкивались часто, церковник входил в состав «комиссии», что констатировала смерть заключенного и отправляла тело на анатомический стол или сразу в могилу. Но в этот день бритый налысо толстяк снизошел до приветствия. Елена ответила, и ей не понравился внимательный взгляд, которым служитель мазнул по сундучку с лекарской снастью. Впрочем, это неприятное событие почти сразу забылось.

Так все и тянулось, в нервозном ожидании вечера и обещанного Чертежником поединка. Ближе к концу дневной стражи Елена поняла, что дальше терпеть этот бедлам она не в состоянии. И пошла искать мастера Квокка. Найдя же, прямо и без словесных обходов попросилась в отлучку.

— Чего? — лаконично спросил главпалач, сдвигая набок берет и косясь на меч у бедра лекарки.

— У меня бой сегодня. На мечах, — так же коротко отозвалась женщина. И тут же подумала, что на самом-то деле никто еще никого и никуда не вызвал. А может и не вызовет. Тогда получится неловко и даже проблемно. Впрочем, сказанного уже не воротишь, поэтому она приняла суровый и строгий вид бойца, который готов проститься с жизнью нынче же.

— А, — качнул головой палач с видом человека, который все сразу понял. — Давно пора.

— Э-э-э… — проговорила женщина, и на том ее красноречие закончилось.

— Если молодой, год прожил в городе и все еще никому не дал в морду, да сам не получил, значит рохля, тюфяк и недоразумение, — снисходительно разъяснил Квокк. — А ножичками помахать вообще годное мужское занятие.

Елена хотела было на автомате заметить, что она не мужчина и прикусила язык, вспомнив, что прямо сейчас на ней даже не чулки, которые женщины надевали нередко — взять например черную графиню — а штаны сугубо мужского кроя. И воспринимают ее именно как человека, что не просто одел вещь из мужского гардероба, но и добровольно избрал мужской образ жизни, с куда большей свободой, но и ответственностью.

— За что биться будешь? — полюбопытствовал палач. — За мужчину … или женщину? — он добродушно ухмыльнулся.

Елена замялась с ответом, к сожалению острый и скорый язык ее достоинством не являлся.

— Ладно, ступай, за этот день вычту из жалования, но если спросят, скажу, что сам тебя отослал с поручением, — позволил Квокк и добавил. — Динду ни слова. У него сегодня дыба еще, будет волноваться, покалечит убогого.

— Ага, — сказала Елена и поспешила уйти, пока мастер не передумал.

— Эй, там, — позвал в спину Квокк. — Завтра и послезавтра праздники, выходные, не забыла?

— Поминовение, да, — вспомнила женщина и благодарно кивнула. Если бы не палач, она и в самом деле запамятовала бы про «Ночь звезд на воде».

Уже поднимаясь по лестнице, она механически отметила, как просто, без всяких эмоций прозвучало и было воспринято «сегодня дыба». Профессиональная деформация, чтоб ее. Еще подумалось, что, похоже, симпатия подмастерья к лекарке, видимо, стала секретом Полишинеля, с этим придется что-то делать.

Но все потом. Потом.

Сейчас она хотела отнести домой заплечный сундучок и пройтись по улицам, успокаивая нервы.

* * *

Как она и ждала, перед домом Чертежника наблюдалось некоторое оживление. Женщина поправила меч, вытащила из-за пояса бойцовские варежки. Натянула ту, что была толще, на левую руку, заправила манжету под рукав, проверила, не сползает ли. С правой вышло быстрее и проще.

Елена зашагала вперед с деланной неторопливость, пытаясь унять сердцебиение. Было страшно и нервно. На ходу она проделала несколько мимических упражнений из прошлой жизни, корча рожи, складывая губы в трубочку, чтобы растянуть мышцы и улучшить дикцию. Не хватало еще проблеять что-то невнятное, отвечая на вызов. По пути она вспоминала диспозицию, прикидывая, где предстоит драться.

Собственно Улица Вольных Клинков заканчивалась двумя кварталами выше, а далее разделялась на три «рукава», что спускались к реке. Поэтому Елена в свое время потратила немало времени в поисках дома Чертежника. Формально три переулка еще относились к старшей «товарке», в том числе и административно, через ночную стражу и службу фонарщиков. Практически — жили собственной жизнью, и настоящих бретеров здесь не встречали неделями. Дом Фигуэредо стоял в общем ряду построек, что возводились некогда без единого плана и торчали вразнобой, как зубы в щербатой челюсти. Сама улица изгибалась коленцами, образуя небольшие площади, где располагались колодцы и небольшие рыночки на четыре-пять передвижных лавок. Днем хозяева выкатывали тележки с навесом и прилавком, вечером закатывали в амбары, а в теплое время и не закатывали, ночуя здесь же. Главное — повесить на видное место кусок правильно раскрашенной материи, чтобы все знали — криминальная подать внесена, грабить нельзя.

Один из таких криволинейных загибов очерчивался фундаментом выгоревшего дома с одной стороны, а с другой сараем, добротным, каркасной постройки. Здесь и наблюдалось оживление, а также мелькало нечто цветастое, яркое и нехарактерное для местных. Елена выпрямилась, напустила важный вид и шагнула вперед, придерживая меч предплечьем, чтобы не болтался у бедра. Шаг, еще шаг, пришлось заставить себя идти быстрее, а то ноги тормозились сами по себе.

Небольшая площадь захватила еще более старый фундамент, поэтому являлась двухуровневой. Здесь нашлось место каменной мостовой сразу трех видов, небольшому заборчику, поленнице и нескольким бочкам. Две передвижные лавки откатились под стены, расчищая пространство. Очевидно, хозяева действовали превентивно, уберегая имущество. Стражник в кожаном полупанцире скучал, опираясь на короткую алебарду и следя за наличием отсутствия беспорядков. И кираса, и алебарда знавали лучшие дни, доспех блестел от сальной смазки, будто кожу полоскали в чане с жиром. У старой тачки, которая была местной достопримечательностью, вросла в землю и прогнила настолько, что даже старьевщиков не интересовала, бродил поединщик.

Вот и мой первый настоящий бой, подумала Елена, еще чуть прибавляя шаг, чтобы не казалось, будто ей страшно.

Мужчина был достаточно молод и смотрелся лет на тридцать-сорок по меркам родного мира, то есть было ему около двадцати. На грудь бойцу просилась табличка «солдат», потому что настолько цветасто и бессистемно могли одеваться лишь наемники. Желтая рубаха, поверх нее черная куртка, точнее совокупность живописно сшитых лент и узорных лоскутов. Штаны с ярко-алым гульфиком, сшитые из полос красной, черной и желтой материи плюс голубые банты под коленями. Ботинки вот подкачали, выдавая человека нуждающегося. Бретеры так не одевались, да и оружие выдавало скорее солдата, чем фехтовальщика — прямой обоюдоострый меч с заточенным «под долото» острием и гардой, похожей на знак ноля, разделенный поперек небольшим перекрестием.

От сердца чуть отлегло, все-таки не профессиональный убийца, которого годами натаскивали на фехтовальную премудрость. Впрочем, отлегло самую малость. Елена испытывала нормальный и естественный страх человека, которого сейчас взаправду начнут убивать настоящим мечом.

Небольшая толпа расступилась, как по заказу, пропуская женщину. Ее в округе знали, горожане шепотом растолковывали случайным зевакам, что за каланча и отчего при железке. Фигуэредо не учил ее тонкостям корпоративного этикета, поэтому Елена ограничилась тем, что стала за пределами досягаемости вражеского клинка и молча выгнула бровь, положив руку на рукоять мессера. Дескать, у вас имеется ко мне некое дело?

— Слышь, — протянул наемник, не скрывая презрения, слова проталкивались сквозь зубы и падали на землю как опарыши с трупа. — Ты, что ли, та баба с мечом?

— Бабы в деревне, коров доят, — парировала Елена, очень кстати припомнив цитату Павла Бадырова из старого сериала[30].

Народ оценил, по жидкой толпе пробежали смешки. Солдат нахмурился. Вблизи он казался очень похожим на труп, который лекарка вскрывала последний раз. Такая же лобастая башка, стриженная под короткую щетинку, худое костистое лицо, лишенное, впрочем, следов хронического недоедания. И неприятный скользкий взгляд, который, словно щупальце, сам лезет в кошелек и вырез рубахи. Глаза мародера.

— Ну, так доставай, — отрывисто кинул поединщик. — Коли знаешь, за какую сторону браться.

— Как биться станем? — Елена не смогла выдержать ровный, деловитый голос, в конце фразы сорвалась на сипение, которое не осталось незамеченным. Смешки вокруг перешли в разочарованное перешептывание, а наемник довольно ухмыльнулся.

— А вот как на колени упадешь, так и прекратим, — все это сопровождалось характерным жестом, чтобы уж точно не осталось сомнений в смысле шутки. — Может, и доплачу еще.

Симпатии толпы явно качнулись на сторону веселого мужичка. Народ свистел и подбадривал, начались ставки на победу, чего при серьезных боях обычно не бывало — господь решает, чья возьмет, и пытаться заработать на его воле неразумно и глупо. Елена стиснула зубы и достала мессер из ножен, а уж после сообразила, что надо бы и ножны отцепить, будут мешать, болтаясь у ноги. Теперь уж поздно, выйдет неловко и все окончательно испортит. Дом Чертежника стоял как привидение, без единого признака жизни. Если наставник и следил за ходом поединка, делал он это втихую. Елене показалось, что средь зевак мелькнула незаметная серо-коричневая ряса, из тех, что носят бродячие монахи, но видать показалось.

Нож показался слишком тяжелым, неудобным, словно женщина первый раз взяла в руки оружие. Варежки повисли на руках будто неловко намотанные тряпки, мешая хвату. Ноги ступали как ходули, норовя зацепиться одна за другую. Видимо общая неуверенность отчетливо выразились на лице и в жестах, потому что солдат ухмыльнулся еще шире, а толпа заулюлюкала. Если здесь кто и сочувствовал ей, теперь таковых не осталось.

Наемник напал без предупреждения, как раз в тот момент, когда Елена снова задумалась, а не снять ли ножны, плевав на неловкость? Он сделал длинный выпад как заправский рапирист, и это едва не стоило ей жизни. Острие меча мелькнуло прямо перед глазами, сверкнув отраженным солнцем. Женщина механически сделала шаг назад, отбила в сторону меч и в свою очередь провела быструю контратаку, все на одном выдохе. Изогнутое лезвие мессера коснулось узорного рукава черной куртки, но даже разреза не оставило.

Солдат отшатнулся, разрывая дистанцию, сразу же качнулся вперед, замахиваясь наотмашь, вынося клинок далеко за левое ухо. Елена шагнула — четко, заученно, носок поднят, стопа опускается вертикально — прямо под замах, словно догоняя отходящий назад вражеский клинок. Выбросила вперед руку с мессером.

«Запомни, маятниковые движения быстрее, потому что не нужно тратить время на возвращение клинка в прежнее положение. Рубя налево и направо, зигзагом, ты нанесешь три удара против двух с одной стороны»

Уроки наставника вспомнились так ясно, будто Чертежник стоял прямо за спиной и шептал в ухо.

«Но если чрезмерно замахнуться на противоположную сторону, плечо и локоть откроются для контратаки. Это общая ошибка для всех солдат. Они привыкли к рукопашной без порядка и разбора, когда надо молотить изо всех сил, лишь бы попасть»

И опять почти получилось, увы, только «почти». Острие ножа кольнуло в плечо, боец снова отшатнулся, споткнувшись о приступок, начал падать. Ловко перевел падение в кувырок и вскочил на ноги, как «братуха-борцуха», прикрывшись древней тачкой. Яркое платье сразу потеряло лоск, запылилось. Но, что ценнее всего, погас огонек глумливого куража в глазах. Елена понимала, что использовала полностью бонус неожиданности, когда у нее был хороший шанс сыграть на мудацкой самоуверенности противника.

Она отступила ближе к стене, достаточно, чтобы оказаться в тени, не рискуя, что маневрирование развернет лицом к солнцу. Однако не настолько близко, чтобы сковать себя и позволить прижать к стене из глины и навоза, смешанных с соломой и прочей мусорной дрянью. Зрители охали, свистели, грызли орехи, средь горожан зашнырял мальчишка — продавец молодых побегов тростника, самой дешевой в городе сладости. Солдат махнул мечом, приглашая Елену спуститься к нему. Женщина показала противнику опущенный вниз большой палец, не надеясь, впрочем, что тот поймет. Хотя выглядело все равно оскорбительно. Враг ощерился и пошел в атаку, осторожную, расчетливую.

Взять друг друга нахрапом не вышло, и противники закружились в странной карусели, напоминающей танец под водой. Ничего похожего на кинематографическую рубку с лязгом клинков, зато много ложных выпадов и осторожных прощупываний. Елена уже поняла, что по мастерству безымянный солдат ей уступает и существенно, зато он куда более опытен и в целом сильнее. Значит, лишь вопрос времени, когда он попробует просто навалиться, как медведь, переведя дуэлирование в обычный мордобой. Елена сильно удивилась бы, узнай, что в какой-то мере повторяет схватку черной графини несколько дней назад и решает ту же головоломную задачу — чем компенсировать общее физическое превосходство оппонента.

«Уравняет шансы только безупречное мастерство и грамотное передвижение»

Они кружили друг против друга, ловя каждое движение противника, обмениваясь редкими ударами вполсилы. Елена старалась маневрировать экономно, держа науку Чертежника не в голове, а как говорили фехтмейстеры «в костях» (поскольку слово «рефлексы» здесь еще не придумали). Левую руку сжала в кулак и заложила за спину, ноги «под себя», чтобы не подсекло низким ударом.

А вот у солдата с культурой перемещений дела обстояли существенно хуже. Уверенности то хватало, да и меч порхал в сильной руке, как вещь, с которой хозяин сроднился за долгие годы. Но он все делал как будто с запасом, с избытком. Если удар по нижнему уровню, так почти что на корточках, да еще опираясь левой ладонью о землю. Если поверх, то едва ли раскручивая меч над головой. Уход от удара с резкими разворотами корпуса. Очевидно, так и выглядела «солдатская рубка», когда требовалось молотить со всей дури не особо качественным и довольно тупым[31] клинком по стеганке, коже и кольчуге, а возможно и в пластинчатый доспех.

Елена поймала «чувство жопы», как сказал бы Чертежник, то есть неритмичные перемещения с подключением к дыханию движений всего тела. Она чувствовала, что вполне может «перетанцевать» солдата, заставить его выдохнуться. Было весело, однако не хорошо и легко, а скорее нездорово и ненормально, как алкоголику от вида чарки крепкого вина. Вот я, девчонка, которой еще и двадцати нет, рублюсь с негодяем, чьи руки точно в крови по локоть, а может и выше. И он, заметьте, не лезет на рожон, потому что стремно и на кригмессер налететь как два пальца! Болезненный кураж пьянил и разгонял кровь.

Но при этом Елене было очень страшно. Как человеку, которого уже несколько раз пытались убить. Как медику, который зашил сотни ран и проводил на тот свет десятки мертвецов. Беззаботная девчонка Лена знала, что смерть это далеко и для кого-то другого. Но ее давно потеснили Хель и Люнна, а эти две личности хорошо понимали, что смерть сейчас топчется и сопит напротив, стараясь вытолкнуть противницу под солнце, ослепить и зарезать, как свинью, в крови и воплях ужасной боли.

Тварь поганая, когда же ты устанешь…

Словно отвечая ее мыслям, наемник присел на левую ногу, помогая всем корпусом отбить мессер. Из этого положения то ли шагнул, то ли напрыгнул вперед, атакуя странно, выставленным под углом в сорок пять градусов мечом — не укол и не удар, а толкающее движение вперед, закончившееся клевком. Мечи со скрежетом сошлись, описали хитрую фигуру, сцепившись, как примагниченные. Женщины в толпе дружно закричали. Солдат закончил прием, не добившись цели, и развернулся вокруг собственной оси, открыв спину. Здесь ему и пришел бы конец, не ударься Елена спиной обо что-то деревянное. Опорный столб! Ее таки приперли к стене.

Елена потеряла мгновение. Этого хватило, чтобы солдат с победным рыком и ликующим блеском в глазах напал вновь, собираясь пришпилить ее к серо-желтой стене. Все случилось очень быстро. Вот мелькнула рожа победителя с широко разинутым ртом, в котором не хватало пары зубов. А вот и меч, клинок со множеством черточек и точек, неизбежных при ручной ковке металла очень средненького качества. Острие как таковое отсутствует, клинок на конце заужен и обрезан под прямым углом, а получившийся огрызок заточен как грубое долото. Не сломается о кость или стальную пластину, а при сильном тычке, даже если не пробьет — мало не покажется.

Елена взмахнула левой рукой, перехватывая чужой меч ладонью в боевой варежке. Отвела в сторону, чувствуя, как пронзительный скрежет передается через пальцы, отдаваясь болезненным скрипом чуть ли в зубы. Солдат должен был напороться цветастым брюхом на ее клинок, но дуэлянтка слишком сильно вложилась в отвод меча. Встречный тычок мессером получился неточным, слабым и коротким, без правильного разворота корпусом, который должен был удлинить и усилить укол. Нож скользнул по боку противника, добавив очередной разрез к многочисленным дыркам.

Будь солдат чуть опытнее или сдержаннее, он мог бы перевести бой в клинч, где у Елены шансов почти не было, но внезапная контратака слишком сильно ударила по нервам, мужик шарахнулся назад и в сторону, дернув меч на себя двумя руками. Прямой клинок с пронзительным визгом освободился из захвата боевой перчатки, искры жахнули таким снопом, будто у женщины в руке была горящая шутиха.

Елена шагнула вдоль стены, тряхнув левой рукой. Несколько рассеченных колец упали в пыль, ладонь онемела. Стеганая варежка была обшита изнутри мелкой кольчугой, которую в свою очередь прикрывал лоскут материи. Бретера такой имитацией обмануть, скорее всего, не вышло бы, но с обычным убийцей — смотри-ка! — получилось. Фигуэредо снова был прав.

Впрочем, противник отделался легкой царапиной, а бой снова пришел к тому, с чего начался. И больше хитрых козырей у женщины не осталось.

Елена сменила стойку, то есть положение. Стала почти фронтально, уже не скрывая защищенную ладонь, чуть присела, позволив, как учил наставник, собственному весу «усадить» ноги. По всем канонам жанра сейчас должен последовать третий акт, после которого один из бойцов отправится в лечильню или на Северное кладбище, в общую могилу для безродных. Солдат подступал снова, на сей раз осторожно, приставным шагом, уже без раскачки и прочих телодвижений. Может, закатное солнце так шутило со светом, а может и в самом деле из бойцовского взгляда ушел весь кураж и превосходство. Елена подняла и опустила плечи, словно крыльями взмахнула, чтобы даже рукава не стесняли движения. Левая кисть остановилась у солнечного сплетения, ладонью наружу, будто хозяйка готовилась поймать бейсбольный мячик. Чтобы с равной быстротой парировать удар с любого направления.

Сейчас, сейчас…

— Да и черт с тобой! — заявил безымянный солдат, плюнул женщине под ноги, опустил меч. Отошел спиной назад шагов на пять, затем, по-прежнему, не сводя глаз с противницы, подобрал брошенные ножны. Елена молча наблюдала, как ее неудавшийся убийца прячет клинок, продолжая отступать. Солдат еще раз плюнул, гордо выпрямился, расправив плечи, а затем, наконец, повернулся и ушел в сторону реки. Его провожали свистом и даже разными обидными словами, но без особого энтузиазма. Все кровопролития ждали, а тут…

Только глядя в удаляющуюся спину, будто сотканную из желто-черных лоскутков, Елена поняла, что целиком ушла в «тоннельное восприятие», совершенно не фиксируя происходящее вокруг. А что если все это сплошная обманка и со спины уже крадутся подручные с сетями или кинжалами? Она заполошно дернулась, прыгнула к стене, вслепую махнув ножом. Народ шарахнулся в стороны и начал разбредаться быстрее. Пара совсем уж маргинальных личностей затеяла безыскусную драку, выясняя, кто теперь кому должен, если ставки сделаны, а победителя вроде и нет. Убедившись, что беспорядков не наблюдается, ушел стражник, положив алебарду на плечо, будто палку.

Елена прислонилась к шершавой стене, чувствуя, как начинают дрожать руки. От стены дома пахло сухой пылью и сеном. Пот лился градом, пропитывая недавно выстиранную рубашку. Кепка прилипла к влажным волосам. Хотелось закричать во весь голос и что-нибудь разбить, бегать кругами, в общем, дать выход чудовищному напряжению. Краски вечерней улицы показались очень резкими, телевизионно-яркими и контрастными, как в игре, даже глазам больно.

Медленно, с трудом шевеля пальцами, женщина сняла перчатки, сунула за пояс. С третьего раза попала клинком в устье ножен. Оглянулась на дом Чертежника с затаенной надеждой, что мастер на пороге, он все наверняка видел и одобряет успехи, а ошибки они вдвоем исправят после. Нет, темный дом стоял, как мрачный склеп, памятник давно ушедшей славе фехтмейстера Фигуэредо.

А все-таки не обманул, подумала фехтовальщица. Не обманул мастер. Обещал, что через год она сможет более-менее уверенно противостоять одному-двум солдатам. Так и вышло, с поправкой на глупые ошибки. А теперь домой, домой.

Домой…

Она пошла в сторону дома Баалы, стараясь дышать глубоко и ровно, вдыхая прохладное спокойствие, выдыхая страх и напряжение.

* * *

— Добавь, — потребовал наемник.

— Чего? — уставился на него Мурье. — Совсем звон монет разум застил?

— Добавь, — повторил, набычившись, боец.

Сам себя он гордо именовал бретером, однако Мурье отлично знал, что никакой тот не мастер клинка. Обычный наемный убийца, из тех, кого покупают сразу бандой из трех-пяти рож, чтобы привалить в темном углу любовника жены или купчишку невеликой руки. Но убийца хороший, не ленившийся помахать клинком перед тенью и тренировочным столбом.

— Мы так не договаривались, — Мурье был готов к тому, что сейчас наглую скотину придется убивать, но стало интересно, чем все закончится. Кроме того рядом находилась госпожа, поэтому кровопролитие было нежелательно.

— Точно, — согласился наемник и на удивление здраво разъяснил, что нанимали его для того, чтобы пугнуть мужиковатую девку и попортить ей шкуру интереса ради. А девка, как нашептали местные, оказалась ученицей фехтмейстера, причем того, что лет десять назад считался лучшим из лучших, пока не двинулся умом окончательно. И сама горазда мечом вертеть. Со стороны работодателя жилить такие подробности было аморально и безнравственно.

— Дважды, — наемник показал красную точку на плече, где кровь от укола просочилась сквозь рукав. — Эта … меня дважды достала! — теперь он сунул пальцы в разрез на боку. — Чудом не порешила. Другой риск, другая цена.

Звучало вполне здраво, Мурье и сам удивился, глядя, как ловко разделывальщица трупов машет клинком. Опыта ей не хватало, в бою допустила несколько серьезных промашек, но в целом… Его сомнения развеяла Флесса, закутанная в плащ от макушки до пят.

— Доплати, — коротко повелела она. Голос звучал тихо и бесполо из-за высокого воротника и шарфа, закрывающего нижнюю часть лица. Глаза и прическа скрывались под капюшоном.

Ловаг повиновался, не тратя времени на всякие «вы уверены» и прочий сотряс воздуха. Убийца получил куда меньше чем хотелось бы, но существенно больше того, что надеялся вытребовать и поспешил ретироваться.

— Домой, — сказала госпожа.

Мурье жестом дал знак нескольким бойцам, что заранее рассредоточились по темным углам. Однако, несмотря на собственное указание, Флесса еще немного задержалась. Вице-герцогиня сначала долго и задумчиво смотрела вдоль улицы, туда, где скрылась лекарка Люнна. А затем обратила взор на дом фехтмейстера. Хозяин, как по заказу, вышел на темную улицу, отворив прочную дверь. Глянул на пятачок, где шла схватка, будто мог в сумерках разглядеть цепочки следов и восстановить картину боя. Учитель фехтования пригладил длинные седые волосы, перевязал их заново в хвост драной лентой.

Неожиданно костистое, злое лицо фехтмейстера дернулось, странно поплыло, как будто спешило расколоться по невидимым швам. Ловаг сначала вздрогнул, а затем понял, что так выглядит попытка улыбнуться в исполнении человека, чья физиономия, должно быть, годами застыла в недовольной брюзгливости. Мастер клинка одобрительно кивнул, будто соглашаясь с кем-то, и скрылся в доме.

— Домой, — повторила Флесса, крепко и глубоко задумавшись.

Глава 15

Жил-был бретер…

Елена смотрела на воду, а отражение смотрело на Елену, мрачно и недовольно. Деревянная бадейка для умывания грела руки сквозь тонкие доски. Совать внутрь лицо не тянуло совершенно, глаза жмурились сами собой. Очень хотелось отложить занятие на потом. Лучше всего, на завтра. Или послезавтра. Начать новую жизнь с нового трудового дня. Или даже…

Женщина ругнулась, резко выдохнула и нырнула в теплую воду. С первого раза не получилось, веки опускались, как заслонки на автономном управлении, игнорируя приказы мозга. На третий раз Елена сбилась с дыхания, вдохнула воду и едва не опрокинула сосуд. Откашлявшись, отфыркавшись, повторила, наконец, с относительным успехом. Было, в общем, не больно, однако неприятно, все равно, что грызть зубочистку. Елена решила, что для первого раза достаточно, достигнув компромисса между осознанной необходимостью и чувством естественной лени. На сегодня хватит, а завтра надо сделать больше.

Хороший будет день. Определенно хороший.

Старики этой осенью много брюзжали, говорили, что все не к добру. Когда по календарю время заморозков, а по улице можно ходить без плаща, и «летняя» рыба все еще не покинула море, уйдя в глубину океана — дурное знамение. Впрочем, старики всегда брюзжат, а знаки судьбы можно искать во всем! Так что честные жители Города старались не думать о скверном и радоваться хорошему. Потому что кому знамение, а кому милость Пантократора. Если бы еще цены на хлеб опустились…

Елена прожила в Мильвессе уже год. Опытной, прошаренной горожанкой пока не стала, но чувствовать «нерв» столицы уже могла. И ей не нравилось безудержное веселье, что накрыло Мильвесс в приближении осеннего равноденствия. Карнавалы — цеховые и квартальные; театральные сценки; веселые драки улица на улицу, цех на цех, берег на берег; раздачи провианта от старейшин гильдий. Серии свадеб — самое время, когда сундуки полны и ясно, что до весны проживем. Иллюзионы магической гильдии, обычно незаметной и скупой на зрелища. Поминальные шествия с черепами благородных предков, больше похожие на африканские похороны. Все это крутилось водоворотом красок и веселья, расцвечивало Мильвесс огнями фейерверков и праздников.

И все же…

Что-то неправильное чувствовалось в карнавальном калейдоскопе. Что-то нездоровое, вымученное. Словно полмиллиона горожан в крупнейшем городе известного мира не столько радовались жизни, сколь пытались забыться в угаре «секса-драйва-рок-н-ролла». И Елена никак не могла понять, что ей так царапает душу.

Впрочем, это утро началось особенно хорошо, так что думать о плохом решительно не хотелось. Обычно Елена с Баалой пересекались нечасто, днем лекарка трудилась, а куртизанка-карлица отдыхала, и наоборот. Но близился День Поминовения, один из немногих праздников, когда почти вся работа в Городе не просто ограничивалась, но прямо воспрещалась. Разрешалась лишь торговля, и то не всякая. Например ювелиры могли продавать свои товары, а вот мастера обувных дел — уже нет, потому что освященные веками привилегии. Не ходили по улицам будильщики с трещотками, не отзывались мостовые стуком деревянных ботинок от шагов тысяч работников. Город замер в утренней дремоте, будто все время принадлежало ему целиком. Лишь совсем юные подмастерья на побегушках спешили разнести хлеб ночной выпечки и прочую снедь. Даже уличные торговцы не торопились доставать короба и выкатывать тележки, готовясь к вечерней страде, когда десятки тысяч горожан захотят набить желудки едой, а поясные сумки всякими безделушками.

И в кои-то веки все обитатели дома собрались вместе. На завтрак Баала приготовила суп из поздней зелени, которой уж месяц как полагалось исчезнуть с прилавков, но благодаря теплу городские огородики все еще давали съедобную флору, да и болотный тростник все не желал сохнуть. Для большей наваристости в похлебку отправились два яйца и солидный кусок свиной шкуры. Три женщины — старшая, средняя и младшая — передавали друг другу кружку со сметаной для похлебки, выполненную как обычный бочонок, только стянутый не обручами, а лозой маслицы, местной разновидности оливкового дерева.

В прежней жизни Елена терпеть не могла яйца, особенно вареные, ее воротило от одного лишь запаха. А уж свинячья кожа… Но сейчас женщина не только раздвинула горизонты пищевой лояльности, но и прониклась повсеместным на континенте культом жира, любого, от масла до сала и смальца. Сальная шкура, яйца, раньше все это было неприятной пищей, а теперь — энергия, драгоценные калории, которые обладали вкусом жизни. Так что деревянная ложка бодро черпала зеленую бурду, густо сдобренную хорошей сметаной.

Обгрызая кусок шкуры, Елена снова задумалась о том, что такое Ойкумена. Например — почему ее природа так несообразна человеческому сообществу. На континенте имелся стандартный «общеевропейский» набор одомашненных животных, за исключением собак и кошек, которые вымерли четыре столетия назад. Немного дикого зверья, которое сильно напоминало одичавшие и мутировавшие земные аналоги. Довольно богатый птичий мир, рыба, которая будто застряла на стадии панцирных. И… все, собственно. Как будто люди некогда пришли в юный мир, где жизнь недавно шагнула на сушу, и заселили его прихваченной с собой фауной, которая быстро адаптировалась к тепличным условиям. Но что это были за люди? И как давно случился переход, если он, в самом деле, имел место?

Загадка.

Во всяком случае, потомками землян аборигены точно не являлись — не сходилось по времени. Если верить Шарлею и обрывкам знаний, которые Лена собирала в дороге, Старая Империя существовала, по меньшей мере, тысячу лет со всеми атрибутами развитого феодально-магического государства. То есть, задолго до того как тот самый феодализм с рыцарями и прочей мишурой сформировался в родной вселенной. С другой стороны, если посмотреть на это с позиции марксиста, люди могли переселиться хоть в каменном веке, а феодализм изобрести самостоятельно, по законам объективного хода истории. Что же до скудости биомассы, она могла обеднеть по ходу эксплуатации, как, например, некогда обширные леса, которых в мире почти не осталось, отчего страдали корабелы и, в первую очередь, Остров с его огромным флотом.

Баала поставила на стол деревянную тарелку со свежим хлебом, Елена вдохнула одуряющий запах, и философические размышления выдуло из головы. Круглый каравай «серого» хлеба имел традиционную форму двух лепешек, положенных одна поверх другой с восемью глубокими радиальными вмятинами. Такой хлеб можно было без ножа ломать как вдоль, так и поперек. На одном из сегментов твердая корка хранила оттиск печати, гарантирующей качество пекарской работы.

Ложки быстрее заскребли по дну мисок, уничтожая остатки супа. Баала собственноручно отломила каждой сотрапезнице хлебный кусок, полила сметаной, присыпала смесью соли и сушеных трав вроде петрушки. Чего в Ойкумене почти не было (и от чего Елена страдала до сих пор) так это пряностей. Никакого шафрана и прочего муската. Был некий аналог перца, но стоил он таких безумных денег, что, похоже, в пищу вообще не употреблялся, служа растительным золотом. В какой-то мере это компенсировалось богатейшим набором трав, однако без перечницы Елена страдала до сих пор.

Завтракающие дружно вгрызлись в хлеб, который и сам по себе имел божественный вкус свежайшей выпечки, а с подсоленной сметаной обращался в пищу богов. После завтрака Баала убрала каравай до вечера, и старшие поговорили немного о жизни, с ленивой неторопливостью, как люди, которым, в общем-то некуда спешить. Баала поделилась свежими новостями, точнее сплетнями, циркулирующими средь купцов и прочего привилегированного люда. Ничего нового Елена не услышала, пожалуй, кроме опасений насчет денег. Дескать, монета все легчает. Далее слух раздваивался. Одна ветвь имела явный апокалиптический оттенок и приписывала юному императору намерение ввести в оборот медь с бронзой. Другая обещала скорый приход серебряного каравана из западных земель, так что металла хватит, останется лишь перечеканить его в звонкую монету.

В любом случае городская общественность явно и ощутимо нервничала. Вопрос «легких», то есть изношенных и обрезанных денег всегда стоял остро, а теперь оказался еще острее благодаря новому витку хлебных цен. Ни Елену, ни Баалу это пока не коснулось, тем не менее, общие проблемы всегда рано или поздно становятся частными.

После затянувшегося завтрака Елене больше всего хотелось уползти наверх и там подремать до полудня, а может и дольше. Благо, завтра тоже было свободно, единственный эпизод в году, когда два нерабочих дня шли подряд, как в нормальной пятидневке. Однако тут женщине подумалось, что с Чертежником особый режим не оговаривался, а значит, сегодня — обычный тренировочный день. Конечно, всегда можно сослаться на…

Под ребрами заныло, в точности там, куда целил вчерашний клинок солдата. Ощутимо кольнуло, словно высшие силы напомнили о счастливом расходе со смертью. Это неприятное чувство начисто выдуло из головы все желание подремать. Елена выпила кружку отвара, похожего на чайный сбор, немного поиграла с дочкой квартирной хозяйки, раскручивая деревянный волчок, сделанный в форме конической пирамиды с веревочкой. Затем женщина испытала приступ вдохновения и, взяв старый календарик сельских работ[32], сделала бумажный самолетик, кривой, косой, но летучий. Восторгу Малышки не было предела и стало ясно, что к вечеру новой игрушкой обзаведется каждый ребенок на улице, а через неделю — и в городе. Елена, улыбнувшись, пошла собираться.

Оценив богатство гардероба, вспомнила классическую цитату из «Тома Сойера» про «тот, другой костюм». Посчитала сбережения, обдумывая покупку новой обуви, зимней шляпы, теплого плаща и пары мелочей вроде носков и обмоток. Поколебалась, стоит ли вешать на пояс кригмессер. Залихватски решила, что, почему бы и нет, но затем глас разума подсказал, что все же рановато всем открыто демонстрировать готовность в любой момент подраться. Елена завернула клинок в чистую тряпицу, проверила обычный нож, с которым не расставалась.

Ну, вроде все…

Дом Баалы был трехэтажным, добротной постройки. Хороший кирпич, качественная черепица, не свинец, но в дождь не протекает. Деревянные лестницы и перекрытия, сколоченные еще до всеобщего дефицита пиломатериалов. Можно было хорошо зарабатывать, разбив комнаты на отдельные закутки и сдавая не меньше, чем десятку семей. Но по каким-то своим причинам Баала предпочитала жить одна, сделав исключение лишь для странной женщины, что появилась на пороге в осеннюю ночь год назад.

На первом этаже обитала собственно карлица с дочкой, на третьем Елена, а чердак и средний этаж были нежилыми, их заполняли пыль, паутина, беспорядочно раскиданные инструменты, а также мебель разной степени готовности, как в лавке столяра или сумасшедшего старьевщика. Мебель, кстати, была очень хорошая, надо полагать, покойный отец семейства работал краснодеревщиком. Елена подозревала, что карлица так и не оправилась душой после смерти мужа, постаралась не трогать осколки старой жизни, законсервировав ее, насколько получилось. Словно пыталась удержать дух покойного в пыльном лабиринте незаконченных шкафов и лакированных досок. Однако Баала никогда не упоминала о прошлой жизни, а Елена не спрашивала. Хозяйством занималась приходящая работница, молодая вдова с тремя детьми, чье имя лекарка никак не могла запомнить.

Еще при доме имелся черный ход, небольшой заброшенный садик, высокая стена и целых три входа — парадный (именно туда провалилась Елена в свое время), калитка на противоположной стороне, (никогда не открывалась, так что засов и петли приржавели намертво). И еще небольшой лаз, которым пользовалась только Малышка. Несколько кирпичей в основании стены были вынуты и заплетены лозой так, что, не зная о проходе найти его было невозможно. Девочка однажды показала тайный ход старшей подруге. Елена запомнила.

Она вышла на солнце, поправляя кепку. Тепло. Просто чудо как тепло и хорошо. Нырять после этого в мрачную нору фехтмейстера не хотелось. Однако придется.

Сегодня Чертежник казался особенно зловредным и противным. Он цедил слова даже не через зубы, а почти что, не разжимая губ. На что-то новое поскупился, заставив Елену раз за разом повторять базовые шаги с положениями. Дуэль никто не упоминал, словно ее и не было вовсе. Женщина выкладывалась изо всех сил, думая о том, что слухи расходятся быстро. До сих пор на нее не обращали внимания, но когда до бретерских подмастерий дойдет весть о том, что ученица некогда славного Фигуэредо чего-то да стоит, рано или поздно у дверей будет ждать уже не солдат с пехотным клинком, а кто-то более искушенный. Поэтому каждый правильно выполненный шаг удлиняет жизнь.

Елена махала учебным клинком, Фигуэредо вредствовал, минуты шли одна за другой. Чертежник выглядел еще хуже, чем прежде. Он все время потел и часто прикладывался к большой кружке. Елена сразу опознала по запаху настой от болей в желудке. Вообще симптомы, включая болезненное истощение, указывали на туберкулез или рак. Но кашель был не кровавый, кроме того у чахоточников должен появиться некий особенный румянец, а лицо фехтмейстера с каждым днем лишь бледнело. Так что, скорее всего Чертежника съедала изнутри опухоль.

— Хватит, — приказал наставник. — С водой упражняешься?

— Да, — честно ответила ученица.

В конце концов, она и в самом деле тренировала взгляд. А то, что не слишком долго, это уже нюансы.

— Тяжело? — отрывисто спросил Чертежник.

— Да.

— Это хорошо. Когда сможешь не моргать, усложняй.

— Как?

— Бей по воде ладонью. Задание то же — не моргать. Так будет сложнее, никогда не знаешь, в этот раз брызнут капли в глаза или нет.

— Поняла.

Чертежник сделал паузу, чтобы достать из-под кровати кувшинчик крепленого вина. Видимо, отвар не помогал, так что мастер щедро разбавил его дешевым алкоголем. Вино подействовало лучше и быстрее лекарства, мастер чуть повеселел, вернее, утратил некоторую часть природной склочности. Настолько, что довольно миролюбиво показал новый прием.

Фигуэредо почти не учил Елену борьбе, рассуждая, что если девка ввязалась в ближнюю схватку без оружия, ей уже ничего не поможет, как пальцами ни крути. Однако несколько самых простых вещей он ей поставил, например освобождение из простейших захватов или удушения (которым славились ночные разбойники Мильвесса). Сегодня Чертежник прочитал лекцию о положении безоружных рук в ожидании боя и о внезапной атаке.

— Ладони скобой, пальцы на пальцы, жестко. Положение у солнечного сплетения, локти к бокам.

Еще несколько глотков привели Чертежника в почти благостное состояние духа. Елена почувствовала себя неуютно. Она в первый раз видела поддатого мастера, и, как показывал опыт, от нетрезвых людей можно ждать чего угодно.

— Это выглядит безобидно и слабо, а движение получается равно коротким и быстрым в любом направлении.

Чертежник хоть и был навеселе, навыков не утратил ни на йоту, движения его оставались точными, объяснения лаконичны и внятны.

— Ты можешь сбить удар, отвести в сторону. Можешь защитить голову. А можешь ударить.

Фигуэредо сделал движение, Елена лишь ощутила толчок воздуха, а затем уже поняла, что мастер продемонстрировал удар жесткой «скобкой» в шею спереди, туда, где у мужчин кадык. И это действительно получилось очень быстро.

— Убить не получится, но огорчит сильно. Может спасти жизнь.

Еще с полчаса или около того Елена отрабатывала движения, тренируясь у столба с войлочной обмоткой, а затем отводя выпады Чертежника, вооружившегося палкой с тряпичным набалдашником. Наконец, фехтмейстер закончил и нетвердым шагом побрел в угол, к топчану, где и сел, как подрубленный. Чертежник хмелел на глазах, по мере того как вино уходило в кровь. Елена опустила руки, поняв, что на сегодня урок закончен.

— Меч оставь, — буркнул Чертежник, уронив подбородок на грудь.

— Спасибо, — Елена подумала, может, стоит как-то более зримо выразить благодарность.

— В углу оставь, — уточнил мастер.

— А…

Избавляться от кригмессера было как-то грустно. Недолгое обладание все же привязало временную хозяйку к ножу, заставило скучать без твердой рукояти в ладони. Елена уже забыла прежние колебания — стоит ли носить мессер открыто. Теперь ей не хватало уверенности, которой наделяет оружие того, кто хоть немного выучился обращению с ним. А сколько, в самом деле, стоит меч? Хорошие оружейные лавки располагались в южной части города, туда можно было бы зайти. Может завтра? Хотя Елена не знала, распространяется ли запрет праздничной торговли на оружейников.

Женщина посмотрела на Чертежника, обмякшего на драных простынях, как тряпичная кукла без каркаса. Может, пришло время попробовать что-нибудь у него выведать?

— Я слышала… — начала, было, она. Собственный голос показался слабым, противно безвольным.

— Что слышала? — спросил мастер, не поднимая голову.

— Я слышала про воителей, — проговорила, чуть запинаясь, Елена. — Они…

— Рожай, наконец, — проскрипел Чертежник.

— Я слышала про бойцов, которые равно хороши в мече и колдовстве, — решилась Елена и замолкла, не зная, что еще сказать.

— А, маги-воины, — без всякого удивления отозвался мастер. — Есть такие. Вернее были.

— Были? — выдохнула ученица, не веря удаче. Наставник не только не удивился, но, похоже, воспринял вопрос как что-то вполне обыденное.

— Были. И есть, — Чертежник махнул рукой и выронил кружку. Та стукнулась о пол, пролив крошечную лужицу пахнущей спиртом жижи.

— Плесни еще, — приказал мастер, попробовав приподняться и упав обратно, на шаткое ложе.

Елена молча выполнила указание.

— А-а-а… — неопределенно проворчал Фигуэредо, жадно глотая уже чистое вино. Испарина выступила у него на лбу, щеки впервые на памяти ученицы окрасились чем-то, что можно было назвать тенью румянца. Как у настоящего туберкулезника.

— Да, — неожиданно четко и внятно сказал он. — Такие были. И много. Давно, очень давно. Но магия почти ушла из мира. Слишком много сил, много времени теперь надо, чтобы достичь в ней хоть каких-то высот. И прирожденный дар, без которого ничего не выйдет, сколько ни учись.

— Но все-таки они есть на свете?

— Да. Очень мало. И упаси тебя Пантократор встретиться с одним из них.

— Почему?

Чертежник взглянул на нее, не поднимая головы, неожиданно внимательным и острым взглядом.

— В бою нельзя одновременно крутить мечом и колдовать. Все равно, что одной рукой рисовать картину, а другой считать в бухгалтерской книге. Нельзя совместить несовместное. Нельзя разделить душу надвое. Да и незачем. Ведь если ты маг с хорошими задатками, тебе не нужно убивать самому. Однако…

Новый глоток, на сей раз мелкий, только губы смочить.

— Однако были те, кто стремился достичь совершенства и в том, и другом. И находились те, кому это удавалось. Была школа, которая учила, как сковать себя цепями самодисциплины. Отказаться от искушений. Постичь непостигаемое. Стать выше человека, уподобившись тени ангела. Этой школы давно уж нет. Погибла во время крушения прежнего мира.

— Но маги-воины все-таки существуют?

— Да. И молись, чтобы никогда его не встретить, — повторил предостережение фехтмейстер. — Секреты старой школы давно утеряны. А без них путь воина-мага — дорога в безумие. Их души больны, как у тех, кто злоупотребляет магическими переходами. Искажены, как у слуг Ювелира. Однажды я видел…

Он умолк.

Елена прикрыла глаза рукой, пытаясь справиться с ужасом, который проснулся в сердце. Ей опять вспомнился взгляд красноглазой ведьмы на корабле. Лишенный зрачков, и все же удивительно выразительный, кипящий эмоциями. Взгляд наглухо безумного создания, утратившего человеческую природу.

Что же это на самом деле? Магическая хрень? Или раздвоение личности, попытка разделить сознание для одновременного управления разными процессами? И как следствие — искусственно вызванная шизофрения?

— Жил-был один боец… — неожиданно сказал Чертежник, глядя в пустоту неподвижным взглядом.

— Не понимаю, — у Елены голова шла кругом. Хотелось уйти, даже убежать, вырваться из школы, больше похожей на склеп. Привести в порядок мысли, обдумать все услышанное.

— Ты кое-чему выучилась, — сказал мастер и посмотрел на Елену тем же пустым взором, который, как слепое зеркало, поглощал все и ничего не отражал. — Но ты по-прежнему не понимаешь, что такое путь воина. Я расскажу тебе одну историю. Ты видела ее финал, а сейчас узнаешь начало. Долей!

Последнее слово ударило, как наставническая палка. Елена вздрогнула и поспешила наполнить кружку снова. В этот раз Фигуэредо приложился к ней основательно, шумно, роняя капли на серую от пыли рубашку. Елена стояла у кровати, не зная, как себя вести. То ли сесть рядом (нет, пожалуй, плохая идея), то ли сесть на пол (неудобно), то ли стоять по-прежнему. Выбрала последнее.

— Жил-был бретер…

Жизнь сурова и редко случается так, чтобы природный дар совместился с возможностью раскрыть его в полной мере. Но все же случается. Так было с неким воином, который родился в семье потомственных бретеров и еще в колыбели играл отцовским кинжалом. Шли годы, мальчик продолжил традицию, прилежно шлифуя талант у лучших мастеров. Он стал опытным, затем известным, после — великим. Ему нравилось убивать людей, точнее — чувствовать свое превосходство, быть лучшим, повергать любых врагов, кем те ни были, сколько бы их ни было. И со временем, при жизни, мужчину стали звать величайшим из великих. Говорили, что он заключил сделку с Темным Ювелиром. Говорили, что дать ему заказ — все равно, что вычеркнуть человека из книги живых. Каждый юный фехтовальщик на все восемь сторон света мечтал повторить его успех.

Так шли годы, веселое, безудержное время, наполненное куражом, победами, звоном стали и золотом, которое не задерживалось в карманах, однако никогда не заканчивалось. А еще оно было щедро полито кровью виноватых и безвинных, но воина это не беспокоило. Во всяком случае, до определенного момента…

— А затем… — Чертежник снова заглянул в кружку.

Елена уже без напоминания долила, чувствуя, как полегчал кувшин. Пожалуй, хватит еще на одну дозу. Если мастер не опьянеет до беспамятства раньше. Но Чертежник теперь хлебал вино как Атос в приснопамятном разговоре с Д`Артаньяном насчет своей жены. И вид у него был такой, словно кругом вставали призраки минувшего.

А затем юность и зрелость как-то незаметно превратились в старость. Пока еще символическую, выраженную лишь в седине. И все же… Для всех великий бретер оставался воплощенной смертью. Но сам он чувствовал, что мышцы уже не столь крепки, связки теряют упругость, глаза больше не способны разглядеть мышиный хвост во тьме ночных улиц. И там, где раньше хватало одного разящего удара, теперь выручает лишь безупречное мастерство и многолетний опыт. Но хуже всего было не это.

Пришел день, когда боец понял, что больше не хочет убивать. Что он устал от смерти вокруг себя. Победы уже не радовали, а рыдания семей, лишенных кормильца мечом бретера, звучали в ушах громче и пронзительнее сладостного звона монет. Убийство превратилось в тяжелую работу, и стареющего бойца начали посещать мысли о том, что каждая смерть, что на его совести, расходится широкими кругами, отзываясь горем и нищетой. И он решил уйти на покой, попросив у старого бонома скромную награду за верную службу.

Об этом Елена слышала. Романтические баллады и сказания рисовали бретеров как прирожденных убийц, едва ли не поэтов смерти, что презирали труд и жили с одной лишь сабли. В крайнем случае, как фехтмейстеры. Бывало и такое, да, но в целом доходов от кровавой работы на проживание не хватало, особенно в столице, где мечники попросту демпинговали в жесточайшей конкуренции. Так что среднестатистический бретер должен был иметь побочный «бизнес», чтобы не протянуть ноги. Нередко случалось так, что какая-нибудь семья дарила хорошему бойцу лавку или откуп с определенного участка или промысла[33]. С этого воин и жил, а при необходимости откликался на зов патрона. Если бретер доживал до преклонных лет, что случалось нечасто, такая лавка становилась его пенсионом. Правда здесь крылась новая засада — старые счеты, кровная месть, молодая и наглая шпана, желающая славы победителя великих мастеров. Но тут уж как повезет.

Итак, бретер захотел уйти на покой, и боном, которому он служил много лет, уважил намерение безупречного слуги. Только подарил не лавку, но…

— Аптеку?! — не выдержала и переспросила Елена.

— Ну да, — воззрился на нее Чертежник. — Дело как дело, не хуже других. Люди болеют, помирают и готовы хорошо платить за лечение. Никто не хочет сдохнуть.

— Ну, просто… ну… — Елена прикусила язык, поняв, что едва не проговорилась о собственном прошлом.

— Так не мычи и слушай дальше, — сварливо заметил фехтмейстер. — Или выметайся.

Елена выметаться не стала, благо изображать живейший интерес не приходилось. История захватила, и женщина уже догадывалась, о ком идет речь.

Бретеру понравилось новое занятие. Очень скоро многие бойцы поняли, что именно здесь, в неприметной, чистой аптеке, они получат и хороший совет, и годное лекарство. А лекари торопились свести полезное знакомство с заслуженным воином, чтобы именно к ним он отправлял собратьев по нелегкому ремеслу для штопки многочисленных ран. Были, правда и люди, которые решили, что старик нынче легкая добыча. Они ошиблись.

Фигуэредо усмехнулся, клацнув зубами, и Елена не стала уточнять, как именно бретер-травник вразумлял коллег.

Но была одна проблема. Аптекарь нуждался в помощнике. Требовался человек сноровистый, доверенный, умный, обученный грамоте и счету, честный. И, что немаловажно, с чуткими пальцами, способными перетирать, отмеривать и смешивать тонкие ингредиенты в точных пропорциях. Бретер нашел такого подручного, притом очень странным образом.

Однажды, в поездке за редкими травами, всадник оказался свидетелем отвратительной и, увы, вполне обычной сцены наказания неверной жены. Молодую женщину, почти девочку, запрягли то ли в телегу, то ли сани вместо лошади, заставив везти «пострадавшего» мужа вокруг села под ударами кнута. Обычно такое испытание мало кто переживал, а если и случалось, уделом женщины становились увечья и все равно — быстрая смерть. Никому не нужна «порченая», тем более, калека.

Бретер видел в жизни много боли и несправедливости, он собирался проехать мимо. Но увидел глаза несчастной и понял, что жизнь его с этого момента двинулась по совсем иной колее. Бретер одной рукой обнажил клинок, а другой развязал кошель и предложил сельским выбирать по своему вкусу. Так он купил служанку и жену.

— Но ведь работорговля запрещена…

— Да брось, — фыркнул Чертежник. — Оформили развод прямо на месте. Наверняка священник ушлый попался. И умный. Ну да, перешагнули малость законы, но кому какое дело, если все довольны? Сельским так даже лучше, баба пропала навсегда, о позоре не напомнит, грех на душу брать не надо, да еще и деньжат подвалило.

— Но жена, ну, бывшая? Как ей можно было владеть?

— А куда ей деваться? — искренне удивился Фигуэредо. — Обратно хода нет, ремесла не знает, сама за себя не ответит. Так что в шлюхи только. Ну, или сразу в петлю. Она и пошла за покупателем.

Бретер впервые в жизни познал заботу о ком-то другом. А ведь известно — к людям привязывает не то, что они делают для тебя, а то, что ты сам делаешь для них. Так жалость и желание принести в мир хоть каплю добра понемногу, шаг за шагом превратились в нечто большее. А затем случилось форменное чудо. Несчастная, забитая селянка, поначалу смотрела на хозяина, как на злое божество. Затем, как на сурового господина. После он стал ей защитником. И наконец — самым близким человеком на свете.

Бретер был счастлив. На склоне бурной жизни он обрел занятие по душе, уважение и почет, а также взаимную любовь. И хотя Пантократор не дал им детей, а брак нельзя было оформить, как положено, в силу разной веры, бретер и его подруга радовались тому, что имели.

- Àrd-Ealain, — прошептал Чертежник, словно обращался к мертвым, которые не нуждаются в громких словах. Он отставил кружку и сплел пальцы. — Высокое Искусство. Ты помнишь, что я говорил о нем?

— Как демон старого мира, — Елену колотил озноб. — Алчно и не ведает пощады.

— Именно так. Именно так… Коли ты присягнул ему, это служение на всю жизнь. До смертного часа.

Два года бретер занимался аптекарскими делами, а затем боном — его патрон — умер. В семейное владение вступил наследник, которому хватало юношеского пыла и, к сожалению, не хватало мудрости. Мальчишка начал «ставить» себя, энергично и с перебором. В числе прочего он решил вернуть на службу немолодого бретера, потому что хороший клинок всегда на особом счету, а вспыхнувшие семейные конфликты требовали разрешения.

И дальше произошла типичная ошибка взаимного непонимания. Юный боном считал, что ему обязаны просто в силу положения и длинной родословной. Старый фехтовальщик полагал, что с лихвой отдал долги прежнему нанимателю и более ничего никому не должен. Если бы по ходу их разговора рядом случился кто-нибудь искушенный в переговорах, он, возможно, сумел бы примирить спорщиков и привести их к разумному компромиссу. Но такового дипломата рядом не оказалось, к очень большому сожалению. И к большой беде.

Бретер счел, что его тактичный — насколько это получилось с учетом обстоятельств — отказ решил и закрыл вопрос окончательно. Боном воспринял это как проявление неуважения. И решил показать строптивому слуге его место, деликатно — как это представлялось безбашенному юнцу. Фехтовальщик на несколько дней отбыл по делам аптеки, а вернувшись, обнаружил, что дом разорен. И черт бы с ними, аптекой и домом… Случилось нечто по-настоящему скверное.

Подруга бретера была верующей в Двоих. Молодой боном нанял с десяток бандитов, поручив им закидать аптеку камнями, якобы порицая ересь. Этакое предупреждение, дескать, смотри, как бы хуже не стало. Один из исполнителей оказался то ли слишком удачливым, то ли наоборот, он попал камнем точно в висок женщине, и она умерла на руках вернувшегося мужчины. Как именно бретер узнал истину — неведомо, однако узнал. После этого старый убийца не молился и не ждал. Он похоронил любимую согласно старым обычаям, в огне сланцевого костра. Нашел камнеметателя и отрезал ему обе руки, не забыв перетянуть шнуром и прижечь культи. Затем снял с позолоченных крюков на стене верную саблю, сунул за пояс боевой молот и отправился к дому молодого патрона.

— Два с лишним года уж минуло с той ночи, — сказал Фигуэредо. — Два не коротких года… А все будто вчера случилось. Я не видел этого сам, но слушал тех, кто был свидетелем. И видел все, что осталось поутру.

Елена молчала. Вдалеке звонили колокола, отмерявшие конец дневной стражи. Вот и день близится к завершению. Город окончательно проснулся, сбросил дремоту, готовясь, как экстремальный купальщик, окунуться сначала в ледяную купель ежегодного поминовения, а затем в банный кипяток безудержного веселья. Но здесь, за прочными стенами старой, пришедшей в запустение школы, время будто прекратило свой ход.

— Это случилось в «час мертвых», после полуночи. Венсан прошел, как ураган, как смертная коса, за ним оставались лишь трупы. Он убил девятнадцать человек, ни одного слуги, только вооруженная охрана, лучшие из лучших, — рассказывал Чертежник. — Это было невозможно, и все же он это сделал. А молодой дурак мог сбежать, но упустил свой шанс. Взыграла спесь. Потом было уже поздно. Жнец загнал его в комнату под крышей и прикончил оставшихся телохранителей. И затем…

Чертежник встал. Не быстро, не без усилий, но достаточно бодро для своего состояния, в котором объединились хворь и вино. Отвернулся от Елены, глядя на большой деревянный щит с наброском человеческой фигуры в легком доспехе и ее уязвимых точек.

— Хороший бретер всегда немного лекарь, — все так же, не оборачиваясь, вымолвил фехтмейстер. — Чтобы отнимать жизнь, нужно хорошо знать, где она сокрыта в человеческом теле. Прежде чем подоспела стража, Венсан разделал дурня как рыбу, просто искромсал ужаснейшим образом. Притом не уязвил глубоко ни один орган, не разрезал ни одну крупную жилу. Боном прожил еще шесть дней, умирая в жутких мучениях, но помочь ему не смогла даже магия.

— А Шарл… Жнец? — несмело вопросила ученица.

— Исчез. Никто больше не видел его. И немудрено, за убийство бонома ждет гвоздевание или расклевывание воронами. Все думали, Жнец бежал далеко на юг и там, скорее всего, сложил голову. В конце концов, он тоже был изранен в том бою, и жестоко. Да, все так думали…

Фигуэредо по прозвищу Чертежник развернулся всем телом к Елене, сверля ее взглядом мутноватых глаз.

— Пока ты не принесла весть от моего старого товарища. И его кинжал.

— Зачем ты рассказал мне это? — спросила она, сжав кулаки за спиной, пытаясь удержать дрожь.

— Если ты достаточно умна, поймешь сама. Если нет, считай, я тебя развлек. Причем совершенно бесплатно. Цени это.

Он снова развернулся, заложил руки за спину, перехватил их горизонтально, сжав у локтей.

— Уходи. Два дня ты здесь не нужна.

Елена выдохнула. Медленно, шаг за шагом отступила, не сводя взгляд с одинокой фигуры строго мастера, что, казалось, забыл о ее существовании. А затем ушла.

Впрочем, недалеко, потому что за дверью ее ждали.

Хотя днем солнце светило по-летнему, заходило оно уже согласно осеннему распорядку. До вечера еще оставалось час или около того, но свет уже померк, утратил краски, подсказывая, что сумерки не за горами. Звонили колокола, призывая верующих готовиться к Поминовению. Улицы оживлялись, готовясь к всенощному бдению. Несколько фигур, чьи угловатые черты выдавали хорошие доспехи под плащами, обступили женщину, грамотно приперев к стене. Оружия, впрочем, никто не доставал.

— Опять ты, — устало и безнадежно сказала Елена при виде Мурье.

Ситуация была, пожалуй, как бы не опаснее вчерашней, с наемным солдатом, но Елена не чувствовала и тени былого страха. Долгая изнурительная тренировка вымотала ее физически, а печальная история Лунного Жнеца, казалось, опустошила душу. Хотелось еще понять, какую мораль вложил Чертежник в свою повесть. Если конечно это не было потоком вусмерть пьяного сознания.

— Передай госпоже, я не продаюсь. Денег у нее хватит на любую девку в городе, — размеренно пояснила лекарка, прикидывая, как бы извернуться и позвать на помощь.

В принципе шансы были неплохие, убийство, изнасилование или похищение горожанки, да еще лекарки при тюрьме, вполне попадало под определение «беспредел», а таковой категорически порицался. Могло быть ничего, а могло случиться и полноценное расследование. Тем более, что на пришельцев уже стали обращать внимание. Елена коснулась пальцами рукояти ножа, стараясь, чтобы это вышло незамеченным. Вот сейчас кто-нибудь протянет к ней руку, затем получит быстрый режущий удар по пальцам, так меньше шансов попасть по кольчужному рукаву или чем у них там прикрыты грабли. И на прорыв с криком о помощи.

Самая небольшая из плащеносных фигур откинула капюшон. Елена вдохнула и забыла выдохнуть. Вот это был, конечно, номер. Только сегодня и только в нашем цирке на конной тяге, Кио и клоуны под куполом на одноколесном велосипеде с квадратным колесом…

— Тебя приходится долго ждать. А я ждать не люблю, — сообщила молодая графиня, чьего имени Елена так до сих пор и не узнала.

Глава 16

Чего ты хочешь?

Она шагнула ближе, и Елена почувствовала тонкий древесный аромат. Парфюм был изысканный, он ярче любой одежды подчеркивал богатство хозяйки. Длинный плащ окутывал спортивную фигуру аристократки, шапочка прикрывала голову, а лицо скрывалось за полумаской. Но голос выдавал «графиню». Бархатистый, отлично поставленный, доверительный и в то же время пропитанный высокомерием, как праздничная сдоба сладким вином.

— Но, к счастью, мне нравятся приключения, — сообщила незваная гостья. — Особенно необычные. Особенно интригующие.

Боевики, повинуясь легкому движению руки, отступили, развернулись, образуя кольцо, надежно прикрывшее двух женщин. Елена вздохнула и отлипла от стены, убрала руку с ножа. Кажется, убивать и похищать ее никто не собирался. Но… дальше то что? Лекарка понятия не имела, как следует общаться с высокородными особами. Настоящая аристократия обитала даже не в другом мире, а в иной вселенной, надежно отгороженной сталью охраны, высокими стенами, закрытыми носилками.

— Вчерашний бандит, — спросила Елена. — Твоя работа?

— «Госпожа», — строго приказал Мурье в пол-оборота, не переставая отслеживать прохожих. — Также к благородной особе следует обращаться на «вы», отдавая должное многообразию сущностей, что воплощены в ее персоне.

— Ваша работа… госпожа? — Елена не удержалась от иронии.

— Да, — без тени смущения ответила черная. То ли не поняла сарказм, то ли пренебрегла оным.

— Он мог меня убить, — заметила Елена и сама поморщилась, настолько слабо и беспомощно это прозвучало.

— Мог, — все так же спокойно согласилась графиня. Похоже, от нее не укрылось смущение лекарки, в глазах сверкнули огоньки высокомерного превосходства и, кажется, доли разочарования. Словно купленный за большие деньги охотничий сокол оказался вегетарианцем.

Елена стиснула кулаки и… нет, не выпалила, хотя искушение поддаться нахлынувшей злости было велико. Пригодилась наука Чертежника, фехтовальщица представила, что сердце — вместилище души, как всем известно — прикрыто щитом из чистейшего и несокрушимого льда. Он пропускает образы, позволяет увидеть все в истинном свете, очищает глаза и рассудок от страха и сомнений.

— Тогда, надо полагать, вы мне должны.

Вот это прозвучало хорошо, правильно. Без демонстративного вызова, с холодным спокойствием, будто слова шли от сердца, сквозь ту самую ледяную броню, охлаждаясь до абсолютного ноля. Слова бретера, который не обнажает клинок первым, однако всегда готов к убийству — без колебаний, без размышлений, без страха.

Тонкая и одновременно четкая, словно тушью выведенная бровь графини пошла вверх. Что ж, слова лекарки определенно достигли цели, пренебрежительный огонек в голубых глазах дрогнул, как свеча на ветру. Елена понимала, что уже не идет, а вприпрыжку скачет по очень тонкому льду или, если пользоваться сравнениями Ойкумены, дергает тагуара за усы. Ведь женщина перед ней олицетворяла Власть и Богатство мира. Заигрывать, демонстрировать то, что можно истолковать, как неуважение, было весьма опасно, с приставкой «смертельно». Мильвесс, конечно, не южные города с их беспределом местных князей-герцогов, где чуть ли не каждое село ходит под владетельным самодуром, что сам себе господин и судья. Но сословное общество всегда остается таковым. Разумнее было бы добросовестно отыграть недалекую и дубоватую дуру, лишив графиню повода интересоваться необычной лекаркой…

Однако Елену снова накрыл кураж, как давеча, во время поединка. Тело будто вибрировало от запала, энергии, а также странного чувства. Оно поднималось вдоль живота к солнечному сплетению, щекотало мышцы изнутри, чтобы далее разбежаться по нервам до самых кончиков пальцев. Лекарка, в свою очередь, подступила к графине, посмотрела в глаза. Периферийным зрением отметила, как беспокойно шевельнулся «грызун» по имени Мурье. Ловаг привычным жестом откинул плащ, высвобождая рукоять меча.

Синие глаза, не хризолитовые. Скорее даже голубые, очень яркого, насыщенного цвета, но в то же время прозрачные, будто вырезанные из сказочного топаза…

— Я не твое приключение, — четко и ясно произнесла Елена.

Теперь шажок сделала графиня. Две женщины стояли друг против друга, почти вплотную, грудь в грудь. На таком расстоянии парфюм аристократки кружил голову, щекотал ноздри как аромат хорошего (по-настоящему хорошего!) рома, от него начинало сильнее покалывать пальцы и хотелось закрыть глаза, чтобы… Елена упрямо качнула головой, вырываясь из секундного плена аромагии. Подумала, что вот от нее пахнет совсем не розами, а как от человека, который несколько часов прыгал по темному залу с тренировочными снарядами наперевес.

— Я позволяю обращаться ко мне на «ты» и опускать «госпожу», — так же спокойно, с кристальной ясностью вымолвила графиня. — Но тебе следует помнить, что это мое позволение.

Она явственно выделила «мое». Вот и гадай, то ли в словесном поединке счет один-один, то ли низкородную горожанку поставили на место.

— Чего ты хочешь? — спросила Елена.

Графиня вздохнула, чуть склонила голову на бок. В эти мгновения она походила не столько на кошку, сколь на экзотическую птицу. Высокая, стройная, полная хищной красоты молодости и силы. Крайне опасная.

— Пройдемся? — неожиданно предложила визитерша, немного повернувшись и одновременно делая жест рукой, словно и указывала, и открывала дорогу. — Мильвесс сегодня сказочно хорош, а самое интересное впереди. Я еще никогда не видела здесь Поминовение, а ты?

— Нет, — автоматически ответила Елена.

— Тогда нам будет интересно, — графиня легко и непринужденно перешла к «нам». Улыбка на ее бледных — словно в перламутровой помаде — губах казалась очень милой, почти дружеской.

На мгновение Лена почувствовала себя Полом (или Паулем?) Муад’Дибом в «Дюне». Точка в центре вселенной, от которой расходятся во все стороны бесчисленные мириады нитей и связей. Секунда абсолютного равновесия, когда ничего еще не решено, открыты все пути. Однако тронь одну, сделай выбор — и мир изменится, перечеркнув остальные вероятности, хотя бы для одного человека. А можно ничего не делать, потому что промедление — тоже выбор.

«А почему бы и нет, в конце концов?»

— Как мне к тебе обращаться?

— Флесса.

— Просто Флесса?

— Да.

— А они?.. — Елена качнула подбородком в сторону телохранителей.

— К ним обращаться не нужно, зачем? — Флесса даже удивилась.

— Они идут с нами?

— Разумеется, — Флесса удивилась еще больше. — Это моя свита.

Елена перевела дух. Все складывалось как-то… странно. Неправильно. Или наоборот, все шло, как и должно, только вот она сама чего-то не понимает. Не отпускало странное ощущение, что вот прямо сейчас был совершен по-настоящему судьбоносный выбор, и что-то стало предопределенным. А что-то наоборот, уже никогда не свершится. Как в тот час, когда она передумала и сняла петлю с шеи.

— Идем.

Шагать бок-о-бок с настоящей графиней было интересно и необычно. Высокая голубоглазая брюнетка ступала точно посередине улицы, ничуть не заботясь о том, кто или что идет впереди и позади. Пятерка телохранителей сдвинулась, образовав компактное построение в виде подковы, ловаг по имени Мурье шел впереди, растопырив локти, словно изображал ледокол или таран. Плащ он перевесил на левое плечо, пропустив двойной шнур под мышкой правой руки. Таким образом, меч оказался скрыт от сторонних глаз, а длинный кинжал, наоборот, на всеобщем обозрении. Встречные раздавались по сторонам, прижимаясь к стенам, также никто не спешил обогнать небольшую процессию.

— А я тебя помню, — и в самом деле неожиданновспомнила Елена. — Год назад ты проезжала здесь на боевом коне.

Флесса задумалась на пару мгновений и улыбнулась со словами:

— Да, в самом деле. Пантократор сводит людей причудливыми путями.

— Что тебе нужно? — повторила вопрос Елена.

— Ты, — бесхитростно ответила графиня.

— Я, — сказала лекарка, потому что… а что здесь еще можно было сказать?

— Видишь ли, — Флесса поправила черный плащ, который, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, был оторочен каким-то гладким глянцевым мехом. Сапожки мягко и легко ступали по камням. Елена чувствовала себя как человек, идущий рука об руку с инопланетянином. У них даже язык отличался, графиня выговаривала «с» с подчеркнутым шипением и регулярно опускала последние согласные. Нечто подобное Елена уже слышала урывками, когда тюрьму посещали бономы высокого полета. Судя по всему, это был не региональный акцент, а некая речевая традиция[34].

— Когда я хочу людей, я их покупаю, — сообщила Флесса с очаровательной и жутковатой непринужденностью. — Я захотела тебя, но ты не взяла деньги.

Тут уже Елена улыбнулась, скупо, одними краешками губ. Красивая была сцена с поклоном, можно было бы в кино вставить.

— Продаются все?

— Разумеется. Каждому человеку что-нибудь нужно. Каждый имеет желания, которые не может удовлетворить. Разные желания имеют разную цену. Деньги, знаки внимания, возможности.

Елена сочла за лучшее промолчать.

— Это было глупо, — продолжила рассказ графиня. — Но ты не казалась глупой. Это необычно. И это меня заинтересовало.

Они неспешно продвигались к реке. Мостовая ступала место более древней кладке, не каменной, но из дерева. Множество толстых спилов крепчайшего дерева уложили на песочно-гравийную подушку, отлакировали, залив промежутки смолой и получился настил, прочный и удобный. Память минувших веков, когда магия была таким же рабочим инструментом, как руки рабочих или чертежи архитекторов. А строительный лес еще не стал таким дефицитом.

Флесса повернула направо, в сторону одного из мостов. По пути встречалось все больше людей, народ покидал дома, чтобы принять участие в Поминовении. Елена примерно знала, как это будет, однако участвовала в подобном первый раз.

— И ты решила меня убить?

— Нет, конечно, — искренне удивилась Флесса. — Зачем? Я узнала, что ты берешь уроки фехтования.

Они ненадолго замолчали. Графиня распустила завязки плаща, скинула на руки одного из охранников, не предупредив и даже не взглянув на него. Тот принял одежду как само собой разумеющееся и в свою очередь передал какой-то личности, вынырнувшей из толпы. Под плащом обнаружилась серая куртка, широкий посеребренный пояс и уже знакомые темные чулки. Только золотой цепи на сей раз не было, и сапоги оказались менее понтовые, более утилитарные. На поясе Флессы висел широкий кинжал, оружие богато украшено — рукоять обвита золотой или позолоченной проволокой, притом кинжал не казался парадной декорацией. Красивая, но практичная вещь. Оценивая боковым зрением стиль спутницы Елена болезненно чувствовала поношенность своей одежды, стоптанность ботинок, кривоватую самодельную стрижку. Тот факт, что лекарка одевалась лучше и дороже доброй половины жителей Мильвесса, в данный момент не приносил утешения. Елена испытывала обыкновенную зависть и, в общем, не стыдилась того.

— И решила посмотреть, чего ты стоишь, — как ни в чем не бывало, продолжила Флесса.

— Зачем? Для развлечения?

— И это тоже. Однако не только.

Мост приближался, толпа была уже достаточно плотной. В отличие от обычного выходного дня, люди казались какими-то необычно тихими. Торжественными. Солнце окончательно скрылось за крышами, о нем напоминала лишь красная полоса вдоль невидимого за черепицей горизонта да еще многоцветное сияние купола Храма Шестидесяти Шести. Он был одним из самых высоких зданий в Городе и ловил призматическими куполами солнечный свет, когда на улицах средь домов уже царили сумерки.

Окна в домах светились огоньками, куда ярче обычного. По традиции в Ночь звезд на воде даже самые бедные зажигали хотя бы плохонькую свечку или несколько пропитанных жиром шнурков. А вообще согласно традициям полагалось освещать каждую комнату «длинной» свечой в виде спирали, которая разматывалась вручную по мере сгорания. Если огонек прогорит, не погаснув, от последнего и до первого луча солнца, это считалось добрым знаком. На заборах, столбах и прямо средь улиц чадили «огневые миски» — глиняные сосуды, в которые укладывались спиралью тряпки, затем все заливалось третьесортным воском и поджигалось. Выходила не столько лампа, сколько дымный костерок. Казалось, Мильвесс был поглощен тем, чтобы осветить себя как можно ярче.

— Я думала, что погляжу на все это с крыши дома. Или палубы, — вымолвила графиня. — Но из дома почти не видно реку, а мне говорили, что самое главное произойдет здесь. На мосту для нас уже приготовили место.

Среди горожан шныряли мальчишки — мелкие торговцы — зазывающие к прилавкам с дешевой снедью. Монахи вещали про богобоязненность, потрясая традиционными косичками-дредами или наоборот, светя лысинами. Музыканты играли, как в последний раз, причем, похоже, совершенно бесплатно. Преобладали дудки и самые простые гусли, также немало было «гудков», похожих на большие ложки с верхней декой из кожи. Играли на них сложно-хитрым образом, водя смычком по двум струнам и перебирая пальцами третью. Некоторые монахи пользовались колесными лирами, извлекая клавишами пронзительные ноты. Кажется, только божьи люди могли собирать пожертвования, остальные публичные развлечения шли бесплатно.

Флесса и Елена прошли мимо особо громкого и выразительного служителя культа. Высокий и тощий, очень смуглый, с густой копной темных косичек он отжигал с лирой как Джимми Хендрикс, выводя могучим гласом стихи покаянные, а также песнопения о расставании души с телом:

— Люди добрые, люди вольные,

Благочинные, сердобольные!

Мы возвестники благославия,

Открывайте дверь, быть вам в здравии.

Мы не ухари-куролесники,

А скитальцы мы, благовестники.

Вы, хозяева, кем бы ни были,

Быть сегодня вам с честью-прибылью![35]

Однако полностью исчезли уличные актеры, акробаты, также не видно было и проституток с астрологами. Видимо развлечения в Поминовение строго ранжировались.

— Мы остановились на том, что ты решила развлечься, — напомнила Елена.

— Да нет же! — досадливо передернула плечами Флесса. — Не только. О, смотри!

Обычно луна выкатывалась на небо одновременно с заходом солнца, так что по утрам и вечерам землю освещали два светила одновременно, будто передавая друг другу эстафету. Но в этот вечер серебристый диск ощутимо запоздал, и только сейчас проявил себя, когда тьма уже опускалась на Город. Обычно луна казалась белой, с желтым или красноватым отливом, сейчас же громадный диск отливал мрачной, торжественной синевой. Как в ту ночь на Пустошах, когда бригада отправилась в свой последний поход.

Появление ночного светила вызвало приступ гула, будто волна ударила в несокрушимый утес и отозвалась нескончаемым эхом. Многотысячная толпа выдохнула как единый организм, мужчины поднимали на руки детей и женщин, поднимая их ближе к небу, словно желая пожертвовать луне. После секундного промедления музыканты ударили по струнам и завертели колеса с новыми силами.

— Я не хотела тебя убивать, — объяснила графиня. — Зачем? Ты можешь мне послужить иным способом.

— Я никому не служу!

— Правда? — скептически изогнула бровь Флесса. — Так это не тебя я видела с ножом в руке над трупом?

— Это другое, — буркнула лекарка. — Это работа.

— Ну, так поработай на меня.

Елена посмотрела на графиню в упор. Произнесенные слова тонули в шуме, который все нарастал. Девушке было… странно. Не хорошо и не плохо. Усталость после тренировки у Чертежника столкнулась с адреналиновым ударом и породила закрученную смесь чувств. Ожидание, опасение, готовность к словесному поединку, нервное возбуждение. Дыхание перехватывало, пальцы подрагивали как у ребенка, которому нельзя открыть подарок. Сознание будоражил тонкий запах графской парфюмерии. Толпа вокруг электризовала воздух ожиданием, и женщина чувствовала себя частью единого организма, доведенного до крайности предвкушением чего-то удивительного. От всего этого шла кругом голова, как после хорошего глотка вина.

И — боже мой! — до чего же Флесса была похожа на Шену. Да, совершенно другой тип лица, другой голос, даже рост, но все же… В изгибе бледных губ, в прищуре уголков глаз скрывался призрак былого. Тех коротких часов — единственных за два минувших года — когда Елена чувствовала себя абсолютно счастливой.

Флесса замолчала и как-то странно глядела на спутницу.

— Что? — довольно агрессивно спросила пришелица из другого мира.

— Ты, — тихо, почти неслышимо на фоне людского гула произнесла графиня, и Елене почудилась нотка неуверенности в ее голосе. — Ты странная. И почему-то кажется, что я тебя знаю. Словно мы когда-то встречались. Очень давно…

— Мы встречались, — Елене было трудно говорить, горло перехватывало жаркой петлей, гул крови в ушах оглушал. — Тогда. Ты была на коне. С охраной.

— Нет, — почти прошептала Флесса, склоняясь к Елене. — Нет. Гораздо раньше. И твой взгляд…

Мгновение спустя графиня резко выпрямилась, как солдат на плацу при виде генерала. На ее лице — словно броневая заслонка опустилась — застыло выражение отстраненного спокойствия. То, как владела собой молодая аристократка, насколько быстро и полно вернула утраченный на мгновение самоконтроль, поневоле внушало уважение.

— Кажется, сегодня ночь, когда все что-нибудь вспоминают, — Елена постаралась перевести разговор в нейтральное, ни к чему не обязывающее русло.

— Да, — лаконично согласилась графиня, но Елена отметила, что спутница чуть подрастеряла высокомерное превосходство.

Деревянная мостовая закончилась. Набережная близ моста была вымощена широкими плитами, образуя площадь. Сотни, тысячи ног стучали и шаркали по камню кожаными, деревянными подошвами, а то и босыми ногами. Обширный людской поток собирался из улиц, как притоки большой реки, чтобы выплеснуться на широкий мост. В отличие от Земли, здесь на мостах не строили дома, зато над опорами через равные промежутки выделялись полукруглые балконы с низкими оградами. В обычные дни их занимали торговцы, а в праздники «бронировали» аристократы или просто богачи.

Навстречу стали чаще попадаться бономы со свитой или просто купцы из гильдий, а также цеховые мастера. Некоторых Флесса приветствовала сама, но большинству отвечала лишь кивком или просто игнорировала, принимая как должное знаки внимания. Елена следовала примеру других сопровождающих, которые не вмешивались в краткие переговоры хозяев и вели себя так, будто их здесь и нет. Видимо так требовал этикет — не проявлять свое присутствие, не отвлекать господ на суетные мелочи.

— Скоро начнется, — отметила графиня, когда небольшая группа заняла «свой» балкон. Внизу струилась река, чьи воды отражали свет луны, как обсидиановое стекло. Елена вдохнула прохладный воздух, чувствуя поток прохладной свежести. Обычно река изрядно воняла отходами многотысячного мегаполиса, но в ту ночь казалось, что водная магистраль чудесным образом очистилась.

— Итак, о работе, — сказала Флесса, поправив короткие волосы, выбившиеся из-под шапочки. Шапка была забавная, с хипстерскими наушниками, ей не хватало кошачьих ушек. Под лунным светом искрилась вышивка серебряным бисером и крошечными зернами жемчуга.

— У меня есть работа, — сказала Елена. — Она мне нравится.

«И в гробу я ее видела на самом деле» — продолжила мысль уже про себя.

— А мне нужен болван, — сообщила Флесса.

Елена замерла в недоумении. Спустя мгновение, прокрутив в уме услышанное, сообразила, что из-за произношения Флессы неверно истолковала слово «болван». Графиня использовала специфическую отглагольную форму, которая означала также и «манекен для тренировок» или в более широком смысле — партнер для учебных схваток.

— Я не фехтмейстер.

— Знаю, — отмахнулась графиня. — Ты ученица мастера. А мне нужен противник, с которым я могла бы регулярно оттачивать навыки. Достаточно сильный, чтобы стать достойным соперником, однако не чрезмерно, для этого есть мастера. Ты вполне годишься.

Елена помолчала.

— Ты можешь купить хоть целый отряд, — наконец сказала она. — Зачем я?

— Во-первых, потому, что таково мое желание, — отчеканила Флесса. — Кроме того, это я тебя нашла.

Несмотря на явную оборванность логики, это «я нашла» прозвучало закончено и исчерпывающе. Словно для Флессы все было очевидно, не требуя дальнейшего развития. И Люнна с ходу поняла то, чего никак не соображала Елена.

— Меня тоже могут купить, — меланхолично заметила она.

— Это возможно, — Флесса осталась спокойной, как будто женщины обсуждали стоимость новых туфелек. — Но риск меньше. И, кроме того, купить тебя сложнее.

Она посмотрела на Елену и улыбнулась.

— В чем я уже убедилась.

Елена опустила глаза и стиснула каменные перила до боли в пальцах, и без того натруженных учебным клинком. Игра лунного света опять на мгновение превратила Флессу в двойника Шены. Свет многочисленных факелов играл в глазах брюнетки мистическими огоньками, казалось, что они все же зеленого цвета, как у гигантской кошки.

Елена медленно вдохнула и выдохнула, стараясь, чтобы это выглядело незаметно. Ее знобило, как от лихорадки. Уши горели. Хотелось пропустить сквозь пальцы короткие локоны Флессы, выбившиеся из-под шапки, ощутить их шелковистую мягкость. Обхватить точеное бледное лицо горячими ладонями, всмотреться в глаза, чтобы понять, какого же они все-таки цвета. И почему в одно мгновение зрачки горят фиолетово-синими огоньками, а в следующее уже кажутся чистейшими изумрудами.

— Чего ты хочешь?

Ушедшая в борьбу с собственными демонами Елена сначала не поняла, что графиня обращается к ней. А затем началось.

Тихо, почти незаметно на общем фоне ударили колокола на городских башнях, но их бронзовый перезвон все равно услышали. И, словно десятки тысяч людей лишь того и ждали, наступила тишина. Гул неспящего Мильвесса умирал, как живое существо, как оркестр, замолкаюший инструмент за инструментом, нота за нотой пока, наконец, дирижер не отложит палочку финальным жестом. Музыка оборвалась, голоса стихали, остановился перестук многочисленных подошв, будто все разом остановились, замерли неподвижно. Весь мост, площади по оба его конца, прилегающие улицы, весь Город затих в ожидании. Лишь звонили, не умолкая, колокола на всех городских звонарнях.

И тут Елена обратила внимание, что речные волны едва заметно светятся. Настолько слабо, что невнимательный взгляд, скорее всего, не заметил бы, но достаточно явственно, чтобы понять — это не отраженный свет луны. Кроме того, луна отливала синим цветом, а вода источала нежнейший оттенок молочно-белого. Елена никогда не видела тропический океан с планктоном, но подумала, что, наверное, это именно так и должно выглядеть. Только пресноводное море тропическим не было, и планктона у берегов Мильвесса не водилось, тем более в реке.

Волшебство? Или какие-нибудь водоросли, микроорганизмы?

А может просто обыкновенное чудо?..

Берега пылали стенами огня от факелов и ламп, словно здесь была не одна река, а три — черная, а также две пламенных. Множество плавсредств, от крошечных лодок до небольших галер с убранными мачтами — чтобы проходить под мостами — заполняли речную гладь. Стены домов, подсвеченные красным, как будто светились в огне призрачного пожара.

— Вот оно, — Флесса подняла руку, указывая вдаль. Там, намного выше по течению, засияла россыпь бледно-розовых точек.

Они приближались вместе с ходом речных волн. Сотни огоньков, похожих на плывущие свечи, нет, скорее лампадки, что-то вроде китайских фонариков, которые запускались выше по реке. Толпа выдохнула, и прозвучало это как порыв урагана. А затем тысячи людей в едином порыве разразились криками и молитвами. Шум, как волна, растекался дальше по улицам, будто цунами, по мере того как дом за домом, человек за человеком подхватывали радостный клич. И, перекрывая все, отчаянно звонили колокола, словно пришел судный день. Однако не полыхнул ни один магический фейерверк, в эту ночь колдовству не было места на улицах богобоязненного Мильвесса.

Наступил час Поминовения. Время, когда души мертвых покидают мир, чтобы отправиться к Пантократору, где все прижизненные деяния окажутся в точности измерены, а затем каждому определен будет свой удел. Раньше в эту ночь завершался год, затем календарь изменился, однако Поминовение осталось. Странный праздник, в котором скорбь и память об ушедших причудливым образом объединились с весельем и жаждой жизни.

Маленькие кораблики плыли вниз, неся лампадки, чтобы уйти в залив и там исчезнуть в морской пучине, напоминая мертвым, что их не забыли, а живым о бренности всего сущего. Флесса откинула голову, закрыв глаза, словно упивалась моментом. Охрана сомкнулась теснее, толпа неистовствовала, и буря коллективного взрыва вот-вот обещала взорваться буйным весельем. Нынче вся столица, весь обитаемый мир отметят второй день празднества, время безудержного праздника, момент, когда осень считается завершенной, и приходит зима.

Елена склонила голову и крепче взялась за холодные перила. Камень, источенный годами, казался ноздреватым, как пемза, слегка царапал пальцы и быстро нагревался от жара, снедавшего фехтовальщицу изнутри. Ни к селу, ни к городу женщина вспомнила, что так и не вернула Чертежнику боевые перчатки.

«Что же со мной творится?»

— Купи мне меч, — отрывисто сказала Елена.

Флесса глянула на нее. Отблески розовых фонариков играли в темных зрачках дьявольскими огоньками. Графине только рожек не хватало, чтобы сыграть обольстительного суккуба.

«Это все Поминовение. Ночь грусти, ночь смерти. Час, когда что-то умирает, и что-то приходит в мир»

— Купи мне хороший меч с клеймом. И я поработаю твоим… «болваном».

— Хорошо. Жду завтра, к началу вечерней стражи. Если будешь достойным противником, позволю выбрать оружие в моем арсенале, — графиня смерила лекарку взглядом. — Мы примерно одного сложения, то, что подходит мне, будет хорошо и для тебя.

Елена вдохнула и выдохнула по бретерскому навыку, однако не сработало. Казалось, вместо прохлады она вдыхала чистый огонь, а тепло собиралось у сердца в обжигающую искру, рассылая по нервам уколы острого, на грани боли, возбуждения. Флесса глядела на фехтовальщицу, недоуменно и недовольно скривив губы, ожидая почтительного ответа.

— Палуба, ты говорила про палубу, — вспомнила Елена. — У тебя есть лодка?

— Лодка? — графиня сморщила благородный нос с таким видом, словно Елена сказала непристойность. — У меня есть корабль.

— Покажешь? — спросила Елена, глядя глаза в глаза, не мигая, в точном соответствии с заповедями Чертежника. — Никогда не видела ночного моря. Всегда хотела нырнуть в лунную дорожку на волне.

Шея Флессы дернулась, выдав момент, когда непрошибаемая аристократка оказалась по-настоящему выбита из колеи. Впрочем, ответ прозвучал выдержанно и спокойно:

— Покажу.

— Я знаю, где твой дом. Приду завтра к началу вечерней стражи.

Флесса посмотрела в спину уходящей Люнны. Провела рукой по шее, будто смахивая невидимую паутину. Покачала головой, наконец, дав некоторую волю чувствам.

— Мурье… — задумчиво спросила вице-герцогиня, краем глаза посмотрев на верного телохранителя.

— Да, госпожа, — отозвался с готовностью ловаг.

— Скажи, — все так же врастяжку проговорила женщина. — А бывало так, чтобы ты хотел кого-то жестко отодрать… Но внезапно понял, что отодрать намерены как раз тебя?

Мурье дернул щекой, нервно сглотнул, будто подавившись невысказанной сентенцией о словах, что не приличествуют дочери бонома и будущей владетельнице. В пляшущем свете факелов было видно, как лицо телохранителя запунцовело.

— Э-э-э… Бле-е-е, — ловаг запнулся.

— Хм? — изогнула бровь женщина.

Мурье снова двинул кадыком и неожиданно писклявым голосом мучительно выдавил:

— Становиться из охотника дичью… Такой опыт… мне не чужд.

— И что из этого получилось?

Ловаг уже синел, пытаясь одновременно не подавиться, удержать на лице бесстрастную маску и отвечать на вопросы с должным почтением. Судя по нервно дергающимся губам, он быстро перебирал возможные ответы, притом ни один не казался достаточно хорош.

— Это было… Необычно — произнес он, в конце концов.

Флесса ограничилась кивком, дескать, сказанное услышано. Последние огоньки мелькали под мостом, знаменуя конец Поминовения. Мильвесс на глазах превращался в карнавал пополам с борделем. Даже монахи меняли репертуар, напевая жизнерадостные славославия Пантократору, Отцу жизни.

— Приготовь мою яхту. Пришли завтра носилки к дому этой, как ее…

— Баалы.

— Да.

— Будет исполнено.

Глава 17

Звезды на воде

Мильвесс гулял. Широко, с душой, как могут оттягиваться напропалую несколько сотен тысяч людей, которые прожили еще один год, притом не худший, а если поразмыслить, то и вполне хороший.

Зимой хозяйственная жизнь, конечно, не остановится, но становится полусонной, замедляет обороты по мере наступления штормов. Господа сворачивают междоусобицы и начинают договариваться о выкупах, а также кого с кем породнить и во сколько это обойдется. Стряпчие с прокурорами радостно потирают запачканные чернилами пальцы в ожидании долгих раундов судебных баталий. Кстати, Елена тоже ввязалась в запутанную юриспруденцию столицы, чему давно была не рада. Впрочем, об этом — в свое время.

Процветание и оживленная торговля ждут разве что хозяев сланцевых залежей и торфяников. До самой весны Мильвесс, да собственно любой город, деревня, дом станут дымить горючими камнями, а также мхом, отгоняя стужу. Хотя, пожалуй, свечники тоже порадуются долгим ночам, но умеренно, все равно жизнь абсолютного большинства людей привязана к солнцу. Искусственный свет — вынужденная необходимость, а лампы и свечи — роскошь.

Разбойники переведутся, спрячутся по селам, хуторам и замкам, потому что злодействовать на дорогах по зимнему хладу невыгодно. Зато в городах преступная деятельность прибавит обороты, потому что тьма лучший друг лихого человека.

И конечно свадьбы. Летом юноши и девушки присматриваются друг к другу, прицениваются в сложном и запутанном торге, где принимаются во внимание десятки параметров, от престижа семьи до банальной возможности зачать дитя, будущего работника и кормильца. Первые взгляды сменяются робкими перемолвками, дальше шаг за шагом доходит до «гостевых ночей» с опасным лазанием через заборы на чердаки. А там уже и «пробные ночи», после которых влюбленные (или просто трезвомыслящие) молодые люди (а также их родители) соглашаются, что — да, пора. Недаром позднее лето и ранняя осень еще называются «детскими месяцами».

Все это будет. А сейчас — праздник, второй день Поминовения.

Елена пробиралась через людные улицы как челнок по бурной реке. Одна рука привычно касалась поясной сумки, другая под плащом, на рукояти ножа.

— Красавчик, не желаешь ли?.. — проститутка с черной лентой на символическом чепце показала медное кольцо во рту, поиграла языком в отверстии, обещая неземные наслаждения. Увяла, опустив глаза, когда разглядела лицо «красавчика» под козырьком. В следующее мгновение опять загорелась надеждой, что, быть может, девушка в мужской одежде и пристрастия имеет соответствующие. Елена прошла мимо, слегка улыбнувшись. Впрочем, девица не осталась без внимания, к ней с ходу подкатил лихой парень, по виду типичный забияка и полубандит со щегольским топориком за широким поясом.

Послеполуденное солнце грело щедро, даже с перебором. В плаще было жарковато, Елена слегка пожалела, что накинула теплую одежку. Она деловито шагала по каменной мостовой, отвергая все соблазны праздничного Мильвесса. Под сердцем снова разгорался огонек, электризуя нервные окончания. Женщину слегка потряхивало в ожидании странного.

Мимо прошагала очередная группа каменщиков под охраной горских наемников. Их поругивали, иногда бросались огрызками, но скорее для порядка, чем из настоящей злости. Длиннющую Башню видно было даже отсюда, через реку и кварталы южного берега. Возводили ее ударными темпами, прямо как социалистическую стройку, и в нарушение всех законов. Высоченные резиденции некогда были одним из главных элементов городского пейзажа, каждая сколько-нибудь приличная семья, гильдия и цех считали делом чести возвести этакий шпиль. Внутри скрывались хитрые механизмы и подъемники, а из подвалов разбегались скрытые тоннели. Постройка одновременно демонстрировала богатство и служила надежным убежищем при бунтах, войне цехов, а также прочих волнениях[36].

Давным-давно высота шпилей была ограничена под предлогом того, что негоже строить каменных монстров, кои высятся над Храмом Шестидесяти Шести. И небоскребы пришлось урезать до единого стандарта. Однако два года назад Остров (точнее правящая фамилия) добился разрешения возвести мега-башню как в старые времена. Постройка вознеслась к небу на восточной окраине города, завершая длинную улицу — аналог центрального проспекта, который тянулся через всю южную часть Мильвесса, упираясь в площадь перед императорским дворцом. Само тело башни уже было завершено, теперь бригады строителей заполняли щебнем промежутки меж двумя стенами — внутренней и внешней.

Елена быстрым шагом обогнала группу хорошо одетых горожан, солидно обсуждавших, во что им обойдется привилегия водяного колеса для мастерской. Разговор очень быстро перешел на тему новых поборов и сукновальных мельниц. Тут собеседники утратили всю респектабельность, и беседа мгновенно превратилась в скандал, привлекающий все новых и новых участников. Тема действительно была весьма болезненной — император в попытке заполнить пустую казну начал ограничивать аренду агрегатов с водяным приводом и закрывать руками своих эмиссаров уже имеющиеся. Так освященные годами традиции пользования превращались в дорогие привилегии для состоятельных цехов. Богатые «отбивали» расходы, продавая услуги далее вниз по пищевой цепи, все это подогревало и без того неспокойную столицу, как плотно закрытый котел.

— Долой винную монополию! — прокричал кто-то совсем рядом и, судя по стуку подошв, пустился наутек под шум начавшейся потасовки

Елена оставила за спиной драку, которая словно черная дыра притягивала к себе уже совершенно сторонние конфликты наподобие веры в Одного или Двух, затяжной междоусобицы сукновалов и сукноделов, внутрицеховые споры оловянщиков и медников, а также прочие вопросы, которые были тюремной лекарке глубоко фиолетовы.

Судя по крикам и свисткам, на место побоища уже вызвали квартальных стражников, так что вероятно на днях Елена будет лечить в тюрьме кого-нибудь из наиболее рьяных зачинщиков. Она шла мимо рядов «общепита», игнорируя здоровенных теток, восседавших на горшках с горячей едой. Резчики жареного мяса устраивали маленькие представления на прилавках, жонглируя товаром как японские повара, рассекая свинину едва ли не в воздухе. Как говаривали в Ойкумене «город ест свинью, деревня корову». Мясо было дороговато, так что куда большим спросом пользовались куриные и рыбные пироги, похожие на расстегаи с куском жирной печени на верхушке. Их полагалось резать таким образом, чтобы каждый треугольный ломоть венчался своей долей печенки. Особым деликатесом (и самым дорогим блюдом «уличной» кухни») являлась свинина, вываренная не менее одной стражи в четырех водах. От мяса оставалась главным образом соединительная ткань, вкусом напоминающая краба, и блюдо заказывали, в том числе, как лекарство для больных суставов.

Съесть что-нибудь казалось очень хорошей идеей, желудок настоятельно требовал пищи, однако Елена следовала золотому правилу Чертежника — если не знаешь в точности, что ждет тебя в будущем, лучше оставь живот пустым. Кроме того поедать что-либо на улице было не слишком разумно. Недаром самой распространенной болезнью в Мильвессе были диарея и прочие хвори желудочно-кишечного тракта.

Очень кстати на дороге попалась группа торговцев солеными гусями, есть что-либо сразу расхотелось. Соленая птица и рыба, похожая на бескостную хрящеватую сельдь, были наследием голодных веков с дефицитом соли. Еду не столько солили, сколько заквашивали «в собственном соку», зачастую даже без бочек, просто в земляных ямах, пересыпая минимумом самой дешевой соли Острова. С точки зрения Елены это нельзя было не то, что есть, но даже находиться рядом, особенно под ветром. Тем не менее, беднота Мильвесса и даже часть зажиточных горожан наворачивали омерзительную жратву с превеликим удовольствием, благо стоила она дешевле дешевого. Соленый гусь считался еще и полезным, соответствующую диету прописывали для восстановления после тяжких болезней живота.

Елена пропустила шествие рыбников, которые разбрасывали из корзин мелкую рыбешку на похлебку беднякам. Обогнула на всякий случай группу бандитского вида молодцев при кольчугах и щитах, некоторые даже в полноценных шлемах с забралами как у птиц, с выдающимися вперед «клювами». Поди, угадай, это чьи-то телохранители, или нанятые цехом «торпеды», или просто буяны, которые дальше к ночи организуют какой-нибудь погром. Близился Турнир Веры, так что и без того воинственный Мильвесс полнился вооруженным людом, окончательно превращаясь в своего рода военный лагерь.

Елена отметила, что на улицах появились бумажные самолетики. Похоже, сделанная мимоходом игрушка двинулась в народ, завоевывая детские сердца квартал за кварталом. Стало немного стыдно, потому что бумагу детишки для своих забав точно не покупали. А на прилавках уже продавали вольные версии с приклеенными головами драконов и прочей волшебной жути.

Проходя мимо дома какого-то цирюльника, Елена посмотрела на деревянную башку горгульи под крышей. На башке сидел упитанный мяур, довольно щурясь желтыми глазами. Здоровенные когти глубоко ушли в дерево, короткие уши вращались как локаторы, отслеживая тончайшие нотки уличного шума. Скорее всего, это — зверь, не горгулья — был квартальный талисман. Рептилоидных кошек в Мильвессе любили, как и почти во всей Ойкумене. Подкормить мистическое животное было за честь, а обидеть мяура считалось большим грехом.

Серый зверь посмотрел прямо на Елену, овальные зрачки расширились, будто узнавая. Животное молча проводило женщину немигающим взглядом. Бывшей аптекарше вспомнился Господин Кот с Пустошей. Стало немного грустно и захотелось узнать, как он там? Получает ли каждое утро достойную порцию свинины, как прежде? Сколь-нибудь достоверные новости с Пустошей до Мильвесса не доходили, только общие слухи, которые побуждали все больше городской бедноты сниматься с места и отправляться в далекое путешествие на север, где смерть шла под руку с человеком, зато имелась ничейная земля в достатке. Впрочем, немного зная Сантели, Елена не сомневалась, что в магических пустошах кипит жестокая междоусобица бригад. Если уже не отгорела, закончившись чьей-нибудь решительной победой. Было бы хорошо встретить живого Шарлея…

Дома Елену ждали Баала и письмо, выписанное каллиграфическим почерком на листе настоящего папируса. Курьер в цветной ливрее переминался с ноги на ногу, дожидаясь ответа, похоже, не первый час. Елена ожидала увидеть текст, соответствующий роскошному листу и печати зеленого сургуча, однако послание оказалось лаконично и, похоже, написано лично отправителем, без услуг секретаря. Флесса извещала «болвана» о том, что решила перенести спарринг на другой день и приглашает «мастерицу Люнну, горожанку и достойную особу» к середине вечерней стражи на причал. К обусловленному сроку прибудут носилки. Обратная доставка гарантируется по любому желаемому адресу.

— Круто зажигает графиня, — заметила Елена, переворачивая лист, чтобы убедиться в отсутствии приписок.

— Графиня? — скептически хмыкнула карлица, поправляя длиннющий зеленый шарфик, повязанный на манер тюрбана. — Сюда смотри, — она ткнула пальцем в небольшой значок на печати.

Елена добросовестно посмотрела на завиток, похожий на пятиугольный шатер с коническим навершием.

— Деревня, — вздохнула карлица. — Учить тебя еще и учить. Это «корона достоинства». Рисуется над гербовым щитом, чтобы сразу показать ранг обладателя. Твоя покровительница не графиня. Она герцогиня и «аусф».

Что такое аусф Елена знала, Эта приставка к фамилии означала, что владелец не только благороден, имея за плечами десять поколений аристократических предков, но и владеет землей с, по меньшей мере, одним городом, личным замком, лесом и портом. Толкование допускало очень широкие границы, например, за лес прокатывала большая роща, порт вполне мог оказаться речным, а то и просто большим мостками на озерце. Однако черная графиня точно не относилась к тем, кому приходилось шаманить с формулировками.

Хотя не графиня, да. Герцогиня, пусть и «вице».

«Карабкаюсь по социальной лестнице»

— Причем из довольно старого рода, поэтому корона простая, — продолжила геральдический ликбез карлица. — Такие рисовали после того как рухнула Старая Империя и выполнять сложные каллиграфические рисунки стало некому. Потом гербы опять усложнились. Так что этим… — она всмотрелась в письмо. — Вартенслебенам пара веков точно есть. Не приматоры, но очень и очень достойно.

Баала посмотрела на квартирантку и со всей искренностью дала совет:

— Лови момент.

— Что? — не поняла Елена.

— Лови шанс, — снова терпеливо посоветовала карлица. — Молодая наследница из хорошего рода, пусть даже с другого конца Ойкумены, это не свинья в корыто чихнула. Считай, Пантократор на тебя удачливым пальцем указал. Сначала в постель, потом, глядишь, в слуги. А после и лекарем семейным, отчего бы и нет?

Елена хотела сказать сразу много разных вещей, в первую очередь повторить уже сказанное Грызуну-Мурье относительно того, что проститутки — в противоположном направлении. Но передумала. Это Ойкумена, здесь так принято, здесь так живут. И, говоря по совести, если бы какая-нибудь наследница мегакорпорации обратила внимание на рядового горожанина, пригласив для начала в круиз на личном джете, сколько людей повторили бы рекомендацию Баалы, пусть и в другой форме?

Курьер переминался с ноги на ногу, наверное, все ждал ответ. Елена отослала его, передав, что спаслание приняла и будет ждать экипаж. Карлица одобрительно покивала, кликнула вдову, приказав греть воду для ванны, затем потащила квартирантку для примерки всевозможных аксессуаров. В конце концов, Елена категорически отвергла подвески, серьги и кольца. Отбилась от косметики, замешанной на сале, уксусе, саже, скипидаре и прочих сугубо натуральных ингредиентах. Однако согласилась на перчатки до локтей с тиснением, а также чокер из деревянных плашек с инкрустацией медной проволокой. И на розовую ленту, повязанную чуть ниже левого колена, так, чтобы концы свисали до щиколотки. Смесь бижутерии с мужским костюмом оказалась довольно интересной. Умеренно строго и в то же время необычно. Ах, какой роскошный косплей мог бы выйти… Или модель для игры.

В назначенный час небольшой эскорт уже стоял у дверей за каменной оградой. Четыре носильщика, трое вооруженных бойцов. Елене как раз хватило времени, чтобы принять ванну, переодеться в чистую смену и причесаться.

— В добрый путь, — одобрительно напутствовала Баала. Неожиданно поднялась на цыпочки, притянула Елену за шею и коснулась губами щеки постоялицы.

— Не робей.

— Не буду, — честно пообещала Елена, чувствуя как озноб возвращается, щекоча кончики пальцев. Не предвкушение, но скорее ожидание чего-то нового, странного, неведомого. Глас рассудка настойчиво требовал остановиться, все обдумать и взвесить. Не рисковать мутным приключением с аристократкой высокого полета. В конце концов, не палиться хрен пойми как, учитывая, что где-то по Ойкумене бродят красноглазое чудовище и Раньян, а за ними, в свою очередь, скрываются таинственные заказчики, желающие упокоить «Искру» навсегда.

Да, здравый смысл просил остановиться. Но Елена устала прятаться, устала… от всего устала. И потому собиралась отдаться жару под сердцем, испытать настоящее, будоражащее кровь Приключение, а там будь, что будет.

Будь, что будет.

«Хочу, наконец, нырнуть в море. Хочу проплыть по лунной дорожке»

«Я хочу!»

— До завтра, — сказала она карлице. — Вернусь после тюрьмы.

— Тюрьмы! — фыркнула карлица. — Завтра ты проснешься на атласе и позавтракаешь с золотой тарелки!

— Вернусь после работы, — повторила Елена. — Простыни преходящи, а тюрьма вечна, и серебро у нее надежное.

— И то верно, — очень серьезно согласилась Баала. И добавила, подумав пару мгновений с искренним уважением. — А вот ты умная.

Путешествовать в носилках оказалось удобно, недаром среди богачей это было крайне популярно. К тому же низким сословиям прямо запрещались конные прогулки в городской черте, а приличный человек зря ноги не бьет и обувь не снашивает. Мерное покачивание носилок и ритмичный топот босых ног носильщиков успокаивали, даже навевали приятную дремоту. Легкие занавески надежно скрывали человека внутри, открывая притом широкий обзор наружу. Сидеть на бархатных подушках с волосяной набивкой тоже было весьма приятно.

Елена откинулась на плетеную из лозы спинку кресла и лениво подумала, что все значимые события в ее жизни происходят вечером, как правило, на закате, как сейчас. На всякий случай проверила нож за поясом, подтянула выше перчатки из тонкой кожи. Губы зудели, как от подкожной щекотки, дыхание чуть перехватывало, так что приходилось вдыхать глубоко и часто.

За бортом паланкина открылась по-настоящему аристократическая часть Города. Районы богатых домов, ухоженных парков, роскошных лавок с настоящими витринами из настоящего стекла. Елена почувствовала себя неуютно, стиснула зубы и сжала кулаки, отметая робость. Нет, к чертовой матери, она хочет Приключения и получит его, а весь мир пусть горит огнем.

Мимо проскакала кавалькада всадников, гремя подковами, высекая искры из брусчатки. Поодаль кто-то надрывался, вопя во весь голос про неправедные деньги из презренной бронзы, а также какую-то диспенсацию богопротивного указа Императора. Похоже, и в богатой части Мильвесса жили не скучно, а волновались о том же, что и бедняки. Ну да, логично, деньги то одинаковые, серебро в сундуках купцов и бономов легчает точно так же, как в дырявых карманах городской бедноты и ремесленников.

Ветерок, напоенный морской свежестью, дернул занавесь, принес на крыльях сквозняка запах моря. Даже и не запах, если вдуматься, а скорее атмосферу, нечто сложно-осязаемое, однако вполне определенное. Свидетельство того, что рядом вода, много воды.

Процессия свернула налево, к югу, минуя Верфь. Неподалеку безостановочно гремели кузни, где плющили медь для обшивки днищ больших судов. Далеко не все гавани были заражены морским древоточцем, как в море близ Пустошей, но встречалась эта дрянь довольно часто. Всего лишь одно создание, похожее на личинку майского жука, могло, размножившись, превратить корабль в трухлявое решето менее чем за год. Боролись с напастью разными способами, от магии до всевозможных смоляных обмазок. Но самым надежным (и дорогим) решением была металлическая обшивка. Точнее многослойный сэндвич из бумаги, сала, воска, серы, рыбьего клея и уж после — медного листа. Интересно, кто здесь работает, несмотря на праздничный день?

А еще интересно, на что похож корабль графини-герцогини?

Носилки тем временем спускались по лестнице, которая уходила прямо в море. Здесь располагалась временная стоянка небольших судов, которые подходили, чтобы принять на борт высокородных пассажиров и малогабаритный груз, а затем сразу отчалить. Было время прилива, так что шагать пришлось недолго. За спиной оказался небольшой храм с крышей зеленого цвета (та же медь, позеленевшая за много лет), посвященный какому-то покровителю морских путешествий. Вдоль верхних ступеней шла череда страшноватых колонн — «столбы грешников» — из гладкого камня высотой два человеческих роста. На верхушке каждого столба торчал неугасимый светильник, сделанный из пиратского черепа. В наступающих сумерках пустые глаза и зубастые оскалы мертвых голов светились замогильным желто-синим огнем.

А впереди…

Солнце на закате казалось маленьким, не больше полугроша, теплого красного цвета с добавлением желтых оттенков. Как леденец из вываренного сиропа в медовой глазури. В небе медленно проплывали рваные тучи, не раздерганные буйным ветром, а клочковатые, будто лохмотья шерсти от стрижки овец. Мелкие волны были темными, однако не черными, скорее как цветное стекло, с готовностью отражающее свет, однако не принимающее в себя ни единого лучика.

И у нижней ступеньки, тонувшей в осенних волнах, удерживался прочными канатами личный корабль Флессы, очень похожий на деревянного лебедя — сплошные изгибы, плавные линии, только единственная мачта пряма как линейка. Хозяйка стояла на корме, скрестив руки на груди, обрисованная белой каймой света от умирающего на горизонте солнца.

Паланкин дрогнул на плечах носильщиков, опустился, стукнув о камень резными ножками с бронзовой оковкой.

— Милости просим на борт, — сдержанно сообщил один из охранников, отдергивая занавеску.

Яхта — назвать по-иному небольшой корабль язык не поворачивался — скользила по волнам, ловя треугольным парусом играющий ветер. Корабль был не одинок, этим вечером немало судов отправилось под лунный свет, чтобы усладить хозяев изысканной прогулкой. Благо тепло все еще задерживалось в этом уголке мира. Небольшая команда умело направила яхту вдаль от берега, к заходящему солнцу. Флесса пригласила гостью за круглый столик, установленный на баке… или как там правильно называлась кормовая надстройка.

Неотлучный Мурье занял позицию по левую руку от рулевого. Он принарядился, видимо в честь праздника или сообразно какому-нибудь этикету. Поверх бригандины красовался щегольской шарф очень крупной вязки, похожий на морской снуд. Такие часто надевали под стальной горжет для амортизации, но у телохранителя шарф был выполнен как самостоятельный элемент одеяния. Голову прикрывал огромный берет с позолоченной бляхой у левого виска. На металле чернел уже знакомый Елене герб Вартенслебенов, выгравированный ядом ос.

Гостья, не чинясь, заняла предложенное место. Елена глотнула из небольшого стакана жидкость, похожую на тягучий сок. Кажется, в нем даже имелась пара алкогольных градусов.

— У тебя хороший корабль, — сказала лекарка, салютуя стаканом хозяйке.

— Да, — согласилась Флесса. Ее голос прозвучал низко, с едва заметной хрипотцой. Синие глаза блестели огромными зрачками, словно хозяйка воспользовалась белладонной.

Сегодня аристократка надела нечто, похожее на пижамную пару из легкой ткани сине-фиолетового цвета с многочисленными нашивками овальных лоскутков. Высокий, открытый спереди воротник доставал до нижней челюсти и был отделан изнутри тончайшими кружевами. Завершали образ сапоги из очень тонкой кожи без выраженной подошвы, что-то среднее между обувью и чулками. Цветовая и лоскутная комбинация была вырвиглазной, однако, по-своему интересной.

— И ты красивая, — Елена решила, что стесняться и комплексовать не имеет смысла. Также как и отыгрывать поход за коллекцией лютневой музыки шестнадцатого века.

— Интересно, — Флесса наклонилась чуть сбоку, мимо столешницы, провела кончиками пальцев по елениной ноге, нащупывая узел розовой ленты. Пропустила между пальцами гладкую ткань. — Никогда такого не видела. Вызывающе. Привлекательно. Где это носят?

— Далеко на… — Елена осеклась на слове «север». — Юге. Во всяком случае, мне так говорили.

— Ты не бывала на юге, — прозвучало неопределенно, вроде и не вопрос и не констатация.

— В мире множество мест, где мы не бывали, — гостья снова подняла бокал. Фруктовая «газировка» оказалась коварной, и градус в ней скрывался отнюдь не символический. Флесса откинулась на резном стуле и в свою очередь отпила глоток жидкости чайного цвета с явственным запахом коньяка, разбавленного чем-то яблочным. Виночерпия поблизости не наблюдалось, дамы наливали себе сами.

— Это верно, — Флесса играла голосом, как огромная кошка. — Кажется, ты не ищешь простых украшений.

— А ты не носишь платья, — заметила Елена просто так, для поддержания беседы.

— Не люблю, — передернула плечами герцогиня, тень раздражения пробежала по ее лицу, впрочем, быстро растворившись.

Отсюда, за несколько миль от берега, Мильвесс казался игрушечным. Сказочный город, нарисованный акварелью на огромном полотне. Все краски чуть размыты, смягчены сумерками, все уродство огромного города скрыто в тенях. На виду лишь красота и огни. Магические фейерверки распускались волшебными лепестками высоко в небе, планировали угасающими искорками, тая над крышами.

Елена осторожно наколола крошечной вилкой что-то похожее одновременно на оливку и сливу. Сладкий сок защекотал гортань, распустился на языке тонким вкусом фруктового сада.

— Спасибо тебе, — искренне поблагодарила Елена. — Спасибо, я никогда не видела Мильвесс с моря. Он… красивый. И вечер красивый.

— Благодарю, — Флесса спрятала кошачью улыбку за бокалом. — Кто ты?

— Что?

— Кто ты? — повторила хозяйка яхты, закидывая ногу за ногу.

Елена помолчала, крутя стакан в дрогнувших пальцах. Уголком глаза поймала силуэт напрягшегося Мурье. Посмотрела прямо в глаза герцогини.

— Я Люнна.

— Я знаю, — улыбка танцевала в уголках губ Флессы, одновременно маня и грозя. — Так тебя зовут. Но кто ты на самом деле?

Елена сжала губы, переживая вспышку, настоящий флешбэк, расколовший память.

«Кто ты?» — спросила Шена в ту единственную ночь, у костра. Зеленоглазая валькирия. Самый близкий человек на свете. Тень, сохранившаяся ныне лишь в памяти огненновласой подруги.

Хотелось покрепче взять высокомерную герцогиню за плечи, тряхнуть, словно куклу, выбить из нее это сходство с любимым человеком. В жилах кипела злость. Желание поджечь весь мир. Теперь Елена могла, не таясь самой себя, прямо назвать чувство, которое захлестывало ее как приливная волна.

Вожделение, острое, болезненное, как острие кинжала. Как поединок до крови. Как бокал крепчайшего вина, что сбивает с ног.

Елена поставила стеклянную безделушку стоимостью в пару недель ее тюремной работы. Ответила Флессе прямым, безжалостным взглядом человека, который видел жизнь и видел смерть. Все казалось неважным, легким. Только огонь в сердце был настоящим.

— Убрать парус, — негромко приказал Мурье где-то на краю света, в другой вселенной. — Отдать якорь. И вон с палубы. Я на руле.

Елена встала, шагнула к Флессе, благо столик был небольшой и понадобился только один короткий шаг. Посмотрела сверху вниз, наслаждаясь моментом и выражением глаз аристократки, где как в калейдоскопе мелькали удивление, неуверенность, непонимание. Спиной лекарка чувствовала буравящий взгляд Мурье, готового в любой момент выхватить меч.

— Лунная дорожка, — тихо сказала Елена, чувствуя тепло дыхания Флессы. — Всегда хотела нырнуть в нее. Луны сегодня не видно. Но ее можно представить.

Она выпрямилась и шагнула к низкому борту, расстегивая на ходу пояс, снимая перчатки. Одежда опускалась на палубу, предмет за предметом, пока на лекарке не остались лишь ошейник-чокер, разрубленные монеты на шнурке, а также «японская» повязка. Кожаная кепка упала поверх рубашки, венчая композицию.

— Ты со мной? — спросила Елена в пол-оборота.

Флесса закусила бледную губу, ее глаза сверкали отраженными всполохами магических фейерверков.

— Ты дьявол, — прошептала герцогиня, стиснув кулак так, что побелели костяшки. Кольца темнели тонкими ободками, обвивая пальцы, словно золотые змеи.

— А может, подкупленный убийца? — Елена ступила на борт, чувствуя под пальцами твердое дерево. Прошлась по узким перилам, раскинув руки, запрокинув голову. Кожа пошла мурашками, но молодая женщина не чувствовала холода, наоборот, будто языки невидимого пламени скользили вдоль тела, не касаясь кожи едва на волосок.

Два шага на кончиках пальцев в одну сторону, разворот и обратно. Быстро, легко, как настоящий боец, как прирожденный убийца с грацией охотящегося тигра. Чертежник был бы доволен.

— Кто же я? — спросила женщина у моря, неба и звезд на воде. Отражения небесных светил казались едва ли не ярче белых точек над головой.

— Я тень в сумерках. Я отражение в океане. Я танец на ветру. Я Люнна!

Флесса невольно вскрикнула, когда гостья шагнула за борт одним уверенным движением. Оттолкнулась и на мгновение замерла в воздухе, наслаждаясь чувством невесомости. Затем непроглядная тьма приняла ее почти без всплеска.

Елена ожидала холода, термического удара, перехваченного дыхания. Однако пресноводное море встретило ее мягко, как хорошо прогретая ванна. Очевидно, яхта проходила в полосе теплого течения, подпитываемого глубоким источником.

Господи, как это было хорошо…

Она проплыла вдоль борта, наслаждаясь слабым покачиванием едва заметных волн. Как в колыбели, как в космосе, где тьма вверху и внизу, нет ни холода, ни жары. Есть лишь мгновение блаженства, что тянется, не заканчиваясь.

Удар, брызги. Флесса вошла в черный обсидиан воды как профессиональный спортсмен. Да, естественно, что хозяйка собственного корабля умеет плавать. Герцогиня вынырнула почти сразу, отфыркиваясь, высматривая Елену диковатым взглядом. Кроме перстней на аристократке было только золотое украшение, состоящее из обруча на шее и тончайших золотых цепочек, спускающихся двумя симметричными каскадами на грудь и спину, меж лопаток. Судя по тому, что Елена не видела цепочек прежде, ювелирное чудо скрывалось под «пижамой».

Обе женщины синхронно двинулись, описав полукруг, словно акулы вокруг невидимой точки строго посередине между ними. Елена вытянула руку, Флесса ответила тем же, как отражение в зеркале. Белые звезды танцевали на волнах. Тонкие пальцы вице-герцогини были холодными и сильными. Елена притянула к себе Флессу и, удерживаясь на плаву ритмичной работой ног, обхватила другой рукой за шею, притянула к себе.

— Кто ты?! — шепот Флессы звучал словно крик. Как будто два слова могли прикрыть щитом от неизбежного. От момента, когда не останется ни безродной горожанки-тюремщицы, ни гордой наследницы благородного дома. Лишь море, черное небо с выколотыми точками звезд и безумный огонь в крови, для которого нет преград и стихий.

— И почему я знаю тебя… Откуда я помню этот взгляд? — прошептала Флесса, отвечая на объятия.

Легкое течение вынесло их прямо к якорной цепи. Елена крепко ухватилась левой рукой за металлические звенья, прижала к себе темноволосую женщину еще крепче, чувствуя, как впиваются в кожу золотые цепочки. Это было почти больно, но боль странным образом подстегивала чувственность, отзывалась в нервных окончаниях до дрожи в ногах. Хорошо, что больше не нужно грести…

— Кажется… — сказала лекарка молодой герцогине в самое ухо, мраморно белое. — Нам точно нужна кровать.

— О, да… — Флесса наклонила голову и скользнула губами по шее гостьи чуть ниже деревянного украшения, рядом с ключицей. Поднялась выше, прихватив зубами мочку уха. Кожа герцогини была прохладной, а дыхание наоборот, горячим.

— Мурье? — спросила Елена, чувствуя, как хрипотца скребет по горлу.

— Забудь про него, — выдохнула Флесса. — Он тень, его нет.

Неожиданно Елена рассмеялась, закинув голову, словно открывая шею для укуса, жмурясь в гримасе болезненного наслаждения.

Флесса чуть отстранилась, с удивлением посмотрела на лицо молодой женщины. Обычно нахмуренный лоб тюремной медички разгладился, мокрые волосы легли на него стрелками.

— Я подумала о двух…

Елена не удержалась от нового приступа смеха. Теперь улыбнулась и Флесса, как-то очень по-человечески, неуверенно. Будто человек, что с детства отвык от искренней радости и настоящей улыбки.

Елена вновь притянула герцогиню, переложив на нее ответственность за удерживание цепи. Провела кончиками пальцев вдоль спины, и ровный перебор ногтей споткнулся о ряд параллельных линий на мраморно гладкой коже. Шрамы… несколько старых шрамов. Флесса вздрогнула, дернулась, пытаясь высвободиться, ее точеное лицо перекосила гримаса, похожая на всплеск ужаса. Елена прижала женщину крепче, преодолевая сопротивление, и наконец, поцеловала.

Это был огонь и лед. Взрыв, столкновение вселенных, атомный огонь, ураганом проносящийся сквозь каждую клетку, каждый нерв двух соединившихся тел. Битва и победа без высокомерного торжества. Схватка и поражение, в котором не было ни потерь, ни унижения проигравшего. Это был… просто поцелуй, бесконечный как остановившееся течение времени. Прекрасный, как мечта, что представлялась недостижимой, однако вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки. Пламенный как сердце звезды и нежный как прикосновение паутинки.

— Боже мой, — простонала, почти всхлипнула герцогиня, когда в легких, наконец, закончился воздух. — Бог мой…

— Я подумала, — заново ухватила почти выскользнувшую мысль Елена. — О двух вещах.

Острые ноготки Флессы в свою очередь прошлись вдоль ее позвоночника, царапнули поясницу. Узел повязки, заменяющей нижнее белье, развязался, будто сам собой, неспешное течение утащило полосу белой материи дальше. Затем узкая, но крепкая ладонь наследницы Вартенслебенов опустилась дальше, следуя вдоль плавного изгиба уверенным, ласкающим движением.

— Первое… — Елена положила голову на плечо Флессы, дрожь пробегала по мышцам, заставляя пальцы на плечах герцогини конвульсивно сжиматься подобно кошачьи когтям, глубоко впиваться в мокрую кожу. — С опытом у меня все нехорошо.

— Не сомневалась, — хмыкнула герцогиня, чья ладонь и пальцы действовали в такт елининым, только намного увереннее.

— И второе… — от нахлынувших ощущений лекарка непроизвольно ахнула, сжимая партнершу в объятиях до хруста в костях, впрочем, герцогиня, похоже, ничего не имела против.

— Да?.. — Флесса прищурилась, снова чувствуя себя хозяйкой положения. У нее была свободна лишь одна рука, но ее более чем хватало, теперь пришел черед уже Люнны прикусить губу, чтобы не застонать в голос.

— Сейчас проверим, сколько пользы от порнхаба! — сообщила Елена и подтянулась на цепи, увлекая за собой изумленную герцогиню[37].

Глава 18

День, когда все могло не случиться…

— Светлый и Темный, Созидатель и Разрушитель, — прошептал Курцио, поднимая два пальца к низкому потолку. — Дайте мне сил, укрепите в намерении, закалите волю!

Свет заходящего светила, разбиваясь о решетку, падал на лицо островитянина серым прямоугольником. Пепельное солнце, серые стены, серый город, открывающийся за окном небольшой комнатки. В Ойкумене было много некрасивых городов, однако Сальтолучард заслуженно считался худшим из худших. Двойной остров почти не имел зелени, тем более, лесов, поэтому все постройки возводились из камня. Стены, глухие ворота и шпили высоченных башен, которые никто и не подумал укорачивать соответственно императорским указам — вот все, что открывалось взору странника. Недаром островитян часто именовали «каменными людьми». На песчанике жили, спали, даже столы в большинстве домов тоже высекались из камня. И если на континенте в порядке вещей было украшать даже самый убогий антураж хоть парой мазков краски, Соленый Остров гордо воротил нос от излишеств.

Островные жители полагали, что красота и роскошь должны быть скрыты от посторонних взглядов. Богатство — не повод для пустого хвастовства, а божий дар, созерцать который могут лишь избранные. Поэтому все необозримые сокровища Сальтолучарда были надежно укрыты за толстыми стенами и выставленным напоказ демонстративным убожеством. А то, что думают все остальные… Какое дело подлинным аристократам до представлений заморских дикарей?

Курцио возносил молитву создателям и хозяевам сущего. Надо сказать, редко случалось так, чтобы чаяния его звучали столь искренне, с такой надеждой как сегодня.

— Спаситель и Защитник, наделите их разумом! Отверзайте уши глухих, раскройте глаза слепцов! Дайте им услышать и понять мои слова, — закончил он, складывая ладони близ сердца.

Пора. Время для молитв истекло.

Он посмотрел в зеркало, настоящее, ростовое, из цельного стекла с ртутным амальгамированием, ценой как бы не больше хорошего дома в среднем городке. Зеркало было единственным предметом, что нарушал пустоту молитвенной комнаты. Курцио провел пальцами вдоль тщательно выбритой спереди головы, ото лба до темени. Потрогал завитые пряди над ушами, а также пучок на затылке, проверяя твердость лака. Ни единый волосок не должен был выбиться из общего строя, нарушив благородную прическу.

«Боги, помогите мне…»

Он повернулся у зеркала, обозревая себя со всех сторон, оценил, как лежит плащ старого устава. Широкая полоса ткани была разрезана от воротника на всю длину так, чтобы полы висели на плечах по бокам и сзади, открывая спину, подобно крыльям нетопыря. Да, пращуры следовали причудливым канонам… Итак, все бесскверно. Время начинать. Курцио подумал, не осенить ли еще раз себя знаком Двух, но решил, что это перебор. Боги всеведущи, так что нет смысла так навязчиво напоминать о себе. На все Их воля.

Он покинул молельную, где согласно давним обычаям собирались с мыслями, очищали скорбный сомнениями разум перед отчетом в Зале Намерений. Традиция не ограничивала срок пребывания наедине с богами, устав предписывал Совету ждать, запасаясь терпением. Ответственное дело не терпит суеты и спешки, ибо торопливость смущает разум и порождает ошибки, а ошибки ведут к поражениям. Поэтому Курцио никогда не пренебрегал возможностью помолиться, еще раз перебирая в уме аргументы и соображения, просеивая их через сито размышлений и критики. Однако и не задерживался сверх меры. Традиции хранят Остров, но заставлять Тайный Совет ждать дольше необходимого было бы неразумно.

Островитянин поднялся по небольшой винтовой лестнице. Глухонемой слуга предупредительно открыл дверь из простого дуба, так, что мастеру тайных дел не пришлось даже замедлить шаг. Дверь пропустила Курцио и беззвучно закрылась у него за спиной, оставив наедине с Советом.

Многие на континенте прятали секреты за прочными стенами, огораживались камнем и деревом, скрывались под землей, в глубоких подвалах. Однако мудрые пращуры Сальтолучарда, искушенные в поиске чужих тайн, знали, что стены не только защищают, но и затмевают взор. Всегда найдется лазутчик, что прокрадется во тьме, залезет на самую высокую стену, просверлит самый прочный камень, поймает неосторожные речи слуховой трубкой. Однако никому еще не удавалось подойти незамеченным в пустыне и подслушать ветер. Поэтому Зал Намерений не прятался за мощными крепостными стенами, а наоборот, открывался миру на вершине скромной башни.

Круглая зала, похожая на бойцовскую арену, была надежно прикрыта сетчатым куполом из железа и свинца, как в храме Шестидесяти Шести Атрибутов Церкви Пантократора. И даже стеклянные панели в рамах тоже были магическими, однако вместо чудесного многоцветия храма прозрачные листы Зала порождали серость, фильтруя солнце сумеречным ситом. Они скрывали происходящее внутри, одновременно раскрывая все снаружи. Никто не мог подкрасться, чтобы услышать и тем более увидеть то, чему не полагалось быть услышанным и увиденным.

Курцио вышел ближе к середине залы, прямо к макету столицы, выполненному с удивительной точностью, во всех подробностях и с дотошным соблюдением масштаба. Недаром островитяне считались лучшими в Ойкумене зодчими. Год понадобился лишь для того, чтобы провести тайные измерения и нанести их на карты. Еще год ушел на постройку макета, однако теперь весь Город в мельчайших деталях — до последней лачуги — расстилался у ног Тайного Совета. На крошечных домах высились флажки с условными обозначениями, по улицам были протянуты разноцветные шнурки. Раскрашенные деревянные фигурки обозначали посты стражи, гарнизоны, личную охрану бономов.

По левую руку от Курцио на каменном полу едва заметно светилась большая схема, что-то вроде календаря или таблицы на несколько сотен клеток со сложной росписью. Большая часть прямоугольников была зачеркнута, свободными оставались не более трех-четырех десятков. По правую руку поднималась доска для записей из цельной пластины гладкого сланца в большой — выше человеческого роста — деревянной раме.

Перед ответчиком — за макетом столицы — на табуретах из нелакированного дерева сидели полукругом двадцать три человека. Главы Советов, которые определяли жизнь и смерть каждого жителя Острова и очень многих людей за его пределами. Когда-то, на заре истории, их было всего трое. Затем число Советов умножалось сообразно росту могущества Сальтолучарда, однако всегда было нечетным. Только нечетным, чтобы голоса не могли разделиться поровну.

Курцио глянул на одинаковые фигуры в мантиях сине-малинового цвета. На одинаковые маски белого цвета с узкими прорезями для глаз. В Сальтолучарде было принято скрывать лица и маски носили все, даже мещане и беднота. Однако личины Совета делались без креплений, по образцу женских. Эти маски полагалось носить, сжимая в зубах специальные шпеньки напротив рта, чтобы каждый советник больше слушал и говорил, предварительно взвесив каждое слово.

Двадцать три фигуры, похожие на призраков из страшных сказаний. Одинаковые и жуткие в молчаливой неподвижности. Когда-нибудь и он займет место среди них.

Когда-нибудь…

Здесь не было привычных на континенте глашатаев, секретарей и писцов. Записи никогда не велись, никто не просил слова и тем более не устраивал эпатажных сцен, как в дворянских собраниях континента. Вожди семьи Алеинсэ были выше этого. Они собирались и принимали решение, и ничего более. Курцио еще раз вздохнул, подавил желание проверить, безупречны ли складки плаща и наоборот, достаточно ли гладко малиновая куртка обтягивает грудь. И начал.

Он говорил негромко и строго по делу. Стеклянный купол не выпускал наружу ни единого шороха, отражая звук обратно, так что можно было даже шептать — и быть услышанным. Курцио вооружился длинной указкой из китового ребра, указывая на городские дома, аккуратно передвигая фигурки. Когда пришло время отчитываться о расходах, человек перешел к доске, быстро расписывая основные траты. Написанные буквы и цифры лучше сказанных слов, они дольше держатся в уме. Тайный Совет молча слушал, как единое создание о двадцати трех головах.

Курцио закончил повесть о расходах на шпионаж и работу бригад переписчиков городских воззваний. Перешел к вопросу о противостоянии ремесленных советов и цехов. Здесь не было ничего нового, однако несколько слов сказать потребовалось, чтобы подчеркнуть расширение конфликта. Упомянул о том, что привилегированные цеха уже начали закупать дешевое оружие и формировать собственные дружины.

И наконец, он сообщил главное:

— Конвой с грузом серебра для императорского монетного двора вчера задержан в порту Тайдиддо, — Курцио намеренно использовал старое название Мильвесса. — Юдикат грузовых причалов запретил разгрузку и арестовал корабли, потому что количество бочек с металлом больше указанного в сопроводительной грамоте. Сообщение пришло магическим переходом, через курьера. Мы ждем подтверждения обычными способами, но сомнений уже нет. Все идет, как планировалось.

Быстрый взгляд на таблицу-календарь, скорее по привычке, нежели для уточнения и проверки.

— Вице-герцогиня Флесса Вартенслебен сообщила голубиной почтой о получении медных монет.

Курцио перевел дух. До сего момента его рассказ представлял собой череду успехов и констатацию того, что все идет сообразно плану. Однако теперь следовало поговорить о неприятном.

— Один из наших командиров проявил… — он подчеркнул «наших» демонстрируя, что командовал не наемник. — Пагубную инициативу, начав раньше условленного. Небольшой город на юге под названием Сивера захвачен и разорен атакой с моря. Полагаю, боном поклянется, что неправильно истолковал приказ. Этот вопрос я решил оставить на потом.

Одна из фигур подняла вверх ладонь с плотно сомкнутыми пальцами, чтобы не спародировать молитвенный жест двоеперстия. Второй рукой советник взял маску и отодвинул от лица ровно настолько, чтобы звук мог проникнуть в узкую щель меж подбородком и полированной костью из китового черепа.

— Почему?

Рука не опустилась, но маска вернулась на место. Курцио посмотрел на собрание, убеждаясь, что больше никто не хочет говорить.

— Сейчас это было бы неуместно, — объяснил финансист. — Что бы ни случилось в городке, этого уже не изменить. Инцидент не сможет помешать нашим планам. Пока новости дойдут до Мильвесса, пока там будет принято какое-то решение, все это займет недели. Кроме того, император нерешителен, он, скорее всего, затребует объяснений у нашего представителя в столице. Это опять же время. Лучше провести расследование после того как мы уладим проблему с императорским двором, без спешки и со всем тщанием.

После короткой паузы маска качнулась в знак согласия, рука опустилась, показывая, что хозяин удовлетворен объяснением. Однако поднялось сразу несколько иных. Курцио начал отвечать одному за другим, по ходу солнца, обстоятельно и со всем тщанием, стараясь не упустить ни малейшей детали. Его слова вполне удовлетворили Совет. Последняя маска задала неожиданный вопрос:

— Следует ли нам удовлетворить просьбу герцога Вартенслебена?

— Относительно прав младшей дочери на будущее главенство в семье? — уточнил Курцио. — Утверждение матриарха в обход первенства и старшинства?

— Да.

— Вряд ли я могу ответственно судить об этом, — ответчик обозначил тщательно просчитанный поклон. — Моя задача — Город и все связанное с ним. Я могу только вынести частное мнение.

— Сделайте это.

— Я не вижу тому препятствий. У нас мало подлинных друзей на «берегу», Вартенслебенов следует… поощрить. Флесса доказала, что умна и полезна. Полагаю, она достойно примет у отца руководство владением Малэрсид. Однако правоведам Совета Законов и Традиций нужно приготовить обоснование в такой форме, чтобы при необходимости его можно было, в свою очередь, оспорить.

Маска кивнула, опуская руку. На этом повестка была исчерпана.

— Однако я хотел бы сказать несколько слов… — Курцио сделал паузу, привлекая внимание. Совет молчал, давая понять, что не видит препятствий.

Все еще можно откатить назад, промолчать. Нет ничего зазорного в том, что кто-то решил оставить при себе невысказанное. Молчаливое действие лучше бесполезной беседы, на том стоит величие семьи Алеинсэ. А можно выполнить свой долг до конца, и это тоже путь настоящего бонома и приматора, пусть из далекой побочной ветви.

Да, с континентального берега все Алеинсэ кажутся на одно лицо, единая сила без брешей и слабостей. Только изнутри видно, как велика и многообразна Семья, сколько ветвей растет на общем древе. Одни могучи и сильны, другие слабы и чахнут без притока живительной крови. Если ты родился в тени, у самой земли, трудно занять место ближе к солнцу, прорастая вверх. Курцио получил дар жизни от родителей, что стояли в одном шаге от простолюдинов. Много лет и много сил понадобилось, чтобы надеть скроенный по старым традициям плащ, встать перед Тайным Советом, решать судьбы мира. И теперь снова надо выбирать.

Надо…

— Я хочу особо оговорить, что, на мой взгляд, мы совершаем две ошибки.

Вот и сделан выбор, больше не отступить, теперь придется говорить до конца.

— Первая. Я, как и прежде, считаю, что нам не следует решать финансовые разногласия с империей через такое давление. Двор должен Острову колоссальные суммы и не намерен исполнять свои обязательства. Это правда. Однако наш путь, завещанный основателями Семьи, это не путь открытой силы. «Соленая Земля» никогда не торопится и всегда получает свое. Мы все равно взыщем долг, не с этого императора, так со следующего.

Пауза. Тишина. Ни единая складка не шуршит, ни одна маска не шевельнулась. Все слушают его, измеряя и оценивая каждое слово.

— Вторая. Если все останется в силе, я считаю ошибкой сокращение сроков. Наши действия строго расписаны, — Курцио показал на календарь. — И спешка так же пагубна, как промедление. Пусть закончится Турнир, пусть участники покинут столицу. Нам нужно взыскать причитающееся Сальтолучарду, а не разжечь бои на улицах Тайдиддо. Если все произойдет раньше, тысячи вооруженных людей сцепятся в драках сами по себе, умножая хаос и насилие.

— Мы поняли тебя, — вымолвил тот, кто сидел в центре. Голос звучал глухо, и все же Курцио узнал его. Глава Военного Совета. — Твои соображения будут учтены.

— Не помешает ли внутреннее противление исполнению твоего долга? — а это спросил предводитель Монетного Совета.

— Нет, — Курцио ответил без колебаний, не размышляя ни секунды. — Записи прибылей и убытков сходятся независимо от настроения пера. Я высказал свое мнение, но моя верность Совету и Семье превыше всего.

Он почувствовал, что ответ пришелся властителям по нраву. Все верно, основатели завещали — цени слепую верность, но еще выше ставь мастерство, наделенное рассудком и свободой сомнения. Слепец может лишь идти вперед, не замечая препятствий, зрячее же орудие намного полезнее.

— Есть вещи, которые тебе неизвестны, — женский голос, значит либо Совет Золота и Серебра, то есть казначеи, либо Совет Архивных Записей. Скорее второе, потому что под личиной безобидных архивариусов скрывается разведка Острова. Те, кому положено узнавать неведомое.

— И это знание побуждает нас действовать быстрее. Мотивы не твоя забота. Прими к сведению наше пожелание, выполняй свой долг. Ступай. Тебе сообщат обо всем, что будет иметь значение.

Курцио склонил голову, отдавая уважение Совету. Повернулся не слишком быстро и не слишком медленно, чтобы плащ эффектно качнулся, играя складками как волнами на легком ветру. И ушел тем же путем, как вошел. Теперь оставалось лишь ждать.

Хотя нет, конечно, нет. Никто ведь не отменил прежних указаний. А это значит, что план должен идти своим чередом, шаг за шагом, одна решенная задача вслед предыдущей. Сейчас уже закат, солнце прокатилось от восточного берега Ойкумены к западу, похищая день, открывая дорогу ночи. А значит, впереди еще две встречи, с князем далеких гор и «солдатским герцогом». Теми, кто сыграет роль грубой силы, чтобы претензии Острова звучали более весомо. Каждому свой зал для приема, каждому свои почести, а затем указания, обернутые в мягкую парчу вежливости, однако строгие и твердые, как мечи.

«Боги, пусть они передумают!» — взмолился про себя островитянин, шагая по каменному полу в свете ламп, зажигаемых слугами. — «Создатель и Разрушитель, уберегите нас от поспешных действий!»

Три недели.

Еще три недели до начала Турнира, пока механизм, запущенный много месяцев назад, будет раскручиваться соответственно замыслу механиков. Это время когда его можно остановить, пусть и сломав часть зубцов, теряя людей и деньги. А затем будет поздно.

Курцио молился и знал, что при всем несогласии с планом, исполнит его самоотверженно, без промедлений, как если бы жизнь всех его будущих и пока не рожденных детей зависела от этого. Потому что на том зиждется могущество Острова. Каждый Алеинсэ, облеченный властью, имеет право голоса, каждый шаг подлежит обсуждению, все может быть подвергнуто сомнению. Но коли решение принято — Семья бьет как пальцы, сжатые в один кулак, без тени колебаний.

Император должен Острову. Император не хочет платить. Совет решит, каким образом взыскать долг. И каждая монета вернется в сундуки Совета Золота и Серебра, умножаясь процентами.

* * *

— Не нравится? — сумрачно вопросил мастер.

— Нет, — честно сказал бретер.

Выбор в мастерской был хорош, однако Раньян пока не встретил ничего, что могло бы заменить его испытанную, подогнанную по фигуре кирасу из вываренной в воске кожи. Кольчуги боец не любил, считая несоразмерно тяжелыми, а пластинчатый доспех надевал редко, чтобы не сковывать движения.

Раньян не планировал обзаводиться снаряжением, но если ты останавливаешься на ночь в городе, славном бронниками, грех не пройтись по лавкам и мастерским, может на что глаз и упадет. Как выяснилось, не упал.

— Товар хорош, — вежливо сказал он, еще раз пробежав глазами по доспехам на «болванах». Мастерская была не настолько богата, чтобы делать и продавать цельные гарнитуры, однако шлемы и панцири, а также парные наборы вроде перчаток действительно имели пристойное качество. — Но к сожалению…

Где-то и когда-то, будучи юнцом, Раньян услышал от кого-то, что вежливость стоит дешево, а продается дорого. Ему это понравилось, и с той поры боец всегда старался быть вежливым. Он решил не углубляться в речи, подвесив неопределенное «к сожалению» будто стертый годами знак на дорожном столбе.

— Ну… — вздохнул мастер. — Тогда извольте на это вот глянуть.

Он завозился в большом сундуке. Стучало как-то не металлически, Раньян поневоле заинтересовался. Мастер вытащил из сундука нечто, похожее на бочонок, завернутый в рогожу. Раньян сразу опознал кирасу без наплечников и заинтересовался еще больше — мастер держал предмет слишком легко для размеров «бочонка».

— Вот, — бронник положил вещь на верстак и развернул грубую ткань. — Тогда оцените.

Раньян оценил, и броню, и то, как мастер использовал «вы» будто говорил с дворянином. Смотрелась кираса, в самом деле, оригинально. По конструкции она соответствовала обычной защите корпуса из двух частей на ремнях и петлях, только скрытого ношения, без выдающегося вперед срединного ребра. Но вот материал… Казалось, что кто-то взял рубашку очень крупного плетения, почти как рыболовная сеть, а затем поливал ее то ли смолой, то ли жидким стеклом коричневого цвета. В итоге образовалась полупрозрачная броня на тканевой основе. Кираса отражала свет больших свечей как огромная бутылка. Раньян стукнул ногтем по гладкой поверхности. Звук вышел чистым, хотя и более глухим по сравнению со стеклом.

— Можете испытать, — мастер со сдержанной гордостью показал на царапины, выделявшиеся белыми черточками на коричневой поверхности. — Прочно!

— Смоляной доспех, — не столько спросил, сколько отметил вслух бретер.

— Он самый. Я научился делать.

— Смола южная, это понятно. А сера из Пустошей? — остро глянул на бронника воин.

— Нет, — опустил тот голову, понимая, что обманывать бессмысленно. — Слишком дорого, на нее монополия у маларсидских торгашей. Но я придумал, как обычную серу использовать и с чем ее мешать. Получается немного хуже и намного дешевле.

Раньян отметил упор на «немного» и «намного».

— Примерю, — сказал он. — Испытаю.

— Извольте, — сдержанно улыбнулся бронник. Похоже, мастер был уверен в качестве изделия. — Очень хороша для скрытного ношения. Удар держит хуже стали, но лучше кожи. И главное, легкая.

— А почему отбоя нет от покупателей? — спросил бретер, затягивая ремни. Кираса и в самом деле была удобна, прямо как по заказу. Можно поверх куртки надеть, можно скрыть под одеждой.

— Непривычно, — погрустнел бронник. — Всем сталь подавай, да чтоб клейма сталеварен поизвестнее. А это «стекляшкой» обзывают! Дескать для девчонок только годится.

Кажется, мастеру было искренне обидно за свою работу.

— Так что отдам недорого, только чтобы расходы покрыть. Свое доберу потом, когда распробуют да во вкус войдут. А вам в Мильвессе пригодится.

— Да? — неопределенно хмыкнул бретер, подпрыгивая и вращая руками, чтобы проверить свободу движений.

— А куда же еще? — бронник понял, что сболтнул лишнее и пытался сгладить, — Отсюда дорога одна, в столицу, да и Турнир на носу. Так что коли приехали с севера да при оружии, значит дорога только на юг, веру испытывать.

— Действительно… — так же неопределенно отозвался Раньян. — В чем еще подвох?

— Не чинится, — бронник уже понял, что для коммерции придется быть совсем честным. — Удары держит хорошо, чуть пружинит, но если уж пробита или трещинами пошла, то все. Разве что пластину стальную наклеить.

— Ясно.

Раньян снял кирасу, положил на верстак, вынул из ножен длинный кинжал с широким перекрестием.

— Придержи, испытаю.

— А пожалуйста, — теперь улыбка бронника сияла горделивой уверенностью. — Этим не пробить!

Став беднее на несколько золотых монет и богаче на один предмет брони, воин покинул мастерскую. Слуга и одновременно телохранитель ждал у ворот, молча, терпеливо, как привидение.

— Завтра с рассветом доставят покупку от него, — Раньян указал большим пальцем за спину, в сторону деревянной вывески с выжженным рисунком латной перчатки. — И сразу отправимся.

— До Города всего две недели пути, — отметил Грималь без всякого выражения. — Мы все-таки спешим?

— Да, — Раньян запахнул плащ, укрываясь от вечерней сырости. Зима хоть и припозднилась, после заката напоминала о скором визите. — Оружные люди всегда привлекают внимание.

— Турнир близко. Люди с оружием никого не удивят, — Грималь не спорил с хозяином, а скорее добросовестно перебирал возражения. — Но вот банда в спешке, это уже привлечет внимание.

— Она мне нужна без сторонних ушей и глаз. И как можно скорее. Слишком много времени уже потеряно. Я боюсь, что нас опередят.

Раньян помолчал, сжав рукоять кинжала.

— Много времени потеряно, — глухо повторил бретер.

* * *

Мурье сидел у борта, думая, как же ему хочется спать. И как хочется убить Люнну. Ловаг дурно переносил морские путешествия, его одновременно укачивало и усыпляло. Но долг вассала… кроме того, мелкий дворянин очень скромного происхождения имеет мало возможностей подняться. Мурье хорошо понимал, что беззаветная и верная служба дочери могущественного Вартенслебена — счастливый шанс, скорее всего первый и последний. Поэтому ловаг никогда не жаловался, всегда был начеку, стойко преодолевал трудности. И даже регулярные доносы старому герцогу составлял честно, однако с оглядкой — что чуть сгладить, а о чем следует умолчать.

Госпоже — очередная ночь развлечений. Верному слуге — бдение в страже. Таков естественный ход вещей, на который бесполезно роптать. Пантократор решил, кому в чьей семье суждено родиться, а Бога проклинать нет смысла. Остается лишь служить, день за днем, становиться незаменимым помощником, десницей высокородного повелителя… или повелительницы. Так, чтобы пришел день, когда сам возвысишься и сумеешь отведать все удовольствия, в которых было отказано прежде.

Мурье посмотрел на одежды, брошенные в беспорядке поверх досок палубы. На темное небо, которое не скоро окрасится цветами рассвета. Сегодня была особенная, редкая ночь, когда луна почти скрылась за пеленой туч, но звезды сияли необычно ярко. Астрологи изыскивали множество толкований такому феномену, но приземленный ловаг в них не верил ни на пол-ногтя.

Мурье вздохнул, сплюнул за борт, глянул в сторону каюты. Мокрые следы, идущие двойной цепочкой от носа к двери кормовой каюты на верхней палубе, все еще не высохли. Дисциплинированная команда сидела на нижней палубе, ожидая утра и сигнала к подъему.

Ловаг достал меч, выполнил несколько ударов, изобразил выпад в пустоту, представляя, что там находится голозадая лекарка. Телохранитель не мог выразить словами, но инстинктом чувствовал — от распутной лошади будут лишь неприятности. Больше всего на свете он сейчас хотел убить стерву. Ловаг постоял, чуть раскачиваясь на крепких ногах, меч подрагивал в его руках, как осиное жало.

Просто смахнуть голову с плеч и дело с концом. Тело в море, команда вышколена не замечать того, что видеть не нужно. А госпожа… ну да, прогневается, но все проходит, гнев бономов тоже. Глядишь и обойдется… Нет, нельзя. Нельзя. Может, обойдется, а может, и нет. Мурье не испытывал ни малейшего желания возвращаться к родовому «владению», то есть деревне о пяти избах.

Хорошо бы лошадь поскорее надоела госпоже. Или просто куда-нибудь подевалась, желательно тихо и не оставляя следов.

Хорошо бы…

Часть III

И ад пойдет за нами

Глава 19

Прикладная экономика

Как полагалось нормальной дворянке, Флесса имела обширную свиту. Личные слуги, охранники драгоценностей и одежды, стражи ворот и стен, ключник, повара, гобеленщик, парикмахеры, конюхи и так далее, и так далее. А также около десятка оруженосцев старого герцога в качестве привилегированных «спутников». Спутники под руководством Мурье исполняли роль курьеров, телохранителей, спали у дверей личных покоев, пересказывали новости города и Двора, развлекали чтением вслух повестей о любви и подвигах. Таким образом, наследница практически всегда находилась в чьем-то обществе.

Однако царство помощников заканчивалось на третьем этаже особняка, у дверей в личные покои герцогини. Тренировки с «болваном» проходили один на один, и Елена подозревала, что это была отдельная причина для Флессы ценить фехтовальные занятия — так наследница могла обрести законное уединение. Спутники оказались до крайности недовольны появлением приходящей не пойми кого, выполняющей роль не пойми чего — и не боец, и не фехтмейстер. Тем более что каждый из родовитых мужчин сам по себе обладал всеми навыками классного бойца и с радостью сыграл бы роль спарринг-партнера. Но Флесса держала в ежовой рукавице Грызуна Мурье, а тот в свою очередь умел поддерживать необходимый уровень дисциплины среди личного состава. Так что неприятие тюремной приблуды пока исчерпывалось лишь злобными взглядами исподтишка. С другой стороны и Елена старалась не нарываться, вовремя снимая шапку, обозначая поклоны и вообще соблюдая ритуалы.

Удар, еще удар. Флесса наступала, прикрываясь круглым щитом — высокая фигура в многослойной защите, лица не видно под маской из прочной лозы. Елена присела и чуть наклонилась, развернувшись левым боком к противнице. Деревянные мечи одновременно, с глухим стуком ударили по кожаной обшивке. Елена отступила на полшага, выставив вперед тренировочный клинок, подпирая его для большей устойчивости щитом. Прием был простой и рассчитан на торопливого преследователя, который спешит развить атаку и готов сам в запале прыгнуть на острие. Елена и не ожидала, что получится, скорее, пыталась выиграть несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию и как-то изменить ход поединка.

Флесса стукнула своим клинком по самому концу елениного, показывая, что уловка замечена и разгадана. Елене показалось, что в глухой темноте маски сверкают два огонька, как у синеглазого привидения. Противницы двинулись по кругу мелкими осторожными шагами. Девушка чувствовала, что еще немного, и она станет задыхаться. Оставалось надеяться, что Флессе поединок тоже не прибавил выносливости. У серьезных боев имелось много неприятных и совсем не кинематографических нюансов. Например, в толстых стеганках было невероятно жарко. Как бьются настоящие воины, скажем, в кольчугах с войлочными поддевками, Елена даже представить боялась. А деревянные мечи хоть и не убивали, синяки оставляли здоровские, да и сломать ими что-нибудь при должном невезении проблем не составляло.

Флесса замерла, выставив правую ногу и опустив клинок, очень низко, провоцируя на атаку. Елена понимала, что это ловушка, однако не удержалась. И «от кисти», почти без подключения локтя ударила по открытому плечу, одновременно с подшагом влево. Предполагалось, что герцогиня прикроется щитом и нанесет контр-укол, на что у «болвана» уже было готово… Тут Флесса в очередной раз преподнесла сюрприз. Она парировала клинком в клинок и, в свою очередь, шагнула вбок, обходя защиту Елены, обозначая удар по ноге под щитом. Лекарка чудом ушла от хлесткого взмаха, исключительно благодаря науке Шагов Чертежника и простому везению.

Елена скрипнула зубами под маской и со свистом выдохнула, радуясь, что маска плохо пропускает звуки. Синие огоньки снова полыхнули за решеткой, и Елена поняла, что насчет звуковой непроводимости она ошиблась. Больше всего на свете хотелось бешено атаковать, засыпав герцогиню лавиной ударов, стирая с мраморного лица улыбку превосходства, которую лекарка не видела, но великолепно представляла. Также не было сомнений, что именно этого Флесса и ждет, готовая принять порыв «на острие». Елена сжала челюсти, снова пошла кругом, присев еще ниже и высоко поднимая щит, кулак над ухом, рука ближе к телу, так, чтобы движение шло от плеча вверх-вниз. Свободный, расслабленный хват щита был типичной ошибкой непрофессионалов, за который платили в лучшем случае ушибами. Физику не обманешь, и пусть удар не пробивает двойной слой дерева с кожаной обшивкой, кинетическая энергия от этого не исчезает.

— Ты держишь меч как прялку! — подзадоривала Флесса сквозь маску, так что было неясно, как у нее хватает на все дыхания. — А щит как поднос!

Елена молчала, дожидаясь нужной секунды, надеясь на промашку оппонента. За десятки боев с Флессой, она поняла, что даже неплохо поставленной Чертежником техники не хватает для боя на равных. Хотя герцогиня кое в чем и уступала, но чаще все же била партнершу за счет большей практики.

Удар, еще удар. Паркет под ногами тихонько поскрипывал, отдавая дань традиции — деревянные полы в богатых домах специально делали «поющими», двухслойными. Сначала выкладывался основной настил, затем в него вбивались медные гвозди, а уже поверх, в свою очередь, стелились узорные дощечки. Получившийся массив мелодично гудел на каждом шаге, не давая подкрасться убийце.

Полуденное солнце било в окна, заставляя принять поправку на маневрирование, чтобы не встать лицом к слепящему свету. Противницы вновь обменялись выпадами, Елена отразила горизонтальный удар в шею и несколько мгновений поединщицы дрались по-рапирному, нанося удары верхней четвертью клинков с хорошей дистанции. Затем Флесса пошла с козырей, стараясь пробить Елену грубой силой, вертикальными ударами в голову со всей силы в предельно быстром темпе, так, чтобы партнерша успевала только парировать. Лекарка вздрогнула, все это до безумия напомнило страшный абордаж, последнюю самоубийственную атаку Шены и град ударов, которыми она осыпала колдовскую противницу.

Елена выдохнула, чувствуя, как волна слепящей ярости застилает глаза — Чертежник не преминул бы хорошенько взгреть ученицу палкой, читая нотацию о холодном рассудке в бою. Но его здесь не было, и ученица фехтмейстера шагнула прямо под замах, ударив щитом в щит. Флесса пошатнулась, ей пришлось отступить назад и широко раскинуть руки, ловя равновесие. Елена с силой ударила короткой гардой в нагрудный щиток, опрокинув соперницу. Наступила на щит, не дав Флессе подняться, замахнулась опять, готовясь добить. Герцогиня торопливо отбросила меч, поднимая вверх пустую ладонь в толстой перчатке.

Злобная жестокость отхлынула. Пару мгновений спустя Елене уже было стыдно за вспышку. Победительница разжала пальцы, выпуская учебный клинок, протянула Флессе руку, помогая встать. Герцогиня поднялась тяжело, похоже, она устала не меньше своей визави, движения казались тягуче-медленными. Когда Флесса, наконец, утвердилась вертикально, синие глаза за прутьями полыхнули внезапной свирепостью. Елена поняла, что попалась, но было поздно. Флесса скользнула к ней, прижимаясь вплотную, выхватывая из ножен с левого предплечья маленький кинжал. Настоящий, ни разу не учебный. Граненое острие кольнуло чуть ниже ребер, указывая, что подбитая ватой куртка оружию не преграда.

Елена замерла, боясь вздохнуть.

«Черт возьми…»

Флесса убрала кинжал, сняла щит. Обеими руками расшнуровала крепление и стянула шлем-маску. Качнула головой, хватая воздух ртом. Капли пота покрывали белое лицо, прихваченные шнурком волосы растрепались.

«Черт тебя дери, это же учебный поединок!»

— Никогда не давай пощады, — строго наставила герцогиня, все еще тяжело дыша. — Никогда! Получишь удар в спину, и никто не оценит твое благородство. Все скажут, вот человек, что не сумел распорядиться даром Пантократора![38]

Елена склонила голову, признавая ошибку.

— Но было хорошо! — Флесса выровняла дыхание. — Два поединка из пяти твои.

— Я думала, мы тренируем тебя, но кажется, учусь, скорее, я, — заметила Елена.

— И это славно! — герцогиня пребывала в хорошем настроении. — Я сделала верный выбор. Ты достаточно сильна, наши схватки заставляют меня напрягаться, оттачивать мастерство. И ты развиваешься, а значит, мне тоже приходится следить, чтобы счет оставался три к двум, а не два к трем. В следующий раз попробуем сабли. Или что-то более короткое… без щитов.

— Рада служить, — Елена повторила «лебединый реверанс», помня, что это безумно нравится Флессе.

— С гордостью принимаю достойное служение, — ответила герцогиня классической формой приемки ценной услуги и сменила тему. — Подожди немного, я должна прочитать письмо.

В доме-усадьбе, который Вартенслебены арендовали на несколько лет вперед, имелась отдельная фехтовальная зала. Но женщины, как правило, занимались боевыми искусствами в кабинете Флессы, что примыкал к ее спальне. Благо места хватало, огромная комната занимала едва ли не четверть этажа и казалась очень скудно меблированной. Высокие окна от пола до потолка, несколько всегда запертых книжных шкафов, огромный стол из темно-желтого дерева, обтянутый сверху шелковистой кожей настолько тонкой выделки, что хотелось просто водить по нему ладонями, наслаждаясь ощущением совершенства. Недаром кожа во всех мыслимых видах и отделках была визитной карточкой Малэрсида. Красоту немного портило созвездие старых чернильных пятнышек. Они, да еще множество листов и бутылка чернил показывали, что стол отнюдь не служит предметом украшения. Здесь регулярно и помногу работали.

Помимо прочего на столе лежал увесистый журнал расходов, могучая стопка бумажных листов, заключенных в коричневый переплет. Елена представляла жизнь аристократа как череду развлечений и, соответственно, разбрасывания золотых направо и налево. Так оно и было — внешне. А за фасадом легкомысленных трат скрывался скрупулезный учет.

Флесса самолично вела бухгалтерию по всем расходам. Жалование слуг низшего уровня вплоть до мальчика — помощника пекаря, содержание слуг «тела» и «комнаты», телохранители, курьеры, почтовые сообщения. Пожертвования церкви, раздача милостыни, закупки малые, средние и крупные. Ботинки и туфли, ткань, одежда — многочисленные дары друзьям семьи в столице, детям друзей семьи, а также полезным людям вроде стряпчих. Пергамент, выделанная кожа, иглы и прочие снасти, которые покупались для мастеров, которые в свою очередь выполняли для молодой аристократки особые заказы. Расходы домашнего портного на отрезание ворса поношенной одежды. Сундуки из дубленой кожи. Тростник для выстилания полов комнат для слуг и прочих «неблагородных» помещений. Посуда медная, оловянная и «господская». Свечи, лампы, светильное масло, волшебные лампы. Вино купленное, вино, полученное в дар, пиво, сваренное женщиной-пивоваром непосредственно в доме герцогини. Все было учтено до последней монетки.

На сей раз близ привычного красного фолианта покоилась другая книга, похожего формата, но в переплете из кожи черного цвета, да еще с хитроумным замочком без видимой скважины. Но Елена лишь скользнула взглядом по новому предмету. Как обычно женщина засмотрелась на доспех, что стоял по левую руку от стола герцогини на полированном станке из драгоценной северной березы. Собственно доспехом это назвать можно было с большой натяжкой, конструкция больше ассоциировалась с чем-то крепостным, напоминала башню. Несколько цилиндров из черной бронзы на ременных петлях и заклепках с рублеными шляпками образовывали кирасу, длинную юбку ниже колен, а также горжет до уровня глаз. Все это венчалось шлемом, похожим на суповую миску, обшитую кабаньими клыками так часто, что металла почти не было видно под желтой, растрескавшейся от времени костью. Флесса упоминала, что это реликвия семьи, латы древних времен, сделанные до возникновения Старой Империи. Ходить в бронзовых ведрах было почти невозможно, ездить верхом невозможно в принципе. Елена предполагала, что, скорее всего, перед ней доспех колесничего, самоходная боевая башенка, видимо для лучника. Но в любом случае выглядело невероятно впечатляюще.

Рядом с броней, на самом углу стола, рядом с черной книгой, покоился увесистый мешочек с характерными складками, какие дают лишь монеты. Много монет, причем отнюдь не серебряной мелочи. Мешочек был развязан, и драгоценная ноша частично просыпалась наружу. Полуденные лучи добрались и сюда, монеты блеснули отраженным светом. Ого, чеканка-то новехонькая! Что-то в деньгах показалось необычным, странным. Додумать мысль Елена не успела. Флесса решительно подвинула гостью в сторону и накрыла кошель большим листом пергамента.

Несколько мгновений женщины мерились взглядами, затем Елена вздохнула и пожала плечами, признавая поражение. Да, вышло грубовато, но с другой стороны не следовало так явно пялиться на чужое золото. Или серебро?.. Что же все-таки не так с монетами…

— Ванна, — сказала Флесса, показывая улыбкой, что короткий инцидент, в чем бы он ни заключался, исчерпан. — Нам нужна ванна.

— Определенно, — с энтузиазмом согласилась Елена.

Она с удовольствием поглядела, как подруга снимает тренировочную одежду, разбрасывая по надраенному до блеска полу войлочные тапки, куртку, чулки с нашитыми валиками. Оставшись лишь в рубашке из тонкого полотна, Флесса обернулась через плечо.

— Ты со мной?

Женщины, не сговариваясь, улыбнулись, вспоминая не столь уж давнюю ситуацию, когда те же слова говорила другая.

— Да, конечно, — Елена расстегнула кожаный пояс, поддерживавший мужские штаны. Против обыкновения, в гульфике она хранила не мелкие деньги, а ножик, больше похожий на скальпель в деревянных ножнах.

— Я помогу.

Она встала за спиной герцогини, помогла стянуть через голову насквозь мокрую от пота рубаху с широкими рукавами на завязках. Попутно не удержалась от соблазна тронуть коротко остриженными ногтями шею Флессы, открывшуюся из-под короткой стрижки. Шея у наследницы была длинная и в то же время сильная, переходившая в изящные плечи без тени сутулости, характерной для городских жителей. Флесса имела поистине королевскую осанку человека, который не привык ни перед кем склонять голову, с детства хорошо питался и был привычен к изощренной физкультуре.

Взгляд Елены упал на обнажившуюся спину любовницы, и плавное скольжение подушечек пальцев сбилось. Теперь лекарка увидела то, что раньше только чувствовала, сжимая Флессу в объятиях — несколько шрамиков крест-накрест, смотрящихся вызывающе, даже оскорбительно на белой коже, не тронутой загаром. Елена с Земли понятия не имела, откуда они могли появиться. А вот Люнна из тюрьмы с первого взгляда опознала давние, хорошо залеченные следы порки. Много лет назад Флессу жестоко били кнутом, стараясь не искалечить, но причинить максимум боли,

Герцогиня вздрогнула, словно у нее имелись глаза на затылке. Повела плечами, отбросила рубашку и шагнула дальше, не оборачиваясь. Она даже выпрямилась еще больше, хоть это и казалось невозможно. Глядя, как Флесса, не повернув голову ни на волосок, шествует — по иному не скажешь — в купальную, Елена облизнула пересохшие губы и побыстрее избавилась от штанов с нижними портками.

Вода полилась из кувшина горячей струей, почти обжигая. Елена простонала сквозь зубы, переживая экстатический восторг, понятный лишь спортсмену и бойцу. Ванна омывала, вытягивала из тела усталость, приятно ласкала свежие синяки — тренировка тренировкой, но била Флесса в полную силу, как и получала в ответ. Кроме того, само по себе теплое мытье было невероятной роскошью, и Елена наслаждалась каждым актом. Обычно к ванне прилагался еще массажист, но сегодня пришлось обойтись без него, мастер вывихнул палец в уличной драке и оказался временно нетрудоспособен.

Да и черт с ним. И так хорошо. Елена положила руки на медные бортики. Машинально проверила, не распустился ли узел на полотенце, которым она обернула волосы. Краска была стойкой, но Елене до сих пор снились кошмары, в которых Раньян узнавал ее по внезапно проявившейся рыжине. Это, кстати, тоже было проблемой. Учитывая, что теперь Елена близко сошлась со сторонним человеком, вплоть до общей постели, краситься приходилось тщательнее и чаще. Хотя черная мазилка вроде не портила шевелюру, лекарка всерьез опасалась за волосы. Возможно, со временем придется как-то открыться подруге.

— Вон, — Флесса небрежно отослала служанок с кувшинами.

Елена как обычно подавила гримасу недовольства. Манера обхождения герцогини с прислугой низшего звена была одной из многих вещей, которые с одной стороны безмерно раздражали, а с другой заставляли чувствовать бессилие. Елена отлично понимала, что если она попробует задвигать про человеческое достоинство, аристократка попросту не поймет о чем идет речь. Идея «все люди равны» могла с легкостью привести в допросный подвал, ибо прямо покушалась на устои сословного общества.

— А ты знаешь, что в прежние времена лекари прописывали охладевшим супругам совместное принятие раздельных ванн? — прищурилась герцогиня, вытянув над головой левую руку, ту, что с кольцами. — В одной купальне, друг против друга.

— Нет, — улыбнулась Елена, глубже опустившись в большую ванну, выстланную простыней, чтобы металл не касался кожи. В купальне приятно пахло мылом и ароматическими мешочками с высушенными лепестками южных цветов.

— Но это так. Ванны требовалось принимать обнаженными… — Флесса покрутила пальцами, наслаждаясь отблесками драгоценных камней в кольцах. — И в изысканных украшениях.

— Попробую угадать, это разогревало остывшие чувства?..

— Именно, — мурлыкнула герцогиня, поглаживая шею. — Будоражило кровь и пробуждало чувственность.

— Что ж, тебе до этого еще очень и очень долго.

Елена подумала, что легко и приятно льстить правдой. Определенно, пройдет много лет, прежде чем Флессе придется подхлестывать чью-нибудь чувственность афродизиаками и всяческой психотерапией.

— Тебе нужны изысканные украшения, — как бы невзначай предложила герцогиня.

Елена с трудом удержалась от недовольной гримасы, поняв, что снова начинается.

— Когда смотришь на меня, тебе нужно… пробуждать чувственность? — лекарка понимала, что звучит провокационно до наглости, однако не смогла удержаться. Она откинула назад голову, оттянула плечи и полуприкрыла глаза, покусывая губы для нужного оттенка ярко-красного. Судя по тому, как румянец залил обычно бледные скулы герцогини, подействовало безотказно.

— Я хочу любоваться на тебя в драгоценностях! — капризно пожелала Флесса. — У тебя чуть смугловатая кожа, на ней хорошо будет смотреться белое золото. И опалы. К твоим глазам идеально подойдут опалы. А у тебя нет опалов! Только эти… старые монеты.

— Расскажи мне про коммерцию, — неожиданно попросила Елена, желая свернуть скользкий разговор куда угодно, главное подальше от неприятной темы.

— Что? — сбилась с мысли герцогиня.

— Вчера у нас под окнами была драка, побили немало народа. Спор вышел из-за винной монополии. Ты знаешь больше меня. Расскажи, что происходит.

— Хм… — просьба явно оказалась неожиданной и поставила Флессу в тупик. — Ты вряд ли поймешь.

— Я умнее, чем кажусь, — наморщила лоб Елена.

Флесса пригладила мокрые волосы, переплела пальцы с таким видом, будто прикосновение к гладкому золоту колец доставляло удовольствие.

— Императору нужны деньги. Собственно деньги нужны всем, но императору их особенно не хватает.

Она сделала паузу, оценивая реакцию. Елене стало даже немного обидно за то что, что подруга сомневается в ее способности понять настолько простые вещи.

Про императора Елена слышала. Молодой человек, чуть ли не ровесник Флессы, считался повелителем Ойкумены на восемь сторон света, включая Остров. Фактически, как у длинной череды правителей до него, с эпохи Катаклизма, власть императора заканчивалась не то в пределах дворцовых стен, не то где-то за городскими воротами. Тем не менее, определенный вес повелитель имел, как законодатель, арбитр в спорах высшей аристократии, а также что-то там еще.

— Это очевидно, — сказала Елена именно то, что думала.

— Не скажи, — отозвалась герцогиня с ноткой одобрения. — Простолюдины считают, что если ты знатен, деньги берутся сами собой, сколько нужно. А уж если ты император…

Стало еще обиднее от подчеркивания «простолюдинности». Хотя обижаться не имело смысла, Елена была горожанкой низкого сословия, констатируя это, аристократка лишь отмечала факт. Но все равно…

— Однако источников собственного дохода у императора не так уж и много, — продолжала Флесса, разбрызгивая капли воды с кончиков пальцев.

— А налоги?

— Налоги это откупщики, — пояснила герцогиня. — А откупщики это «липкое золото».

— Липкое?

— Прилипает к пальцам в изобилии.

— Понятно… То есть Дворец не так уж богат?

— Ну как сказать… на роскошную жизнь хватает. Но молодой император хотел бы куда большего.

Флесса поневоле увлеклась, а Елена оказалась благодарным слушателем, так что общая картина прояснилась довольно быстро. В процессе лекарка пару раз ловила на себе необычно заинтересованные взгляды герцогини, далекие от обычной страсти, но пренебрегала, стараясь удержать нить повествования.

Финансы императорского двора пополнялись запутанными способами. Формально у правителя мира имелась обширная доля в налоговых поступлениях, а также право собирать взносы у Церкви «на защиту земли и веры». Практически же в силу многих причин живые деньги приносили главным образом личные владения императора, которых у семьи было не так уж и много. И конечно подати с проводимой раз в два года Великой Ярмарки. Прежним владыкам этого вполне хватало. Этому — нет.

Насколько поняла Елена, молодой император вознамерился организовать ни много, ни мало, аналог промышленной революции, серьезно подвинув традиционные цеха к выгоде так называемых ремесленных советов, которые одновременно осуществляли административную власть в городских районах. Декларировались справедливые взносы для подмастерий, возможность каждому заниматься любым ремеслом и менять занятие по личному усмотрению, прямая уплата податей мимо цеховой казны и так далее. А где-то на горизонте уже забрезжили контуры налоговой реформы с переходом от системы откупов к нормальной бюрократии.

Разумеется, вся реформация преследовала простую цель — расширить налогооблагаемую базу. Разумеется, значительная часть цехового сообщества сплотилась единой стеной, саботируя задумку самыми изощренными способами. Тем не менее, до определенного момента все катилось подобно старой телеге, криво, поминутно ломаясь, но все же в условно задуманном направлении. Потому что за императора встало немало разного люда, от разорившегося мелкого дворянства до низких, непривилегированных цехов, которые платили как «высшие», а в остальном считались таким же быдлом, как могильщики, золотари и сборщики нечистот для дубильных мастерских.

— А что плохого в том, чтобы подвинуть цеха? — решилась уточнить Елена.

— А что хорошего?

— Ну, так нечестно! — Елена плеснула водой в подругу. — Вопрос на вопрос! Но скажу… — она задумалась на мгновение. — Когда человек свободен…

И тут случилась заминка. Елена поняла, что не может выразить все, что думает — элементарно не хватает речи. «Буржуазная революция», «мануфактуры», «индустриальное общество» и множество иных понятий крутились у нее в голове понятными образами, могли быть высказаны по-русски… и все. Всеобщий язык Ойкумены, а также его многочисленные диалекты были попросту лишены нужных слов.

— Ну, хорошо, — улыбнулась Флесса, глядя как Елена разевает рот в немой попытке описать неописуемое. — Давай представим.

Она опустилась в ванне, показав изящные ступни, подняла и вытянула правую, любуясь новым браслетом на щиколотке.

— Как ты думаешь, сколько всего цехов на свете?

Елена опять задумалась.

— Ну, не знаю, — сказала она с явной неуверенностью. — Десятка три, наверное… Нет, с полсотни.

— Почти угадала, — хмыкнула Флесса. В обычном городе постоянно работают от двадцати до пятидесяти цехов. Смотря насколько город большой, и чем он занят. Если стоит на реке, значит там цеха рыбников и судостроителей. Если нет, значит, лесопилки, свиноводы и так далее. Угольщики, гончары. Понимаешь?

— Да.

Большой город, это другое дело, а полная цеховая роспись Мильвесса насчитывает сто тридцать два цеха.

— Ого!

— А ты как думала! Драпировшики, изготовители кошельков, переплетчики, хранители вин, красильщики в белый цвет, красильщики в синий цвет и все остальные тоже. Перчаточники, валяльщики войлока, кузнецы с гвоздями, кузнецы с подковами, еще пяток разных кузнечных занятий.

— И все это самостоятельные цеха?

— Конечно! Со своими грамотами, правилами, уставом. И самое главное, — Флесса назидательно подняла сложенные вместе указательный и средний пальцы, призывая к вниманию. — С точными, строгими правилами ремесла.

— Не понимаю. А, нет! Кажется, понимаю. Сколько чего мешать и все такое?

— Именно, — кивнула Флесса. — У каждого ремесла есть подробнейший свод, что и как должно делать, а чего делать нельзя ни в коем случае. Все учтено. Если это стальной доспех, то какой металл, где надлежит ставить клеймо и каким испытаниям подвергаются пластины. У тебя есть кольчуга?

— Нет.

— Покажу потом в арсенале, на каждой хорошей «плетенке» всегда приклепана медная бляха с клеймом — где и какой мастер ее сделал. А если это хлеб, то в цеховых книгах описано как он печется, из какой муки, какого должен быть размера и веса каравай.

— А у муки есть своя роспись?

— Конечно. И так во всем. Когда ты покупаешь хлеб, то знаешь, что он будет надлежащего качества и веса. Когда заказываешь одежду, тебе не нужно ломать голову над ее качеством, потому что ткань поставлена цехом сукноделов. Любой цех следит за своими работниками, всегда бдит. И если кто-нибудь начинает жульничать, недовешивать, варить плохую сталь, цех его жестоко наказывает вперед всяких законов и судей. Ведь если работа негодная, за что требовать привилегии?

Елена крепко задумалась. С такой стороны оценивать явление цеховой организации ей не приходилось. И в словах герцогини имелся вполне определенный, сермяжный такой смысл.

— Но…

— Но?..

— Но ведь подмастерья, они же в аду живут, — нашлась Елена. — Годы в нищете, как рабы, пока не накопят денег на экзамен. Многие так и не собирают. Или приходится жениться на дочках мастеров.

— А тебе не все равно? — с великолепным пренебрежением отозвалась Флесса.

— Но это как-то… — Елена немножко разозлилась, понимая, что сегодня слишком часто тянет, попадает впросак и не может внятно парировать словесный выпад.

— Как-то, наверное, — согласилась Флесса, снова вытянув стопу и ловя золотой спиралью на щиколотке луч света. — Но скажи, а какое тебе дело до мучений какого-то подмастерья, которому приходится крыть страшную как убойная лошадь дочку старого мастера? Разве это твои заботы? Зачем жалеть того, кто тебя жалеть не станет?

Елена сложила руки ковшиком, набрала теплую воду и полила на лицо, зажмурившись. Кажется ее стройная картина архаичности цехов и прогрессивности буржуазно-демократических преобразований была… неполной.

— Продолжай, — попросила она.

Итак, молодой правитель, чтобы собрать в казну больше денег, играл в долгую, пытаясь на ходу пересобрать телегу, что худо-бедно катилась веками. И у него могло бы получиться, но… чтобы заработать много денег, вначале приходится тратить очень, нет, скорее ОЧЕНЬ много денег. Подкупы, продвижение верных людей, награждение должностями, раздача земель и привилегий — все стоило золота. Император занимал, занимал и занимал, влезая в долги. Кто знает, чем бы все закончилось в итоге, но тут в дело вмешалась сама природа. На Ойкумену обрушилась череда недородов. До опустошающего голода было еще далеко, однако денег в кошельках стало существенно меньше. Меньше денег, меньше налогов, худая казна. И это не считая повсеместных слухов о том, что Пантократор недоволен правителем, показывает миру свой гнев, чередуя летнюю засуху и бесснежные зимы.

И тогда Император сделал то, чего люди в здравом уме не делают никогда — взял несколько очень крупных займов у Острова. Для таких сумм требовалось серьезное обеспечение «в натуре», то есть землей и правами откупа. Залогом стали последние на континенте обширные массивы леса и право сбора доходов от Великой Ярмарки. А Ярмарка — не корова намычала, но экономическое событие мирового масштаба.

Раз в два года сотни, тысячи купцов привозили товары со всей Ойкумены, а за купцами тянулись все остальные, как лесное зверье к живительному роднику. Здесь покупали и продавали, сколачивали огромные состояния и разорялись подчистую, роднились кланами и начинали кровную вражду на поколения вперед. Здесь можно было купить все, даже невесту или жениха из родовитой, но разоренной семьи, так что на каждой Ярмарке с десяток-другой богатых и незнатных выскочек обретали дворянство по праву брачных уз.

На две недели Ярмарки прекращались войны, ее территория объявлялась зоной особой подсудности, имущество торговцев охранялось страшными карами и огромными штрафами независимо от вероисповедания. По ходу события нельзя было судиться и принимать в залог имущество. Кроме того Мильвесс оплачивал купеческий постой (обычно торговец, остановившийся в доме, не платил деньгами, а брал на себя возмещение части домовых расходов).

Разумеется, Ярмарка приносила гигантский доход в виде сборов, которые традиционно взимал император и две трети оставлял себе. По традиции же эти деньги считались неприкосновенными. Они шли только в личную казну правителей, не участвуя в иных коммерческих операциях. Под залог лесов и доходов от будущей Ярмарки император занял у Острова в несколько приемов очень много золота, которое затем отказался возвращать.

Ну, то есть не сказать, чтобы отказался… Насколько поняла Елена, скорее это можно было назвать техническим дефолтом. А может временным банкротством. Император не сказал, что кому должен, всем прощает, нет, ни в коем случае! Просто денег-точка-нет, недород, вороватые откупщики, незапланированные расходы. Что же касается леса (который Сальтолучард уже расписал на десять лет вперед, готовясь серьезно обновить флот), то прежде чем отдать залог под вырубку, требовалось провести тщательную ревизию, заново оценить границы и так далее. А после завершения Ярмарки сгорела часть дворцового архива, где по несчастливому стечению обстоятельств погибли все записи, касавшиеся сборов.

Император эффектно вывернул пустые карманы и, фигурально выражаясь, посоветовал заимодавцам держаться, сохраняя хорошее настроение. А как только денег в казне прибавится, тогда конечно же оплата по всем счетам воспоследует без промедления! Кроме того император удвоил охрану, купил несколько наемных отрядов на постоянном жаловании, а также дозволил ремесленным советам формировать собственные дружины. И под конец сообщил, что намерен собрать отдельный совет для организации винной монополии короны. Островитяне оказались в типичном положении кредитора, перед которым всегда гостеприимно раскрыта дверь, но не кошелек. Это было нагло, это было рискованно, однако загнанный в угол хроническим безденежьем молодой император пошел ва-банк и сгреб все фишки со стола, надеясь провернуть реформации, прежде чем сумма недовольства приведет к настоящим потрясениям.

— Большие долги это уже не твои проблемы, а проблемы кредитора? — процитировала Елена, уже и сама не помня кого. — Но так ведь и отравить могут.

Определенно, ей все больше нравился этот молодой император, упорно гнувший вселенную под себя, несмотря на инерцию махины, что катилась тысячу лет по одной колее. Елена никогда не задумывалась над тем, что делает, как живет обитатель громадного дворца в юго-западной части Города. Он просто был, как солнце, море и прочие проявления природы. Небожитель, сразу и навсегда отделенный от всех остальных положением и происхождением, как высший приматор. И вот, оказывается, пока лекарка выживала, как придется, вокруг происходили такие удивительные вещи. Нет, конечно отголоски увлекательных конфликтов она наблюдала ежедневно в разных формах. Но подоплека оказалась увлекательна, как хороший детектив. И вызвала укол недовольства — ведь все это она могла бы узнать сама, если бы поинтересовалась. Если бы оглянулась на мир вокруг себя, оторвавшись от угрюмой борьбы за существование.

— Могут, — согласилась Флесса. — Но все непросто. Остров не единственный, кто дает в долг большие суммы в фениксах, многие континентальные приматоры зарабатывают на проценте. Император им тоже задолжал. Если правителя не станет, возникнут сложности, коллизии, споры об очередности выплат. Все конечно будет решаться за плотно запертыми дверями, но деньги есть деньги, и в таких спорах часто начинают умирать раньше срока.

— А разве император занимает не от лица короны? — удивилась Елена. — Выходит, он пишет расписки сам за себя, как частное лицо?

— Не ломай голову, — отозвалась Флесса, качая ногой. Лицо герцогини помрачнело, как будто женщина корила себя за что-то. Словно ученица оказалась слишком умна, и учительница засомневалась в пользе уроке. Елена этого не заметила и продолжила рассуждать вслух:

— Значит, Остров попал в неприятное положение. Должник пошел в отказ, сделать с ним ничего нельзя, потому что не поймут другие кредиторы. А если долг не взыскать, это ущерб для репутации… И вряд ли повелитель рискнул броситься в такую авантюру совсем без поддержки. Наверняка у него есть какие-то союзники среди других приматоров, может скрытые.

— Хватит! — резко, жестко прервала Флесса, у которой быстро портилось настроение.

— Как скажешь, — согласилась Елена, не понимая, что могло так разгневать молодую герцогиню.

Под «халатом» в Ойкумене подразумевалось что-то вроде длиннополой рубахи с короткими рукавами, чтобы можно было надеть перчатки с маслами и кремами для умягчения кожи. Формально халаты можно было расстегивать и застегивать, но поскольку шнуровка представляла собой типичное для этого мира адское плетение десятка-другого шнурков, надевали их, как правило, не мудрствуя, через голову. Елена запуталась в полотне, а когда выпуталась, герцогиня уже справилась со своей рубашкой, накинула пояс и казалась собранной, готовой к чем-то решительному.

— Я хочу, чтобы бы взяла у меня деньги, — глядя в сторону, упрямо сказала Флесса.

— Мы уже говорили об этом, — тяжело вздохнула Елена. — Я не возьму твоих денег. Одежда, хорошая обувь без украшений, да. Но не больше.

— Подарки, украшения, золото, — чеканно перечислила герцогиня, словно уже проигрывала диалог в уме и теперь лишь повторяла. — Ты должна взять у меня что-то.

Елена подошла к Флессе вплотную, коснулась кончиками пальцев подбородка герцогини. Провела выше, к скулам, чувствуя дрожь мельчайших жилок под гладкой кожей. Выше, к вискам, коснулась черных волос, пригладила шелковистые пряди. Провела по ушам, чуть розоватым и без проколотых мочек — у бономов были не в обычае серьги, аристократы чаще носили клипсы или сложные конструкции, которые накидывали петлями на основание ушной раковины.

— Если я тебя поцелую, это будет считаться, что я ухожу от ответа? — хрипло уточнила Елена. — Или…

Флесса сглотнула, едва заметно. Взяла руки Елены у запястий, сжала, отстраняя с твердой уверенностью.

— Да, — решительно сказала герцогиня. — Считается.

— Да будет так, — Елена шагнула назад, освобождаясь от рук Флессы. — Мы уже говорили об этом. Несколько раз. Я не возьму твоих денег.

— Но почему, черт возьми! — Флесса выпрямилась, как натянутая струна арбалета, Синие глаза метали молнии, так что Елене казалось — еще мгновение и в воздухе запахнет озоном от электрических разрядов. — Почему? Ты моя. Ты со мной. Миньоны, содержанки, куртизанки, слуги, все берут деньги!

Елена склонила голову, потерла переносицу. Неожиданная головная боль укусила за виски, тронула затылок острыми коготками.

— Именно поэтому, — глухо выговорила она в тоскливой безнадежности. — Потому что я не слуга. Не куртизанка.

Бесполезно. Все бесполезно. Флесса умна, очень умна. Опытна, даст миллион очков вперед лекарке в борьбе за что угодно. Она дочь властителя и с детства обучена править, выживать, купаться в интригах как акула в море. Но в ее мире нет такого понятия как…

Как…

Господи, боже.

Елена задохнулась, понимая, что забыла, как это сказать на родном языке. Это было дико и страшно — чувствовать себя немой, даже хуже чем немой. Представлять что-то и не иметь возможности дать этому имя, выразить словами.

В ее мире?

Нет, и в моем теперь тоже.

Флесса ждала продолжения, сердито раздувая ноздри, словно капризный малыш, готовый расплакаться из-за сладости.

— Я свободный человек, — сказала Елена. — И я с тобой, потому что таково мое желание. Я хочу быть с тобой. Видеть тебя счастливой. Дарить радость… и удовольствие. Хочу просыпаться под утро и смотреть, как ты спишь. Если провести ногтем по кончикам волос над глазами, ты смешно морщишь нос. А если коснуться твоих губ чуть-чуть, самую малость, ты улыбаешься, не просыпаясь.

Флесса молча смотрела, ее нижняя челюсть даже на вид казалась жесткой, вырезанной из камня. Елена торопливо говорила, стараясь удержать словами чувства, задержать их, как воду ситом.

— Если ты заплатишь мне хотя бы раз… тогда я стану твоей слугой. И все это уйдет. Закончится. Останется купля и продажа. Торговля поступками, словами. Однажды я не захочу ничего тебе продавать. А ты решишь, что товар слишком дорог и можно поискать другого продавца.

Флесса двинула челюстью в чисто мужском жесте, как боец, готовый ринуться в бой. Посмотрела в глаза Елене, взгляд был остер и резал как осколки синего алмаза. Герцогиня приоткрыла рот, и Елена быстрым движением накрыла ее губы кончиками пальцев.

— Да ты же!..

— Пожалуйста!

Это прозвучало одновременно, два возгласа слились в один. И Елена увидела, что Флесса машинально схватилась за рукоять кинжальчика. Того, что казался игрушкой, но мог убить с неотвратимостью настоящей стали. Господи, пусть будет проклята Ойкумена, пусть сгорит в аду этот страшный мир, где красивая молодая женщина видит в резком движении сначала происки убийцы, а уж затем ласку.

— Пожалуйста, — тише повторила она. — Не надо говорить того, что собиралась. Потому что сказанного не вернуть. И мы обе будем это помнить. Если ты действительно хочешь, скажи потом. Обдумав все, в холодном рассудке.

Флесса чуть ссутулилась, будто надувная игрушка, из которой выпустили немного воздуха, самую малость, ровно столько, чтобы фигура потеряла прежняя четкость и упругость. Герцогиня словно прибавила лет пять, а то и поболе. Преувеличенно медленно, как-то подчеркнуто Флесса взяла руку Елены, отвела в сторону от губ, как можно дальше, на длину вытянутой руки.

— Уходи.

Одно слово, всего лишь одно слово, холодное, как лед с вершин гор в центре материка. Отчужденное, как… как другая сторона луны.

— Как пожелаете, госпожа, — Елена чувствовала, что сейчас не время для дружеских и тем более любовных слов. Чем больше строгой, официальной отстраненности, тем лучше. Как там говорил Мурье, что-то про многообразие сущностей аристократа…

Господи, ну почему все так сложно?! Почему с Шеной все было просто и легко, как теплая волна у пляжа из мягчайшего песка. И ехидный голосок в глубине души прошептал: а может именно поэтому все непросто? Потому что с Шеной им было дано лишь несколько часов счастья. Чистые эмоции, ничего более. А потом смерть и лишь воспоминания. Не живой человек, а его романтическая тень, память о счастье.

Здесь же совсем, совсем иное дело.

— До свидания.

— Ты придешь к портному? — спросила Флесса, опять уставившись куда-то вбок и сложив руки на пряжке расшитого мелким бисером пояса.

— К портному? — переспросила Елена, увлеченная самоанализом и потому не включившись сразу в суть вопроса.

— Турнир близится, осталось несколько дней, — взгляд герцогини оставался тусклым и отстраненным. — Послезавтра белошвейки будут меня обшивать. Приходи…

Она прерывисто вздохнула, словно очередное слово застряло в горле, не желая выходить на свет.

— По… ж…

— Я приду, — пообещала Елена, и увидела, как жестокая ярость в синих глазах на мгновение дрогнула, словно едкий раствор кислоты оказался разбавлен каплей благодарности. За то, что гордой и властной повелительнице не пришлось ломать себя до конца, выговаривая слово, которое она вряд ли говорила кому-нибудь помимо сурового отца.

— До свидания.

Глава 20

Утро, полдень, вечер

— Я ищу! — громко сообщила Малышка.

Елена затаила дыхание. Как обычно случается, когда играешь в прятки, укрытие вдруг показалось не таким уж и хорошим. Причем именно в то мгновение когда менять его уже поздно. Легкие ножки девчонки пробежались за стеной. Скрипели доски, а затем жалоба старой древесины вдруг оборвалась, словно Малышка взлетела, обратившись бесплотным духом. Злым призраком, возможно еще и людоедом — немедленно подсказало разыгравшееся воображение. Очень уже внезапно и зловеще наступила тишина.

За кирпичными стенами дома начинался очередной день, разгорался привычный городской шум, но здесь, на втором этаже, было тихо и пыльно. Хотелось чихнуть, зуд в носу потихоньку становился нестерпимым. Елена с силой прижала пальцем верхнюю губу под носом, гася чих. Помогло. Она притаилась за полуоткрытой дверцей незаконченного шкафа, чувствуя плечом холодок стены. Судя по тому, как менялась погода, сегодня последний день, когда дом останется не топленым. Уже завтра большая печь, похожая на яйцеобразный тандыр с дверцей и трубой, заполыхает огнем жаркого сланца, наполняя особнячок теплом и вездесущим запахом гари.

Скрип. Тихий-тихий, едва заметный и неопределимый. Настолько, что Елена сразу засомневалась, не чудится ли ей.

Вроде нет. Не почудилось. А может и наоборот. Уличный шум пробивался сквозь кирпичи, создавал назойливый фон, который мешал вслушиваться. Вроде и тишина, но в то же время…

Скрип.

Кажется, на сей раз поближе. Нет, точно ближе.

Играть с Малышкой в прятки было забавно и весело, однако весьма утомительно. Девчонка, похоже, обладала каким-то сверхъестественным чутьем и всегда находила взрослую соперницу. Однако кроха так искренне радовалась победам, что Елена опять и опять соглашалась повторить. Все-таки у Малышки в жизни было мало радостного. В Ойкумене дети взрослели рано.

Скрип.

Неправильный скрип.

Елена тихо положила руку на деревянную рукоять ножа. Ни с того, ни с сего припомнила, что Флесса так и не отдала меч из своего арсенала. Бесшумно подцепила средним и безымянным пальцами шнурок, в точности как показывал Чертежник, и подумала, что у нее вошло в привычку сначала хвататься за нож, а затем обдумывать ситуацию.

Скрип.

Что-то в нем было неестественное. Нечто такое от чего волоски по всему телу привстали, как наэлектризованные. Словно не легкие девичьи ножки ступали по деревянным половицам. А если вслушаться, то и вообще не ножки. Елена вытянула нож из кожаного чехла, плотнее обхватила рукоять. Сознание плыло, ежесекундно сбиваясь на смутные видения, образы. У женщины давно не случалось приступов с глюками, и сейчас это было бы крайне…

Шорох, словно провели щеткой с длинными жесткими волосками по шерсти. Звук шел низко, где-то на уровне колен или ниже.

… несвоевременно. Елена чувствовала себя как Фродо с надетым кольцом. Будто сверхъестественное восприятие уже нащупало контуры чего-то среди пыльной мебели, но сознание еще отказывалось это воспринимать. Нечто абсолютно не человеческое и даже не тварное. Некая сущность, что жила сразу в двух мирах, а может и сразу везде, а также нигде. Что-то…

Елена осознала, что пялится во тьму широко раскрытыми глазами. Что-то пребывало в безостановочном движении, искало. Не живое создание, которому свойственно отвлекаться, делать перерывы. А скорее подобие механизма, который, будучи заведенным, продолжает одно и то же действие, пока не кончится запас пружины. Елена чувствовала расфокусированное внимание чуждой сущности, которое жгло случайными касаниями, будто прикосновение льда к оголенным нервам. Внимание такое же искусственное, как луч радара, что бежит по кругу, лишенный собственной воли и мысли, реагируя на четко заданные условия.

Шорох снова повторился, уже совсем близко. Елена тихонько присела на корточки, занося руку с ножом еще выше, готовясь бить обратным хватом, со всей силы. Сразу же заболели натруженные после вчерашней тренировки голеностопы. Услужливое сознание подкинуло образ чего-то прочного, червеобразного, закрытого плоской броней, как…

Елена поплыла окончательно. Она будто глядела на себя со стороны, видела испуганного зверька, забившегося в угол между дверцей шкафа и стеной. С жалким клиночком в руке, который мог повредить Шороху не больше чем сердитый взгляд или бессильное проклятие. Ноги отказывали, она прислонилась к стене, опять же руководствуясь видением со стороны, не чувствуя ни твердость кладки, ни холодок, запасенный ноздреватыми кирпичами холодной ночью. Вообще ничего, кроме…

«Искра»

Слово многократно отражалось само в себе, играло сотнями смыслов и представлений, дробилось как в причудливом калейдоскопе.

«Искра. Тьма. Основание. Ничто»

За каждым понятием вставала целая вселенная, Макрокосм, бесконечная череда великих знаний. Все имело значение и все растворялось, обращалось пылью забвения, стоило лишь сосредоточиться, понять, что же скрыто за…

«Искра. Она уничтожит всех нас»

Разум в поисках чего-то определенного, устойчивого, схватился за некую аналогию, жадно вцепился кончиками невидимых пальцев. Да, голоса, слова. Будто кто-то сотворил нечто важное, сердито разговаривая сам с собой, и гневная беседа с пустотой отразилась в сути Шороха. Как шум на заднем фоне магнитофонной записи.

«Нет, она уничтожит лишь вас. Потому что вы глупы. А я нет»

Елена поняла, что Нечто совсем близко и сейчас нападет. Она не видела агрессора, но понимала его. Понимала как нечто ужасающе сильное, не живое и не мертвое, целеустремленное и опасное. Оно уже совсем рядом, ближе вытянутой руки.

«У меня свой план. И он лучше вашего. Во всяком случае, для меня»

Впереди была дверь. Или не дверь. Скорее идея двери, что-то имеющее отношение к выходу или переходу. То, что можно было использовать, вырваться на другой уровень. Дверь ощущалась как символ, аллегория, завеса незнания. Нужно лишь сосредоточиться, знание было готово пролиться в ее разум полноводной рекой. И Елена сосредоточилась, мысленно протянув руку…

Искра.

Воля.

Раскол.

Собирание.

Страх.

Уничтожение.

«Это мое. Она моя! Только моя. Не ваша!»

Чужой голос ударил, как молотком, разрывая барабанные перепонки изнутри, дробя череп гневом, что казался чистым и беспримесным как лучшая сталь в плавильне. Гнев, ярость и надежда. Болезненная, торопливая, злая надежда разрушителя. И за бешеным кипением чувств Елена увидела тень человека, что оставил печать своего разума на мистической твари в темноте. Посмотрела в красные глаза, лишенные зрачков, полные тщательно контролируемого безумия.

«Искра, я тебя съем»

Она узнала человека.

Она узнала имя.

Она узнала цель.

Она узнала себя, вспомнила свое прошлое, осознала настоящее, увидела будущее в сотнях возможных путей и исходов. И каждый горел пламенем ярости, скользил пролитой кровью, леденел дыханием смерти. Елена, которая больше не была Еленой, увидела все, что имела сейчас, кого обретет — возможно! — в будущем. И как оборотную сторону — все, что ей было суждено потерять. А также забрать.

С безумным хрипом Искра вывалилась из темного и сырого угла, нанося удар за ударом вслепую. Она вырывалась из путаницы собственных «я», но каждое тянуло в свою сторону, разрывая на части, вынуждая идти к тьме и разрушению особенным путем, неповторимой тропой. Она била и била, так, будто судьбу можно заколоть. Чувствовала, как хрустит под клинком старое дерево, как впиваются в кожу щепки, и кровь пузырится горячими капельками на свежих ссадинах.

И с каждым шагом она забывала. Отдалялась от приоткрытой на бесконечно краткое мгновение завесы над прошлым и будущим. Три шага, десять ударов — и Елена все забыла, не в силах обуздать цунами знания, сокрушившего ее разум. Не в силах превозмочь ужас памяти и знания.

— Поймала!

Две маленькие ручки схватили ее за пояс, и Елена лишь чудом не заколола Малышку. Непонимающе сжала рукоять ножа, крутнула головой. Женщина чувствовала себя как после солнечного удара. Тело почти не слушалось, и на каждом движении Елена что-нибудь задевала. Болели костяшки пальцев.

— Ты прямо на меня прыгнула! — с легкой обидой сказала из темноты Малышка. — Это не считается. Ты поддалась!

— Д-да-а… — выдохнула Елена, пытаясь сообразить, что здесь только что произошло. Явно что-то непонятное, только вот что именно? На голодный обморок не похоже. Солнца нет, поэтому тепловой удар тоже исключаем. Сказалась какая-нибудь хворь? Сходным образом лекарка чувствовала себя после редких приступов ложного провидчества, но сейчас если она что-то и прозрела, то в памяти не задержалось ровным счетом ничего, ни единого образа. Похоже, это и в самом деле был какой-то срыв. От нервов, не иначе.

— Помоги мне выбраться, — с этими словами она украдкой спрятала нож. Петля цеплялась за пальцы и никак не хотела освобождать их. Клинок словно требовал чьей-нибудь крови.

— Пойдем, время завтракать, — Малышка взяла ее за руку, направила к выходу через мебельный лабиринт, мимо шаткой, разваливающейся двери, что вела к лестнице и черному ходу.

Шум за стенами усилился. Кто-то что-то скандировал, наверное, снова требовали воск. Восковой дефицит неудачно лег на тревожные слухи о бесснежной зиме, которая снова погубит засеянное зерно. И тревоги горожан умножились. Слишком многое было завязано на этот материал — обработка кожи, металлургия, ювелирное дело, мебель, краски, мази аптекарские и технические. Даже церы — повсеместно распространенные доски для записей — а также бальзамирование аристократических покойников требовали воск. И конечно свечи. Поэтому неожиданный кризис восковых поставок ударил по Мильвессу резко, сильно.

Столица и так жила в лихорадочном ожидании Турнира, была перегрета изобилием съехавшихся головорезов. А теперь… Ходили слухи, что Император стянул в Город всех обязанных ему службой ишпанов и рыцарей, кого только смог, на случай беспорядков. Похоже, никто уже не сомневался, что, так или иначе, прольется кровь. Вопрос лишь — когда и сколько.

Елена быстро перехватила на завтрак ломоть хлеба с тонким слоем желтого масла и парой вяленых рыбешек. Сунула в новую медицинскую торбу горшочек со вчерашней кашей и покрошенными в мелкую стружку полосками сушеного мяса. Добавила пару светло-фиолетовых, с красными прожилками луковиц и решила, что можно идти. Как говаривал Дед: «голодная смерть отступила на несколько шагов».

Баала вручила постоялице стеклянную флягу с козьим молоком, которое основательно скисло и было щедро заправлено порошком из бодрящего ореха. Елена старалась не злоупотреблять смесью, потому что временами она действовала на желудочно-кишечный тракт с непредсказуемой сокрушительностью. Но бодрила, этого не отнять. А день обещал стать непростым.

— Удачи, — напутствовала маленькая куртизанка.

В отличие от большинства горожан Баала процветала. Ее «бизнес» был завязан на развлечениях и «релаксе». Карлице платили не только и не столько за экзотические услуги, сколько за душевность, умение быть качественным собеседником. За возможность расслабиться и услышать от кого-нибудь, что все будет хорошо, несмотря на тяжкую пору и обилие испытаний. Соответственно, чем больше неврозов, тем сильнее потребность в эскапизме. Поэтому когда обычный горожанин все больше свирепел, считая обрезанные, истертые монеты в пустеющем кошеле под лучиной вместо доброй свечи, гильдия циркового искусства (куда относилась Баала) аккуратно поднимала цены, не зная отбоя от клиентов.

Елена тоже смотрела в будущее со сдержанным оптимизмом. Тюрьме сокращения точно не грозили, а лекарка давно показала свою пользу. В дальнем уголке души затаился противный голосок, нашептывающий, что, в крайнем случае, Флесса не даст голодать.

Флесса…

Елена напомнила себе, что вечером надо зайти в лавку, купить, наконец, сапоги. И напомнить герцогине про обещанный меч, на оружие она как «болван» точно заработала.

— Вечером, как обычно, — отозвалась лекарка, махнув рукой Баале и Малышке. Девчонка сидела на высокой скамье, болтая ногами, грызла как сладкий сухарик подсохшую корочку сдобного пирога.

За порогом Елену опять шатнуло. Ноги споткнулись, зацепились друг о друга на ровном месте. нахлынуло ощущение скрытого давления, граничащего с удушьем. Будто женщину замотало в невидимый рулон и начало стягивать. Елена оперлась плечом о косяк, крепко ухватилась за ручку в виде бронзового кулака. Ощущение было очень странным, оно не приносило какой-то физический дискомфорт, скорее это походило на компьютерную игру, где проблемы со здоровьем и восприятием игрока передаются через видеоэффекты.

Пока Елена брела к воротам сквозь крошечный и запущенный садик, ее отпустило, совсем. Оставалось лишь пожать плечами, а также от всей души помолиться, чтобы такие скачки тонуса не стали предвестником запущенной болезни. Хотя не так уж это и страшно, снова шепнул голосок, ведь Флесса, в случае чего, оплатит любое лечение. И даже магическое.

За высокими стенами нарастал шум. Десятки здоровенных глоток скандировали «долой винную монополию!» и «даешь серебряные монеты!!!». Однако Елена не слышала звуков типичного бунта, то есть звона металла, треска вышибаемых ставень и трещоток стражи. Значит, пока буянили без экстремизма. Хотя ближе к вечеру наверняка не обойдется без изнасилований и поножовщин. Но к вечеру она уже вернется.

«А Флесса могла бы приставить охрану»

— В жопу, — энергично сказала Елена, отвечая сразу и поганому голоску, и Мильвессу в целом. А затем отперла воротину.

* * *

Флесса старалась не щуриться на полуденное солнце и не мигать, взирая на двух мужчин, что сидели перед ней в расслабленных позах. Очень расслабленных, до такой степени, что настороженность и готовность к действию отражались в каждом жесте, в каждом взгляде.

Вице-герцогине было не по себе и до крайности неудобно. Ее раздражало солнце, холодное, утратившее последние капли осеннего тепла, но в то же время готовое слепить, жалить прямо в глаз. И это в тот момент, когда нельзя ни отвернуться, ни поморщиться, можно лишь являть миру мраморно-бесстрастный облик Вартенслебена. А еще женщине отравляло настроение платье, очень скромное, в сдержанных тонах, с воротником под горло и узким станом. Разумеется, даже без намека на декольте, более того, с широкой лентой, повязанной так, чтобы концы опускались на грудь, скрадывая очертания фигуры. Ни единого украшения помимо золотой цепи наследницы.

«Дочь моя, эти люди в любом случае исполнят твои приказы» — литиры зашифрованного письма старого герцога сами собой всплывали в памяти, звучали в ушах, словно жестокий старик стоял за спиной, шепча мудрые слова.

«Такова воля их посланников, которую никто не рискнет оспорить. Однако весьма благоразумно устроить ваше общение верным образом. Не повелевать, но давать указания, оставляя им возможность высказать свое мнение. Принимать к сведению разумное, тактично отклонять излишнее. Покажи непреклонную волю, однако сделай это без уязвления их мужской гордости. Поверь, сама по себе необходимость подчиниться женщине, пусть нашего с тобой положения, уже есть серьезное испытание для их естества. И ради Отца нашего во всех Его атрибутах, надень хоть в этот раз платье! Просто, скромно, без вызова и броских побрякушек. Эти люди много лет живут, едят и пьют с копья. Строгий вид облеченной властью женщины им будет понятен, поскольку их не раз нанимали вдовы, матери семейств. А твой образ рутьера они воспримут как насмешку»

— Господа, — она сложила пальцы домиком, стараясь, чтобы это не выглядело, как попытка отгородиться, воздвигнуть преграду на пути изучающих взглядов. — Приступим?

Флесса позволила этому слову повиснуть в воздухе, заиграть многими оттенками, смыслами. Вопрос? Утверждение? Рекомендация? Все сразу или ничего из перечисленного?

— Пожалуй, — низко и чуть хрипловато сказал князь с гортанным акцентом.

— Извольте, — после короткой паузы вымолвил герцог с безупречным произношением столичного аристократа.

Мужчины, что сидели против Флессы, нисколько не походили на стратегов, заточивших зубы на костях врагов. Князь был широк в кости, однако не тучен. Просто большой человек, для которого немного велика его же собственная кожа. Морщины и морщинки бежали вокруг маленьких глазок, опускались по бокам пухлых губ, собирались гармошкой даже на щеках. Шея обвисла мясистыми складками. Один лоб да макушка были гладкими, блестели на солнце, как полированные. Одинокая прядь волос точно на геометрической вершине головы была собрана в сиротливый хохолок, аккуратно смазанный маслом и зачесанный влево. Гость выглядел забавно и даже, пожалуй, чуть комично. По крайней мере до того момента, пока взгляды не встречались. Поскольку в глазах князя не было ровным счетом ничего располагающего к шуткам.

Как и положено горцу, мужчина пренебрегал кольцами, ограничившись браслетом на левом запястье и толстой серебряной цепью. В горах, где до сих пор живы были отголоски лунного культа, издавна почитали серебро как «звездный металл». В том числе делали из него «цепи достоинства», традиционно в семь раз тяжелее аналогичных из золота. И носили их сообразно весу, не на шее, а через левое плечо, крест-накрест с ремнем портупеи. Платье князь надел усредненно городское, ничем не выделяющееся. Характерные потертости указывали, что поверх одежды часто ложится бригандина.

В противовес горцу, который без цепи легко мог сойти за купца или мастера, герцог казался демонстративным — вызов и эффект в каждой детали. От «солдатского герцога», профессионального воина, живущего исключительно войной, поневоле ждут соответствующего образа: практичная одежда, сталь доспеха, военная прическа с выбритыми висками. Но этот человек показался бы своим даже при Дворе. Один его костюм стоил состояние, а при взгляде на кружевной воротник пурпурного кафтана Флессе захотелось спросить адрес мастера. Безупречно выбритое лицо воина отличалось изысканной, холодной бледностью. А еще — скульптурным совершенством, которое не нарушал ни единый шрамик. Вкупе с биографией хозяина это многое сообщало о его воинских навыках.

Гладко зачесанные назад волосы пребывали в идеальном порядке, лишь одинокая прядь, залакированная до состояния иглы, опускалась над правым глазом, заканчиваясь у края губ. Узкое лицо в сочетании с жесткими чертами, а также острой линией скул создавали впечатление неестественности, художественной нарочитости, будто не живой человек сидел в изящном кресле, а некое идеалистическое представление о совершенном аристократе-воине. На лице бесстрастной маской застыло выражение скорбного внимания и отстраненной печали.

Князь и герцог. Землевладелец, живущий ради приращения семейных уделов, и наемник, презирающий любое занятие кроме войны. Выдающийся пехотный командир и мастер кавалерийских атак. Смертельно опасные люди, волею судьбы, бога и могущественных владык переданные под ее, Флессы, руководство.

«Вы у меня, гиеновы дети, пройдете по струнке и прыгнете по команде!»

— Итак, — Флесса склонилась чуть вперед, тщательно контролируя угол, чтобы это выглядело исключительно как проявление вежливости, ни единым градусом дальше.

— Определенно, слава опережает вас, достопочтенные. Я искренне рада узреть столь достойных мужей воочию.

* * *

Елена возвращалась домой, пытаясь удержаться на грани между терпимым настроением и «да пошло все!». Размолвка с Флессой будто запустила цепь неприятностей, начиная с утреннего припадка и заканчивая… А собственно еще ничего и не закончилось, день близился к завершению, но последние лучи заходящего солнца еще цеплялись за флюгеры и печные трубы, раскрашивая черепицу в бледно-розовые цвета.

Началось все с того, что тюремный исповедник впервые за долгие месяцы вмешался в целительный процесс и принялся настойчиво выпытывать — зачем лекарка протирает руки «мертвой водой»? И для чего купает инструменты в плошке с той же самой жидкостью? Посылать служителя культа было невежливо и чревато, несмотря на то, что Ойкумена и близко не страдала религиозным фанатизмом средневековой Европы[39]. Кроме того лысый пузан откровенно мешал, а операция по вправлению суставов выдалась сложной. Поэтому Елена досадливо и торопливо пересказала якобы услышанный от некоего медика слух о невидимых глазом тварюшках, кои вредят, испражняясь в раны. Как ни удивительно, монах более чем удовлетворился объяснением и сразу отстал с довольной улыбкой.

Зато пристал Динд, робко, невыразительно, удивительно не к месту. Елена как раз пыталась остановить кровь у матереубийцы, который, чтобы избежать казни через расклевывание воронами, «вскрылся» обломком гвоздя, причем крайне удачно, резанув точно и глубоко. Теперь он умирал, а по тюремным правилам заключенного следовало вылечить или хотя бы подлатать, а затем подвергнуть повторной казни, потому что случайная смерть правосудием считаться никак не может.

Кровь никак не хотела останавливаться, свертываемость была ни к черту, видимо из-за тюремной кормежки. Красная жидкость упрямо сочилась сквозь корпию и повязку, не помогал даже жгут, когда лекарка сняла его, кровотечение возобновилось. Елена скрипела зубами, возясь грязными по локоть руками и прикидывая, что тут еще можно сделать. То ли попробовать расширить рану и прижечь сосуд, то ли наложить жгут еще раз, авось второй раз поможет.

Пациент орал, дергался в оковах и всячески мешал целительным процедурам, отлично понимая, что на кону относительно быстрая и немучительная смерть против ужасающих страданий. Динд стоял за плечом, все время одергивая новенькую куртку с затейливой бахромой по нижнему краю и оловянными пуговицами — одежда выходного дня, неуместная в тюремном подвале.

— Да? — сквозь зубы прошипела Елена.

— Я… это… — влюбленный помощник палача мялся и смотрел по сторонам, видимо надеясь, что лекарка сумеет прочитать мысли.

— Все, — устало махнула рукой Елена, затягивая жгут. — Медицина бессильна. Перекручу по второму разу, кровь остановится, но рука отомрет.

На самом деле она, конечно, сказала не «медицина», поскольку такое понятие во всеобщем языке отсутствовало. Но тюремщик понял и досадливо махнул рукой:

— Опять птички голодные, зачем только яму копали…

Писец заскрипел коротким, многократно чиненым пером по листу самой дешевой бумаги, протоколируя событие. Злодей дико и радостно хохотал, поняв, что расклевывание не состоится. Тюремщик вынул из поясной сумки краткий сборник тюремных правил в потемневшем от времени деревянном переплете. Откинул крышку и долго мусолил чудовищно засаленные страницы, где отдельные буквы и слова смазывались в сплошные полосы от края до края страниц. Динд шумно сопел, нетерпеливо ожидая, когда они с женщиной останутся наедине.

— Значит, будем тянуть жилы, а затем удушение петлей на станке с рычагом и размеренным поворотом, — деловито сообщил тюремщик, закончив сверяться с мудростью веков.

— Других родственников нет, казнь не публичная, — подсказал писец. — Значит, если наказания условно равноценны, уведомление судьи о замене наказания не требуется. Одобряется задним числом.

— Точно! — просветлел жирным ликом тюремщик. — К заходу солнца управимся, ничего отвалиться не успеет, — он посмотрел на опешившего убивца и с той же усталой деловитостью вопросил. — Каяться будем? В самый раз, пока наш поп не ушел. Смотри, потом его повезут на восточный конец, мастер Квокк там фальшивомонетчиков будет варить. А это дело долгое, на цельный день, пока вернется, ты уже закончишься.

Матереубийца завыл, совершенно утратив человеческий облик, клацая желтыми зубами как гиена.

— … не допускающим разнотолкований способом отказался от покаяния, — бормотал себе под нос немолодой и подслеповатый писец, для быстроты он отложил перо, взял церу и стилос, чтобы затем, без спешки переписать все начисто без ошибок. — Чем отяготил… и усугубил…

Он глянул поверх церы на тюремщика, напомнив:

— Надо предложить трижды. Иначе не считается.

— А… ну да. Трижды, — буркнул тот, поднял руку с выставленным пальцем. — Это, значит, первый раз был. Каяться будешь, убогий?

Злодей орал. Тюремщик отогнул второй и третий пальцы, пошевелил ими, будто от смены перспективы число могло измениться.

— Исповедь, покаяние, еще не поздно.

Убийца выл.

— Троекратное предложение, — бурчал писец, водя палочкой по воску. — Отклонено. Все, записал.

— Ладно, потащили, — вздохнул тюремщик.

Молчаливые помощники сноровисто затолкали убийцу в рогожу, похожую на смирительную рубашку, затянули ремни, бодро потащили на выход. Считалось, что квалифицированный преступник не может идти на казнь своими ногами, чтобы не осквернять землю. В свое время это вызвало оживленные споры, поскольку тюрьма то находилась под землей, а носить тяжести никому не хотелось.

— Здесь, будьте любезны, — указал писец. Елена привычно поставила крестик напротив своего имени в приложении о безуспешном лечении к приказу о смертной казни.

— Благодарствую, — дежурно сказал писец, собирая принадлежности в кожаный сундучок, похожий на саквояж.

Оставшись одна, Елена с облегчением выдохнула, отерла лоб предплечьем, чтобы не испачкать лицо в крови. Качнулась на месте, склоняясь вправо и влево, растягивая поясницу. Динд кашлянул, напоминая о своем присутствии.

— Да, слушаю тебя, — сказала забывшая о нем лекарка, пытаясь не выдать раздражение. Она устала, спина болела, надо было вымыть руки, ополоснуть стол от крови и мочи. В такие — удручающе частые! — моменты перспектива записаться на полное содержание Флессы уже не казалась такой уж неправильной.

— Люнна… — выдавил помощник палача. — Люнна.

— Да, — повторила Елена.

«Господи, как я устала»

Строго говоря, если бы Динд набрался храбрости хотя бы на месяц раньше и в более романтичной обстановке, определенные шансы у него имелись. Парень был красив (ну, по крайней мере, симпатичен), ухожен, не пренебрегал угодным Параклету мытьем, а также сменой одежды. Профессия… а что профессия? Когда ежедневно возишься с переломами, ранами, ожогами, штопаешь порезанных бандитов и вскрываешь гнойники в жопе, планка допустимого сильно опускается. А Елена устала быть одна, во всех смыслах.

В такие минуты людям свойственно делать ошибки, завязывать отношения, которым завязываться не стоит. Однако юноша не успел, Елена уже отдала Флессе пусть не сердце, но, по крайней мере, все умножающую симпатию и верность. И передумывать не собиралась.

— Я…

— Да, — повторила Елена в третий раз, чувствуя лишь тоскливое раздражение и желание, чтобы эта сцена, наконец, закончилась.

— Пойдешь со мной на Турнир? — Динд решился и сказал, как в прорубь нырнул, без оглядки, с отчаянным блеском в глазах.

— Чего? — не поняла лекарка.

Она, в общем, ждала чего-то подобного, однако процесс ухаживания следовало начинать с вещей «полегче». Приглашение женщины на сугубо мужское мероприятие вроде кулачных боев, стравливания гиен и тем более Турнира Веры, приравнивалось к предложению брака. Собственно в отношении вдов так обычно и делали, чтобы избежать конфуза и оставить возможность отступления для обеих сторон. Елена с ее образом жизни, финансовой самостоятельностью и мужскими штанами, конечно, считалась не совсем женщиной, в отношении нее критерии несколько размывались. Тем не менее, заход был серьезным, далеко выходящим за рамки «а потом на сеновал». Это была претензия как минимум на совместное проживание с целью проверить взаимную способность к зачатию и деторождению.

Елена не смогла удержаться от тяжкого вздоха. Ей было очень плохо и грустно. Принять безмерно щедрое предложение Динда не имелось ни возможности, ни желания. Отказать — все равно, что пнуть котика. В голове роились бесчисленные варианты, начиная с классического «я тебя недостойна!».

— Я тебя… — начала она и умолкла. Динд смотрел большими глазами, которые блестели в тусклом свете дешевых, скатанных вручную свечей.

«Да чтоб тебя!»

— Ты хороший маль… парень, — Елена вовремя вспомнила, что они с Диндом примерно одногодки. — Хороший.

Она коснулась его щеки, видя, как дрожат уголки глаз и губы подмастерья. Тот уже все понял, однако с неистовым отчаянием продолжал надеяться.

— Но…

На душе стало еще хуже. Елена чувствовала себя примерно как лекарский стол, все еще угвазданный кровью и прочими выделениями.

«Романтик херов, нашел время и место!»

— Но сердце мое принадлежит друго… му.

Прозвучало пошло и затаскано, Елена аж скривилась, надеясь, что гримаса внешне сойдет за душевное страдание.

Динд окончательно стал похож на котика, которому показали рыбку, а затем вместо еды отвесили пинок.

— Я понимаю, — сказал он, явно изо всех сил удерживая всхлип, а может и рыдание. — Понимаю…

«Но я другому отдана и буду век ему верна» — ни с того ни с сего пронеслось в голове. Откуда? Бог знает. Из той, другой жизни, которая с каждым днем становилась все дальше, казалась все призрачнее. Нереальнее.

— Понимаю, — повторил как заклинание, молодой человек. И пошел, нервно одергивая рукава новенькой щегольской куртки, спотыкаясь на каждом шагу, будто слепой без палочки. Молча, не унижаясь до уговоров и мольбы, за что Елена ему была искренне благодарна. И чувствовала вину за то, что могла предложить лишь благодарность.

«По крайней мере, это случилось быстро»

— Ну, твою же мать — подытожила она все происшедшее, с чувством, энергией и злостью. Ударила о камень грязного вонючего стола, растревожив и без того поцарапанные костяки. И, словно очнувшись, заторопилась в поисках бутыли с «мертвой водой». Царапины следовало продезинфицировать, мало ли какой гепатит можно было напрямую подхватить с того же матереубийцы.

Вроде бы все закончилось, но легче на душе не стало. Скорее уж наоборот.

Так день и прошел, непоправимо испорченный, запоганенный. Динд старался не попадаться ей на глаза, а если медичка и помощник все же сталкивались, парень отворачивался и дергал кадыком, будто сглатывая слезы. Елена снова и снова повторяла, что не сторож чужому сердцу, что нельзя строить отношения на жалости. И, в конце концов, у нее есть любовница! Бесполезно. На душе становилось лишь темнее и противнее. Да еще и пальцы жгло, как на угольках, поскольку Елена еще несколько раз мыла их спиртом.

Елена шагала домой, жалея, что на одежде нет карманов, чтобы засунуть руки поглубже. Можно, конечно, плотнее завернуться в плащ, но это не то, не то… Впереди, на перекрестке какие-то сомнительные личности пытались развернуть повозку. Сомнительные, потому что были обряжены в пеструю смесь одежек, не позволявших идентифицировать происхождение и род занятий. Именно так обычно начинались внезапные нападения убийц и бретеров — с перегораживания улицы — так что Елена, как и большинство прохожих, инстинктивно шагнула ближе к стене, подобралась, крутя головой. Некоторые от греха подальше сворачивали в переулки, предпочитая обойти сомнительное место.

Елена плотнее стянула завязки теплого плаща и зашагала дальше. Улицы заполнялись народом, что возвращался по домам, закончив работу. Многие несли факелы — из-за беспорядков и прочих неприятностей уличные фонари зажигались через день и не более чем на одну-две стражи. Мальчишки-светоносцы и «покровители честной игры» категорически одобряли.

Неожиданно у повозки образовалась некая суета. Один из пестрых незнакомцев уронил туго набитый, увесистый мешочек. От удара о выщербленную мостовую ткань с металлическим звоном лопнула, через прореху сверкающим ручейком хлынули… монеты? Елена подавила инстинктивное желание броситься и начать собирать звонкое серебро. Кое-кто поступил также, большинство — наоборот. Мгновенно образовалась толпа, сразу же послышались крики, звук глухих ударов, пошла торопливая дележка. Один из пестрых забегал, жалобно крича и размахивая руками.

Елена прижалась спиной к дому, боком двинулась обратно. Женщина и сама не могла в точности сказать, что ей не понравилось. Просто все происходящее казалось каким-то чуть-чуть ненастоящим, нарочитым. Как хороший театр. Монеты сияли слишком ярко и неестественно. Хозяин вопиял слишком громко и притом не старался отбить хоть немного серебра. Куда-то делся его напарник. И вообще, где-то Елена уже видела такие монеты, совсем недавно.

— Медь!!! — заорал кто-то. — Во имя всех Его атрибутов, это же медная чеканка!

Елена ускорила «крабий ход», отметив, что крик слышится далековато от схватки. Хотя с другой стороны, кто-то вырвался из толчеи с добычей, отошел на безопасное расстояние, посмотрел внимательнее… Возможно, вполне возможно.

После короткой паузы, наполненной шумом торопливой и беспорядочной драки, возмущенный крик подхватило сразу несколько голосов, повторяя на все лады слово «медь». Это послужило запалом, панический рев запрыгал по толпе, как огонь по высохшим пучкам травы.

— Медь!

— Медные деньги! Негодные!

— Медная чеканка, фальшивая дрянь!!

Первый хозяин мешочка тоже куда-то пропал. Возмущенная толпа о нем и не вспоминала, заводя сама себя гневом обманутой алчности.

— Фальшивые деньги императора! — проорал все тот же голос, что первым упомянул медь.

— Император привез медь на замену серебра!

И тут же не менее чем с трех разных точек как по указу раздалось:

— Фальшивка! Фальшивка императора!

— Расплата медью, а подати серебром!

Толпа с готовностью подхватила, скандируя на все лады «медь» и «фальшивка». Императора склоняли чуть реже и тише, однако тоже вполне энергично. Здравомыслящие прохожие прыснули во все стороны, как тараканы при виде свечки, поскольку здесь наблюдалось в чистом виде подстрекательство к бунту. Елена торопилась едва ли больше всех, как человек в точности знающий, к чему приводят такие обвинения. Законодательство Ойкумены и Мильвесса, запечатленное на телах узников, запоминались удивительно быстро.

Елена скользнула в переулок, перешла на бег, придерживая сумку одной рукой и полу плаща другой. В такт бегу колотилась мысль:

«А у Флессы мы бы сейчас пили вино, целовались при свечах и никаких экстремизмов!»

Глава 21

И тайное стало явным

Концепция регулярных выходных в Ойкумене отсутствовала, однако праздников было немало, включая обязательное празднование шестидесяти шести Атрибутов Создателя, по одному на каждую неделю. Поэтому в пятидневке так или иначе оказывался нерабочий день[40]. Привыкнуть к такому распорядку было непросто, как и держать в уме «плавающие» выходные. Однако Елена справлялась. Итак, сегодня был нерабочий день, последний перед началом великого Турнира. Еще немного и лучшие бойцы мира начнут поединки на арене Ипподрома, выясняя, за кем все же правда и сила — за Единым или Двумя.

Надо сказать, обычный турнир мало чем отличался от земного — доспехи другие, люди другие, суть та же. Тренировка конно-копейного боя плюс развлечение для знати, как правило, групповое, партия на партию. Турнир Веры проводился по совершенно другим правилам. Воины могли быть кем угодно, происхождение и богатство не имели значения. Бойцы выходили один на один, только пешими, демонстрируя не стоимость коня и надежность брони против копья, а личное мастерство владения оружием. Убийство противника не рекомендовалось, но происходило регулярно. Кроме того, согласно давним обычаям, бои проводились вечером, после заката, при волшебном свете, обеспеченным всей магической гильдией. Так что Турнир (судя по рассказам) ближе всего соответствовал представлениям земной Елены о жестоком спорте.

Женщину грядущее мероприятие весьма интересовало, как возможность поглядеть на фехтовальное искусство лучших из лучших. Поэтому предложение Флессы оказалось весьма к месту. Но великий Турнир маячил где-то в будущем, пусть и не далеком, а тренировка у Чертежника шла здесь и сейчас. И это было очень больно.

— Раз-два-три! Раз-два-три! — обозначал такт и ритм фехтмейстер. — Ты видишь атаку, ты защищаешься, ты бьешь в ответ!

Чертежник знал много разных методик и с удовольствием их тасовал. Все были неприятны и болезненны, вбивая науку Высокого Искусства самым коротким и внятным образом — через больную задницу ученика. Елене доставалось и жесткой палкой, и гибкой палкой, и даже хлыстом. Но упражнения «с огоньком» были хуже всего, их она искренне, глубоко ненавидела.

— Раз — удар! И защита.

В руке Чертежника была зажата ароматическая лучина, похожая на эстафетную палочку. Кончик ее светился алым угольком, источая пряный дым. Обычно кедровые[41] лучины использовали для распространения приятного запаха на сон грядущий, чтобы отогнать дурные сновидения и подлечить органы дыхания. Но Чертежник использовал их другое свойство: долгое и устойчивое горение.

Елена заученным движением отвела выпад Чертежника. Голые предплечья уже болели и чесались от крошечных ожогов, похожих на сигаретные. Здоровью они не угрожали, но саднили больно, а еще оставляли шрамики, похожие на следы оспы. Хорошо, что в Ойкумене короткие рукава на людях носить было не принято.

— Три — контрприем!

Елена устала, движения замедлились, казались тягучими, будто в киселе. Чертежник парировал ее неловкий выпад, брезгливо поджав губы, и не преминул оставить новый след. Женщина зашипела, подавляя желание схватиться за новый ожог, прикрыть его. Елена уже была научена горьким опытом и отлично знала, что это станет хорошим поводом обжечь ей ладонь — чтобы не теряла концентрацию.

— Еще раз! — скомандовал Чертежник.

Елена стиснула зубы, учитель и ученица снова закружились внутри фигуры на каменном полу. Сжимая в левой руке деревянный кинжал, Елена механически переставляла ноги, «играла» на три такта, горько думая, что со временем ей понадобятся перчатки с длинными крагами. Еще год таких занятий, и руки будут изуродованы, как у оспенного больного.

— Раз! Два! Три!

Лучина ужалила в сустав, имитируя режущий удар по пальцам. Елена удержала клинок только благодаря петле. Инстинктивно, со злостью ответила уколом на всю длину руки — и, разумеется, была немедленно наказана. Чертежник даже не стал отшагивать, он пропустил кинжал мимо себя, развернувшись на месте, затем одновременно ударил ее по руке сверху вниз и подсек опорную ногу.

Ученица потеряла равновесие, но сразу превратила падение в управляемый кувырок. Перекатилась через плечо, поднялась, но Чертежник уже был рядом, занося руку. Палочку мастер перехватил за середину и готовился сымитировать «ломающий» удар сверху вниз обратным хватом. «Ломающий» — поскольку считался одним из самых сильных, пробивал любую одежду и даже кольчугу, а будучи нанесенным при помощи учебного клинка с легкостью переламывал ключицу.

На одних рефлексах Елена отвела и этот удар, атаковала в свою очередь, пытаясь на обратном движении «разрезать» снизу вверх наискось лицо Чертежника. Мастер отклонился назад, пропуская деревянный клинок мимо, одновременно выхватил свободной рукой настоящий кинжал из-за пояса сзади. Надо сказать, у Елены не возникло даже мысли «нечестно!», она продолжала действовать заученно, как автомат, строго запрограммированный на драку.

Ножевые схватки обычно шли на таких скоростях, что даже испугаться времени не было. После года ученичества Елена хорошо понимала, почему Фигуэредо считал квинтэссенцией мастерства именно бескомпромиссное пырялово кинжалом. Длинный клинок, будучи тяжелее, медленнее, обладая большим пространством маневра, мог простить ошибку. Кинжал — нет.

Противники замерли друг против друга в левосторонней стойке, чуть раскачиваясь на пружинистых ногах. Чертежник отвел в сторону «эстафетную палочку» таким жестом, словно готовился обнять ученицу правой рукой. Затем легко ударил своим клинком по деревянному кинжалу Елены, еще раз, будто предлагая оценить чистый звон качественной стали. На третий бросил ученице в лицо лучину, выполнил обводку ее оружия своим, сцепил клинки. Вывернул как рычагом тренировочный снаряд из ее руки, а после закончил связку тычком рукояти снизу вверх в подбородок.

Елена пошатнулась, отступила на шаг. Ожоги болели, кисть болела, челюсть болела, хотя и слабее прочего. Самолюбие тоже страдало.

— Посредственно, — сказал Чертежник. Это слово теперь звучало чаще всего при оценке бойцовских навыков Елены. Впрочем, уже прогресс, раньше он выражался куда энергичнее.

— Посредственно. И все же чуть лучше прежнего.

Елене показалось, что у нее проблемы со слухом.

— Что?

— Нашла с кем упражняться?

— Д-да.

— Это правильно. Сразу навыков прибавилось. Надо было раньше искать.

— Но…

Елена хотела бросить наставнику горькие обвинения и осеклась. Фигуэредо проницательно взглянул на нее и сказал:

— Тот, кто ждет смерть по-настоящему, задает себе лишь один вопрос — как лучше подготовиться к неминуемому? Он думает об этом каждый день, каждый час и минуту. А если нет, значит, боец еще не готов и подсказывать ему бесполезно.

Фехтмейстер кашлянул, растер грудь у солнечного сплетения, морщась.

— Схватки лишь с одним человеком закрепощают, ограничивают знание. Если ты не поднялась до понимания, что навык следует оттачивать с разными бойцами, всегда в поисках неожиданностей, значит еще не пришло время.

Он криво усмехнулся, глядя на мрачную физиономию ученицы.

— Я даю знание, ничего не утаивая. Но я не делаю из тебя воина, это уже твоя забота. Хотя… — Улыбка Чертежника стала еще шире и кривее. — На самом деле нет. Если бы я не дал тогда мессер и не предупредил о вызове, сейчас ты лежала бы в общей яме на северном кладбище. Так что я прямо-таки сказочно добр. Есть ли на свете другой столь же щедрый мастер? Не уверен.

Елена опустила голову. Крыть было нечем.

— Ты поможешь мне подобрать меч? — спросила она, не поднимая взгляд. — Или продать тот мессер. Он пришелся по руке.

— Нет, — равнодушно ответил Чертежник. — Это мои клинки. Учитель может одарить ученика оружием, но лишь в особенных обстоятельствах. Ты подобного дара недостойна. Пока, во всяком случае. Голодный не ждет, когда мироздание накормит его, он добывает пропитание. Больной варит себе отвары. Замерзающий собирает дрова и берет огниво. Если ты думаешь, что опасность близка, ищи оружие.

Елена скрипнула зубами… и расслабилась.

— Спасибо за науку, — кивнула она. — Я сделала много ошибок.

Женщина взглянула прямо в глаза наставника. Чертежник молча ждал, кажется, с неподдельным интересом.

— Я чувствую себя, словно жила во сне, не просыпаясь, — неожиданно вымолвила Елена. — Делала вещи, которые нужно было сделать, не задумываясь над их смыслом. Где-то когда увидела, что делать нужно именно так.

Зачем она это говорит?.. И кому она это говорит? Больному садисту, который сломал ей руку просто ради сиюминутного развлечения, который презирает ее как женщину и бесполезного ученика, что никогда не принесет славу наставнику? Елена смотрела в глаза старому фехтмейстеру и понимала, что именно Чертежнику она может сказать все, о чем сейчас думала. Больше никому. Одни не поймут, другие пренебрегут.

— Если ждешь смерти, надо искать учителя. Если будешь долго тренироваться, остальное приложится. Мастер, прежде чем дать знание, должен сказать что-нибудь значимое, серьезное, таков ритуал.

Она уже не столько говорила, сколько размышляла вслух, пытаясь разложить соображения по ящичкам осознания.

— Я не задумывалась, что такое на самом деле жизнь и смерть. Что такое Высокое Искусство. Думаю, только сейчас я начинаю что-то понимать.

Она помолчала.

— Спасибо, мастер.

Елена поклонилась, без подобострастия, но с уважением.

— Спасибо за науку.

Фигуэредо вздохнул, снова потер грудь рассеянным жестом, будто по привычке.

— Вэндера, — отозвался он с неожиданной печалью в голосе. — Все это слова. Только слова. Они красивы, значимы, однако не стоят ничего.

Он шевельнул пальцами, сложил губы дудочкой, будто сдувая невидимую пыльцу.

— Слова это пустой ветер. Только дела имеют значение, больше ничего. Кое-чему ты научилась за год. Могла бы научиться большему. Какие уроки ты извлекла, мы увидим в год следующий. Ступай. Думай. И запомни.

Он снова помолчал.

— Наставники редко делают подарки ученикам. Но тебя я одарил трижды. Меч, перчатки, знание о вызове. Никогда прежде я не был столь щедр. И не собираюсь впредь.

— Я поняла.

— Уходи. На сегодня мы закончили.

Уже на пороге женщина остановилась, обернулась.

— Мастер… Я могла бы сварить эликсиры. Я знаю, как облегчить боль в чреве и сердце.

— Вон отсюда, — сумрачно приказал Фигуэредо.

Елена вздохнула и прикрыла дверь. Чертежник есть Чертежник…

Дальше в планах был визит к Флессе, точнее в мастерскую, где обшивалась герцогиня. Но сначала Елена сделала крюк, зайдя в баню. Конечно, местным банно-помывочным комплексам было далеко до личной купальни Флессы, однако почувствовать себя чистой и надеть свежую рубашку все равно приятно.

Неспешно прогуливаясь по городу, лекарка отметила некоторое затишье, будто Мильвесс устал от напряжения, решил расслабиться хоть на день. Прохожие казались спокойными и дружелюбными, ну, по крайней мере, в большинстве своем. Уличная торговля шла весьма бойко, не слышались возмущенные вопли насчет денег и прочих скандальных тем. Даже вооруженные люди, коих в столице был переизбыток, не искали драк. Словно копили силы и азарт, чтобы выплеснуть их на арене. Возможно, сказался новый слух о том, что в Город прибыл целый караван судов с Острова, груженных чистейшим серебром для монетного двора. Все ждали появления в обороте добрых, новых денег.

Так или иначе, последние пару недель хождение по Мильвессу больше походило на перебежки среди военных действий, однако в этот раз Елена искренне наслаждалась прогулкой. Попутно заметила, что наконец-то близится настоящая зима, причем «злая». Холод все прибывал, а снегопады запаздывали. Если так пойдет и дальше, к весне зерно в голой почве замерзнет, не взойдя. Очередной «тощий» год… Прибрежные районы выживут на рыбе, а тем, кто подальше, придется очень плохо. Особенно горцам, которые издавна покупали зерно.

Чем дальше она углублялась в богатый район, тем больше приходилось следить за обстановкой и глазеть по сторонам, главным образом, чтобы не попасть под чью-то лошадь. Разумеется, мчащийся во весь опор дворянин и не думал следить за безопасностью пешеходов. А еще следовало проявлять особую осторожность с прислугой. Аристократ может вообще не заметить, что ему не оказано должное почтение, однако слуга, наоборот, готов утверждаться за счет хозяина, ретиво защищая честь господина.

Вот и швейная мастерская. Хотя «мастерская» это слабо сказано. Вообще понятие «готовая одежда» в Ойкумене имело оригинальную специфику. Материалы стоили дорого, поэтому шить артикулы про запас никто не стремился. Размеров как таковых не существовало, точнее размер у каждого производителя был один, исходя из личных представлений мастера об усредненной фигуре. Платье шилось под заказ, с меркой, или подгонялось на конкретного человека из того самого размера. Поэтому статус, положение любого горожанина определялись с одного взгляда — «сшито или ушито».

А по-настоящему богатые лавки походили скореена клубы, где состоятельные заказчики проводили часы, а то и целые дни, вдали от суеты низших сословий. Здесь всегда можно было перекусить, утолить жажду, даже вздремнуть в комфорте. Многие юноши бедных родов так подкармливались, переходя из магазина в магазин, изображая требовательных клиентов. Там куриная ножка, здесь бокал вина, вроде не сыт, но уже и не голоден.

Как подобало человеку ее положения, Флесса была очень требовательна к виду и качеству одежды, поэтому зависала в портновских мастерских подолгу. И выбирала лучшие. Этот… наверное, следует сказать «швейный центр», занимал трехэтажный особнячок, маленький, без садика, но весьма уютный. Первый этаж с узкими подслеповатыми окнами крепко врос в землю, там работали обычные швеи. На второй этаж вела отдельная лестница, деревянная, но с искусной резьбой. Здесь принимали клиентов, чтобы уберечь их от контакта с рабочей скотинкой, хранили дорогие ткани, снимали мерки. На третьем этаже заказчиков угощали дорогим вином и оформляли завершение сделки, принимая кошели с оплатой. Печная труба на крыше была закручена вдоль продольной оси, не спиралью, а как винт. Такая кладка делалась трудно, стоила дорого и свидетельствовала о процветании конторы.

Разумеется, Елена здесь никогда не была, но слышала об этом месте от Флессы. Охрана у подножья лестницы была предупреждена и хоть с кривыми рожами, но пропустила неказистую мещанку. А вот наверху ее остановил вездесущий Мурье.

— Госпожа занята, — он остановил женщину взмахом левой руки. — Жди.

Ждать пришлось недолго, минут пять-семь. Дверь открылась, и на галерею, что шла вокруг всего этажа, вышел некий мужчина, которого Елена прежде не видела. Собственно его общественное положение можно было оценить лишь по лицу и осанке. Все остальное закрывала простая мантия с капюшоном. Лицо клиента казалось странным, неживым, как будто хозяин надел искусно сделанную маску. Не бывает у мужчин столь идеальных образов, словно вышедших из-под резца великого скульптора, причем без единой капли женственности. Елена аж засмотрелась, и женщину едва не уронила свита, несколько звероватого вида воинов, обряженных в такие же плащи. Повадками, а также характерными складками на одежде эти мужики сильно напоминали спешенных рыцарей или сержантов при полном доспехе, скрытом под накидками. Очень странные посетители для сугубо мирной лавки.

Бледный мужчина скользнул ничего не выражающим взглядом по Елене, молча накинул капюшон и шагнул по лестнице вниз. Охрана так же без единого слова двинулась за патроном. Мурье выдохнул, казалось, с облегчением. Елена тоже. Близость «маски» была неприятна, казалось, что лицо смутно знакомо, где-то когда-то они встречались, причем в обстоятельствах малоприятных.

— Иди, — сурово приказал телохранитель. — Госпожа ждет.

Против ожиданий здесь не оказалось ни единой души кроме Флессы. Хотя материи было в избытке, как и всяческих одежек в разной степени готовности. Столы вдоль стен, расставленные в кажущемся беспорядке манекены и рамы для материи, все было занято рулонами ткани, швейными принадлежностями, тесьмой. И как будто оставлено прямо в процессе работы. В припадке мгновенного озарения Елене подумалось, что, быть может, Флесса вовсе не обшиваться пришла сюда. Закрытая лавка, где можно сидеть часами, не привлекая внимания, это идеальное место для тайных или просто кулуарных встреч. Интересно, какие дела можно кулуарно обсуждать со скульптурной рожей? И где Елена могла эту рожу видеть? Сплошные загадки. То Флессе кажется, что ей знакомо лицо подруги, теперь у самой Елены глюки и ложные воспоминания.

Флесса удобно расположилась на деревянной скамье, покрытой несколькими расшитыми покрывалами. Герцогиня полулежала, как патрицианка, облокотившись на подушку в виде плотного валика, причем, впервые на елениной памяти, дворянка была в платье. Вид у Флессы был такой, словно герцогиня только что проделала некую работу невероятной тяжести и теперь отдыхала, приводя мысли в порядок.

— Мое почтение, — приветствовала Елена.

Флесса рассеянно кивнула, думая о чем-то своем. Елена почувствовала укол не то, чтобы ревности… скорее недовольства тем, что ей пренебрегают. Но скрыла это, потому что мало ли какие заботы угнетали подругу.

— На столе, — махнула рукой Флесса.

Елена шагнула к небольшому круглому столику со стеклянным кувшином и стеклянными же бокалами. Оглянулась с любопытством, в таких местах ей бывать еще не доводилось, все было интересно и ново. Плеснула себе немного вина, скорее чтобы смочить язык, нежели ради утоления жажды. Флесса думала, отвлекать ее не хотелось, думы те наверняка были важными.

— Да, — неожиданно сказала герцогиня, как будто включилась по нажатию кнопки. — Да!

— Привет, — Елена подняла руку, как школьница за партой, напоминая о себе.

На самом деле она, конечно, сказала не «привет», это было бы чересчур легкомысленно. Однако с учетом поправок на положение, использованный ей оборот был максимально близок к легковесному «привету» от низшего к высшему.

— Да, здравствуй. Дела, дела.

— Я вижу, — Елена широким жестом отметила рабочий беспорядок в мастерской.

— Мурье пропустил сразу?

— Да. Почти. Знаешь… он меня тревожит, — призналась лекарка. — У него злобные глаза. И он все время рядом… даже когда мы…

— Забудь, — махнула изящной кистью герцогиня. — Он моя тень. И наушник отца, без этого никуда. Не смущайся, он бесполое существо.

— Э-э-э… — чуть не подавилась вином Елена. — Ему не нравятся женщины?

— Мурье никто не нравится, — улыбнулась аристократка. — Он любит только власть и деньги. И еще лошадей. Он прекрасно понимает, что получить все желаемое сможет лишь беззаветной службой. Моему отцу, а соответственно и мне. Так что, если захочется, можно поставить его у изголовья с канделябрами. Он будет такой же холодной рыбой.

Флесса хихикнула совсем как шаловливая девчонка.

— Хотя не так давно мне все же удалось его смутить. Но там был особенный случай.

— Да-а-а… — протянула Елена, не очень понимая, что тут еще можно сказать.

— О! — Флессе в голову пришла мысль, которая, похоже, ее захватила. — А хочешь, к ночи позовем служанку посимпатичнее, и Мурье с ней…

— Нет! — отказала Елена слишком быстро и слишком резко, во всяком случае, тонкие брови Флессы поднялись изумленным «домиком».

— Ну, как скажешь, — с некоторым разочарованием сказала герцогиня.

Елена быстро перебрала в уме, как можно объяснить такой консерватизм. Решила, что вообще ничего объяснять не нужно, любая отговорка покажется жалкой и слабой. Верность и пуританство никогда не считались добродетелью среди высшей аристократии. Главные и, по сути, единственные требования, предъявляемые моралью сословия — никакой огласки, никаких детей. Первым время от времени можно было пренебречь. Вторым — ни при каких обстоятельствах. Отсюда, собственно, и происходило традиционное увлечение дворянок собственным полом.

— Может, после, — дипломатично сказала Елена.

«Что я говорю… сама себя закапываю»

— Я долго думала… Мне подумалось… Кажется…

Она замялась.

— Это определенно были трудные думы! — улыбнулась Флесса, которая вроде уже и забыла предложение смелого эксперимента. — Но возможно я сумею порадовать и отвлечь. Чтобы тебя посещали только хорошие, легкие мысли, моя дорогая.

— Это было бы замечательно, — улыбка Елены получилась чуть более натянутой. Она боялась, что подруга снова начнет предлагать ценности.

Флесса, по-прежнему не поднимаясь, вытащила из-за подушек небольшой, однако изящный, тонко сделанный тубус из вощеной кожи с тиснением и откидной крышкой. Красивая и непромокаемая вещь, которая могла уберечь содержимое даже под водой. Герцогиня вынула из цилиндра пергаментный свиток в обвязке из зеленой ленты с зеленой же печатью.

— Держи, — она протянула свиток, и Елена против воли восхитилась, изяществом движений герцогини, выверенной пластикой тренированного тела. Даже строгое платье не могло скрыть грацию молодой женщины. Однако Елена уже представляла, что будет в грамоте, подсказали цвет ленты и печать. Так что настроение опять быстро портилось.

Она сломала печать, развернула тугой свиток, вчиталась. Флесса с блуждающей улыбкой на губах ждала реакцию, безусловно, положительную, как же иначе?

— Зачем это, — сказала Елена тусклым, безжизненным голосом, опустив свиток на стол, рядом с недопитым бокалом. Высококачественный пергамент снова завернулся в трубочку. Лекарка стояла в пол-оборота к герцогине, смотрела куда-то в сторону, чтобы не показать навернувшиеся слезы.

«Ну почему, почему, зачем ты это сделала?!!»

— Что? — Флесса абсолютно искренне удивилась. Очевидно, герцогиня ждала какую угодно реакцию, только не это. На точеном лице проступила нешуточная и непритворная обида. Как у ребенка, что долгие недели готовил сюрприз для мамы, а та и не взглянула на трогательный подарок.

— Зачем, — повторила Елена.

Флесса перешла из полулежачего положения в сидячее, гордо выпрямилась.

— Я купила тебе место в гильдии лекарей, травников и аптекарей, — высокомерно, с плохо скрываемым (точнее совсем не скрываемым) раздражением отчеканила она. — С уплатой всех податей и взносов на семь лет вперед. Чем ты недовольна? Тебе мало?

— Это нечестно, — последнее было уж слишком. Слезы высохли, Елена развернулась к собеседнице, руки за спиной, ноги вместе, носки развернуты. — Нечестно обвинять меня в неблагодарности.

— Тогда в чем дело?

— Ты… — Елена сглотнула. — Ты испортила. Все испортила.

— Я тебя не понимаю, — Флесса встала, подошла ближе, изучающе глядя на спутницу. — Ты не хотела брать мои деньги, подарки. Хорошо, не бери. Теперь ты свободна от тюрьмы. Твое будущее обеспечено.

— Я хотела… сама хотела… наверное, — Елена сбивалась, путалась в словах, пытаясь побороть жгучую обиду и злость. Объяснить высокомерной аристократке, в чем она ошибается.

— Ты неблагодарная… — Флесса оборвала фразу, поджав губы.

— Неблагодарная кто? — Елена почувствовала, как волоски на шее встают дыбом. Ей больше не хотелось закрывать рот герцогине. Наоборот.

На мгновение в глазах Флессы промелькнули неуверенность, колебание, сомнение. Но почти сразу их смыли обида и высокомерное превосходство.

— Неблагодарная шлюха, — отчеканила дворянка.

— Что? — тупо переспросила Елена, глядя сквозь Флессу, пытаясь осознать услышанное.

— Ты. Неблагодарная, — герцогиня подошла еще на шаг, остановилась почти вплотную, глядя с холодным презрением. — Шлюха.

— Нет… — прошептала Елена, не столько возражая, сколько в отрицании всего, что сейчас произошло. Это было просто невозможно. То, что девушка чувствовала, не получалось даже назвать обидой, это было просто безграничное, абсолютное неверие в происходящее.

— Ты принимаешь меня за дуру? — холодно бросила ей в лицо герцогиня. — Решила, у меня нет глаз?

— О чем ты, — глухо спросила Елена.

— Ты умеешь читать и писать. Свободно пользуешься столовыми приборами. Не каждый дворянин умеет держать вилку и нож, а ты будто с детства ела за господским столом.

«Промашка» — отстраненно подумала Елена. — «А вот это моя большая промашка»

— Ты привычна к роскоши, — перечисляла дальше Флесса. — И главное, принимаешь ее как само собой разумеющееся. Как должное! Да любая простолюдинка, любая дочь ремесленника сидела бы на краешке постели, боясь испачкать, смять простыню. Она трогала бы графин двумя пальцами через платок, не дай бог разбить дорогое стекло. А сколько женщин умеет плавать? Да еще с такой ловкостью? Где ты могла этому научиться?

Елена вдохнула и выдохнула. Из глубин души поднималась, разгораясь, лютая злоба. Голос Флессы отдалился, звучал как через ватную стену.

«Значит, шлюха, вот я кто для тебя…»

— Твоя речь, она безликая, лишена примет. По ней нельзя определить, откуда ты родом. Это правильный, классический язык Старой Империи, его ставят лучшие риторы!

Флесса скрестила руки на груди.

— Поначалу я думала, ты бежала из семьи обедневших ишпанов. Может быть дочь кормилицы, которая с младенчества росла бок о бок с дочерью хозяина. Но нет. Ты никогда не жила в благородной семье, это слишком заметно.

Елена молчала, лишь глаза ее наливались темнотой, и лицо каменело, ожесточаясь с каждой фразой.

— А затем все стало на свои места, — с презрительным торжеством сообщила Флесса. — Твое отношение к наготе, отсутствие стыда низших сословий. И мастерство в постели, удивительное, изысканное. Такие навыки нельзя получить в кроватях мещанок!

Елена вздрогнула, как от удара.

— Тайное стало явным, — подчеркнула герцогиня, как будто давно ждала возможность ударить глубже и провернуть клинок в ране.

— Тебя натаскивали на проститутку, очень дорогую. Прививали искусство поддерживать беседу, участвовать в банкетах, даже красиво плавать. При Дворе ценят оргии в бассейнах.

Флесса фыркнула с видом полного превосходства. Она не заметила, как изменилось лицо лекарки, застывая холодной маской.

— Но ты пустилась в бега. Вот откуда такое мастерство и в то же время беспомощность. Тебя просто не доучили. Не показали, как надо вести себя в обществе благородных людей!

Глядя в упор, Флесса процедила сквозь зубы:

— Поэтому знай свое место, шлюха. Будь мне благодарна. Покажи глубокую признательность, так, чтобы я почувствовала себя настоящей благодетельницей. Целовать руку не обязательно, но можешь опуститься на колено. Если не знаешь как, подскажу, на левое, я не королевского рода…

Звук пощечины ударил резко, громко, словно лопнул в огне высохший стебель тростника. Флесса отступила на шаг, приоткрыв рот. На ее лице Елена читала собственные мысли, какими ни были пару минут назад — бесконечное удивление, чувство, что мир перевернулся вверх тормашками. Сама же она больше ничего не чувствовала. Только холодную пустоту.

— Нет, — очень тихо сказала Елена. — Ты не она. И никогда ей не станешь. Как я только могла подумать…

Флесса приложила ладонь к покрасневшей щеке, глянула на пальцы с недоумением. Елена покачала головой, скорее в такт собственным думам, нежели обращаясь к бывшей подруге.

— Похоже, мы обе ошиблись, — мертвым голосом вымолвила Елена. — Перепутали небо и звезды с их отражениями в море.

И это тоже была цитата, одна из многих, чье происхождение девушка с Земли забыла. Хорошая цитата из какой-то хорошей книги, что пришлась очень к месту. Пергаментный свиток выпал из пальцев, с легким шуршанием прокатился по деревянным половицам. Флесса выпрямилась, кинжал скользнул из рукава платья в ладонь герцогини. Елена пропустила бы это незаметное движение, не знай она о существовании скрытого оружия. Еще один клинок был у бывшей любовницы в потайных ножнах сзади, вдоль пояса.

— Не стоит, — покачала головой она, взявшись за рукоять ножа. — Два из пяти боев мои, не забудь… те, благородная госпожа.

Она поклонилась, не спуская, впрочем, глаз с рук Флессы. Герцогиня сжала крепче стилет без гарды, бешено посмотрела в лицо тюремной лекарки… и вздрогнула, машинально сделала шаг назад. Перед дворянкой стояла не симпатичная и трогательно забавная в своей провинциальности лекарка, а натасканный хорошим фехтмейстером убийца. И этот убийца был в любое мгновение готов начать бой насмерть без оглядки на титулы и последствия, с двумя шансами против трех. Клинок Люнны уже покинул чехол наполовину и достаточно всего лишь слова, одного движения, чтобы пролилась кровь. С нарастающим ужасом Флесса поняла, что не может подавить волю соперницы, взгляд бессильно скользил по стеклянным зрачками Люнны.

— Низкородная проститутка благодарит восхитительную госпожу.

Голос Елены звучал глухо и очень тихо, ровно, как чтение вслух с пергамента.

— Вы были чрезмерно добры ко мне, опустились до равного общения с… презренной шлюхой. Но все хорошее заканчивается. Теперь мне пора вернуться в свой круг. А вы продолжите общение с равными себе.

Елена запнулась, вспомнив, где она видела бледную рожу в капюшоне. Точнее, при каких обстоятельствах это произошло.

— С теми, кто насилует и пытает женщин, вырезая на их телах Pàtrean, изысканные узоры. В их обществе вам самое место.

Так и не повернувшись к Флессе спиной, не отпуская рукоять ножа, Елена отошла к двери, нащупала вслепую ручку в виде лошадиной головы. Мурье ждал снаружи и прежде чем выпустить лекарку, заглянул внутрь, чтобы удостовериться в здравии госпожи. Он замер, непонимающе переводя взгляд с лекарки на герцогиню и обратно. Флесса стояла без движения, молча, прикрыв щеку рукой. Грызун открыл и закрыл рот, словно хотел попросить инструкций, однако опасался привлечь гневное внимание повелительницы. Наконец все же решился.

— Прикажете задержать?

Выдержав кажущуюся бесконечной паузу, Флесса покачала головой, очень слабо, едва заметно. Но Мурье заметил.

— Иди отсюда, — буркнул он гостье.

Елены хватило на то, чтобы выпрямившись до хруста в позвонках спуститься по лестнице. Держа гордую осанку, пройти по улице, свернуть за угол. Отправиться еще куда-то, все равно куда, главное подальше, чудом расходясь с прохожими. Одну улицу или две, она не могла сказать. В глазах темнело, образы города неумолимо расплывались, как в подступающем тумане. Наконец, Елена привалилась к стене за очередным поворотом, где поблизости не было людей. Сняла кепку и горько заплакала, прикрывая лицо дрожащей ладонью.

* * *

— Не думал, что увижу тебя снова, — проскрипел Фигуэредо. — Кажется, это входит в моду среди моих друзей. Исчезать бесследно, а затем воскресать удивительным образом.

Он оперся локтем на косяк двери, словно мастеру было трудно поддерживать себя в вертикальном положении. Фехтмейстер часто моргал, глаза слезились, для них был чрезмерно ярок даже умирающий свет вечернего солнца.

— Мы никогда не были друзьями, — с удивительным спокойствием напомнил Раньян. — И даже не встречались.

— Все мы предались одному богу, — заметил Чертежник, улыбаясь как паралитик, одной стороной рта. — Все друзья и братья в едином служении.

— Никогда не понимал этого, — с той же прямолинейностью сообщил Раньян. — Вы, старая школа, всегда делали из убийства культ. Зачем?.. Какой в этом смысл?

Чертежник засмеялся, ему не удавалось вдохнуть по-настоящему глубоко, так что получилось мелкое и противное хихиканье.

— Венсан тоже не понимал, — выдавил он в промежутке между приступами болезненного смеха. — До определенной поры. Затем понял. Поймешь и ты, со временем.

— Возможно, — пожал широкими плечами Раньян.

Бретер как обычно казался огромной летучей мышью — в черном плаще, с длинными иссиня-черными волосами, свободно распущенными, без выбритых висков. Лицо скрывалось под шляпой-треуголкой с отвернутыми полями.

— Я вижу, ты не изменяешь себе, — Чертежник двинул бровью, качнул головой в сторону молчаливого слуги, что держал наготове меч хозяина. — «Турнирный» на виду, чтобы отвлекать внимание, а ножи под плащом. Всегда готов к бою?

— Как все мы, — снова пожал плечами бретер. На бесстрастном лице наконец отразилась некая эмоция — сдержанное нетерпение.

— У меня не так много времени. И есть неотложное дело к тебе.

— Ну… — Чертежник ненадолго задумался. Раньян терпеливо ждал.

— Заходи.

Глава 22

Ненависть

На исходе второго дня новой рабочей недели Елена решила, что пора бы сходить в церковь. Лучше всего в Храм, самый большой, самый красивый, самый-самый во всей Ойкумене. Потому что больше так нельзя, просто невозможно.

Разрыв с Флессой и ее слова ранили так, что казалось, лучше бы герцогиня ударила кинжалом. Динд страдал, пытаясь делать это скрытно, однако, в силу бесхитростности и молодости, его конспиративность превращалась в противоположность. Вся тюрьма уже перешептывалась, что, видать, некая девица таки разбила сердце юноше. Вроде пока еще никто не догадался, кем была та девица, но это лишь вопрос времени.

Пропал еще один тюремщик с нижних этажей, и Дворец-под-Холмом снова встал на уши. Кроме того личный состав и без того был перегружен, а теперь городская стража массово хватала бунтарей, причастных к «медным слухам», а также просто невезучих людей, которые оказались рядом с беспорядками. Процветало доносительство, допросчики трудились, не покладая рук и прочего инструментария, а разбираться с эксцессами их усердия приходилось Елене.

Несчастный Динд глядел и страдал, мастер Квокк бесился от нарушений распорядков и роста увечий, причиняемых вымотанными работниками, но Елена оказывалась глуха ко всему. Ее мысли занимал совсем другой вопрос. Лекарка ждала «обратки», скорой и безжалостной.

При всей романтичности так скоропостижно завершившихся отношений, женщина ни секунды не обольщалась относительно юной герцогини. Уже самого по себе разрыва не по ее воле было достаточно, чтобы глубоко уязвить и оскорбить аристократку. А уж пощечина не оставляла выбора и сомнений — Флесса будет мстить, с предельной жестокостью. И надо было что-то делать…

А что делать?..

Накладывая повязки, зашивая порезы, прикладывая компрессы к синякам, смазывая ожоги целебными мазями, Елена раз за разом приходила к одному и тому же выводу — надо бежать. В Мильвессе было не так уж плохо, в последние месяцы даже и хорошо, однако все подходит к завершению. Похоже, закончилась и ее жизнь в качестве горожанки, столичной лекарки.

А все только-только наладилось…

Хуже всего был червь сомнения, который грыз душу, подползая исподтишка, напоминая — а ведь все могло сложиться совсем иначе, куда счастливее и спокойнее. Чуть меньше самолюбивой гордости, чуть больше конформизма, чуткости к пожеланиям властной и могущественной любовницы… Воображение рисовало картины вероятного, однако, неслучившегося будущего. В нем Елена, как и предсказывала месяц назад квартирная хозяйка, просыпалась на простынях из атласа, завтракала с золотого блюда. Могла вообще не работать, могла заниматься не слишком обременительной практикой, которую обеспечивала грамота цеха. Могла все. Ну, или почти все. Во всяком случае, намного больше, чем сейчас, включая более продолжительные занятия у Чертежника, не урывками, по свободным вечерам.

Кажется, собирался снег, тучи едва ли не царапали высокие шпили башен. Будет первый снег в том году, слишком поздний для посевов, издевательский вестник грядущего недорода. Елена замерла на перекрестке, пережидая шествие церковников. Это было что-то вроде крестного хода с восславлением одного из Атрибутов. Монахи шли длинной колонной, по трое. Для земного человека выглядели служители культа очень забавно, словно их собрали из кусочков разных культур. Одеждой слуги Единого смахивали не то на степняков, не то на буддийских монахов.

Степняки — потому что вместо ряс носили особого покроя стеганые халаты с большим треугольным клапаном во всю грудь на одной деревянной пуговице. Халат подпоясывался широченным кушаком-сумой и годился практически для любой погоды, символизируя готовность переживать лишения и нести слово Божье, куда и когда угодно. Поверх надевалась цепь со знаком Пантократора, обычно разделенное горизонтальной перекладиной кольцо, символ того, что господь повелевает всем, что в небе и на земле.

Буддисты — потому что канон предписывал вместо шляпыносить широкую налобную повязку, где традиционными литирами вышивались символы прихода, а также что-нибудь религиозное. Волосы, как правило, отпускались ниже плеч и заплетались в мелкие косички, по числу заученных Атрибутов и священных текстов-комментариев к ним. Полный набор составлял ровно шестьдесят шесть кос, а когда брат начинал от старости лысеть, он брил голову, опять же как буддист, ибо негоже оскорблять канон видом жиденьких патл. Впрочем, некоторые культисты брились целенаправленно, несмотря на вполне пристойные шевелюры, а по слухам вообще избавлялись от волос на теле. Это было как-то связано с движением неких «Демиургов», которые были не то разновидностью официальной религии, не то сектой. Судя по слухам, агрессивной и жесткой. Во всяком случае когда речь заходила об очередном забрасывании камнями лавочек адептов Двух или особо яркой проповеди, рядом всегда упоминались Демиурги. У лысых в кольце на цепи была не перекладина, а восьмиконечная звезда, символизирующая уже мирское господство Пантократора на все стороны света.

Елена машинально коснулась пальцами груди, там, где под курткой висели на цепочке разрубленные монеты с Пустоши. Подумала, что надо бы купить себе пантократорское кольцо и надевать открыто, чтобы не выделяться среди горожан. Как правило жителям столицы было плевать на внешние атрибуты, если человек не носил открыто символику Двоих, по умолчанию подразумевалось, что он верит в Единого. Однако с учетом всеобщей нервозности следовало проявить больше предусмотрительной осторожности.

А еще Люнна подумала, что эти церковники довольно странные, непривычные. В большинстве своем они не носили косичек Джа, однако не сверкали зеркальными лысинами. Мрачные дядьки, шагающие в колонне, стриглись почти как солдаты, кто-то под «горшок», а кто-то и в «конскую гриву», которая закручивалась в амортизирующий подшлемный валик. Выглядело это не сказать, чтобы угрожающе… скорее непривычно и зловеще. Армейского вида колонна из безоружных служителей господа была одета в халаты одинакового темно-коричневого цвета, шла в полной тишине, без привычных песнопений, лишь выбивая четкий ритм деревянными подошвами. Время от времени строевые монахи останавливались и стучали левым кулаком в грудь, одновременно воздевая к небу большой палец правой, указывая, что господь един в их сердцах.

На картинке этот гибрид степи, буддизма и «афро» выглядел бы забавно. В реальности и движении — хотелось отойти подальше, избавляясь от чувства неправильности. От шествия веяло чисто армейской организованностью и порядком солдатского строя. Может какие-то заезжие культисты, паломничество?

Вид служителей культа отринул Елену от желания сходить в Храм. Она здраво рассудила, что монументальное здание оставалось на месте сотни лет и, наверное, простоит еще день-другой. А сейчас время заняться более насущными делами. Елена свернула в направлении ближайшей улицы оружейников, твердо рассчитывая купить оружие. Увы, на хороший меч денег не хватало — в ожидании обещанной награды от герцогини лекарка обновила, наконец, гардероб и прикупила полезных мелочей, в том числе экстрактов и трав осенней сушки для будущих лекарств. Но Елена рассудила, что лучше иметь что-то, чем обходиться ножиком в ожидании неминуемых приключений.

Город лихорадило, слухи мчались по домам и улицам как лесной пожар, обрастая невероятными деталями и ужасающими придумками. Все разговоры, так или иначе, крутились вокруг медных денег и серебряного каравана из Сальтолучарда. «Медь» и «серебро» — эти два слова возникали в любой беседе, перепрыгивали из окна в окно, неслись по кабакам и харчевням. Даже золотари и сборщики навоза готовы были рассуждать о чистоте металла южных рудников, а проститутки могли квалифицированно судить о сравнительной пагубности медных и бронзовых денег.

Елена снова чувствовала себя как-то наособицу от всего этого. Город жил, волновался, готовился к своим испытаниям и заботам, а лекарка двигалась в параллельном русле. И, бредя от лавки к лавке, Елена раз за разом возвращалась к одной и той же мысли, точнее двум соображениям, которые шли в плотной связке — неприятной, горькой, обидной, щедро сдобренной нотками безнадежности. И беспощадной в своей очевидности.

Да, Флесса будет мстить, хотя бы за оскорбление. И сто сорок шесть процентов — за пощечину.

Да, придется покинуть Город.

На этой улице почти не продавали мечи — слишком дорого, не по карману обычной публике. Зато можно было разжиться всевозможными тесаками и кинжалами, компактными арбалетами, баллестерами, дубинками, а также прочей снастью для вышибания здоровья и жизни. На прилавках, ящиках, тачках и руках сверкало, тускнело, брякало и звенело всевозможное оружие, вплоть до копьеметалок и дубинок из клыка диковинных зверей северного архипелага. Копьеметалку Елена чуть было не купила, больно уж красиво смотрелась полированная штука из кости бледно-пурпурного цвета. Можно швырять дротики, что, по слухам, даже с каменными наконечниками прошивают кожаную броню как ветошь, а можно и отоварить, как дубинкой.

Но Елена передумала, остановив выбор на абордажном топорике с крюком-клевцом. Обычное, без изысков, а также изъянов оружие для одной руки. Продавал его скучный и депрессивный островитянин, опухший и разноцветный как спрут. Клиенты обходили его стороной, а Елена сопоставила человеконенавистнический вид продавца, потертый вид оружия (бывалая вещь, хорошо отполированная тысячами касаний), а также одежду моряка — традиционная куртка с рыболовными крючками вместо пуговиц. Такие надевали по праздникам и ради особых мероприятий вроде полного перехода вокруг Ойкумены за один поход. Вывод напрашивался — бродяга пропился вчистую, пустив на деньги даже повседневное платье, а теперь вынуждено натянул праздничное и продавал оружие.

Цену моряк не заламывал и вообще, судя по всему, ему было стыдно расставаться со стальным «товарищем». Елена, в свою очередь, не торговалась особо, и стороны разошлись, совершив взаимовыгодную негоцию. Островитянин теперь мог либо погулять еще недельку, либо купить проезд в родные края без необходимости наниматься в матросы. А Елена чувствовала за поясом приятную, уверенную тяжесть годного инструмента.

Как там говорил Чертежник… «Бронированное — коли, беззащитное — руби», да. Теперь она чувствовала себя лучше, более защищенно, и удивлялась — а почему раньше так не сделала? Может потому, что довлела инерция мышления, дескать, топорик это несерьезно, вот когда придет время, можно сразу на меч или саблю замахнуться, а пока и кинжала хватит.

К сожалению, надолго вспышки энтузиазма не хватило. Иметь оружие это хорошо, и все же необходимость сваливать из Города встала во весь рост. Оставить привычную работу, покинуть дом, ставший почти родным. Расстаться с Баалой и Малышкой, которых Елена пока еще не воспринимала как членов семьи, но к тому все шло. Снова утомительные странствия, да еще в самое голодное и холодное время, когда все стоит в два-три раза дороже. Без особых сбережений, без цеховой грамоты…

Которую можно было и взять — снова шепнул червячок сомнений и упущенных возможностей.

Можно было и взять. А еще проглотить гордость, объясниться с Флессой, помня, что герцогиня не сволочь сама по себе (по крайней мере, не больше чем сословие в целом), просто не хрен было испытывать аристократическое высокомерие. И сейчас не было бы никаких проблем, а творилось сплошное благолепие с уверенностью в будущем. Все подати и взносы за семь лет, значит платить лишь городские налоги, пользуясь всеми правами цехового мастера. Это было сказочно, про такую щедрость слагали песни. И все перечеркнула одна пощечина. Так что никакого благолепия и убраться бы из города живой. Елена не питала иллюзий относительно того, что гордая дворянка в каком-то там поколении забудет как ей от души врезала по красивой и высокомерной физиономии ничтожная простолюдинка.

Снова в путь, опять странствовать…

А может еще и обойдется?

Чтобы вернуться к родному северному краю, нужно было пересечь мост, где снова назревала драка. Причем на сей раз конфликт обещал стать «праздничным» по масштабу, когда сходились даже не улица на улицу, а целые кварталы или цеха. И совсем не праздничным по настроению. Елена посмотрела на все это и решила, что лучше возьмет лодку.

Женщина была не единственным человеком, что проявил похвальную мудрость, так что на реке стало тесно от «водных такси». Кажется в эти дни любой, у кого была хоть створка от ворот, торопился спустить ее на воду и заработать на перевозках. Цены тоже взлетели, однако с каждой минутой Елена все меньше жалела о потраченной монетке. Пока лодочник греб, на противоположных концах моста собирались злобные и весьма организованные группки людей. Причем многие были при серьезном вооружении, включая кольчуги, железные шляпы, шлемы с бармицами, топоры на длинных рукоятях, а также корды. Городская стража, предчувствуя нехорошее, испарилась, будто ее никогда и не было.

— Кто с кем? — спросила Елена у лодочника, рассудив, что кому же еще знать, как не ему.

— По совокупности, — отозвался тот, демонстрируя ученость и философический склад характера. — За серебро.

— Опять? — вздохнула женщина.

— А то ж, — лодочник ухитрился совместить широкий гребок, маневр уклонения от неповоротливого конкурента и выразительное пожатие плечами. — Но после такого и подраться не грех!

— А что такого? — Елена подумала, что видимо снова что-то пропустила.

— Эхма!! — радостно возопил гребец, да так, что едва не выронил весло. В голосе полыхнул энтузиазм прирожденного рассказчика.

Слушая в пол-уха, следя за происходящим на мосту и привыкая к тяжести топора за поясом, Елена худо-бедно составила представление о том, что будоражило Мильвесс последние пару дней. Итак, в то время как Люнна упахивалась по работе и решала непростые вопросы личной жизни, столицу, как пожар на ветру, облетела сокрушительная новость: островной конвой с серебром задержан в порту по личному приказу Императора. Чеканка монет в обозримом будущем не состоится. Новой, ходовой монеты не будет. Никто ничего толком не знал, однако буквально у каждого горожанина нашелся знакомый, у которого был еще один знакомый, которому попробовали всучить то ли медные, то ли бронзовые деньги.

Похоже, Мильвесс все еще не полыхнул от края до края стихийным бунтом исключительно благодаря грядущему Турниру. Любая драка магнитом привлекала вооруженных людей, которые спешили прихватить свое, так что вместо возмущений супротив власти получалась обычная неуправляемая поножовщина. Кроме того, Император в очередной раз сломал о колено чужую гордость и спесь (а скорее просто засыпал их золотом), мобилизовав и поставив на охрану правопорядка лично ему обязанную служением тяжелую кавалерию.

Сторонние наблюдатели вроде того же лодочника зарабатывали на общем хаосе и делали ставки — сумеет ли правитель сдерживать Мильвесс в узде еще буквально два-три дня. Потом начинался Турнир, и всем было ясно, что буйство уличной толпы естественным образом перейдет на трибуны, перельется в погромы еретиков-двоебожцев и прочие кровавые, но безопасные для властей формы. А тем временем, господские дома превращались в крепости, наемники подорожали в два раза, и даже у плохонького бретера в кошеле пело настоящее золото.

Два дня, подумала и приободрилась Елена, два дня хаоса… Хорошее время, чтобы унести ноги. Воздух Мильвесса для нее теперь вредоносен, а Флесса, вероятнее всего, пока будет занята городскими конфликтами. Тем более, сопоставив мешочек с медью на столе герцогини с увиденным и услышанным лично, Елена укрепилась в предположении — своенравная дворянка завязана в мутных делах по самые непроколотые уши.

«Пантократор, ты играешь за меня? — молча спросила она у темнеющего неба, положив руку на сердце. Лодочник заметил жест и отреагировал сообразно, салютом весла и воплем:

— Нет бога кроме Единого! Долой проклятых двоебожников!

Вокруг подхватили крик, проклятия двоебожцам разносились далеко над водой, перекликаясь с воплями на мосту. Там уже дрались, всерьез, не до крови, а смертно. Елена поморщилась от криков боли, ей все это напомнило работу в тюрьме. Противники, тем временем, ожесточенно молотили друг друга, сойдясь толпа на толпу посередине широкого моста. То и дело кого-нибудь выбрасывали через низкий парапет, а некоторые прыгали сами, решив, что с них достаточно. Река закручивала буруны и воронки вокруг широких опор — «быков», раненый, попав туда, как правило, уже не выплывал, живым по крайней мере. Первые трупы уже качались на волнах, попадая под весла матерящихся перевозчиков.

Елене ни к селу, ни к городу вспомнилось услышанное некогда знание, что естественное стремление зодчих сделать опоры прочнее и толще как раз приводили к ускоренному износу быков под мостами. Толще колонна — сужается путь для воды, усиливается постоянное давление на преграду.

В криках на мосту больше не слышалось ничего человеческого, рев озверевшей толпы теперь смахивал на хор голодных гиен. Бой окончательно превратился в обоюдную резню.

— Ниже, — скомандовала Елена, решив, что лучше пройти еще пару улиц пешком, чем высаживаться рядом с настоящей зоной боевых действий. Лодочник кивнул с полным согласием. Похоже, умные мысли пришли во многие головы одновременно, потому что плавсредства, как по команде начали «разбегаться» менять маршрут, избегая площадей у концов моста. Зато к быкам и ниже по течению устремились совсем убогие лодчонки, а то и вкривь, вкось сбитые плотики. Их владельцы не нашли рисковых клиентов, так что теперь спешили на помощь утопающим, рассчитывая на вознаграждение.

Как вовремя она озаботилась топориком… Чертежник не учил Елену особым приемам боя с топором-клевцом, но показал, как принимать и отводить им удары длинномером, «открывая» противника для контратаки или удара вторым оружием. Редкая техника, которой виртуозно владел, по легендам, знаменитый Венсан Монгайяр. Нож есть, абордажный «товарищ» есть, можно справиться даже с не очень крепко бронированным противником. Крюк прошьет и кожу, и кольчугу, а бригандины и, тем более, пластинчатый доспех цеховые с бандитами не носят — глупо и дорого.

Над рекой воняло тиной и отбросами, на мосту орали и гремели оружием. Весла молотили по волнам, поднимая брызги. Елена поежилась, глядя на холодную воду. Несмотря на плащ, одежда потихоньку набиралась влаги, вытягивая тепло из продрогшего тела. Неожиданно гул бьющихся на мосту сменил тональность, не стал тише, а скорее зазвучал более низко, перейдя от истеричной жажды крови к настороженному жужжанию. Елена обернулась и увидела, как на площадь, что лежала впереди слева, выезжают кавалеристы, около десятка рыцарей в полном вооружении.

На самом деле всадников было куда больше, поскольку каждого латника сопровождала свита, по крайней мере, в два-три человека. Однако сержанты и конные лучники остались позади, как и половина основной боевой группы. А пять или шесть самых тяжело бронированных двинулись непосредственно к мосту.

Елене доводилось встречать на улицах настоящих рыцарей, но случалось это редко, недолго и, как правило, издалека. В Городе попросту не было нужды садиться на дестрие и скакать по улицам в полноценном «обвесе». А обычные турниры, где можно было ослепнуть от сияния полированного металла, гостья из другой вселенной не посещала.

Рыцари находились как истина в «Секретных материалах» — где то там, далеко за городскими стенами, в мире войны и полевых сражений. Теперь же Елена видела сразу отряд тяжелых кавалеристов, несколько настоящих «копий». И отчетливо понимала, почему конные латники веками господствовали на поле боя. Они просто были очень страшными. Невероятно страшными, начиная с коней.

Лошадь со стороны кажется довольно небольшой, а дестрие, как правило, был еще ниже обычного коня. Но в каждом движении зверя войны сквозила жуткая и совершенно не звериная целеустремленность, точность. Буквально машинная компактность, готовая в любое мгновение превратиться в энергию разрушения. Несмотря на закованных в броню наездников и собственные латы, лошади ступали легко, но в то же время как-то жестко, высекая искры подковами. Шлемы на мордах были украшены чеканкой, изображающей демонические рожи, что добавляло эффект устрашения.

Прежде, слушая баллады и всевозможные истории про рыцарскую доблесть, Елена обычно пожимала плечами, думая, что это наверняка сказки — ну не может обычная лошадь проскакать на копийного «ежа», тем более, пробить его. Да и в прошлогоднем видении кавалеристы неплохо так огребали от пехоты. Теперь женщина смотрела и понимала — может, еще как может!

Если глянуть спереди, пусть и под углом, становилось понятно, что «рыцарь», как совокупная боевая единица, забронирован вроде танка, с предельной защитой в лобовой проекции. Всадник сам по себе напоминал ожившую статую из металла. Коня же прикрывал мощный нагрудник, такой же мощный шлем с маленькими круглыми отверстиями для глаз, да еще забранными мелкой решеткой. У некоторых под нагрудником опускался еще и кольчужный подол или расшитое стеганое покрывало едва ли не до копыт. Ни дать, ни взять — живой таран, который даже будучи убит на месте, все равно пронесется вперед хотя бы за счет инерции.

Елена поежилась, крепче сжала топорик под плащом и снова поежилась, теперь от того, насколько слабым и бесполезным показался небольшой клевец на фоне железных кавалеристов. Пятерка всадников, без копий, не доставая оружия, двинулась прямо на толпу, не меняя скорости, размеренным шагом, без криков и девизов. Лишь громко звенели подковы и камень. Слабый ветерок шевелил прапорцы с гербами за спинами кавалеристов. Тысячеглазое, многорукое чудовище, которое считанные минуты назад безумствовало в неутолимой жажде крови, на глазах теряло запал и энергию, исходя ужасом как раскаленный клинок, опущенный в студеную воду средь клубов пара.

Как по команде, но без всякой команды рыцари достали плети, больше похожие на толстые бичи, пришпорили коней и прижали толпу, как гидравлический пресс, с кажущейся неторопливостью и в то же время без малейшей заминки. Впереди них катился пронизывающий ужас, заставляя горожан топтать друг друга, рубить в спины недостаточно быстрых, кидаться через парапет в ледяную воду. Все, даже ледяные воды под мостом, казалось менее страшным по сравнению с живой сталью, накатывающей под мертвенный звон и хруст металла. Гневный рык толпы сменился воем, кавалеристы чуть замедлили ход, опустили кнуты, дозволяя панике закончить работу. Кони шли, как четвероногие терминаторы, чуть раскачивая головами, методично и обучено затаптывая упавших. Пар от могучего дыхания валил из-под конских масок. За пятеркой всадников не поднялся ни один человек.

Елена отвернулась, запахнула мокрый плащ. К мертвецам она давно привыкла, но такое столкновение толпы и господ войны оказалось в новинку. И нельзя сказать, что это было впечатление, которое хотелось бы удержать в памяти. Лодочник тоже растерял говорливость и молча греб, забирая все правее, ниже по течению. Для Елены это означало еще с полчаса ходьбы по вечерней улице почти без освещения, однако женщина не возражала. Все, что угодно, лишь бы подальше отсюда!

Два дня… Да пусть хоть два года. Если за Императора встанет хотя бы сотня-другая таких чудовищ в броне, Мильвесс может буянить до второго Катаклизма. Лишь собратья по оружию или горская пехота могут выстоять против латной кавалерии, а им неоткуда взяться на улицах Города.

К дому Баалы Елена подошла уже в темноте, так и не придя к окончательному решению, что ей нужно делать. Но, тщательно заперев дверь и зайдя на кухню, совмещенную со столовой, поняла, что все уже решено за нее.

— Там, — Баала качнула головой, указывая наверх.

— Понимаю, — кивнула Елена. Посмотрела на Мурье и честно, как человек, которому больше нечего терять, сказала:

— Как же ты мне надоел!

— Взаимно, — ответил телохранитель, дожевывая куриную ножку. Держал он ее, впрочем, левой рукой, а правую оставил свободной и близ меча. В неярком свете очага и трех свечей лицо телохранителя казалось отмеченным печатью смертельной усталости.

— И как я спутников не заметила… — подумала вслух Елена. — Дом окружен?

— Кривоглазая, видать, — хмыкнул Мурье. — Конечно.

Малышки нигде не было видно, однако крови также не имелось, и Баала казалась довольно спокойной, так что происходящее вселяло определенную надежду. Как бы то ни было, Флесса, похоже, не намеревалась распространять месть на сторонних людей. Елена скинула плащ на ближайший к очагу табурет, мокрая ткань сразу начала парить. Не смущаясь ни ловага, ни карлицы, лекарка проверила, хорошо ли вынимается из ножен клинок, не зацепится ли крюком топорик.

— Плесни еще, — приказал Мурье, стукнув оловянной кружкой. Баала молча достала кувшин.

Елена уже не смотрела на это, поднимаясь, шагая по старым, но все еще прочным ступеням. Перила скрипели, напоминая, что их давно следует починить и укрепить. Второй этаж. Третий…

Здесь было светло, куда светлее обычного. Словно Баала использовала весь запас свечей, стремясь разогнать и убить тени, до самой слабой и серой. Скорее всего, зажгли по приказу Флессы. Сама герцогиня стояла, глядя в окно, судя по характерно развернутым плечам, скрестив руки на груди. На женщине был ее обычный костюм для верховой езды, похожий на платье рутьера или дворянина в военном походе. С любимым Флессой высоким воротником под самые уши, но без дворянской цепи. Левое плечо прикрывал стальной щиток с выгравированным гербом семейства. На левом боку висел короткий меч в популярной перевязи «косынкой», богато расшитой и украшенной жемчугом. Кроме роскошной перевязи других украшений на дворянке не было.

— Я думала, ты уже сбежала, — не оборачиваясь, вымолвила Флесса. Голос у нее звучал глухо, так же устало, как выглядел Мурье.

— Хотела, — призналась Елена, стоя в дверном проеме. Ей отчетливо представилось, как удобно сейчас было бы врезать бывшую любовницу по затылку. Высоты потолка хватит для замаха со всей дури, клюв топорика уйдет в затылок по самую проушину… Елена положила руку на топор, чуть сжала холодный металл.

— Тогда почему?

Это звучало как завершенный вопрос, несмотря на кажущуюся оборванность, незавершенность. Елена прошла в комнату, видя, как играет в окне красно-желтыми отсветами свет далекого пожара. Встала рядом с герцогиней.

Я хотела. И, наверное, бежала бы.

— И?

Елена не ответила, потому что сама не знала, как ответить. Можно было, конечно, придумать на лету что-нибудь красивое, эффектно звучащее. Воззвать к аристократическому благородству, намекнуть на свое неверие в способность герцогини к бесчестным поступкам. Все любят лесть, особенно красивую, не нарочитую. Все любят, когда их считают благородными, людьми слова и чести. Но Елене просто не хотелось лгать, придумывать, плести словесные кружева. И она хорошо знала Флессу, так что понимала — благородство дочери старого Вартенслебена распространяется строго на узкий круг равных ей. Относительно прочих юная наследница считала себя вправе поступать любым угодным ей образом и сама это прекрасно понимала.

— Не знаю, — честно сказала Елена, стоя немного сбоку и позади бывшей подруги.

Они помолчали с полминуты, может чуть дольше. Казалось, Флессе мало, и она ждет продолжения. Неожиданно для себя Елена действительно продолжила:

— Ты ошиблась во всем, кроме одного. Я действительно бегу. Давно бегу. Скрываюсь. И казалось, наконец то нашла жизнь, которая мне нравилась. Дом. Наставника.

Она помолчала. Герцогиня молча повернула голову, ненамного, так, что на фоне окна четко выделился профиль.

— И нашла тебя.

На бледном лице Флессы не дрогнула ни единая жилка. С уст не сорвалось ни единого звука, хотя Елена и ждала язвительного замечания насчет того, что благородных людей не находят. Они сами снисходят до кого-либо.

— Я не хотела… снова терять все. Снова бежать.

— На столе.

— Что? — Елена потеряла нить беседы и запнулась.

— На столе, — Флесса наконец-то разомкнула сжатые руки, указала на сверток, что действительно лежал в углу стола. Нечто длинное, завернутое в хорошую ткань. Елена сразу поняла, что бы это могло быть, и не удержалась от грустной улыбки.

— Аристократка во всем, — вымолвила она, аккуратно развязывая прочный шнур.

— Не понимаю, о чем ты, — сурово проговорила Флесса.

Елена развернула ткань и взяла обеими руками изящную саблю под одну руку. Клинок обладал едва заметным изгибом, рукоять обернута витой металлической проволокой, S-образная гарда дополнялась крюком и кольцом. Отличное городское оружие, любой бретер оказался бы доволен. Елена постучала ногтем по металлу, оценивая качество полированной стали. Оценила гибкость клинка. Очень дорогое, очень качественное изделие с клеймом известной мастерской Гунза Лофара и стилизованным гербом Вартенслебенов близ эфеса.

— Аристократка во всем, — повторила она, вставая в позицию, заученно выполняя первые гвардии, чтобы проверить, как сабля ложится в руку. — Верность данному слову, прежде всего. Пусть даже простолюдинке и… шлюхе.

Лицо Флессы дрогнуло, однако случилось это на мгновение и миновало так быстро, что Елена решила — показалось. Несколько пробных взмахов и затем сложная комбинация с финальным уколом в сердце тени. Отступив на шаг, Елена обозначила поклон дарительнице, прижав клинок к груди наискось.

— Ты обещала меч, ты подарила меч. Сначала слово дворянина, смерть уже потом.

Еще шаг назад, первое положение для завязки боя. Только сейчас, держа в ладони удобную рукоять, согретую теплом ее руки, Елена поняла, что у Флессы в ножнах такая же сабля. Судя по всему — парное оружие, дуэльный гарнитур. Да, логично и весьма красиво — подарить меч для одного боя. Лучшие эстеты Двора оценили бы изящество решения.

— Здесь? — спросила Елена, все еще не в силах поверить, что все заканчивается именно так. — Мне кажется, лучше все же дождаться рассвета. При первых лучах солнца сталь блестит особенно красиво. И солнце не слепит. Такие мечи… — она сжала рукоять плотнее. — Достойны лучшего поединка.

Ладонь Флессы легла на оружие. Почему то левая рука, словно герцогиня лишь придерживала саблю, чтобы не мешала. Дворянка развернулась к Елене, взгляд ничего не выражал, на лице застыла холодная безучастная маска.

— Значит, здесь, — тихо сказала Елена, скорее сама себе. Вытянула клинок на всю длину руки, словно целясь в точку меж ключиц врага.

— Спасибо, что не стала мстить, как дворянин простолюдину, — искренне поблагодарила Елена. — И у меня просьба. Не трогай женщину и…

«Нет Малышки. Может про нее и не знают?»

— Не трогай ее. Это между нами.

Два шанса против трех. И это будет схватка насмерть, привычная для Флессы, но лишь вторая в жизни лекарки.

Герцогиня шагнула вперед, так, что острие сабли коснулось черной ткани, прямо под лентой, охватывающей низ воротника. Не вынимая меча, легким, обманчиво неторопливым движением руки отвела в сторону клинок Елены, шагнула снова, еще ближе. В следующее мгновение лекарке показалось, что у нее в голове разорвалась бомба. Женщина пошатнулась, едва удержала равновесие и чуть не выронила саблю.

«В бою ты должна быть готова ко всему» — сухо и презрительно отозвался в памяти голос Чертежника. — «Противник может показать нож и ударить кулаком. Может показать кулак и ударить исподтишка ножом. А может вообще ничего не сделать, потому что его дружок стоит у тебя за спиной и уже занес свинчатку, чтобы проломить затылок».

— Ненавижу тебя! — выдохнула с неподдельным чувством Флесса, отвешивая Люнне вторую пощечину, с другой стороны.

— Ненавижу!

Третий удар Елена уже отследила в стадии замаха, хотя в голове звенело, как в колоколе. Выпустив меч, перехватила руку, попробовала бросить противницу через бедро, но помешала теснота в комнате. Вместо чистой борьбы получилась нелепая толкотня, и две женщины налетели на опорный столб. Несколько долгих мгновений они молча боролись, пытаясь не то повалить, не то отшвырнуть друг друга.

— Ненавижу тебя! — прорычала в третий раз Флесса, схватив Елену за шею. Крепкие ладони герцогини скользнули выше, обхватили лицо медички так, что кончики пальцев коснулись висков. Синие глаза Флессы метали призрачные огни, горели, словно подсвеченные дьявольским огнем сапфиры.

Мысли прыгали, как черно-белые картинки в волшебном фонаре, бешено, неразборчиво, мешаясь и сталкиваясь в ярчайших вспышках чувств. Ненависть. Ярость. Злоба. Готовность убивать. Неконтролируемое восхищение жестокой красотой и яростью Флессы, красотой не женщины, а хищника в атаке. Ожидание смерти, перемешанное с надеждой на то, что здесь и сейчас никто не умрет. Вспыхнувшая с новой силой обида. Все вместе сливалось, переплавлялось в душе Елены, как в тигле, вспыхивая будто чистейший философский камень. Пока не осталось ничего, кроме первородного желания, что стоит между жизнью и смертью, объединяя их в себе.

Елена и сама не знала, чего ей сейчас хочется больше, убить Флессу или поцеловать ее, овладеть жестоко, до крови, до расширенных от боли зрачков. Но герцогиня решила раньше, она еще плотнее сжала пальцы и сама впилась в губы Елены поцелуем разъяренного вампира. И Люнна ответила, да так, что, казалось, звезды померкли, а луна дрогнула, споткнувшись на мгновение в бесконечном ходе по черному небу.

Они целовались исступленно, сжимали в объятиях, пили дыхание друг друга и делили на двоих ядовитый нектар уязвленной гордости. До того мгновения пока удушье не затемнило глаза.

— Не-на-ви-жу, — прошептала Флесса в перерывах между судорожными вдохами. Она глотала воздух, как утопающий, что поднялся из глубины навстречу жизни, избегнув смерти. Тонкие пальцы крепко сжимали лицо Елены, причиняя боль, оставляя синяки, но лекарка не чувствовала этого, сжигаемая пламенем в крови.

— Если еще раз… — пальцы Люнны обхватили запястья Флессы, сжали как наручники. — Еще раз назовешь меня шлюхой…

Синее пламя в глазах герцогини столкнулось с темнотой карих зрачков Люнны, растворилось в них, тая ускользающими искорками. Елена поставила подножку четко, умело, как в фехтбуке, опрокинув Флессу на широкую и жесткую кровать, насела сверху прежде, чем противница успела высвободиться из захвата.

— Да что ты… — возмущенный крик Флессы иссяк на губах Елены, растворился в новом поцелуе.

Лекарка перехватила инициативу, решительно перевернула герцогиню лицом вниз, прикусила кожу на шее, открывшейся между воротником и линией волос. В движении не было нежности, лишь жестокая страсть и утверждение власти, так мяур прихватывает жертву, обездвиживая.

— Что… Ты… — вымученно вздохнула Флесса, разрываясь меж двух желаний — освободиться и отдаваться.

— Это бунт низшего сословия, — прошептала Елена.

Дворянка дернулась, пытаясь освободиться, но ученица фехтмейстера была готова и не позволила.

— Когда простолюдины восстают, они врываются в замки, усадьбы…

Треск рвущейся материи аккомпанировал горячечному шепоту, наглядно иллюстрируя тезис о разрушениях.

— … И творят жестокое насилие…

Чтобы воплотить в жизнь отражение бесчинств и насилия, пришлось взять шею Флессы в плотный захват. Сделала это Елена методологически неверно, к тому же, крепко сжав талию аристократки свободной рукой, еще и ослабила контроль. Синеглазая фурия немедленно воспользовалась промашкой и сбросила революционерку, заодно уронив с кровати на жесткий, но дочиста выметенный пол. Теперь воинствующие девы поменялись местами, Флесса оказалась сверху, зажав Елену в позе распятой.

— Бунты всегда подавляются! — голос дворянки сел и звучал низко, с хрипотцой. Лицо залил румянец, а синие зрачки расширились так, словно Флесса сбежала прямиком из «Дюны», накидавшись спайса. Две женщины уже приняли для себя как неизбежное и очевидное то, что смерти нет места под крышей этого дома. Во всяком случае, до рассвета. Однако хотя бы одной следовало уступить, признать капитуляцию, и никто не хотел сдаться первым.

— И мы всегда властвуем. Всегда!

Елена напряглась и свела руки ближе к торсу, выкручивая запястья из хватки герцогини. Но в последний момент расслабилась, закинула руки за голову — воплощение покорности, нежной капитуляции. Флесса наклонилась, дрожа от возбуждения схватки — и не только схватки! — готовая утверждать свое верховенство, как всегда, как и прежде, несмотря ни на что. В ее глазах читался немой вопрос. Легкая испарина выступила на висках, собралась бисеринками на шее. В свете оставшихся свечей увлажнившаяся кожа казалась романтично подсвеченной.

— Поцелуй меня. Как не целовала никого раньше.

В голосе Елены звучали мольба и властный приказ. Она просила, но просьба обжигала как удар кнута, не позволяла сопротивляться, взывая к послушному исполнению. Флесса замерла, и казалось, бешеный стук ее сердца можно было расслышать, даже не прижимаясь ухом к груди. Почувствовать биение, не дотрагиваясь кончиками нежных пальцев. Обычно бледные губы дворянки покраснели так, что касались вишневыми, почти черными.

— Так, чтобы я забыла о том, что было раньше. О твоих… словах…

И Флесса подчинилась, повелевая.

Судорога наслаждения ударила мышцы как электрическим током, выгнула Елену так, что на мгновение она оторвалась спиной от пола, касаясь досок лишь затылком и пятками.

— Никогда больше не смей оскорблять меня, — прошептала Елена. — Никогда. Второй раз… не прощу…

— Ненавижу тебя, — совсем тихо, едва слышно повторила Флесса. — Ты украла мое…

Елена не дала ей вымолвить последнее слово. Забрала в свои губы, поймала на кончик языка. Заставила уже Флессу содрогнуться каждым мускулом, почувствовать укол блаженствующего предвкушения в каждом нерве.

Ненавижу тебя

Не могу без тебя

Кто из них сказал это? Даже не сказал, но выдохнул с мучительным страданием. Кто знает… И лекарка, и герцогиня — каждая была уверена, что услышала четыре заветных слова от другой. И каждая в душе знала, что сама готова была их вымолвить.

* * *

— Ну вот… — злобно проворчал Мурье, косясь в потолок, где сквозняк шевелил не замеченную при уборке паутину. — Опять.

— Еще? — вздохнула карлица, вынимая пробку из полегчавшего кувшина.

— Пожалуй, — не чинясь, согласился воин.

Темное вино с легкой пеной и бульканьем пролилось в оловянные стаканы.

— Ты то с чего кислая, — сумрачно полюбопытствовал Мурье, шумно глотнув. Напиток и в самом деле был хорош. — Тебе со всего этого один лишь прибыток да выгода. Ну, или хотя бы никакого урону.

Баала скривилась еще больше, не желая отвечать. Но затем передумала и кратко сообщила:

— От господской любви одна беда в итоге случается.

— Да ну, — скептически хмыкнул воин и утопил нос в кружке. — Кому беда, кому наоборот. Этой… пока что все на пользу, как на удачу заговоренная.

— Удачу и прибыль дают страсть, вожделение, — строго и в то же время с затаенной грустью вымолвила карлица. Взгляд ее затуманился как от давних и грустных воспоминаний. — А вот любовь… тут все сложнее.

Она замолкла и опять наклонила кувшин, раздав напиток. Мурье пожевал губами, обдумывая услышанную мудрость, хотел было возразить и осекся. Вздохнул, поднял кружку в молчаливом салюте. Воин и карлица выпили, не чокаясь, без промедления повторили.

— Э-э-э… — протянул Мурье. — А если…

Он многозначительно шевельнул бровями.

— И не мечтай! — фыркнула Баала. — Даром за амбаром.

— Да не больно то и хотелось! — огрызнулся телохранитель. — И чего сразу даром?

— Не по твоему кошельку, — чуть добрее усмехнулась Баала.

— А ты мой кошель не измеряла! — не на шутку оскорбился Мурье.

Дальше угощались и спорили неторопливо, со вкусом, цедя вино по глоточку, пока не догорели все свечи.

Глава 23

Доверие

Было тихо, уютно и очень спокойно. Просто хорошо-прехорошо. Ярчайшая вспышка выжгла эмоции, однако не дотла, как в горе и несчастье, а скорее подобно очистительному пламени. В душе остались умиротворение, спокойствие, мягкая усталость, легкая дремота, не переходящая, однако, в сон. Елена знала, что днем это скажется сонливостью, апатией, упадком сил. Но то днем, а сейчас — то ли поздней ночью, то ли ранним утром — ей было просто очень хорошо. И не только ей.

Кровать Елены была, пожалуй, чуть широковата для одного человека, но двоим пришлась в самый раз, особенно если прижаться плотнее, спина к груди, как единое создание о двух телах. Елена провела ладонью по боку Флессы. Сердце герцогини все еще не могло успокоиться, лекарка задержала пальцы на тончайшей жилке под грудью, коснулась губами плеча, чувствуя биение крови, частое, ровное. Это нельзя было даже назвать поцелуем, скорее легкое — легчайшее! — прикосновение, однако и оно отозвалось легкой дрожью в теле Флессы.

Свечи почти все догорели, в комнате было довольно тепло, Баала внизу не жалела сланца для очага. За окном царила ночь, ставни приглушали без того слабый шум ночной столицы. Похоже, беспорядки затихли, во всяком случае, до утра. Елена мимолетно пожалела спутников герцогини, которым пришлось бдеть на холоде. С другой стороны от представления тягот молодых аристократов под зимней луной — становилось теплее и уютнее.

Елена двинула руку дальше и ниже, на талию и бедро Флессы, наслаждаясь ощущениями. Она была ярко выраженным визуалистом и сейчас открывала для себя, как приятно может быть просто касаться чего-либо, ощущать на кончиках пальцев шелковистую мягкость. Задержалась и слегка помассировала круговыми движениями восхитительную ямку на стыке бедра, ягодицы и талии. Флесса прерывисто вздохнула, взяла руку Елены, прижала к груди. Взяла столь крепко, что будто хотела сломать пальцы. Тихо произнесла:

— Тебе ничего от меня не нужно.

— Мы уже говорили о том… — выдохнула Елена, стараясь не потерять чувства полного умиротворения. Все было слишком хорошо, чтобы начинать заново тягостный разговор.

— Всем что-нибудь нужно, — сказала герцогиня, и голос ее дрогнул так, словно молодая женщина сдержала слабое рыдание. — Всем кроме тебя. Деньги. Служба. Привилегии. Доступ к ушам и глазам отца. Моя рука и титул для женитьбы. Слава покорителя, наконец. Чтобы можно было похвалиться за вином среди друзей, как ловко объездил гордую Флессу аусф Вартенслебен. Даже отцу я нужна как продолжатель рода, а затем уже как дочь. Младшая, вынужденно полезная, потому что все остальные не оправдали надежд.

— Не надо, — шепнула Елена в ухо подруги, согревая дыханием.

— И лишь тебе ничего не нужно. Ты хочешь меня. Только меня.

Дворянка повернула голову в бок, чтобы Елена лучше слышала, и четкий профиль выделялся на фоне последней свечи идеальной скульптурной линией.

— Да. И ты моя, — вымолвила Елена, прижимаясь к подруге, уютно прижавшись щекой к лопатке Флессы. — По крайней мере, до утра. И дальше. Сколько захотим. Пока будем хотеть.

Она выдохнула, снова поцеловала спину Флессы и в третий раз почувствовала узлы старых шрамов. Никогда в жизни Елене так не хотелось быть настоящей колдуньей, уметь творить нечто волшебное. Она ласкала губами жесткие, рваные линии, отчаянно желая, чтобы те исчезли, растаяли под нежными поцелуями. Но еще больше, чтобы растворились шрамы на душе властной, жестокой и в то же время несчастной Флессы аусф Вартенслебен.

Елена не испытывала иллюзий относительно любовницы. Она знала, что Флесса может убивать — и убивала. Может исхлестать кнутом нерадивую служанку — и лишь воздерживается в присутствии чувствительной подруги. Но… все это было в другой вселенной. Не здесь и не сейчас. Сейчас Елена обнимала женщину, которую искренне, по-настоящему жалела, которую хотела, которую…

Что?..

Какое слово здесь можно использовать? И можно ли вообще?

— Ты любила ее?

— Что? — вздрогнула Елена.

— Ты сказала, что я не она, — глухо выговорила Флесса, снова отвернувшись. — Тогда…

Елена почувствовала, как пересыхают губы. Захотелось вырваться, уйти с кровати, но, будто чувствуя порыв спутницы, Флесса крепче сжала ее руку, приковывая к себе.

— Ты любила ее?

Елена тяжело, прерывисто вздохнула. Старые воспоминания пробудились, ломали тонкую льдинку забвения, которую она с таким трудом создала, замораживая боль в душе.

— Дашь-на-Дашь, — сказала Елена. — Играем? Расскажи мне, откуда шрамы. И я отвечу.

«Дашь-на-Дашь» было детской — да и взрослой, случалось — игрой, известной по всей Ойкумене. Откровенность в обмен на откровенность. Секрет за секрет. Считалось, что сам Пантократор в этот момент прислушивается к словам, поэтому ложь в, казалось бы, совершенно безобидном развлечении оказывалась недопустима. Елена хотела уйти от неприятного разговора и рассчитывала, что Флесса не станет играть. Судя по воцарившемуся молчанию, расчет оправдался.

— Отец бил меня дважды, — внезапно заговорила Флесса. — Один раз, когда я впервые напилась. Другой…

Она снова замолчала. Елена разрывалась меж двух стремлений. Ей одновременно хотелось, чтобы Флесса замолчала и продолжала говорить. Воспоминания причиняли герцогине боль, тревожили старые шрамы на сердце, чтобы это понять, не нужно было смотреть ей в лицо. Но… в сокровенном знании, которым делилась Флесса, было высшее доверие. Отвергнуть его — значило оскорбить. И Елена слушала.

— У отца был паж. Из хорошей семьи, боковая ветвь настоящих приматоров. Родовитые, выше нас, но бедные. Для своего круга, конечно, бедные. Не к лицу таким идти в подчинение к тем, кто ниже по крови. Но мальчик был пятым сыном, никакого будущего в семье. В таких случаях, бывает, закрываются глаза, и прощается кое-какое умаление…

Флесса вздохнула. Елена просунула правую руку между подушкой и головой герцогини, обняла ее за шею, поглаживая по чуть влажной щеке.

— Семья позволила ему идти в услужение к Вартенслебенам, чтобы укрепить дружбу фамилий. А мальчик… полюбил меня.

Флесса качнула головой, чтобы ногти Елены плотнее прижались к щеке, потерлась совсем как кошка.

— И я полюбила его, — коротко вымолвила герцогиня.

— Сколько тебе было лет? — вопрос звучал глупо, но вырвался сам собой.

— Мало. Но он был красивый. Юный. Влюбленный. И я… тоже.

Елена не видела, но с легкостью представила, как огонек свечи отражается в синих зрачках Флессы, играет живым пламенем, отражаясь в слезинках.

— И я, и он уже знали, что мы — бономы. Нам многое дано по праву рождения. Мы вели и будем вести жизнь, о которой низшие сословия могут лишь бесплодно мечтать. Но…

Снова вздох.

— Но такая жизнь накладывает обязательства, долг. Взымает плату.

Что-то подобное говорил и Чертежник. В другое время, о других вещах, но суть та же. Обретая — ты всегда чем-то жертвуешь, даже не желая того.

— Мы уже привыкли, что относимся к небожителям. Но еще не понимали, что даже высшие создания должны следовать правилам.

— Вы бежали? — опять вопрос последовал вперед мысли.

— Да. Мы думали, что все будет как в романах. В балладах. Станем женой и мужем, будем жить долго и счастливо, затеряемся в южных городах.

На этот раз Елена смолчала, но Флесса ответила, словно вопрос прозвучал:

— Да. Мы не ушли далеко.

Лекарка снова провела пальцами по сетке шрамов. Сказала, утверждая, а не спрашивая:

— Кнут.

— Вартенслебен известен кожаными промыслами, — грустно улыбнулась Флесса. — У отца были хорошие… изделия.

«А дурной мальчика с ветром в башке вернулся домой, к семейству, как же еще…» — мысленно продолжила Елена.

— Пажа отец повесил на решетке за окном в моей спальне. И приказал не снимать до весеннего тепла.

— Бля… — выдохнула Елена.

Флесса, похоже, решила, что это был просто вздох. Прижала руку Елены, ладонь поверх ладони.

— Господи, — прошептала Елена, потому что… а что тут еще можно было сказать?

«Блядский психоанализ…»

Сколько лет было тогда Флессе? Двенадцать? Тринадцать? Чуть больше? Вряд ли больше тринадцати-четырнадцати. Старшие девочки уже должны были понимать, чем закончится такая романтика. Романтический подросток, чью любовь убили у нее на глазах. Не просто убили, но мучительно погубили, в жестокое назидание.

«И я еще чувствую себя несчастной?!»

— Это было… жестоко… — со всей деликатностью и осторожностью заметила Елена, чувствуя себя бегуном по минному полю.

— Это было правильно.

— Что? — Елена подумала, что ослышалась. Впервые за много месяцев она усомнилась в хорошем владении всеобщим языком.

— Я была унижена. Оскорблена. Прошли годы, прежде чем я поняла, что отец не мог поступить иначе.

— Но… Почему?

— Паж покусился на дочь своего господина. Нанес оскорбление патриарху, а значит всей семье Вартенслебенов. Если бы удалось скрыть, можно было просто выслать мальчика обратно. Но бегство и погоня… Неизбежные слухи о потере девственности. Отец поступил единственно возможным способом.

— А семья пажа?

— Она тоже поступила правильно. Нельзя просто так убивать членов благородной семьи. И началась война домов.

Значит, эта молодая женщина еще в ранней юности оказалась поводом для межклановой усобицы. Богатый жизненный опыт.

— Вы победили?

— Да. В первом же бою чуть не погиб мой брат. Тогда я еще любила его. И это был хороший урок.

— Ты простила отца?

— Нет. Но я его поняла. И училась у него.

— А я не понимаю этого… — честно призналась Елена.

— Семья, Люнна, семья, — очень серьезно и строго вымолвила Флесса. — Сюзерен оставит тебя без милостей и защиты. Вассалы и горожане переметнутся. Слуги предадут. Закон смолчит, император не заметит.

Елена скорчила гримасу, радуясь, что Флесса не видит ее лица.

— Но лишь семья всегда останется с тобой. Они преломят с тобой хлеб в нужде. Они прокормят в старости. Они похоронят и прочтут молитву, сделают гравировку на черепе в фамильном святилище. Только семья станет за тебя против остального мира. Отец был суров и жесток, за это я его не прощу никогда. Но сейчас мальчик давно в могиле, а я… я буду править сильнейшим герцогством западного королевства.

Елена почувствовала дрожь в руках, и отнюдь не от страсти или холода в комнате.

— Твоя очередь, — напомнила герцогиня. — Ты любила ее?

— Я… — Елена задумалась. — Не знаю.

Флесса ничего не сказала, и ее молчание звучало красноречивее любых слов. Немое обвинение в нечестности. «Дашь-на-Дашь» подразумевала равный обмен.

— Действительно не знаю, — тихо сказала Елена, прижимаясь щекой к лопатке Флессы. Снова захотелось провести кончиком языка вдоль позвоночника, чувствуя чуть солоноватый вкус.

— Я спасла ей жизнь. Она спасла мою. Нам выпало так мало времени… Чего было больше, симпатии, благодарности? Или просто желания разделить опасность и тепло? Не знаю.

Слова появлялись сами собой, Елене было на удивление легко проговаривать то, о чем она прежде запрещала себе даже думать.

— Мне было очень больно, когда она погибла. И больно сейчас. Это любовь? Или грусть? Или потеря? Не знаю. Я никого прежде не любила. Не с чем сравнить.

Флесса помолчала. Затем спросила:

— Монеты на твоей шее… Это от нее?

— Да, они с… — Елена в последнее мгновение решила не упоминать Пустоши. Еще не время. Придется открыться любовнице, это неизбежно, однако… не сейчас. Потом.

— … издалека. Мы разделили с ней тяготы, жизнь и смерть.

— Обычай рутьеров-побратимов, — заметила герцогиня. — Твоя женщина была воином?

— Я расскажу тебе. Но не сейчас, — сказала Елена, и снова у нее вырвалось то, чего говорить не следовало. Это была некая вспышка, взрыв чувств. — Ее истязал тот мерзавец, который был у тебя в доме белошвеек!

Да будет вам известно, любезные господа, что женщина может удовлетворить потребности мужчины разными способами. И хотя может показаться, что сегодня мы испытали их все, позвольте разубедить вас.

Да утихомирьте ее, наконец. Просто сломайте этому животному ногу. Уверяю вас, оно сразу станет очень послушным.

Подайте мой особый нож. Друзья, приглашаю вас оценить старинное искусство pàtrean, сиречь резьбы на выделанной коже. К сожалению, мое умение пока невелико, да и материал оставляет желать лучшего, но я уверен, вы проявите снисходительность к моему несовершенству! Приступим.

Она склонила голову, закусила губу, чувствуя, как горячая волна идет вверх по телу, заполняя жаром кровеносные сосуды, обжигая сердце. Глупо, как глупо… Умолчать про Пустоши, чтобы сразу проболтаться о своем видении в бане с Шеной. Сейчас достаточно одного вопроса, и он обязательно последует! Флесса резко, порывисто развернулась, сминая и без того сбившуюся простыню, так, что послышался характерный звук рвущегося полотна.

— Никогда! — она обхватила лицо Елены, не как прежде, а с нежной тревогой, будто не хотела выпускать, боялась за подругу.

— Никогда не связывайся с Шотаном!!

— Он такой страшный?

— Страшнее нет никого, — все с той же серьезностью и тревогой выпалила Флесса. — Никого! Уж поверь. Меня защищают титул и семья. Тебя не защитит никто, даже я. Бойся его!

Она закрыла Елене рот дрогнувшими нервными пальцами.

— И больше ни слова. Не сейчас.

Лекарка сжала челюсти и сочла за лучшее промолчать. Ее длинный язык и без того почти довел до беды. Для себя она уже решила, что и свяжется, и не испугается. Но — потом. Тщательно подготовившись. Все обдумав и не совершая глупых, скоропалительных поступков.

Флесса провела рукой по лбу Елены, очертила край взмокших от пота волос над глазами.

— А когда ты спишь, у тебя печальное лицо, — внезапно шепнула она. — Всегда печальное.

— Ты смотрела на меня во сне? — улыбнулась Елена. — Как и я на тебя?

— Да.

Движения пальцев Флессы опять напомнили последнюю ночь на Пустошах, только перевернутую, как в зеркале. Тогда Елена гладила утомленное, чуть грустное, прекрасное лицо Шены. А сейчас Флесса разглаживала крошечные морщинки, как будто старалась дать подруге новый, счастливый и безмятежный образ. Елена перехватила руку герцогини, прижалась губами к ладони, потерлась щекой.

— Жаль, что тебе не пришлась по сердцу цеховая грамота, — шепнула Флесса, определенно стараясь отвлечь спутницу от мыслей о Шотане. — Я думала, ты будешь рада.

— Я рада.

— Тогда не понимаю… — чуть отстранилась Флесса, синие глаза полыхнули недоумением.

— Мне трудно объяснить, — Елена подбирала слова медленно, с тщанием. — Я готова была согласиться. Я хотела бы… Хотела. Но ты не дала мне выбора.

— Все равно не понимаю. Это же подарок!

— Флесса, милая, — Елена погладила любовницу подушечками больших пальцев по нежной коже на запястьях. — Я простолюдинка. Я горожанка.

Как легко прозвучали слова… «Правду говорить легко и приятно». Значит ли это, что в ней остается все меньше от человека с Земли? Становится ли она и в самом деле медичкой Люнной, человеком Ойкумены?

— И я знаю, что вы не дарите подарки такой ценности, — Елена отчетливо выделила голосом слово «вы». — Дворяне преподносят презенты. Одолжение патрона клиенту. Оно всегда обязывает. Я подумала, что ты снова хочешь меня купить.

— Глупая, — герцогиня тронула ногтем кончик елениного носа. — Чудесная Люнна… Это был подарок. Просто подарок. Тебе.

— Спасибо, — Елена спрятала лицо на груди Флессы. — Спасибо тебе…

Она не видела лица герцогини, но была уверена, что та улыбается.

— Ты впервые назвала меня по имени.

— Правда? — удивилась Елена. Начала вспоминать и действительно, похоже, так и было.

— Флесса, — повторила она, пробуя слово на языке, как дольку сладкого апельсина.

— Люнна, — отозвалась эхом герцогиня, гладя плечо лекарки по внутренней стороне до локтевого сгиба.

— Давай договоримся, — предложила Елена.

— О чем?

Они говорили так тихо, что сами едва слышали друг друга. Скорее угадывали смысл по глазам, по легчайшим движениям губ. По чувствам.

— Если между нами снова ляжет дохлая лошадь, мы поговорим об этом. Как бы обидно не было. Как бы ни хотелось разбить всю посуду. Сначала мы говорим, чтобы не осталось недомолвок.

Елена уже свободно, инстинктивно оперировала чисто местными речевыми оборотами, даже не задумываясь об этом. Флесса улыбнулась, едва заметно, краешками губ, и от того улыбка казалась особо милой, нежной.

— Хорошо.

Они поцеловались снова, легко, словно два перышка коснулись друг друга. Просто желая показать другой, сколь дорога женщина, что сейчас в объятиях. Просто чтобы убедиться самой — «я желанна». Флесса первой оторвалась от чужих губ, поднялась и села на углу кровати. Свеча почти догорела, слабый огонек порождал удивительную игру света и тени, подсвечивал обнаженное тело так, что Елена сжала челюсти до хруста в зубах, превозмогая желание устроить новый поединок сословий. Но для этого уже не оставалось сил. И одного лишь взгляда на холодно-отстраненное лицо герцогини было достаточно, чтобы понять — всякой вещи свое время. И час изысканных удовольствий закончился.

— Ты доверяешь мне? — спросила Флесса. Очень серьезно, очень весомо.

— Да, — Елена машинально подобралась, накинула край простыни.

— Я доверилась тебе, — с той же предельной, убийственной серьезностью вымолвила дворянка.

— И я не обману твое доверие.

Елена сглотнула, быстро моргнула, чтобы не осталось и следа от одной крошечной слезинки. Да, счастье быстротечно, все хорошее заканчивается. И эта чудесная, волшебная ночь, что едва не началась с убийства, тоже подходит к завершению. Остается наслаждаться каждой минутой. Пусть даже они утекают, как песчинки в часах, и осталось совсем-совсем немного.

— Верю. И речь не о том.

— О чем тогда?

Флесса чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то.

— Я хочу, чтобы ты доверилась мне в ответ.

— Что ты хочешь?

Теперь села и Елена.

— Доверия. Веры.

— Я слушаю.

— Будь со мной.

— Я и так с тобой, — Елена не понимала, что происходит, но судя по тону Флессы, творилось нечто значительное и очень важное.

— Нет. Будь со мной сегодня. Отправимся в мой дом, — аристократка говорила короткими, рублеными фразами. — И ты не покинешь его от рассвета до рассвета.

— Но… моя работа… дом… — лекарка подтянула ветхую, хорошо постиранную ткань еще выше, под самый подбородок.

— Доверие, — повторила Флесса. Ее глаза казались темнейшими омутами, которые вбирали свет, не выпуская наружу ни единого лучика. — Я доверилась тебе. Теперь твоя очередь. Если веришь мне, подчинись, без вопросов, без сомнений.

— Как слуга? — Елена все-таки не удержалась и сразу же устыдилась порыва. Ведь лишь несколько минут назад сама предлагала проговаривать все недомолвки. Она погладила Флессу по плечу и виновато попросила. — Извини.

— Извиняю. Нет. Не как слуга. Как человек, которому я открыла сердце.

Вот здесь Елена ощутила нешуточную тревогу. Вспыльчивая, энергичная Флесса казалась целеустремленной, сосредоточенной, как боец на арене. И просьба явно значила для нее многое.

— Ты можешь мне что-нибудь рассказать? — попросила лекарка.

— Позже. Сейчас я могу… лишь попросить.

Елена хорошо представляла, каких трудов стоило это простое, обыденное «попросить» болезненно гордой — как все дворяне — Флессе. Гордой и привыкшей общаться с низшими на языке приказов и наказаний.

— И я прошу, — Флесса взглянула прямо в глаза Елены. Лицо герцогини казалось спокойным и безмятежным, но в синих зрачках, словно запертое пламя, билась мольба. Глаза высокомерной аристократки молили так отчетливо, словно женщина кричала в голос:

«Пожалуйста, я прошу, не заставляй меня дальше унижаться. Я готова, ради тебя, готова даже на это, но пожалуйста… пожалуйста…»

— Я беспокоюсь о Баале, — Елена постаралась придерживаться столь же ровного, делового тона. Спохватилась, что Флесса, скорее всего, даже не знает, кто это. — Хозяйка дома. У нее маленькая дочь.

— Их будут охранять. Дом будет под охраной.

— Ты расскажешь… потом?

— Да.

Елена вздохнула. Словно в такт ее движению, погасла свеча. За прочными ставнями закукарекал первый, самый отчаянный петух, готовый призывать первый солнечный луч, невзирая на то, что сейчас вовсю правили ночные тени.

— Я пойду с тобой, — прозвучал во тьме голос Елены.

* * *

Бадас всегда спал чутко, вполглаза, поэтому (в числе прочего) до сей поры оставался жив, при почете и уважении, пусть в довольно специфических кругах. Так что, пробуждение с клинком у горла было ему в новинку и порождало неприятные мысли, даже сомнение относительно ближайшего будущего.

— Доброе утро, — любезно сказала черная фигура, прижимая острейшее лезвие к шее «покровителя». — Хотя, возможно, правильнее сказать «доброй ночи». Рассвет еще не наступил.

Хотя в комнате было прохладно — угли в печке рановато прогорели — Бадас мгновенно взмок от кислого пота. Взгляд его метался от фигуры к мечу и далее к двери, за которой должна бдить стража. И, совершенно очевидно, не бдела. Пальцы левой руки тихонько, буквально по волоску, двинулись к спрятанному за матрацем кинжалу.

— Не стоит, — фигура еще чуть нажала, и бандит почувствовал, как скользнула по горлу тепловатая струйка.

Бадас глотнул, с подчеркнутой неторопливостью положил руку на грудь, растопырив пальцы.

— Умный человек, — одобрил незваный гость. — Ни криков, ни паники. Это радует. Продолжай так и дальше, быть может, останешься жив.

Длинный узкий меч поднялся, и Бадас нервно глотнул снова, больно уж движение смахивало на замах перед отсечением головы.

— На стене мои рекомендации, — сказал черный силуэт в плаще с капюшоном, убирая меч в ножны. Оружие было диковинным и явно господским, даже и не меч, а какое-то шило с обоюдоострой заточкой и гардой, закрученной спиралью вокруг рукояти.

Инстинкт прирожденного уголовника вкупе с обширным опытом требовали немедленно атаковать. Молча и без промедления, со всей быстротой, а там будь, что будет. Пока мрачный гость занят самолюбованием и гнилой болтовней. Но разум и другая грань инстинкта нашептывали, что как раз этого делать не стоит. Слишком все… загадочно и зловеще. Как эта зараза проникла в дом, поднялась на правильный этаж и миновала Братанов? Как открыла — и закрыла! — дверь с хитрыми запорами. Как обманула чуткий слух самого Бадаса, который много лет еженощно засыпал в готовности к подобному визиту.

И наконец, почему не выходит разглядеть рожу то ли убийцы, то ли грабителя? Лицо визитера скрывалось в тени под шляпой, но тень казалась живой, текучей, она как будто струилась отдельными завитками, едва касаясь кожи, стирая очертания. Даже голос не разобрать, то ли низкий женский, то ли высокий мужской. Или вообще…

Да, разум пусть и с трудом, но усмирял зов блатной ярости. Бадас лежал неподвижно и молча взирал на гостя, ожидая продолжения. А еще слушал непривычную тишину в доме. Как будто с десяток человек — и это самое меньшее — заснули разом. Конечно, можно представить, что вся охрана, мелкие порученцы, шлюхи, прибившаяся гопота, все заснули. Маловероятно, но возможно. Но чтобы задремали повара, прекратив звонкую и круглосуточную суету над никогда не гаснувшими очагами и котлами. Вот это уже невозможно. И человек, способный обеспечить подобную тишину, с каждой секундой казался все более страшным.

— На стене, — повторила фигура уже с явным раздражением в голосе.

Бадас глянул в указанном направлении, тяжело сглотнул в третий раз. Что ж, теперь, по крайней мере, было ясно, куда делись Братаны. Осталось понять — как это можно было провернуть, не потревожив дом. Да и всю улицу, пожалуй.

— К сожалению, голос женщины, как правило, звучит негромко, во всех смыслах… — начал призрак.

«Женщины?!!»

— И я быстро поняла, что когда тебя не принимают всерьез, приходится тратить много сил и времени впустую. Или привлекать внимание другими способами.

Бадас почувствовал, что в комнате слишком холодно. Или это его морозит распускающийся, как ядовитый цветок, ужас.

— Поэтому я взяла за правило начинать разговор с чего-то впечатляющего. Чтобы после звучал только мой голос. Итак, ты впечатлен? Ты готов слушать?

Бадас внимательно, преодолевая приступ тошноты, глянул еще раз на лица Братанов, что смотрели на него в ответ пустыми отверстиями глазниц. Твердая рука аккуратно срезала «маски», растянула на досках. Кровь послужила клеем, прихватив мертвую кожу к стене.

— Я прям впечатленный весь, — он постарался вымолвить это как можно спокойнее и безучастнее. Получилось не слишком удачно, но, по крайней мере, голос не сорвался в совсем жалкий писк, уже достижение!

— Это хорошо, — женщина в маске из живой тьмы искренне обрадовалась.

Темная фигура села на табурет близ кровати. Бадас поневоле вздрогнул, когда жуткая тварь оказалась так близко. «Покровителя» не пугали смерть и жестокость, в том числе и содранная кожа, ему не раз приходилось заниматься подобными вещами. Ужасало до холодной дрожи не то, что было сделано, а в каких обстоятельствах это случилось. Незаметно убить и ободрать двух амбалов, едва ли не с младенчества выживавших на улице в бесконечной драке за жизнь… Для этого требовалось невероятное мастерство. Или какие-то иные умения, о коих не стоит говорить вслух, тем более, ночью.

Бадас не боялся никого из людей, но тот, кто сидел рядом, человеком определенно не был.

— Итак, я буду откровенна. Дело к утру, дожить до рассвета у тебя шансов мало. Но все же они есть. Для этого потребуется лишь подчинение. Без вопросов, со всей искренностью. И полная честность. Это понятно?

— Да.

— Ты местный «покровитель», правишь кварталом. Собираешь дань, решаешь вопросы, судишь, определяешь доли, держишь весь теневой мир. Верно?

— Да.

Бадас никогда не думал, что можно обливаться ледяным потом. Теперь понял, что еще как можно.

— Ты знаешь всех в округе?

— Всех, кто живет поперек закона, — Бадас пытался отвечать как можно короче и внятнее. — Остальных как получится. Знаю многих. Кого не знаю, о том спрашиваю. Могу спросить.

Бандит напрягся, ожидая какой-то реакции, но, похоже, собеседник действительно ждал полной честности. Фигура кивнула, показывая, что довольна ходом беседы.

— Где-то здесь, в округе, живет человек. Это женщина, уже не девочка, еще не тетка. Выглядит, скорее всего, лет на двадцать. Но может и старше, смотря, чем занималась. Высокая, крепко сбитая, однако не мужиковата, просто сильная. Рыжая, не ярко, но возможно красится. Ты знаешь такую?

Бадасу пришлось облизнуть пересохшие губы, взгляд то и дело цеплялся за мертвые лица на стене. Пустые глазницы и рты словно продолжали захлебываться кровавыми слезами и немым криком.

— В округе много женщин. Надо спрашивать.

— Это нехорошо, — под струящейся личиной выражение было не разобрать, но голос выдавал сдержанное недовольство. Пока сдержанное. От двух немудреных слов Бадасу резко захотелось обмочиться.

— Много людей, — заторопился он. — Большие улицы! Этажные дома! Надо посылать на улицы, спрашивать, искать.

— У меня нет времени на расспросы. И ты будешь не спрашивать, а бежать, — здраво рассудила гостья. — Натравливать на меня своих подручных и стражу. Это нехорошо.

Жжение в мочевом пузыре стало почти невыносимым. Бадас понял, что сейчас он закончит как Братаны, возможно и лицо так же потеряет, чтобы впечатлять кого-нибудь, кто знает больше.

— Да, еще, — уточнила женщина-смерть. — Она появилась здесь не раньше минувшей осени. Возможно позже.

— Чем занимается? — выдохнул Бадас. В голове забрезжила мысль, но ее требовалось раздуть, как уголек, подогреть еще хоть чем-то.

— Хм… — фигура прищелкнула пальцами правой, звук прозвучал отчетливо и сухо, как сломанная ветка, несмотря на перчатку. — Действительно. Прежде она была подмастерьем в аптеке.

— Лекарка?

— Да, можно так сказать, — фигура склонилась ближе, и Бадас с большим трудом удержался от того, чтобы не отстраниться, забиваясь в угол меж кроватью и стеной.

— Я знаю об одной. Пришла в Мильвесс по осени чуть больше года назад. Крепкая, сильная. Порезала двух моих людей. Черноволосая, но может красится.

Бадас прервал речь и закашлялся, слова драли пересохшее горло, словно крупный песок.

— Продолжай, — вежливо попросила женщина

— Работает лекарем. Без грамоты, но рука набитая. Шьет раны как человек с опытом. Знает микстуры и травы.

Бадас добросовестно задумался, прикидывая, что еще могло бы относиться к сфере интересов жуткой обдирательницы.

— Одна. Пришла одна, ни семьи, ни друзей. Ни с кем особо не водилась, покровителей не искала, в гильдию не обращалась.

— Все?

— Д-да, — выдавил Бадас.

— А вот это уже хорошо, — констатировала женщина. — Очень хорошо!

Она выпрямилась и замерла как статуя, вероятно в раздумьях. Бадас тоже замер, опасаясь даже глубоко дышать.

— Отлично! — вернувшись из мира грез, убийца негромко хлопнула в ладоши. — Я рада, что у нас так хорошо все получилось. Теперь мне нужно еще две вещи.

— Всегда к услугам, — бандит сумел пошутить, пусть губы и дрожали как на морозе. Похоже, шутка пришлась к месту, да и смелость была оценена по достоинству

— Первое. Где мне ее найти. В каких местах бывает. Хотя… нет. Лучше так, где я сегодня найду ее совершенно точно. Думай хорошо, у меня нет времени на долгие поиски.

— Дом. Она снимает комнату. Городская тюрьма. Работает там.

— Тюрьму не надо, — махнула рукой визитерша. — Еще?

— Бретерская школа.

— Что!? — казалось, эта фраза глубоко, искренне поразила женщину.

— Она берет уроки фехтмейстера. Говорили, звезд не хватает, но учится неплохо. Недавно участвовала в дуэли. Противник отступил.

— Надо же, — хмыкнула черная тень в плаще. — Девочка извлекает уроки… Еще.

— Дом любовницы.

— Любовницы… Ох уж эта Искра! — теперь женщина искренне веселилась, но веселье это было диковатым. Как у злого ребенка, что поджигает уши лисичке-феньку ради смеха над искалеченным зверьком.

— Еще.

— Больше никуда не ходит. Бродит иногда по городу, в лавки заглядывает, но это как получится.

— Итого. Дом. Ученичество. Любовница. Три места. Все верно?

— Да. И… осмелюсь заметить.

— Осмелься. Но кратко.

— Госпожа, вам понадобится кто-нибудь, кто знает ее в лицо.

— Это намек, что тебя не стоит прибавлять к?.. — дьявольская женщина указала большим пальцем через плечо, аккурат в сторону страшных мертвых масок.

— Я полезен! — Бадас понимал, когда нужно рвать на себе рубаху и показывать на все стороны света бандитский гонор, а когда нужно склонить голову ниже и облизать чужой сапог. И сейчас точно была очередь не гонора.

— Это, собственно, второе. Мне понадобятся люди. Наемные дубинки. Плачу золотом.

— Что?.. — Бадас таки не удержался от возгласа, очень уж быстро случился переход от кровавой мясорубки к сугубо рабочему предложению.

— Быть может, понадобятся люди, подручные, — с плохо сдерживаемым нетерпением сказала фигура. — Я не могу быть везде одновременно. И не хочу ждать. Если ты сумеешь объясниться со своими насчет… — она вторично ткнула в направлении бывших Братанов. — Или найдешь кого-то со стороны, мы договоримся.

— Но… зачем? К тво…вашим услугам любые мастера, — Бадас очень, очень не хотел еще больше впутываться в мутное дело. — У меня убийцы, воры, кто угодно, на любой вкус. Но не воины.

— Воины не нужны. Я сама управлюсь с кем угодно, — прозвучало как похвальба, однако похвальбой не являлось. Ведьма констатировала факт, в котором была совершенно уверена, и два лица на стене молчаливо подтверждали ее правоту. — Мне нужно «мясо» на день или два. Жестокие ублюдки без чести и совести. Исполнительные, сметливые. Без лишних вопросов. Которые могут сжечь ребенка средь бела дня и скормить матери его прожаренные пальчики.

— Не выйдет, — покачал головой Бадас, насколько позволяла подушка. — «Мясо» найдется, но за него придется отвечать.

«Покровителю» было искренне жаль, он хотел жить и не хотел составить трио с Братанами. Однако хорошо понимал пределы допустимого и надеялся, что жуткое создание без лица достаточно здравомыслящее, чтобы тоже их представить.

— Все должно работать, как заведено. Тихо, привычно, незаметно, — он честно постарался объяснить суть проблемы. — Если будет «грязная» кровь и сожженные дети, стража встанет на дыбы, юдикаты возмутятся, суды начнут правосудить направо и налево. Будет следствие, допросы, присядут правильные ребята. Люди не поймут. Люди спросят — «кто допустил?». И повисну я не куском рожи на стене, а целиком в обнимку с гвоздями. Так на так выйдет.

— О, будь спокоен, — широкая улыбка призрачной убийцы растекалась в голосе, как подслащенное масло. — Уверяю тебя, в самом скором будущем Двор, советы и суды будут заняты совершенно иными делами. Его Величеству придется срочно жениться на страхолюдной островитянке. По этому поводу состоятся гуляния, погромы, сведения счетов, грабежи, а также многочисленные убийства. Так что лишняя пара мертвецов никого не огорчит и даже не привлечет внимания, поверь.

— Господи, помилуй, — прошептал Бадас.

— Итак, десятка людей мне хватит. Позаботься. Сначала навестим дом.

На стол с многообещающим звоном улегся полный монет кошель. Приятно увесистый, набитый до упора, в иных обстоятельствах он пришелся бы удивительно к месту. Но Бадас почувствовал, как у него замерзает душа.

— Вот задаток. Там хватит с избытком, сам решишь, кому и сколько дать. Не говоря о том, что ты хорошо заработаешь на знании о скорых погромах.

— Я-я-а… — все-таки «покровитель» не выдержал ровности голоса, сорвался и заблеял, пусть на мгновение. Было стыдно.

Безликое создание снова наклонилось, ближе, чем прежде. Бадас посмотрел в подсвеченную багряными огоньками живую тьму и не обмочился лишь благодаря спазму, что сковал мышцы. Парализующий ужас растекся по телу.

— Дружище, — тихо, с бесконечной внушительностью сказала тьма. — Ты можешь поверить в мои рекомендации. Или не поверить. Выбор лишь за тобой.

Бадас закрыл глаза и глубоко вдохнул, просто, чтобы потянуть время, отодвинуть бремя выбора еще на пару мгновений. И понял, что пришелец, а точнее пришелица не пахнет ничем. Вообще ничего, ни тела, ни металла, ни кожи. Как будто сверху навис призрак.

— Десять человек? — выдавил он, не открывая глаз, боясь увидеть. — Я найду лучших.

Глава 24

Рухнувший мир

Елена ожидала, что ее ждет круговерть удивительных секретов и тайных дел. Но в реальности все оказалось скучно и тоскливо. Когда небо только-только начало терять глубокую черноту, женщины в сопровождении охраны покинули дом. Флесса оставила в доме трех сторожей, солидных и вооруженных до зубов. Баала их сразу начала кормить свежей выпечкой, а Малышка проснулась и, совершенно не пугаясь вооруженных людей, полезла знакомиться. Елена покинула дом с легким сердцем, понимая, что здесь все будет хорошо. Или, по крайней мере, безопасно.

К особняку герцогини добрались быстро, на лошадях, причем тут Елена снова почувствовала собственную ущербность — верховую езду лекарка так и не освоила за неимением лошади. Так что пришлось сесть за Флессой, хотя и в этом оказалась своя прелесть, можно было крепко обнять подругу, прижаться к чистому, надушенному цветочной эссенцией плащу.

Площадь перед особняком была обжита почти как в памятную ночь с поклоном, только дисциплины существенно прибавилось. С первого взгляда чувствовался порядок и единая воля, подчинявшая разношерстных бойцов. Внутри дома так же кипела напряженная жизнь — слуги, курьеры, просто вооруженные люди, бретеры и другие сомнительные личности сновали, ждали, торопились, поодиночке и в компаниях.

Все это крайне напоминало штаб перед началом решающей операции, и Флесса с ходу включилась в процесс. После короткой беседы с почти лысым дядькой, похожим на купца, который зачем-то нацепил толстенную цепь из чистого серебра без украшений, герцогиня поднялась в свой кабинет. Там быстро переоделась из мужского костюма в уже знакомое платье, а Елену попросту заперла в гардеробной.

Лекарка тому не особо огорчилась, потому что герцогская гардеробная рассчитывалась на долгий, вдумчивый выбор с примерками, а также философскими размышлениями — что именно подходит к моде, сезону, времени суток и самоощущению хозяина. Так что комната сама по себе могла заменить небольшой гостевой зал, здесь можно было даже подремать на диванчике и выпить хорошего вина, похожего на сангрию.

Елена и задремала под аккомпанемент хлопавших дверей, неразборчивых скороговорок и быстрых четких указаний Флессы. Слов через дверь было почти не разобрать, подслушивать не хотелось, понятно было только, что происходит нечто серьезное и требующее постоянного контроля. В других обстоятельствах сон бежал бы прочь, тем более что лекарка еще и не явилась на службу, и это обещало проблемы. Однако сказалась бессонная ночь, а тревогу насчет будущего смягчила цеховая грамота от Флессы. Тубус не помещался в кошеле, однако имел удобные петельки для подвешивания к поясу, так что Елена сразу надела его, отчасти, чтобы сделать приятное подруге, отчасти на всякий случай, вещь и в самом деле была невероятно дорогая, потерять жалко.

Новоиспеченная цеховая медичка пролежала в полузабытье примерно до полудня, затем суета резко понизила градус, словно все приказы были розданы, и наступила пауза между указанием и отчетами по выполнению. Герцогиня воспользовалась перерывом, чтобы разбудить подругу и отвлечься от текущих забот.

В кабинете почти ничего не изменилось, только у стены с книжными полками утвердился большой — в рост человека — магический хронометр из нескольких окружностей переменного радиуса. На столе герцогини появилось несколько мешочков с деньгами, отнюдь не из меди. Некоторые были развязаны, видимо для оперативных расчетов, так что золото и серебро перемешались, солидно искрясь под неяркими лучами солнца. Загадочная книга в черной обложке с замком лежала на видном месте, теперь раскрытая, вся испещренная пометками. На беглый взгляд это был обычный бухгалтерский календарь со множеством клеточек, большинство из которых было отмечено галочками, крестиками, зачастую с приписками на полях. По очевидным причинам подходить и вчитываться Елена не решилась. Еще на углу стола лежала сабля, а к одной из тумб примостилось нечто прямоугольное и плоское, завернутое в тряпку.

Болван со старинным доспехом оказался задвинут в угол, шлем скрывался под небрежно накинутой курткой очень интересной работы — снаружи дорогая материя с вышивкой, внутри стальные пластины и кольчуга из мелких колец. Будучи по факту бригандиной, одежда скрывала внешние заклепки пластин и со стороны казалась просто манерным платьем избалованного аристократа.

Флесса не стала тратить время на пустой разговор и сразу приступила к главному:

— Пока у нас затишье. Хочу поговорить о важном.

— Давай, — согласилась Елена, надеясь, что сейчас узнает в чем же тут дело.

— Поедем со мной.

— Куда? — не поняла Елена.

— Скоро я покину Мильвесс, — констатировала герцогиня вместо прямого ответа.

— Надолго?

— Думаю, навсегда.

— Отец недоволен? — предположила Елена.

— Что ты! — хмыкнула герцогиня. — Наоборот! Поэтому он прибудет сюда с моим братом, вести дальше семейные дела, защищать наши права. А я…

Флесса продолжила после короткой паузы, и теперь в голосе слышался едва сдерживаемый триумф, крепко взнузданное ожидание:

— А я начну править всем нашим владением. И если Пантократор будет милостив, стану матриархом семьи Вартенслебен. Третьим за всю историю рода.

— Я… рада за тебя, — Елена спряталась за дежурным одобрением, пытаясь сообразить, как следует вести себя дальше.

— Поедем со мной, — предложила Флесса, не дождавшись продолжения.

— В Малэрсид?

— Конечно, — Флесса ни капельки не удивилась глупому вопросу. — Он, конечно, не так велик и знаменит, как Мильвесс. Но это большой город у моря, наш порт один из богатейших на всем западе. Здесь я просто одна из провинциальных дворянок. Там буду повелительницей, госпожой жизни и смерти. А ты…

— Да, я, — улыбнулась через силу Елена. — Кем стану я?

Она знала ответ на этот вопрос и не хотела его произносить. Лекарке было грустно. То было не мрачное беспросветное горе, а скорее печаль осеннего леса. Понимание, что счастье преходяще, и за подъемом всегда следует… не падение, быть может, а просто что-то другое. Не подъем. Не счастье. Изменение.

— Моей спутницей? — звучало и как вопрос, и как предложение, и одновременно с толикой горячего убеждения. — Доверенным лекарем?

Флесса подошла ближе, машинально оглаживая ладонями узкий подол. Платье стесняло ее, было непривычно.

— Будь, кем захочешь, — сказала дворянка. — Кем пожелаешь. Только будь со мной.

— Щедрое предложение, — Елена пыталась маневрировать, играть словами, уходя от ответа. Причем нельзя сказать, чтобы она так уж была против идеи, но слишком все это было неожиданно. И радикально.

Герцогиня снова обняла подругу, крепко, очень крепко, с каким-то непонятным отчаянием.

— Мне будет тяжело, — тихо сказала Флесса. — Я давно участвую в семейном деле, но как представитель великого герцога, как проводник его воли. А теперь стану править уже от своего имени. Это значит, что будет много лести в глаза и потоки яда за спиной. Меня станут обманывать, очернять в глазах отца, интриговать. Возможно, попытаются убить.

Голос дворянки становился все тише и одновременно лихорадочнее. Похоже, Флесса абсолютно искренна. И было видно, что железная вице-герцогиня смертельно боится. Но все же готова принять вызов, начать восхождение к новой вершине.

— Мне нужен кто-нибудь рядом. Тот, кто не станет лебезить. Не будет просить за себя, алчных родственников и любовников. Тот, кто напомнит, что жизнь это не только интриги да убийства.

Флесса разомкнула объятия, словно устыдилась внезапного порыва, отошла на пару шагов.

«И возможно выпьет за тебя кубок с ядом»[42] — подумала Елена, но вслух говорить не стала. Это было грустно и немного забавно — герцогиня даже не подумала, в какие опасности вовлечет спутницу, привезя ее в чужой город, введя в клубок давних связей и конфликтов как приближенную особу, посвященную в тайны тайн, секреты всех секретов. Для герцогини это было совершенно естественно, как воздух или ежечасная возможность услышать тихие шаги убийц.

«А что я потеряю?» — мысль казалась на удивление трезвой.

Баалу. Дом. Уроки Чертежника. Впрочем, карлица будет только рада за постоялицу, о чем говорила прямо. А фехтмейстер… Наверняка в приморском городе тоже есть наставники, учил же кто-то Флессу искусству меча, причем как бы не лучше, чем Фигуэредо Елену.

«И что взамен?»

Достаток. Уверенность. Защита от затаившихся до поры чудовищ. И удивительно красивая синеглазая женщина.

— Я не отвечу тебе сразу, — честно сказала Елена, глядя в глаза Флессы. — Мне надо подумать. И я не играю, не набиваю цену. Я действительно хочу подумать. Это серьезный шаг, важное решение.

— Думай, — согласилась Флесса. — Но ты согласишься.

— Правда?

— Конечно. Ты очень наивная… во многом. Но умная. Ты уже понимаешь, что в Малэрсиде будет лучше, чем здесь. Но хочешь принять решение сама. Я не против. Оттого и говорю заранее, чтобы у тебя хватило времени все обдумать.

— Спасибо, — Елена подумала, что время перевести разговор в другое направление. — Что это? — она указала на загадочный предмет под тряпкой.

— А, это из Малэрсида, — небрежно отмахнулась Флесса. — Отец потребовал обменяться ростовыми портретами, чтобы даже в разлуке члены семьи не забывали друг о друге. Черт возьми, я совсем забыла! Теперь надо искать художника и копиистов. Тратить время и деньги на бесполезную мазню. Отец, брат, две сестры, каждому хорошую копию, да я разорюсь!

— Мы в столице, — заметила Елена едва сдерживая смех. — Здесь хватает художников. И я не сказала бы, что вещь такая бесполезная. Представь, минуют годы, века, никого из живущих не станет, а семья Вартенслебен останется на холсте и в памяти.

— Когда никого не станет, да уж, — пробурчала Флесса. — Твоя жизнерадостность достойна всяческого подражания. А я хочу вина! Так, куда эта старая лошадь сунула бутылку с красным лимоном?..

— Можно посмотреть? — спросила Елена, пока разгневанная Флесса ругалась себе под нос в поисках алкоголя. Герцогиня, которая сама ищет бутылку вместо того, чтобы позвать слуг, выглядела комично и очень мило.

— Да хоть сожги! — прорычала Флесса, но Елена сразу поняла, что гнев не был направлен против лекарки. — Бесполезная мазня… Какое дело до потомков, если мое тело будет развеяно пеплом, а череп ляжет в семейной крипте с молитвенной гравировкой? Покойникам не нужны ни деньги, ни картины. А, вот! Будешь?

Елена качнула головой. Несмотря на отдых в гардеробной даже бокал хорошего вина мог бы отправить ее в нокаут, а лекарке было интересно, что происходит кругом. Флесса по-плебейски вытянула зубами пробку и хлебнула из горла.

— Ненавижу… командовать… родовитыми уродами… — сообщила она между глотками. — Железоносные мудаки с чванством и мудями. Жрут с рук Вартенслебенов и Сальт… других рук. Но все время норовят показать, что всего лишь снизошли до службы. Ими надо управлять, но нельзя приказывать как высший низшему. Я себя чувствую как шлюха с вялым хером в руках! Держать крепко, чтобы встал, но дергать аккуратно, чтобы не поцарапать!

Елена рассмеялась в голос, герцогиня фыркнула.

— Пережить этот день, — громко пожелала она. — И ночь. Не надорваться. И еще завтрашний день, когда придет время закреплять успехи. А потом будем заслуженно пить, отдыхать, веселиться и…

Последние слова утонули в шумном бульканье, однако не приходилось сомневаться относительно их содержания. Елена улыбнулась и, присев на корточки, начала аккуратно стягивать покрывало с картины.

— Хочешь стать ловари? — спросила Флесса, шумно выдыхая. По лицу лекарки сообразила, что та не очень поняла, и герцогиня переиначила титул на восточный манер. — Баронессой.

— Вот так просто? — подняла бровь Елена.

— Через пару дней для нас не будет ничего сложного или дорогого. Сначала я приму тебя в свиту как «лекаря тела». Вылечишь меня от чего-нибудь ужасного, потом придумаем от чего именно.

— Не дай бог! — Елена не отличалась особой суеверностью, но тут вздрогнула, осенила себя знаком Единого. — Не болей!

— Нет, когда я устану от городских дел окончательно, — рассуждала Флесса. — Скажусь больной и устрою себе отдых на пару недель подальше от Малэрсида. Потом вернусь в блеске здравия и бодрости, объявлю, что ты оказала неоценимые услуги врачевания благородного тела, победила неизлечимое и так далее. Щедро награжу. Станешь баронессой, аусф вряд ли, отец не позволит так раздергивать родовые земли. Зато наследуемой цин[43] — запросто. А потом я сделаю тебя фрейлиной. Замок не обещаю, но дом будет хороший. И обязательно с высокой оградой!

— Ограда? — Елена почувствовала, как улыбка расползается еще шире.

Женщина с Земли вспомнила кого-то из бородатых классиков, кажется, Хайнлайна. У него была ремарка о том, что даже завзятые республиканцы очень легко проникаются идеями монархии. Главное, чтобы республиканец оказался в привилегированном положении. В голову сами собой полезли интересные и обширные мысли насчет обустройства гигиены и медицинского обслуживания высокородной пациентки. Меньше алкоголя и красного мяса, больше травяных настоев и вообще упорядоченное питание. Плавание не для удовольствия, а для укрепления спины. Йога? Пилатес? Методический подход к гимнастике и растяжке? А почему бы и нет! И конечно долой всю косметику, что уже годам к тридцати превращает лицо типичной дворянки в дряблую шкуру. Хотя Флесса и так почти не пользовалась всяческими мазилками, вот пусть и дальше не пользуется.

А интересно — даже очень интересно! — если заняться косметическими изысканиями здорового человека? Что можно выжать из природных компонентов с хорошими ресурсами и куцыми познаниями человека индустриально-химического будущего? Порох Елена сделать не сумела, поскольку не знала, что такое селитра и как ее добыть. А в качестве личного тренера и диетолога она вполне может состояться, без всяких скидок на фаворитизм. Тем более, что есть цеховая грамота, которая позволяет многое.

— Да, самый высокий забор! — вещала меж тем герцогиня, не подозревая о своем будущем, в котором уже не нашлось места белилам с окислами свинца. — Чтобы когда я буду гостить у тебя, ни одна сволочь не нарушила мой покой. Будем устраивать безумные оргии! Но все это позже, позже.

Елена покачала головой, хмыкнула, краем глаза наблюдая за подругой. Тяжесть ответственности неведомого дела выбила из герцогини весь дворянский пафос. Флесса устала, изнервничалась, но тяготы лишь прибавляли бойцовской злости. Елене подумалось, что именно сейчас она видит настоящую Флессу аусф Вартенслебен. Наследницу обширного владения, готовую драться со всей Ойкуменой за то, что считала своим. А своим герцогиня считала все, до чего могла дотянуться и что была в состоянии удержать.

«Кроме меня»

«Или нет?..»

Придворный «лекарь тела», баронесса, фрейлина, любовница госпожи. А дальше что? Все тот же яд в бокале? Или приход новой фаворитки?

Елена почесала ухо, глядя на большой прямоугольник в простой раме. В живописи молодая женщина ничего не понимала, но искусство Ойкумены по большей части соответствовало ее представлениям, как должно выглядеть условное Возрождение. Уже никакого «палка, палка, огуречик» средневековья и хорошее приближение к фотореализму. Портрет сердитого молодого человека в полном доспехе действительно казался портретом, а не «я так вижу» из древнего советского сериала.

— Ого! — Елена не удержалась от возгласа.

— Что? — фыркнула Флесса, с видимым сожалением ставя бутылку на хрустальный поднос. Судя по кислому виду, герцогиня с удовольствием приговорила бы сосуд, не отходя от шкафчика, и прибавила еще такой же, самое меньшее. Но долг звал обратно к делам, не терпящим отлагательств.

— Это и есть твой брат? — спросил Елена, глядя на хорошо знакомое лицо.

На портрете мечник бригады Сантели казался немного старше и сменил прическу, кроме того художник постарался облагородить характерное (и крайне обманчивое) выражение слабоумного упыря. Однако на холсте определенно был изображен старый знакомый.

— Да, — Флесса вытерла губы рукавом, брезгливо махнула рукой, поправляя кружевной рукав. — Ты его как будто знаешь.

— Удивительно, но да, знаю, — Елена опять улыбнулась, вспоминая одного из немногих «смоляных» кто относился к аптекарше с искренней симпатией. И сразу помрачнела, вспомнив обстоятельства расставания. — Это же Кай! Мы с ним встречались на Пустошах, он тогда искал удачи в бригаде расхитителей гробниц. А я служила в аптеке. Один раз мы даже участвовали в походе за Профитом, я тебе потом расскажу.

Лекарка не сразу поняла, что случилось нечто странное. Ей понадобилось с полминуты, может больше для осознания — Флесса умолкла. Совсем умолкла. Не пьет, не звенит стеклом, не ругается и не ходит. Полная тишина.

И тут Елене стало страшно. Очень, очень страшно. Она еще не поняла, что именно случилось, разуму требовалось время, чтобы свести воедино все происшедшее и выдать результат, однако инстинкт крепко взял женщину за плечо и безмолвно произнес:

«Беда».

Она повернулась и увидела, что Флесса молча стоит, как изваяние. Стоит и смотрит на лекарку мертвым взглядом остановившихся зрачков. Лицо герцогини ничего не выражало, то есть совсем ничего, будто у нее парализовало мышцы или сказочное существо превратило нежную кожу в прочнейший мрамор. Флесса сжала руки, и пальцы тоже казались белыми, мертвыми, с такой силой герцогиня сцепила кулаки.

— Что… — выговорила Елена, чувствуя, что голос падает, умирает вместе с надеждой. — Что случилось…

В это мгновение она поняла. И понимание совпало с одним лишь словом, которое вырвалось у Флессы. Не вопрос, даже не догадка, а скорее констатация, завершенное знание, когда множество разрозненных осколков, непонятных по отдельности, вдруг, по случайному повороту калейдоскопа, соединяются в завершенную картину.

— Хель.

Они обе молчали, замерев на расстоянии пары метров. И Елене хотелось кричать, выть в голос от понимания, что жизнь опять разделилась, как разрубленная острейшим клинком на «до» и «после». И «после» будет хуже, намного хуже, чем самое тяжелое «до». Минуту назад у женщины было все. Сейчас мир вокруг обрушился, погребая ее саму и все надежды.

— Хель, — негромко повторила Флесса. — Значит, ты и есть она. Была все это время.

Елена прижала руки к груди, даже не подумав, что пришло время схватиться за оружие.

— Нет…

Губы шевелились, но Елена их не чувствовала. Голос был ее, но женщина совсем не ощущала, как воздух проходит сквозь легкие и глотку.

— Как странно, — вымолвила герцогиня. — Я нашла там, где не думала обрести.

Флесса прерывисто вздохнула, и в ее глазах Елена прочитала свой приговор.

— Нет… — прошептала она опять.

Герцогиня открыла рот, молча двинула губами, словно черт забрал ее голос. Глаза аристократки больше не сияли как звезды, они казались темными и слепыми, как взбаламученные штормом волны, полные донной мути.

— Хель, — мучительно выдавила она, и все, что скрывалось за бесстрастным лицом дворянки, прорвалось в голосе, в одном слове.

Елена смотрела и понимала, что в одном человеке столкнулись влюбленная женщина и дочь своей семьи. Видела расколотую душу, чувствовала бесконечную, невыразимую боль чужого сердца, пронзенного осознанием того, что должно сделать.

— Не может быть, — прошептала Елена.

Флесса моргнула, и две слезинки сверкнули на длинных ресницах.

— Как же так, Хель?.. Как же так…

Тишина. Остановившийся мир. Мгновение, разделяющее судьбы.

Флесса подняла руку, с таким усилием и так невысоко, словно запястье отягощал не изящный золотой браслет, а кандальное кольцо. Пальцы дрогнули, сжались в кулак опять, будто герцогиня старалась порвать невидимые нити — однако не могла.

«Это ошибка… Это безумная, безумная, безумная ошибка…»

Елене хотелось лечь и умереть. Просто умереть, чтобы все это закончилось. Чтобы не пришлось думать и решать — что же дальше? Потому что задуматься, означало понять и принять, что впереди смерть, по крайней мере, для одной из них.

— Ты послала ее. Ты убила Шену.

— Ты была на корабле. Ты поднимала мертвых.

Это прозвучало одновременно, и женщины снова замерли в гробовой тишине.

— Уходи, — сказала Флесса, и теперь ее голос казался ровным и спокойным. Голосом настоящего дворянина, высшего создания, всегда сдержанного, неизменно спокойного, далекого от плебейских страстей.

Елена отступила на шаг, чувствуя холод в сердце. Могильный, расходящийся по телу, морозящий до кончиков ногтей.

— У тебя есть время до заката, — Флесса повернулась к высокому окну, скрестила руки на груди, довернула голову еще дальше, будто скрывая лицо. — Поспеши.

— Затем ты снова пошлешь за мной убийц, — как во сне выдавила Елена. — Снова. Как Раньяна. Как чудовище на корабле.

— Нет, — покачала головой Флесса, все так же отвернувшись. — Это претензии к моей сестре и волшебникам. Я лишь искала Хель, чтобы доставить в Малэрсид. И нашла.

Елена опустила руки. Мир вокруг распадался, рушился невидимыми осколками. Все заканчивалось, умирало, как припозднившаяся бабочка на ледяном дуновении зимнего ветра.

— Уходи, — приказала Флесса.

Елена молчала.

— Убирайся! — крикнула герцогиня внезапно, страшно, не сумев сдержать отчаяние и слезы. Так, словно пыталась скрыть рыдание в истеричном вопле. — Пока я не передумала! Беги из Мильвесса! Как можно дальше! Беги, не оглядываясь, проклятая, глупая девка!!!

Елена отступила на шаг, затем другой. Слишком медленно, как во сне.

— Мурье!

Верный телохранитель и глава над спутниками герцогини, как обычно, ждал за дверью. Дверь распахнулась, словно выбитая тараном. Ловаг остановился на пороге, готовый исполнить любое указание госпожи.

— Убери ее, — голос Флессы дрожал, как струна, что уже почти разорвалась и дрожит на последней нити в сотню раз тоньше волоса.

— Госпожа? — Мурье нахмурился, пытаясь понять, что тут вообще происходит. Положил руку на меч, сомневаясь в правильном толковании слова «убери».

— Вон! — взвизгнула Флесса. — Гони ее прочь! Дай кошель и вышвырни за ворота!!!

Мурье без комментариев и вопросов подхватил Елену железной рукой, потащил с мрачной и неотвратимой уверенностью. Лекарка спотыкалась на заплетающихся ногах и казалась белее только что выпавшего снега. Если в душе Мурье и был счастлив, на его физиономии зловещего всеядного грызуна это никак не отразилось.

— Прочь, — шепнула Флесса, когда закрылась дверь из безумно дорогой березы с еще более драгоценной инкрустацией и резьбой. Когда два пальца прочнейшего дерева отделили герцогиню от Люнны.

— Прочь…

От любовницы. Подруги. Единственного в мире человека, который хотел только Флессу и любил смотреть на нее спящую.

От Хель. Некроманта, за чью смерть было выплачено столько — фениксами и магическими услугами — что хватило бы для убийства семьи приматоров, да еще останется на взятки королевским следователям и суду. Человека, которого пожелал найти герцог Вартенслебен, потому что так было нужно для семьи — единственной силы, которая имела значение в мире.

Флесса была дворянкой по рождению, аристократкой по воспитанию, человеком железной воли по собственному выбору и желанию. Она сначала удостоверилась, что за портьерой не спряталась глупая служанка, подслушивающая тайны и секреты. Что двери заперты на засов, и никто не увидит герцогиню здесь, сейчас. Легла на диван, закрыла лицо подушкой. И лишь после этого закричала — страшно, как смертельно раненый зверь. Ее ужасающий, нескончаемый вопль бился, увязая в бархате, оставался запертым в прочных стенах.

Люнна

Хель

Моя любовь

Мой враг

Флесса выла, чувствуя, как горячие слезы, наконец, хлынули ручьем, обжигая глаза, будто кислота. Кричала в безграничном отчаянии, как человек, чья душа билась в мучительной агонии, умирая навсегда.

* * *

Фигуэредо по прозвищу Чертежник, понял с первого взгляда, что все закончилось. И, надо сказать, повел себя стоически, возможно в силу твердости характера, может потому, что уже примирился с мыслью о неминуемой гибели. А может и то, и другое. В любом случае, он лишь скривился в мрачной ухмылке и кашлянул, прочищая горло. Сделал то, что следовало, как обычно, с большим искусством, а также изяществом, которое — увы! — некому было оценить. И затем демонстративно проигнорировал бандитское «мясо», которое сопя, воняя немытым телом и кровью, заполнило тренировочный зал, разошлось по углам, чтобы не мешать госпоже.

— Надо же, — заметила ведьма, ступая в центр Кругов. — Классика. Старая школа… Я училась в очень похожем месте… давно. Много лет назад.

Она выполнила несколько Шагов, плавно развернулась на месте, обозначила поклон Чертежнику. Тот не ответил, вытирая алую капельку с губы серым платком.

— Кстати, первый наставник тоже презирал меня. Как и всех женщин. Однако еще больше он любил юных девочек.

Ведьма снова закружилась, буквально танцуя по линиям и кругам, с удивительной легкостью и филигранной точностью.

— И щедро делился с ними отнюдь не отцовской любовью.

— Видимо, оно того стоило. Идеальные Шаги, — буркнул Чертежник. — Безупречное мастерство. Лишь три человека на моей памяти сумели добиться подобного, и один давно мертв.

— А кто его убил? — спросила женщина, игнорируя оскорбление, продолжая скользить. Теперь она выполняла одну из сложнейших связок, предназначенную для боя одного в окружении. Много быстрых коротких перемещений с разнонаправленными поворотами.

— Я. То был мой лучший ученик.

Ведьма закончила и остановилась точно в центре круга, склонилась в традиционном поклоне, высказывая уважение хозяину зала. Фигуэредо обозначил поклон в ответ.

— Но ты невежлив, мастер, — укорила женщина, выровняв дыхание в пару мгновений. — Разве гостей встречают с кинжалом в руке?

— Что поделать, — Фигуэредо покрутил в пальцах тонкий изящный стилет без гарды, чей клинок больше смахивал на иглу. — Незваный гость не может рассчитывать на добрый прием.

— Тебе он не поможет.

— Я знаю, — лаконично отозвался фехтмейстер, потирая слабой ладонью под ребрами, будто старался унять зуд.

— Думала, ты попробуешь драться с этим скотом, — ведьма пренебрежительно махнула в сторону бандитской свиты.

Злодеи промолчали с видом недовольным, но стоическим, сделали вид, что замечание относилось вовсе не к ним. Готовность терпеть брошенные мимоходом оскорбления многое говорила о том, сколько монет уже звенит в карманах. Или о том, как успела себя поставить нанимательница. А возможно о том и другом сразу.

— Я фехтмейстер, а не идиот, — брюзгливо ответил Чертежник. — Без шансов, только позориться.

— Жаль. Было бы интересно посмотреть, — казалось, ведьма искренне огорчена.

— Ты опоздала лет на пять. Тогда я мог и учить, и драться со многими сразу. Теперь только учить.

— А ты спокоен, — отметила женщина.

— Дура, — без особой злобы сообщил Фигуэредо. — Когда десяток ублюдков ломится в дом среди бела дня, не пугаясь стражи, все становится очевидно. Закат мне уже не увидеть.

— Как знать, как знать, все возможно, — ведьма словно и не заметила оскорбления. — Например, сегодня утром я имела сходную беседу с другим человеком. Он был весьма разумен, сговорчив, поэтому остался жив и с прибытком. Можешь присоединиться к нему. Или нет.

Ведьма испытующе поглядела на фехтмейстера. Тот промолчал.

— Однако ты смотришь без удивления. Знаешь, кто я?

— Да, — не стал отпираться мастер. — Знаю. Мало вас осталось. Очень мало. Семеро на весь мир? Или уже шестеро?

— Нас двое. Я и Отшельник. Но он живет по старым законам и не вмешивается в дела обычных людей, так что я последняя.

— Ваше время давно вышло, — хмыкнул Чертежник. — Закончилось, когда Бог забрал у людей волшебство. Не стало великих мастеров, нет больше воинов-магов, остались лишь безумные садисты с отравленными душами. Затянувшаяся агония утраченного мира. Но пройдет и она, вместе с тобой.

— Не будь столь уверен и злоречен, старик, — ведьма сжала губы, замечание фехтмейстера ее задело. — Иначе я могу поджарить твой язык и отведать его на ужин с чесночным маслом.

— Все равно будет горько. Лучшие и сладкие годы моей плоти давно позади, — двинул костлявыми плечами Фигуэредо. — Так что тебе нужно?

— Ты был готов ко мне, — вспышка ярости затихла так же быстро, как родилась. — Значит, кто-то рассказал.

— О тебе — нет, — Чертежник снова проявил откровенность. — Но про вашу братию разговор был, это верно.

Ведьма кивнула, странным, рваным жестом, то ли соглашаясь с мастером, то ли в такт собственной думе. Подошла ближе, посмотрела на Чертежника, если можно было назвать «взглядом» потустороннее мерцание багровых омутов, лишенных зрачков.

— Где она? — очень тихо спросила ведьма. — Где сейчас может быть твоя ученица. И когда она придет на следующий урок. Лучше бы тебе ответить поскорее да поточнее.

Фигуэредо раздвинул тонкие губы в кривой улыбке, показал кривые зубы, покрытые розовой пеной.

— Ищи, — каркнул он в лицо красноглазому демону. — Город большой, но может, тебе повезет.

Ведьма пару мгновений вглядывалась в слезящиеся глаза Чертежника с мутно-желтыми белками.

— Почему? — спросила она. — Не то, чтобы это было существенно, ведь я все равно узнаю. Но любопытно, откуда такая перевернутая верность? Ученик должен почитать наставника, а с каких пор наставник готов страдать за ученика?

— Потому что… — Фигуэредо умолк на несколько секунд. — Потому что Вэндера — мое лучшее творение. И если она умрет, не я буду тому виной.

— Да ты шутишь! — ведьма не сдержала искреннее удивление. — Она никто, она девка с пустошей! Она слишком стара и глупа, ей никогда не стать бретером. Ты выжил из ума и бредишь, старик! Лучше прямо скажи, как она тебя ублажает?

— Стара и глупа, — улыбнулся Чертежник, на сей раз без злобного оскала. почти мягко. — Мне представлялось так же. Я презирал Вэндеру за то, что на ней кончается моя жизнь, умирает мое искусство. Проклинал судьбу и бога за то, что я, великий ювелир бойцовского таланта, на закате жизни получил вместо алмаза дрянной камень с трещинами, вкраплениями бесполезной породы.

— Надо же, философ с мечом, — угрожающе протянула ведьма, на глазах теряющая терпение. Красивое бледное лицо начало подергиваться в легких судорогах, будто ярость имела физическое воплощение и стремилась обрести путь наружу, из черной души.

— Да. Все так, годы склоняют к мыслям, — согласился Фигуэредо. Мастер пошатнулся, и без того бледное лицо обескровилось еще больше. Ведьма презрительно поджала губы, созерцая телесную немощь старика.

— И однажды я задумался, какой ювелир более достоин восхищения. Тот, что взял бесскверный камень и мастерски огранил его, заключил в ажурное золото? Или тот, кто сделал просто хороший перстень из мутного стекла и меди, потому что не было под рукой ни злата, ни камня? Что более высоко в глазах Пантократора, преумножение степени совершенства или создание чего-то прекрасного из дрянной пустоты? Я роптал на жестокую судьбу и слишком поздно понял, что именно это нелепое, бесполезное создание — суть величайший дар. Настоящее, завершающее испытание моей жизни. Она мое последнее служение Àrd-Ealain, Высокому Искусству.

— Судя по тому, что я знаю, ты провалил свое испытание. Девка чему-то научилась, но мало и плохо.

— Увы. Я учил ее не столь хорошо как мог бы, потому что был слеп, глух и не понял, сколь щедр оказался Пантократор. Я не отверг Его дар, однако не проявил должного усердия. Теперь Вэндера пойдет своим путем, обретет новых наставников, продолжит совершенствование…

Чертежник сам шагнул вперед, без дрожи глянул в кровавые глаза ведьмы.

— Но дворец будущего мастерства она построит на фундаменте, что заложил я.

— Не думаю, — покачала головой воинствующая колдунья. — Но сейчас это не важно. Скажи, где найти Искру, и я дам все, что захочешь.

— У тебя нет ничего для меня. Покойникам не нужно золото и мирские удовольствия. А вернуть мне силу и молодость ты не в силах.

— Вернуть твою молодость невозможно, это так. Но прибавить здоровья, изгнать хворь, что гложет нутро — вполне.

— Забудь лицо матери, обглодай кости отца, продай своих детей! — ответил Чертежник старинным проклятием.

— У меня было много матерей, немудрено забыть их лица. Так бывает, когда растешь в борделе. Что же до отца… — безумная ухмылка исказила черты лица колдуньи. — Ты даже не представляешь, как близок к истине. Ведь именно кровный отец стал моим первым фехтмейстером. И да, ты прав, языки стариков горчат. Даже если вымочить их в сладком маринаде.

Чертежник помолчал, он выглядел смертельно уставшим и слабым, казалось, мастер готов упасть от легкого сквозняка.

— Что ж, похоже, так мы успеха не добьемся, — с кажущейся искренностью вздохнула красноглазая. — Остается прибегнуть к верному, испытанному способу. Я не хотела начинать с него, в знак уважения. Все-таки мы оба служим искусству погибели, хоть и по-разному. Но ты выбрал свой удел.

— Неужели пытки? — Чертежник саркастично улыбнулся, с видимым усилием, губы его посинели. — Уже пять лет меня день за днем пожирает собственная утроба. Думаешь, я буду впечатлен твоими потугами?

— О, старик, ты, в самом деле, удивишься, сколь многое я открою тебе в науке боли!

Красноглазая подняла руку. Бандиты привычно изготовились к привычной работе — хватать, держать, мучить.

— Наука… боли… — прокашлял Фигуэредо. — Как забавно. Ведь… мои слова…

— Что за… — ведьма умолкла, всмотрелась в мутные глаза фехтмейстера, схватила его запястье, слабое и безвольное. — Ах ты, тварь!!!

Чертежник начал падать, словно марионетка, у которой перерезали нити. Ведьма с легкостью и нечеловеческой силой подхватила мастера, с ее пальцев сорвались зеленоватые огоньки, заплясали на груди и животе умирающего.

— Не вздумай подохнуть! — прорычала женщина. — Рано! Только не теперь!!!

Из руки фехтмейстера выпал стилет, который Чертежник вонзил себе в живот, когда услышал скрежет открывающегося сам собою замка. Когда прочитал в шагах ведьмовских подручных скорую, неизбежную судьбу. Только великий знаток смерти мог нанести сам себе рану, которая была смертельна и в то же время выпустила наружу от силы пару красных капель. Узкий клинок не оставил видимых следов на одежде. Минута за минутой, пока шел разговор, внутреннее кровотечение убивало, точнее, добивало старого мастера. Ирония судьбы, которую оценила бы Елена, узнай она об этом, ведь схожее ранение погубило Шену.

— Если ты… столь хороша… верни меня… с того света, — прошептал Фигуэредо с большими расстановками, задыхаясь. — Но ты не сможешь… Теперь это мир людей… а не магов.

Ведьма ревела от ярости, неконтролируемого бешенства, щедро тратила силу, стараясь хоть немного удержать самоубийцу на пороге жизни. Уголовное «мясо» жалось в тенях по углам, пытаясь сообразить, а вообще стоит ли золото волшебной жути, не пора ли задуматься о душе и свалить, пока не поздно.

— Она только начала свой путь, но я вижу, Смерть уже любит ее, — очень внятно, с триумфом выговорил фехтмейстер. — Другой наставник выучит ее лучше меня. И когда-нибудь…

Кровавые пузыри выступили на посиневших губах, предсмертные судороги скрючили руки мастера. Но Фигуэредо сумел закончить фразу на последнем в своей жизни выдохе:

— Она придет за тобой.

Ведьма отшвырнула труп с такой силой, что он перевернул щиты с рисунками и упал на холодные камни, словно ворох тряпья. Женщина постояла немного, разминая пальцы. Бандиты молчали, боясь даже громко вздохнуть.

— Итак, уже две промашки, — пробормотала себе под нос зловещая фигура с мечом. — Не дом. Не зал. Значит, пора навестить свинью с желудями.

— Мне вы больше не нужны, — приказала ведьма после короткого раздумья. — Возвращайтесь к дому, затаитесь вместе с остальными. Указания те же, хватать любого, кто придет. Женщину не убивать и не ранить, ни при каких условиях. Но можно сломать ногу или руку. Кто сбежит — найду.

Ответом ей стало гробовое молчание. Обсуждать и тем более оспаривать указания нанимательницы дураков не было. Бадас подобрал хороших исполнителей, им хватило бледного вида квартального «покровителя», чтобы прикинуть хрен к носу. Вопрос, который сейчас занимал каждого — таки отработать задаток и получить остальное или бежать сразу, как выйдешь за дверь? Оба варианта имели сильные и слабые стороны.

— Смерть или не смерть, но судьба определенно хранит тебя, Искра. Однако везение не бесконечно…

Глава 25

Время убивать

Елена чувствовала себя онемевшей конечностью — все вроде на месте, но в то же время тело чужое. Ватные нервы, притупленные чувства, но кровь уже струится по жилам, обещая в скором времени жгучую боль. И душа тоже — не своя, как дрянной протез, который причиняет боль одним лишь существованием. Женщина бежала и бежала, стараясь не думать, не вспоминать, вообще не жить осознанно здесь, сейчас, лишь бы еще на несколько минут оттянуть сокрушительное понимание.

Все потеряно. Все!

Елена более-менее пришла в себя у реки, рядом с тоннелем на другой берег. Она почти не помнила, как Мурье вышвырнул ее за ворота, сунув мешочек с деньгами. Кошель и сейчас был зажат в руке, Елена подвесила его к ремню, рядом с чехлом для огнива и ложки. Уже более-менее осмысленно спустилась под землю.

Итак, ее раскрыли! Несмотря на краску и бегство через полконтинента. Фантастическое невезение… или судьба? Ну и конечно болтливость! Что стоило промолчать, увидев знакомое лицо на портрете? Не спешить, все взвесить. Просто промолчать, не торопиться сразу молоть языком. Это ничего не изменило бы принципиально, зато было бы время как-то что-то придумать.

И вот она снова бежит, все потеряв!

Хотя нет, не все, во многих смыслах. От кое-какого имущества до вполне осязаемой ответственности за близких людей. Проведя рукой по ремню, Елена кратко и грубо выругалась. Ну конечно, саблю она оставила у Флессы… Сняла с пояса перед тем, как прикорнуть на диванчике в гардеробной, потом забыла. Вот, что значит отсутствие привычки к оружию. А топорик остался в доме. Чертежник, несмотря на всю гадостность и склочность, был прав, ученице многому еще надо учиться!

И что же делать?

Выйдя на противоположном конце, Елена вздохнула, чувствуя, как насыщен воздух гарью. Последние пару дней ощутимо похолодало, Мильвесс жег сланец и уголь как не в себя, словно жители торопились согреться впрок. Телеги и тачки с топливом сновали по городу едва ли не круглосуточно, хотя формально торговля теплом относилась к «предрассветным ремеслам», как молочники или пекари.

Что делать… Что же теперь делать…

Не сбавляя шаг, она провела быструю инвентаризацию носимого имущества. Одежда, повседневный набор бытового имущества вроде шейного платка и ложки, ножик в гульфике, обычный нож… Цеховая грамота, немного денег своих плюс кошель Мурье. Черт возьми, все-таки она взяла деньги от Грызуна, воистину от судьбы не уйдешь! Что сказала Флесса? Время до заката, но можно ли в это верить? Куда развернутся мысли и хотелки герцогини, не передумает ли она или не передумала уже?

Елена прикусила кожу на ладони, чтобы сдержать всхлип. Нельзя хлюпать носом, нельзя рыдать, нельзя проявлять слабость. Она снова бежит наперегонки со смертью, а слабость убивает. Никто не поможет, некого просить о помощи. Надежда лишь на себя. Двигаться, греться, думать! Фигуэредо Чертежник? Скорее всего, нет, старик ничем не поможет. Дом? Вот уж где появляться нельзя ни в коем случае, но следует предупредить Баалу, забрать вещи. И к закату Елена успеет покинуть город через восточные врата. Тюрьма? Исключено. Хотя с другой стороны, почему бы и нет… Лекарка не нарушала законы, и она для правоохранительной системы «своя», пусть даже отчасти. Но с другой стороны, чем помогут палачи и тюремщики? Как они ее защитят от врагов, как объяснить свое появление, бегство, а также прочие беды? Нет, тоже не вариант.

Женщина не стала ввязываться в затяжной диалог с самой собой, она просто решила и приступила к выполнению. Нахлобучила плотнее кепку, запахнула плащ, скрывая лицо в тенях между воротником и козырьком. Если не приглядываться, под серым осенне-зимним солнцем она легко сойдет за юношу, который спешит по делам.

Город уже не кипел, а замер в оцепенении, готовом равно как взорваться кровавым бунтом, так и рассеяться в омуте пьяных кутежей. Взгляд Елены, наметанный за время общения с парнями Бадаса, отметил необычное отсутствие на улицах мелкого криминала. Почти все «чоткие пацанчики», приметно одетые, с характерными повадками, куда-то исчезли, будто набирались сил перед будущими подвигами. Притом и стражников почти не было. С улиц одновременно ушли и закон, и преступность, оставив горожан наедине с тревожным ожиданием. Зато все дружины, и цеховые, и ремесленные, вышли «оружно и бронно», не драки ради, а демонстрируя число и силу.

Все ждали. Город ждал, как единое существо, что чувствует сотнями тысяч щетинок приближение бури, готовится к чему-то, еще даже не осознавая этого. И Елена категорически не хотела видеть, какой станет ожидаемая гроза. Что ж, лишний повод убраться из города. Если очень постараться, можно даже попробовать убедить себя, что таково ее решение, а не вынужденное, торопливое бегство.

Бретеры пропали, совсем пропали. Это Елена тоже отметила, выйдя на улицу Вольных Клинков. В ту часть, где располагались школы и штаб-квартиры фехтовальных братств, женщина старалась не заходить, чтобы не нарываться на неприятности и вызовы, но в округе всегда хватало праздношатающихся учеников. Только не сегодня, словно прошла мобилизация всех платных убийц.

«Не думать, ни о чем не думать. Жить маленькими шажками. Пройти задворками — первый шаг. Добраться до дома, второй. Ничего больше»

Но в груди поселился маленький, негасимый уголек. Давным-давно в библиотеке Деда маленькая Лена читала старое классическое фэнтези давно забытого автора. В памяти остался лишь один момент — колдун вонзил в сердце протагонисту призрачный кинжал, который должен был материализоваться то ли в определенное время, то ли при попадании в зону с высокой концентрацией маны. И сейчас Елена чувствовала себя как тот персонаж, будто граненый клинок уже засел под грудью и дрожит на грани убийственной материализации.

«Я не буду об этом думать, я умру, если стану думать»

От нее шарахались женщины, дети, а мужчины уступали дорогу или настороженно сдвигали на видное место кинжалы в ножнах и дубинки на ременных петлях. Даже когда женщина свернула в лабиринт подворотен и переулков, намереваясь длинным и незаметным путем выйти к обратной стороне дома, никто не поспешил с грабежом или хотя бы насмешкой.

Чтобы пробраться через скрытый подкоп с вынутыми кирпичами в основании стены, потребовалось некоторое искусство. Кусты и лозы по-зимнему высохли, цеплялись за одежду, словно пальцы мертвяков на кладбище. Пришлось снять плащ, закрутить в рулон и сначала проталкивать вперед его, а затем уже ползти самой. Елене казалось, что шум и сопение при этом были слышны у самой реки, хотя в действительности получилось быстро и малошумно, хотя с царапинами. Присев на корточки с внутренней стороны забора, женщина опять накинула порядком испачканный плащ и прислушалась.

Тихо. Слишком тихо для дома, в котором находятся пять человек, в том числе пусть не самый дружелюбный и открытый, но все же ребенок. Глядя на слепую стену без окон — в этой части дома их не было — Елена навострила уши. По улице грохотала телега, рисковый торговец предлагал капусту, не боясь, что разграбят. Поодаль звонил колокол, странно, вроде еще не время для молитв. Где-то в стороне, через пару заборов, громко чистили печь с характерным шкрябанием совка. Улица жила обычной, пусть и весьма приглушенной жизнью. Но дом затих, словно вымер. Все ушли? Или же затаились в ожидании?

Елена тихо подошла к двери черного хода, прижалась ухом к трухлявым доскам. Снова ничего, лишь какой-то гул, вероятнее всего не снаружи, а в голове, от биения крови. Но там, где оказался бессилен слух, все сказало обоняние. Елена вдохнула просочившийся сквозь щели запах тюрьмы, привычный, знакомый, положенный, как мазки на картине, поверх общего фона недавно пролитой крови. Прижалась лбом к доскам, чувствуя холод, прикусила губу так, что на подбородок скользнула теплая струйка.

Опоздала.

Что могло произойти? Флесса передумала и послала охотников? Слишком быстро, однако возможно. Бандиты и грабители? Слишком нагло, тем более днем, пусть осеннее солнце и клонится к закату, а кругом подступает анархия. Парни Бадаса решили свести счеты и отомстили карлице, не в силах достать лекарку, защищенную симпатией дворянки? Так и у Баалы хватало покровителей высоких полетов и званий.

Чтобы ни случилось, все уже произошло, и оставался лишь один путь — бежать. Проползти обратно, скрыться в паутине улочек, покинуть Мильвесс до заката. Не искушать судьбу, которая уже дважды за день отвела взгляд смерти.

Да, так и нужно сделать!

Дверь черного хода не запиралась, про нее попросту никто не знал. Елена достала нож, накинула петлю на пальцы левой руки, как учил Фигуэредо. Правой очень тихо, буквально по миллиметру отжала ручку, чувствуя, как пачкают ладонь хлопья то ли ржавчины, то ли мокрой патины. Не скрипнули петли, не затрещали доски. Дом принял лекарку тихо, незаметно, совсем как молчаливый союзник.

Внутри темно, почти все ставни закрыты, свечи догорели. Пахло свежим хлебом и вчерашней курицей. А также кровью и мочой. Страхом, болью, мучительной смертью. Елена закрыла глаза, снова прислушалась, запрещая себе даже думать о том, что здесь могло произойти. Никаких мыслей, она сейчас как море, как синее небо — дует ветер, и волны расходятся морщинками по зеркалу водной глади, тучи бегут наперегонки. Ветер стихает, все успокаивается. Она лишь отражение в зеркале, которое лишено мыслей. Иначе безумие постучится в чердак под сводами черепа.

Трое. Елена слышала троих. Все на третьем этаже и, кажется, потрошат гостевую комнату. Ее комнату. Стараются не шуметь, однако настойчиво ищут нычки, тайники с серебром. Первый этаж перевернули вверх дном, очень качественно, как хорошие сыщики или профессиональные воры. Почти ничего не разбили в слепом разрушении, однако проверили все, что могло скрывать хоть что-то ценное. Не похоже на солдат. Неужто, в самом деле «покровители» дали отмашу, дескать, можно.

Надежды было мало, по совести говоря, вообще никакой, но все же Елена отчаянно надеялась. Вдруг не все. Вдруг остался кто-то. Может Баала вышла из дома. Может девчонка убежала играть или хотя бы успела спрятаться. Может… да что угодно! Ступая, как учил Чертежник, Елена прошла по темному коридору, заглянула на кухню, она же столовая, мастерская и все остальное, что потребуется.

Они были здесь, все пятеро, на свету единственной масляной лампы. Охранников Флессы убрали, судя по всему, быстро и чисто, заколов клинком, слишком узким для солдатских мечей и обычных тесаков. Странно и удивительно — бойцы Мурье явно умерли в бою, у одного остались следы на руке, которой он пытался отбивать удары, надеясь на стальную перчатку. Другой, прежде чем быть заколотым в сердце, получил удар в ногу, да так, что виднелась кость. Однако на лицах не отпечатались боль, страх и прочие спутники безвременной гибели. Скорее умиротворение, как у людей, которые сделали тяжелое, но достойное дело и прилегли отдохнуть. Мертвецов полностью обобрали, но посмертно, даже исподнего не оставив. А затем Елена позволила себе увидеть, точнее, осознать, что она видит Баалу и Малышку. Не под столом, а на нем, среди заскорузлых от крови веревок.

Елена прислонилась к потемневшему от времени косяку и закрыла глаза, чувствуя, как застревает в горле жаркий, горький комок. Неистово прокляла свою работу. Без тюремного опыта женщина могла бы удовлетвориться знанием того, что карлица и девочка просто умерли плохо, страшно, как не должен умирать человек. А как опытный мастер она исчерпывающе осознавала, насколько плохо, а главное — как долго тянулись предсмертные часы несчастных. Еще лекарка отлично понимала, что обычный человек терпеть подобное не может и рассказывает все быстро. А значит, здесь был не допрос, а мучительство ради удовольствия, очень долгое, крайне изобретательное.

И в эти мгновения Елена вспомнила свое видение годовой давности, то, что посетило ее после того как Чертежник сломал ученице руку. В котором неудачливую фехтовальщицу сжигала бесконечная, всепоглощающая злоба. Ярость и желание убивать. Кто мог сказать в ту ночь, что искалеченная девушка снова увидела частицу грядущего? Только на этот раз видение не обмануло, и все увиденное произошло на самом деле.

Бежать. Только бежать! Нельзя связываться с теми, кто может положить троих опытных воинов, а здесь наверняка не обошлось без колдовства. И Елена в точности знала, кто может и колдовать, и убивать острым колющим клинком. Впереди ждет лишь смерть, а скорее всего нечто многократно худшее. Позади — не найденный врагами подкоп и жизнь. Так говорил рассудок, и доводы его были логичны, справедливы, единственно верны. Однако в тот час гласу разума не было места в душе Елены.

Она уже испытывала настоящий страх. Ощущала боль настоящей потери. Окунулась в бездну отчаяния. А сейчас Елена познала новое, всепоглощающее чувство, которому прежде не было места в ее душе, даже когда погибла Шена, а Чертежник обманул и покалечил ученицу.

Это была ненависть. Безграничная, ледяная, убивающая черным дыханием все, даже страх смерти.

Елена тихо сняла плащ, обернула левую, вооруженную клинком руку, оставив примерно два локтя свободно висящей ткани. Абордажный топорик островитянина остался наверху и, наверняка, уже сменил хозяина, но женщина поискала взглядом и нашла молоток. Тот, что сама же по совету Малышки взяла на втором этаже год назад, чтобы сподручнее было колотить в дверь Чертежника. Баала, заметив инструмент, сначала взгрустнула, наверное, вспомнив мужа, но затем приспособила находку под обычную хозяйственную деятельность, оставив на кухне. Где-то наверху, на заброшенном верстаке, были и гвозди, немалая ценность.

Есть время сеять, и есть время пожинать.

Хороший молоток, на длинной прочной рукояти, обожженной для крепости. Боек шестигранный, а носок заточен. Дерево расклинено в проушине серебряной монеткой — на удачу и долгую службу инструмента, старая традиция плотников, столяров. Солидная вещь, сделанная крепкими руками мастера. И удивительно похожая на оружие, ведь боевые топоры — если конечно речь не идет о двуручных монстрах латников — тоже делаются легкими и разворотливыми.

Есть время бежать, не оглядываясь, и время остановиться.

Елена взвесила молоток, сделала пробный замах, оценивая, как лежит в руке. Хорошо лежит, надежно. Лекарка вздрогнула, ей на мгновение показалось, что в ушах зазвенел жуткий, замогильный смех кого-то знакомого. Старческий, дребезжащий хохот человека, которому тяжко вдыхать полной грудью. И шепот, проникающий сквозь смех холодным дуновением: «Смерть любит тебя».

Нет, показалось.

Время бояться и…

Женщина вдохнула и выдохнула, переступила с ноги на ногу, будто раскручивая внутри маховик, слегка пританцовывая в готовности «дыхнуть жопой», как учил Фигуэредо. Наверху зашумели сильнее, похоже, расслабились, не нашли захоронок и стали разочарованно делить скудную добычу

«Время убивать, бляди. Время убивать» — подумала Елена и тихо шагнула на первую ступень лестницы, ведущей под крышу.

* * *

Князь смотрел на герцогиню и умело скрывал тревогу.

Поутру Флесса аусф Вартенслебен казалась чуть уставшей, но бодрой и энергичной дамой. Из нее ключом били готовность к свершениям и непробиваемая уверенность как в себе, так и в общем деле. Герцогиня жонглировала проблемами и решениями, как опытный циркач. Без колебаний отбрасывала то, что исправить уже не представлялось возможным, цеплялась, как гиена, за то, что можно и нужно изменить. Грозила, убеждала, раздавала золото в строго отмеренных и безукоризненно точных пропорциях. Князь видел много высокородных господ «плоской земли» (так единственно настоящие люди именовали всех, кто не родился под чистым небом срединных гор, столпов мира), однако мог честно признаться самому себе, что мало кто сумел бы действовать лучше. Определенно, эту юницу ждало большое будущее.

Тем страшнее казались изменения, случившиеся менее, чем за одну стражу. Когда князь, разрешив определенные вопросы, вернулся в дом герцогини за несколько часов до раннего заката, он увидел совершенно другого человека. Этот остановившийся взгляд, ненормальная бледность и ненормальное же количество белил, которые Флесса наложила нетвердой рукой в попытках замазать следы горьких и обильных рыданий… Дочь великого герцога теперь казалась мертвецом, восставшим из могилы, причем настолько, что горец, пару раз встречавший отродий потустороннего мира, искренне усомнился, не подменила чья-то злая воля Флессу? Или хотя бы ее душу.

Спасало одно, план вошел в завершающую стадию, теперь его нужно было не столько разгонять, сколь направлять, а это было чуть менее хлопотно. Но князь все равно беспокоился не на шутку, потому что больно уж много ему было обещано за успех, и слишком многое было завязано на женщину, столь некстати расклеившуюся в самый важный час. У немолодого уже наемника имелись собственные представления о том, что могло так пришибить Флессу, но воин счел за лучшее держать их при себе.

Что-то неладное заметил и эмиссар Сальтолучарда, явившийся без предупреждения, как еще один представитель замогильной нечисти. Во взгляде скромного, невыразительного в манерах и речах островитянина по имени Курцио, сквозило недоумение, щедро сдобренное сомнением. Однако гость и фактический руководитель всего плана не стал особо распространяться и отбыл по своим делам, в коих не давал отчета. И здесь у горца тоже были свои мысли относительно того, как намерен действовать Остров, но эти мысли так же не покинули уст.

— Закат близится, — князь посмотрел на собственных телохранителей, на личного стража Флессы по имени Мурье, на магические часы. — Я отправляюсь к Башне.

— Да, — односложно отозвалась Флесса, делая очередную пометку в книге.

Князь поморщился. Он категорически не одобрял помешательство Сальтолучарда на отчетах и строгих планах, где каждому действию полагалась своя графа и цвет чернил. Слишком легко сбиться и провалить все, когда одна неудача влечет за собой остальные и обрушивает всю задумку. Но самое главное — достаточно было почтовому ведомству[44] Мильвесса заполучить эту писанину или хотя бы узнать о ее существовании… Впрочем, судя по всему, Двор до самого конца оставался в неведении, с какой стороны последует удар. И тут князь, смиряя гордость, должен был признать, что использование Вартенслебенов оказалось великолепной, почти гениальной идеей.

Император отлично понимал, что его эскапады не останутся без последствий, ждал и защищался как мог, но его шпионы ждали провокаций со стороны островитян или, по крайней мере, их прямых союзников. То, что «головой» заговора окажется лицо, вообще никак не связанное с фамилией Алеинсэ (не считать же, в самом деле, торопливую выдачу замуж со всеми признаками «удалить, чтобы не казнить»), и тем более, женщина… Это был сильный ход, который во многом предопределил успех предприятия!

Возможный успех, одернул себя горец. Пока только возможный, ведь ничего еще не завершилось, и будущая невеста Императора пока даже не в Городе. Завтра на рассвете финансовые разногласия Императора и Алеинсэ станут внутрисемейным делом. Но до того многое предстоит совершить, много препятствий убрать, чтобы затем насладиться заслуженной наградой.

И, черт возьми, лучше бы не ко времени расклеившейся герцогине собрать себя в кулак и закончить дело! Так подумал князь, обозначая соответствующий моменту поклон. Затем три шага назад, не поворачиваясь к дворянке спиной, потому что иное выглядело бы неуважением. Еще один поклон, менее глубокий чем прежде, скорее кивок. Телохранители, родственники по материнской линии, плод сложной связи по крайней мере семи ветвей пяти тухумов, повторили все движения господина, только кланялись куда глубже, в соответствии с разницей положения.

Флесса подняла мутные, покрасневшие глаза, вяло качнула головой и выдавила дежурное напутствие, которое показало, что знаки уважения замечены и приняты. Еще требовалось встать и проводить гостя, однако герцогиня пренебрегла этикетом, а горец решил закрыть глаза на это. Будь упущение продиктовано стремлением оскорбить или принизить, кровь оказалась бы неизбежна. Однако дочь Вартенслебена определенно была не в себе, и князь решил, что обещанные земли стоят вовремя отведенного взгляда. Судя по облегченному выдоху Мурье, «плоский» все понял верно и оценил бесконечную доброжелательность визитера. На четвертом шаге князь стал поворачиваться и краем глаза уловил нечто удивительное, чему здесь быть не полагалось.

Возраст — это плохо. Мышцы превращаются в старые веревки. Суставы скрипят и болят, словно меж костей застрял песок. Мысли костенеют, разум теряет живость, а память услужливо подсовывает напоминание о том, что было десятилетия назад, однако не удерживает того, что случилось накануне. Мир вокруг становится серым, теряет краски, расплывается по мере того как желтеют белки глаз.

Да, старость — плохо. Но есть у нее и определенные достоинства. Их не так уж много, они при всем желании не способны заменить утерянное, однако достоинства есть. И в первую очередь это мудрость. Непередаваемое сочетание опыта, памяти, а также того, что люди с плоской земли зовут «интуицией». Хотя на самом деле это всего лишь умение слушать голос предков, шепот духов, весь мир, что расстилается кругом. Не каждый старец обретает мудрость, однако лишь пожилой человек, многое видевший, многое узнавший, может быть по-настоящему разумным. Поэтому стариков берегут, кормят, согревают и уносят в горное безлюдье на спокойную тихую смерть лишь в самые тяжелые, самые голодные зимы. Старый человек — опытный, видевший жизнь человек, способный отыскать в памяти ответ на вопрос, что не по разуму юным.

Князь еще не был так уж стар, но уже обладал опытом и мудростью. Мимолетного взгляда хватило ему не только для понимания, что происходит нечто удивительное и страшное, но и для инстинктивного выбора единственно верного действия. Пожилой боец не стал даже пытаться скрестить мечи с неким созданием, что появилось из ниоткуда посреди большого кабинета. Князь шарахнулся в сторону, падая на колени, перекатился по твердому полу, чувствуя и слыша, как мелодично скрипят под его тяжестью доски «поющего пола». Наемник разорвал дистанцию, уйдя из-под удара и тем выбыл из списка первоочередных мишеней. Мистический визитер принял это как должное и мгновенно занялся телохранителями с гор.

Он выглядел странно, как и положено проявлению иных сфер. Высокий, худой, черный как ворон и кажется даже крылатый, с клювастой головой и огромными, опять же угольно-черными глазами. Лишь на третьем ударе сердца князь понял, что на самом деле из воздуха появилась женщина в черной мужской одежде с плащом, на голове у нее шляпа-треуголка, а глаз вообще не видно, их закрывает сплошная черная повязка, будто у слепой.

Телохранители князя были весьма хороши, а незваной и явно колдовской гостье понадобилось сделать несколько шагов прежде чем сойтись на расстояние удара. Этого хватило, чтобы выхватить мечи, а Мурье встал между врагом и госпожой за столом. Флесса откинулась на спинку, оцепенело уставилась на происходящее.

Убийца двинулась вперед летящим шагом, словно и не шагала, а скользила по навощенному паркету, невероятно быстро. На ходу она извлекла из ножен длинный прямой клинок — удивительно, что лишь сейчас, а не заранее. Оружие убийца достала единым движением, очень плавно и красиво, в то же время странно, не по-людски. Сначала обратным хватом взявшись за рукоять, обвитую спиралью замкнутой гарды, затем уже, когда клинок оказался направлен вперед на уровне лба, перехватила как следует и продолжила замах, высоко поднимая над головой. Будто салютовала противникам.

Горцы слаженно шагнули в разные стороны, занося клинки, чтобы атаковать с двух сторон одновременно. Из какой бы преисподней ни выскочил пришелец, жителю Столпов Мира не пристало показывать страх и, тем более, колебаться. Но высокая тонкая фигура словно раздвоилась, на мгновение обманув зрение. Сброшенный плащ легко порхнул в одну сторону, как невесомая тень, смахивающая на человека, хозяйка же метнулась в другую. Скоординированная атака провалилась, левый охранник купился на иллюзию, рубанул по волшебному плащу, развеяв его на множество дымных струек, будто каплю краски в стакане с водой. Второй горец ударил по силуэту и натолкнулся на столь жесткое парирование, словно под черной курткой скрывались железные руки. Пока телохранитель пытался восстановить равновесие, нападающая с кажущейся небрежностью и легкостью взмахнула рукой, от кисти, словно кисточкой с тушью. Клинок прошел сквозь шею горца, как бритва сквозь натянутый волос, без сопротивления, от глотки до самого позвоночника.

— На помощь! — заорал Мурье в голос, выхватывая из ножен длинный меч. — К оружию! Спасайте госпожу!!!

Слова его звучали громко, однако таяли с каждой пядью, как лед в кипятке. Герцогиня слышала его хорошо, князь с большим трудом, словно верный слуга шептал, а до окон и дверей слабый шепот уже не доходил. Флесса по-прежнему сидела, кажется не в силах поверить в реальность происходящего. Князь поднимался с четверенек, стараясь делать это как можно достойнее и попутно соображал, в какой переплет все они загремели. Со всей определенностью можно было сказать лишь одно — это не происки Двора, потому что слуги Императора пришли бы как положено, со свитой, вооруженным отрядом и грамотами на препровождение под арест.

Оставшийся в живых горец напал вторично, без слов, скаля зубы в злой гримасе. Он был очень скор и силен, клинки отзвенели короткой серией столкновений будто в одну ноту. Черная тень пошатнулась, словно потеряв равновесие. Ободренный кажущимся успехом, телохранитель бросился вперед, занося меч над головой. Ударил наискось, по классическому направлению «плечо-бедро». Убийца чуть присела и одновременно качнулась в сторону, так, что ее голова, торс и вытянутая правая нога образовали одну, почти прямую линию, вдоль которой прошел вражеский меч. Из этого положения женщина с повязкой уколола противника в правую подмышку, попала точно над краем проймы кирасы, скрытой под курткой. Укол был стремителен, как бросок змеи, сразу же перешел в длинный шаг с полным разворотом. Не прекращая движения, фехтовальщица размашистым ударом подсекла горцу ноги чуть выше колен, ушла в новый поворот, который вывел из схватки без потери ритма.

Оставлять недобитого противника было для нормального бойца смертным грехом, однако женщина шагнула вперед, к Мурье так, будто горец уже скончался. Боец князя успел замахнуться еще раз, попробовал сделать шаг и зашатался, путаясь в собственных ногах. Кровь щедро пролилась под кирасой, выбралась наружу, раскрашивая в багровый цвет чулки. Вместе с кровью тело покидала и жизнь. Горец опять махнул вслепую, а на третий раз подломились ноги с рассеченным сухожилиями. Воин с коротким стоном упал навзничь, раскинул руки, будто актер в театре, желающий выбрать самую эффектную позу. Больше он не встал, ноги заскребли по дереву в предсмертных судорогах, выбивая из досок визжащие нотки.

— Разумно отступить, — предупредила ведьма Мурье, вращая клинком.

Ловаг понял, что ему только что дали шанс. Еще понял, что ценой выживания станет бегство длиной в оставшуюся жизнь, потому что старый Вартенслебен не простит и не забудет, а когда владетель умрет, долг мести примет любой наследник. Но все-таки жизнь… пусть в нищете и бегах.

Жизнь!

Все это пронеслось в голове честолюбивого ловага буквально за пару мгновений, пока меч в руке ведьмы завершал круг.

— Всегда верен, тварь, — выдохнул Мурье, приседая и втягивая голову в плечи. Он плотнее схватил рукоять обеими руками и указал острием на противницу.

— Это достойно, — одобрила женщина и пошла прямо на ловага.

Хотя их разделяло не менее полутора, а то и двух саженей, хватило одного шага, чтобы покрыть расстояние. Мурье не понял, как это случилось, то ли длинные ноги в изящных сапожках под колено удлинились, перенеся хозяйку, то ли она вошла в пустой воздух перед собой и вышла перед готовым к схватке ловагом. А может быть просто двигалась настолько быстро, что глаз не уловил движения. Так или иначе, ведьма появилась прямо перед ним и атаковала, Мурье парировал, на чистом навыке и привычке, без участия разума. Ударил сам, целясь в шею, ведьма присела, пропуская широкий клинок над шляпой и ответила стремительным уколом прямо в сердце. Ловаг успел подставить левую руку и отвел вражеский меч, чувствуя как скрипит лезвие по кости. Ведьма, не теряя ритма, выпрямилась, одновременно пнув соперника в голень. Вспышка боли заставила Мурье на мгновение замешкаться, а темная фигура сделала шаг назад, чтобы хватило пространства, и на возвратном движении рубанула телохранителя длинным клинком справа налево через торс. Этот удар считался «слабым», не очень опасным, но железная рука мистической бретерши превратила его в убийственный.

Ведьма шагнула вперед и в сторону, заходя сбоку. Ловаг еще успел с горечью подумать, что напрасно отложил с утра кольчугу. Решил, что лучше дать костям передохнуть от железа перед ночными заботами — ну какая напасть может внезапно приключиться в доме, полном вооруженном людей? Ошибка, которая будет стоить жизни. Мурье поднял руку с мечом выше, пытаясь защитить голову и шею от добивающего удара, но получил в спину и повалился на пол, щедро добавив собственной крови к уже пролитой.

В этот момент Флесса сбросила оцепенение, осознала, что все происходит по-настоящему. Она еще успела наклониться и протянуть руку к сабле на углу стола, но убийца все тем же колдовским шагом оказалась рядом с рабочим столом. Одно движение, и бритвенно острый клинок тронул кожу на шее герцогини.

— Ты готова слушать? — очень миролюбиво, почти светски спросила ведьма.

Голос ее был ровен, речь очень правильна. Флесса замерла в неловкой позе, отлично понимая, что сопротивляться нет возможности, герцогиня не обольщалась насчет способности противостоять бойцу такого уровня. Звать на помощь тоже бесполезно, похоже, за дверью шум схватки остался неслышим. Да и в любом случае ведьма успеет десять раз прикончить жертву прежде чем кто-то подоспеет. На князя надеяться не стоило, горский наемник уже поднялся на ноги, однако замер, не спеша извлекать оружие из ножен.

— Сядь, — приказала ведьма.

Флесса подчинилась. Ведьма острием сбросила саблю со стола, вытерла свой меч о полосу материи, которая по бретерскому обычаю была пришита на живую нитку у сгиба левого локтя, чтобы не пачкать собственно рукав.

— Ты знаешь, кто я? — спросила герцогиня. чувствуя, как безудержный гнев заполняет ее. Бесполезное и вредное чувство, но чем больше Флесса осознавала, что кто-то осмелился напасть на нее, ранить ее слугу, вторгнуться в ее дом, тем жарче разгорался в сердце свирепый огонь Вартенслебенов.

— Сегодня было много разговоров, они оказались бесплодны, скорее даже повредили, — ведьма проигнорировала вопрос. — Поэтому сейчас да возобладает краткость.

Она вытянула руку, граненое острие задрожало перед глазами Флессы.

— Где Хель, Люнна, Вэндера?

— Ты знаешь, кто я? — повторила герцогиня, уставившись исподлобья на черную женщину.

— Сейчас я выколю тебе глаза и разрежу щеки, — деловито пообещала женщина в повязке. — Говори.

Флесса оскалилась в нехорошей улыбке и прикинула, удастся ли достаточно быстро вытащить стилет из рукава.

— И поверь, никакая целительная магия не поможет, — уточнила убийца. — До конца жизни будешь ходить с поводырем и глотать жидкую кашу. А еще я отрежу пальцы, которыми ты пытаешься вытащить эту зубочистку.

Повисло молчание, лишь едва слышно хрипел Мурье, крепко цепляясь за жизнь.

— Где она?

Флесса тяжело сглотнула, граненая игла замерла у самого зрачка.

— Я прогнала ее, — мучительно кривясь, вымолвила дворянка. Каждое слово стоило ей огромных усилий и еще одного сломанного прутика гордости.

— Когда?

— Позавчера.

— Почему?

— Она не проявила должной почтительности.

— Каким образом? Куда она направилась? Сколько денег ты ей дала? Какие подарки сделала?

— Не твое дело. Ты получила ответ. Люнны здесь нет, и больше она не появится. Ищи в другом месте.

— Хороший ответ, но ты не могла прогнать ее позавчера, потому что вы провели вместе эту ночь, — почти огорченно сообщила ведьма. — Попробуй еще раз, теперь правдиво. У тебя прекрасные глаза цвета моря, когда они вытекут на щеки, будет некрасиво и больно.

Флесса закрыла глаза, глубоко вдохнула. Что происходило в душе аристократки, то ведал Пантократор и больше никто. Люди могут совершать разные поступки по различным соображения, руководствуясь уязвленной гордостью, дворянской спесью, неверием в собственную смерть. Или… другими чувствами.

Герцогиня открыла глаза и ответила грязнейшим ругательством, достойным самого гнусного притона в порту Малэрсида.

— Ну что ж, — сказала ведьма, острие меча дрогнуло, готовясь ужалить. — Начнем с правого.

— Прошу прощения! — голос князя чуть дрожал, но это было простительно человеку, который только что разминулся со смертью и теперь по собственной воле подал ей руку опять.

Меч замер, голова с повязкой чуть развернулась в сторону нового шума.

— Прошу уделить мне минуту, ровно одну минуту, — вежливо попросил горец. — Это не помешает затем ослепить сию достойную женщину, бог вам судья в этом намерении. Зато, быть может, избавит от большой ошибки.

— Говори. Полминуты, — дозволила ведьма.

— Благодарю, — князь склонился в поклоне, цепь звучно щелкнула по золотой пряжке расшитого пояса.

— Очевидно, что для вас на кон поставлено многое, очень многое. Но стоит ли оно последствий? Почтенная… гостья, вы собираетесь изувечить дворянку и наследницу старинного, почтенного рода, что само по себе вызовет гнев сословия и дотошное следствие. Кроме того, следует знать, что сейчас Флесса аусф Вартенслебен не просто герцогиня, но и проводник воли очень могущественных людей.

— Я знаю.

— Тем лучше, — не терял присутствия духа князь. — Если она сейчас будет искалечена, пожелания сильных мира сего не исполнятся. Эти господа могущественны, богаты, и получится, что именно вы, любезная воительница, пустите по ветру их чаяния, да еще и выставите на огромные деньги.

Он быстро перевел дух. Старый воин говорить красиво не любил, однако владел этим искусством, потому что косноязычные плохо торгуются. А наемник должен уметь задорого продавать свой меч и полководческое искусство.

— Твои полминуты истекают, говори короче.

— Кроме того, все поймут, что здесь не обошлось без колдовства. То есть по вашему следу отправятся еще и маги, чтобы снять подозрения в том, что кто-то из них поднял руку на бонома, почти приматора.

— Это все?

— Почти. Итого на вас будут заочно обижены многие люди, от бономов до волшебников. Осталось добавить, что мстить будут также за меня. А моя семья так или иначе в родстве почти со всеми княжествами и тухумами Столпов. И в горах еще остались шаманы, которые могут искать сокрытое, видеть невидимое.

— Мстить за тебя? — усмехнулась ведьма. — Ищешь смерти? Готов лечь четвертым?

Князь без особой торопливости вытащил из ножен здоровенный палаш с рукоятью на полторы руки и незамкнутой дужкой.

— Я продаю свой меч и опыт командира. Я дал клятву и получил задаток, — объяснил он со сдержанной гордостью и толикой снисходительности. — Моя верность нерушима, пока длится служба и соблюдается договор. Таков обычай Красной Луны, он неизменен со времен, что были прежде Старой Империи.

— Ищешь смерти, — теперь это звучало как утверждение. — Сейчас найдешь.

— Нет. Храню честь наемника Столпов, — поджал губы князь. Он уже привык, что «плоские» совершенно не понимают суть наемной воинской службы и лишь позорят благородное занятие, а потом еще удивляются, отчего любая пехота Ойкумены ничего не стоит против горских баталий.

— Госпожа, — князь церемонно поклонился в сторону Флессы. — Буду рад встать на вашу защиту телом и мечом.

— С гордостью приму вашу службу, — склонила голову герцогиня. Губы ее дрожали, пальцы дрожали еще сильнее, голос рвался на каждом слоге. Флесса неосознанно щурилась, защищая глаза.

Ведьма очень внимательно посмотрела на жалкую, пытавшуюся собрать остатки смелости герцогиню. Плотная черная повязка не могла пропускать свет, но поворот головы, мимика, движения тела были таковы, словно чудовище с мечом действительно видит все, не упуская ни малейшей детали.

— Последний шанс, — острие коснулось века, пригладило черные ресницы.

Флесса глотнула, сжала пальцы, не в силах побороть их дрожь. Толстый слой белил потек от слез.

— Иди к дьяволу, паскуда, — глухо, с отчаянностью обреченной, выдавила герцогиня.

— Кажется, не наш сегодня день, — тяжело вздохнул князь, не спеша двинувшись к столу. Тяжелый палаш он держал на плече, затем поднял над головой, рассчитывая вложиться в одну сокрушительную атаку. Три тела на окровавленном полу демонстрировали, что перефехтовать ведьму не получится. Оставалось понадеяться на безудержную атаку, способную проломить любую защиту тяжестью клинка.

В следующее мгновение ведьма исчезла. Шагнула в пустоту и пропала, будто скрылась за невидимой завесой. Без слов, предупреждений и угроз напоследок.

— Семь врат ледяного ада… — пробормотал князь, тяжело опершись на палаш. — Флесса, ты мне должна.

Герцогиня выдохнула, обхватила себя руками, сжалась, чувствуя, что не может встать — ноги не держат. Очень хотелось упасть в истерике, не думая ни о чем, выгоняя вместе с криком смертельный ужас.

— Все, что хочешь, — выдавила она онемевшими губами. — Включая постель. Но не сейчас…

— Соберись. Дело не закончено. Галера с невестой уже в пути. Оправданий теперь никто не примет.

— В-вина, — сдавленно каркнула Флесса.

— Водки? — светски предложил фляжку горец. Он бы с удовольствием глотнул сам, чтобы унять дрожь в голосе и теле, но коль уж взялся держать форс, иди до конца.

— Изволь, — слабо улыбнулась герцогиня.

Князь посмотрел на тела, отметил, что Мурье все еще жив, хотя и не должен бы. Флесса шумно глотала из фляжки виноградную водку, как чистейшую родниковую воду.

— Все? — горец забрал фляжку.

Флесса слабо кивнула. Князь склонился над ней, положил руку на плечо, герцогиня машинально дернулась, как и положено аристократке, чей приват грубо нарушили.

— Соберись, девочка, — князь отлично знал, сколько Флессе лет, в ее возрасте обычная женщина уже обзаводится выводком детей и крепкой рукой правит семьей за спиной мужа. Но сейчас двадцатилетняя герцогиня была всего лишь девчонкой с разбитым сердцем, за которой, к тому же, только что приходило чудовище из старых легенд. А испуганным девочкам нужен отец или хотя бы его замена.

— Возьми себя в руки, — повторил горец, мягко обняв ее за плечи. — Мы живы, все закончилось.

— Д-да, — срывающимся голосом отозвалась Флесса. Отерла слезы ладонями, размазывая окончательно косметику. — Да.

Теперь ее голос прозвучал почти ровно, и князь одобрительно кивнул. Девчонка девчонкой, но ее выдержке позавидовало бы немало мужчин. Отличная выйдет жена… для сильного мужа, который умеет оценить крепкий дух и не боится привести в дом равную себе по духу. Жаль будет если этот стальной цветок достанется тому, что начнет его по глупости сминать неловкими пальцами.

«Удолар, скотина, ты недостоин такой дочери!»

— А теперь найди вуаль, чтобы прикрыть лицо. Зови слуг и лекаря. Нам еще нужно покорить этот мир. Горевать будем позже.

Глава 26

Оружие пролетариата

Трое бандитов закончили, наконец, делить имущество пропавшей лекарки. Благо имущества того нашлось немного, в основном одежда и мелкий скарб вроде расчески, пары деревянных мисок и так далее. На самом деле, приказы у налетчиков были несколько иные — таиться, ждать, хватать — и заплачено авансом весьма щедро, однако старые привычки довлели, превозмогая любые указания.

Они управились бы и скорее, но долго не могли поверить, что у проклятой девки нет никаких заначек и хитро скрытых ящичков с ценностями. Все знают, что лекари гребут деньги мешками, сея чуму и прочие непотребства, а еще купают больных в молоке и продают его потом ведьмам и кондитерам. Но, судя по всему, именно эта медичка оказалась нищей, а скорее всего, хранила деньги в другом тайнике или даже в банке. Хотя кто в здравом уме понесет монетки в денежный дом? Все знают, что доброе серебро, а тем более, золото банкиры крадут и переплавляют, отливая мерзких божков для капищ Двоих, обратно же выдают фальшивки, сделанные так искусно, что даже на зуб не отличить. Ну да ничего, девка вернется и тогда уж будет время не спеша порасспросить у нее, где хранится наличность. Как вызнали у поганой карлицы, но то серебро пришлось делить на всех, а эти денежки отойдут лишь троим.

Поскольку ловить здесь было уже нечего, троица затопала вниз по шаткой лестнице, переругиваясь негромко и вяло, скорее, ради приличий, выясняя, кого обделили при дележке портков и обмоток. Поскольку лестница была узкая, налетчики растянулись гуськом, один за другим. Замыкал шествие Безносый. Он был недоволен больше других, как и положено человеку, настроенному на справедливую и честную месть, но обманутому (пусть временно) в своих чаяниях. В голове уголовника сменяли друг друга феерические мечты и видения, живописующие все, что надлежит сделать с этой самой Люнной. Начиналось все одинаково, с отрезанного носа, для начала самый кончик, затем ножницами обстричь по кусочкам остальное, а там уж… Надо сказать, что Безносый (чье предыдущее прозвище стараниями Елены оказалось давно и прочно забыто, и этого бандит не мог ей простить отдельно) имел от природы живое воображение, так что фантазии его были разнообразны и почти не повторялись.

Так «мясо», нанятое ведьмой, спускалось один за другим при свете нескольких ламп-»гнилушек» по старой лестнице, провожаемые скрипом рассыхающихся досок. Елена, затаившаяся на втором этаже, пропустила троицу мимо, а затем шагнула из глубокой тени, занеся молоток, и одним ударом проломила Безносому череп. Незадачливый мститель еще успел сообразить, что скрип досок изменился, в нем прорезалась иная, чуждая нотка, как от посторонних шагов, а затем вся жизнь профессионального негодяя, вся память и переживания закончились в яркой вспышке тьмы, когда шестигранный боек раздробил теменную кость.

Все-таки хорошо быть высокой женщиной ростом со среднестатистического мужчину, а то и повыше. Удобно бить.

Сила удара качнула уголовника в сторону, он плюхнулся о стену как медуза, расслабленным телом, сполз на лестничную площадку. Елена, помня расположение каждой ступеньки, молча перепрыгнула через оседающий труп и сразу ушла в присед, подсекла ногу второму противнику, раздробив колено. Налетчик нелепо взмахнул руками и заорал в голос, не столько от боли, сколь от паники, а также понимания, что произошло нечто ужасающее. Нервы еще только передавали сигнал, а нейроны в мозгу его обрабатывали, прежде чем выдать итоговое «Больно!», в это короткое мгновение бандит с ужасающим воплем взмахнул руками, проломил перила всей тушей и улетел вниз.

Крик, треск перил и ступенек, удар об пол, снова треск досок, уже снизу, из тьмы, опять крик — все это слилось в единый звук, что буквально пилил слух крепкими зубьями. Третий налетчик успел развернуться, зацепил взглядом темную фигуру и резким взмахом швырнул в нее кистень — костяную гирьку[45] на тонкой и прочной бечевке. Уголовник стоял парой ступенек ниже, и грузик пришел не в голову, а по животу, который Елена прикрыла свободной частью плаща. Плотная ткань ослабила и без того плохо рассчитанный удар, однако не защитила полностью. Внезапный толчок чуть пониже солнечного сплетения почти выбил у женщины дыхание, сорвал ритм. А бандит уже кинулся вперед и вверх, как американский футболист, сжимая в левой руке заточенный осколок бараньей кости[46].

Елена снова пригнулась, «собирая в кучку» перед собой сомкнутые руки, плащ, молоток и нож. Она хотела одновременно прикрыть максимум уязвимых зон и поймать врага на клинок. Точнее за Елену работала наука Чертежника, управляющая телом помимо сознания. У обоих противников задуманное не получилось, кость пошла боком и завязла в плаще, который уже второй раз уберег хозяйку, а нож скользнул по вражескому плечу, кроваво и в целом не опасно. К тому же, сила удара выбила из руки молоток, который полетел вниз, ко второму налетчику, что продолжал вопить. От падения уголовник еще сильнее покалечился и к передвижению был совсем не пригоден.

Женщина и бандит вошли в клинч, левая рука Елены с плащом и ножом оказалась блокированной, правая более свободна и, в то же время, безоружна. Уголовник, сопя и дыша кислым луком, вертел костяной иглой, пытаясь вонзить ее, наконец, по-человечески. Инстинкт брюзгливым голосом Чертежника шепнул Елене, что если она прямо сейчас не придумает что-нибудь оригинальное, это конец. Женщина прижалась к противнику еще сильнее, обхватила, как любовника, и с силой оттолкнулась ногой, увлекая два сцепившихся тела вниз.

Они покатились кувырком, под аккомпанемент деревянного треска и криков снизу. Казалось, сам дом вопиял в тревоге, пораженный удивительными, невиданными событиями. Где-то по пути хрупкая баранья кость сломалась, а Елена выронила нож, получив наглядный урок того, что даже страховочный шнурок не помогает, если хват недостаточно крепок. Пересчитав несколько ступеней, клубок из сцепившихся людей поменял траекторию и свалился вбок. Уже внизу, перебив несколько пустых горшков и поломав старую колыбель Малышки, распался на два стонущих от боли тела.

— Убей тварину! — вопил откуда-то сбоку номер два. — Кончай его, бога ради! Боже, боже, боже, боже, нога моя! Спина! Ноги!! Спина!! Ноги не шевелятся!!!

«Его?» — машинально подумала Елена, поднимаясь на четвереньки. — «Все еще не понял».

Болело все, казалось, она приложилась каждой косточкой, каждым суставом. Сломанная год назад рука снова почти вышла из строя. Угол ступеньки едва не пробил висок, но дело ограничилось ссадиной, которая теперь заплывала кровью. Теплые струйки катились по щеке и забегали в уголок рта, оставляя вкус хорошо облизанной дверной ручки. Еще что-то было разбито и, вроде бы, кровила не только голова. Да еще костяное острие таки накололо живот, к счастью неглубоко, однако все это было не важно. Ненависть электризовала каждую клеточку избитого, раненого тела. Ненависть заполняла легкие и сердце при каждом вдохе. Ненависть заглушала боль лучше всякого эликсира, хотя бы потому, что не туманила разум сонным безразличием.

«Смерть любит меня!»

Налетчик уже поднялся, шатаясь, но будучи готовым к бою. Попробовал снова метнуть кистень в темный силуэт, потерял мгновение или два, подтягивая бечевку. Елена, встав на колено, вслепую пошарила кругом, пальцы ухватились за что-то недлинное и угловатое, кажется, обломок детской кроватки. Слишком легкий и короткий для дубинки, но хоть что-то. Она бросилась вперед, оттолкнувшись опорной ногой.

Уже не успевая бросить, налетчик ударил, сжав костяную гирьку в кулаке и попал, но слабо, замаха не хватило. Елена сжала зубы до хруста, чувствуя новую вспышку боли, в следующее мгновение кусок дерева в ее руке воткнулся прямо в пах противнику. Будь у того нормальные штаны, плотная кожа и клапан защитили бы, ослабив удар. Но бандит форсил по южному обычаю, натянув обтягивающие чулки, достаточно тонкие. Жуткая, непередаваемая вспышка боли скрючила его, бросила на пол. Рыча, как зверь, Елена оказалась сверху и, сжимая все тот же обломок в скрюченном кулаке, ударом сверху вниз воткнула деревяшку в глаз. Вернее в то место, где вроде бы мог находиться глаз, потому что единственным источником света здесь была тускло мерцавшая лампа с подгнившим фаршем из рыбьей требухи.

Одно можно сказать точно — куда-то женщина попала. Вопль перешел в надсадный визг, деревяшка в руке окончательно треснула и рассыпалась. Елена скатилась с поверженного противника, упала рядом. Лежать было хорошо, очень спокойно и почти не больно. Только познавший утомительную работу человек знает, что такое настоящий отдых. Только хорошо избитый боец понимает, какое счастье просто лежать, раскинув руки, когда мускулы, кажется, стонут от наслаждения передышкой, легкие жадно глотают воздух, а боль уже не рвет тело раскаленными кусачками, но скорее поглаживает, ободряюще шепча «ты жив, ты все еще жив».

Женщина со стоном перевернулась, снова поднялась на четвереньки, привалилась плечом к стене. Рывок за рывком, понемногу, буквально цепляясь обломанным ногтями за шершавый камень и кирпич, вытянула себя вертикально. Боль и невыносимая усталость навалились как тяжкий саван, гнули обратно, призывая упасть и не думать ни о чем. Инстинкт бретера методично, как хороший бухгалтер, инвентаризировал повреждения. Колено хрустит, что-то с суставом. Если она, Елена, выживет, придется есть много студня. Правая рука — по меньшей мере, сильный ушиб. Слева, в районе трапециевидной мышцы, особая боль, там, куда пришелся второй удар гирькой. И слева же треснула пара ребер. Голове досталось, однако нос цел, несколько ушибов и содрана кожа на виске.

Хрипя, пытаясь выдавить редуцированные до шипения ругательства, поднялся и налетчик. В иных обстоятельствах Елена, пожалуй, отдала бы должное стойкости уголовника. Сама она мужчиной не была и в полной мере оценить последствия удара в пах не могла, но знала, что это по-настоящему больно. Да и глазу досталось, это было видно даже при свете лампы. А мужик не только сумел встать, но и готовился продолжить.

Однако обстоятельства были не иными, а такими, какие сложились. И совсем рядом, за стеной, лежали, привязанные к столу, жутко изувеченные тела двух маленьких женщин, которые никогда не станут старше. Даже если бы Елена очень постаралась, она вряд ли нашла бы в душе хоть каплю милосердия. Но лекарка не старалась.

Каждое движение отзывалось вспышками боли, которые загорались как фейерверки, выжигая нервные окончания. Шумно сопя сквозь зубы, чувствуя, что выдох превращается рычащий стон, Елена махнула рукой, распутывая плащ, в пару экономных движений, как учил Фигуэредо. Набросила ткань на противника точно так же, как однажды это сделал Кай во время их «дуэли» на палках. Налетчик запутался, шатаясь на дрожащих ногах, махнул вслепую кулаком с зажатой гирькой, натыкаясь на стены.

— А вот и мой молоточек, — просипела Елена, глупо хихикнув.

Забить молотком бандита оказалось делом непростым. Из-за темноты, сопротивления и усталости каждый второй удар шел вскользь, а то и мимо. Но женщина справилась. На протяжении всей экзекуции номер два орал во весь голос, призывая на помощь и обещая всевозможные кары, причем зачастую в одном предложении, на одном выдохе.

— Ну, с этим все, — сообщила Елена дому и тьме, опустив, наконец, молоток. Кровь и серо-бурая жижа стекали с бойка, шлепались на пол тяжелыми вязкими каплями. Женщина глубоко вздохнула, чувствуя, как легкие наполняет запах бойни. Казалось, на лекарке промокло все, даже нижние портки, не оставив ни единой сухой нити. К губе пристала и не желала отлипать костная чешуйка, выколоченная из бандитского черепа.

— Оружие пролетариата, блядь, — выдохнула она, сплюнув брань вместе с отставшим, в конце концов, фрагментом чужой башки. Вкус железа во рту усилился.

«Я убийца. Я только что убила трех человек» — подумала она и поискала в душе хоть каплю каких-то чувств по этому поводу. Рефлексию, сожаление или наоборот, счастье. Нет, ничего, лишь общее ощущение, что все было сделано правильно. Как должно.

«А, нет» — наконец то вопли разбившегося проникли в сознание, напомнили, что все обстоит немного не так. — «Только двух».

— Ты погоди, — тяжело, переводя дух едва ли не после каждого слова, попросила она ворочающегося в тени бандита. — Никуда не уходи. Я сейчас.

Понимание, что в данном случае станет наилучшим решением, пришло само собой, сразу в виде законченной концепции. А вот чтобы найти в кухне гвозди понадобилось некоторое время. Можно было управиться и быстрее, но Елене казалось, что Малышка и Баала смотрят на нее с молчаливым осуждением, так что отворачивалась, искала почти на ощупь. Однако все же нашла.

— Ты… что… навострилась… паскудина… — и без того не красноречивый бандит номер два торопился сказать как можно больше и убедительнее, ему было страшно и очень, очень больно, так что слова вырывались изо рта вперемешку с брызгами слюны почти неразборчивой скороговоркой.

— Все узнаешь, — пообещала Елена, подступаясь ближе и занося молоток. — Мимо тебя не пройдет.

Чтобы приколотить второго налетчика к полу, забивая гвозди в запястья и предплечья, понадобилось много времени и сил. А ноги оказались обездвижены, похоже, бандит действительно повредил хребет при падении, так что часть гвоздей не пригодилась. По ходу операции женщина переломала молотком еще и руки, которыми неудачливый преступник отбивался, но цели достигла. Сейчас Елена больше всего волновалась, что кто-то может прийти, вмешаться в процедуру. От воплей должна была взбудоражиться вся улица, но то ли старые стены глушили звук, то ли в неспокойной столице предпочитали не вмешиваться в чужие дела.

— Ну, вот и все. Сделано.

Бандит скулил, тонко и жалобно, сорвав голос.

— Надо больше света, — сообщила Елена. — Побольше. Операционное поле должно быть как следует освещено!

Ей понадобилось еще несколько минут, чтобы найти с пяток более-менее годных огарков, поджечь один из них от уголька в печке, прилепить к ступеням и перилам остальные, тоже поджечь. Но в итоге света оказалось достаточно, чтобы действовать с уверенной точностью.

Бандит хлюпал, матерился и умолял, пока женщина стаскивала с него рваные штаны, а затем, морщась от запаха, разматывала повязку, освобождая чресла. Голос «покровителя» сбивался на высокие, истерические нотки, а форс истощился, как вино в бочонке за хорошим столом. Под конец действа бандит позабыл все угрозы и просто умолял, изыскивая в памяти такие убедительные, красивые словеса, которые не вспомнил бы под страхом смерти еще четверть часа назад.

— Как у нас говорят… — Елена откинула в сторону полосу ткани в застарелых и свежих пятнах. Расстегнула пуговицы собственного гульфика, откинула широкий клапан. Лежащий человек запищал совсем уж противно и жалко, не понимая, что собирается делать эта жуткая баба в мужских штанах.

— … хорошо привязанный больной в средстве от боли не нуждается, — с этими словами Елена достала из гульфика небольшой ножик в деревянных ножнах. Он был похож не то на японский когай, не то на скальпель.

— Ыыыыы!! Ээээ!! — стенал приколоченный, закатывая глаза и дергаясь. В эти мгновения он готов был пожертвовать чем угодно, даже кусками ладоней, лишь бы освободиться. Но гвозди держали прочно, надежно.

Наконец, сквозь страдальческий вой прорезалось более-менее осмысленное:

— Не надо! Пожалуйста, пожалуйста, не надо!

— Надо, — со строгостью учительницы ответила Елена, примеряясь ножиком. — Надо, Федя. Только розог у меня нет, не взыщи уж. Обойдемся тем, что под рукой.

— Умоляю, — прошептал бандит. Лицо его лоснилось от пота, слезы ужаса катились не переставая. — Я вас умоляю, почтенная госпожа, сладчайшая, изумительная госпожа, не надо…

Елена посмотрела в глаза с безумно расширенными зрачками, и бандит задохнулся, потому что взгляд женщины обжигал потусторонним, нечеловеческим холодом. Парализованный крепко зажмурился и выдавил мольбу в третий раз, а про себя дал страшную клятву могилой матери, что если господь пронесет мимо этакое окаянство, то Балкат по прозвищу «Резаный кошелек» завяжет с преступной жизнью, проведет остаток дней в молитвах и будет просить милостыню, пробуждая в людях жалость увечьями, а также покаянными рассказами о прежней своей неправедной жизни. А все деньги, конечно, отдавать в монастырь…

— Они ведь тоже умоляли, — негромко сказала Елена. — Наверняка просили не мучить. Но вас это не остановило.

— Я не делал! Я ничего не делал! — выл ставший очень красноречивым и убедительным преступник. — Я пришел уже потом! Я пытался остановить все!!!

— Верю, — согласилась Елена. — Прямо каждому слову.

Она проверила остроту ножика ногтем и осталась довольна. Хотя клинок давно не подводился, хорошая сталь сохранила заточку. Вместо мольбы и криков прибитый странно и тонко засвистел — спазм сковал ему глотку, звучал только воздух, втягиваемый сквозь зубы.

— Извини, — сказала женщина.

— Ч-чего?… — пропищал фальцетом подручный Бадаса, охваченный неистовой надеждой. Ведь если человек извиняется, значит, он чувствует за собой некую вину. А если он чувствует вину, то может быть…

— У меня нет опыта в таких операциях, — извиняющимся тоном вымолвила Елена. — Но я постараюсь. А! Надо еще перетянуть у основания, кровотечение, сам понимаешь.

Пока Елена распускала его же «трусы» на импровизированную веревочку и перевязывала, Балкат вопил так, что, казалось, стены вот-вот рухнут. Искалеченный бандит забыл от ужаса, что потерял голос и орал на пределе возможностей человеческой глотки. Но когда Елена сделала первый надрез, с легкостью превзошел те самые пределы.

— Надо бы тебе поломать и челюсть, чтоб не орал, — рассудила она вслух, не прекращая работу. — Но я не стану. Кричи, мразь, кричи громче.

Операция, можно сказать, вполне удалась. Хоть лекарка действительно не проводила таких манипуляций ранее, твердая рука и опыт прикладной хирургии помогли справиться. Крови было много, однако не чрезмерно, быстрая смерть ублюдку не грозила. Впрочем, он, похоже, сошел с ума еще в процессе, так что теперь жевал собственный язык, роняя кровавую пену и закатывая красные от лопнувших сосудов глаза.

Елена выпрямилась, чувствуя на руках горячую влагу. Ощущение, которое прежде наполняло отвращением, теперь было… нейтральным. Кровь и кровь. Красная. Липкая. И моча, тоже дело житейское.

— Вот и все, — прошептала она, пытаясь опять найти в душе признаки какого-то морального падения, чувства необратимости, хоть что-то. Не нашла. Только бесконечную пустоту, боль во всем теле и тяжкую усталость.

«Вот ты какая, настоящая схватка насмерть…»

Дорога, вымощенная чужим страданием

Искусство, что принимает в оплату лишь кровь

И снова ей послышался бесплотный хохот Чертежника.

«Что ж, крови сегодня пролилось достаточно!»

— Мои поздравления, — вымолвил за спиной негромкий, сильный и хорошо поставленный голос, как будто отвечая мыслям женщины.

Елена повернулась, на одном движении занося скальпель в готовности отбить атаку и немедленно напасть. Она еще успела удивиться, как это чужак сумел подойти так близко и так незаметно, а затем свет нескольких огарков вырвал из полутьмы лицо высокого, плечистого человека в длинном плаще.

— Не сказать, чтобы я был знатоком кастраций.

Мужчина наклонился, подобрал нож, который выронила при падении Елена. Привычным движением накинул петлю на пальцы, перебросил оружие с прямого хвата на обратный и снова в прямой, испытывая оружие с небрежной ловкостью мастера.

— Но, учитывая обстановку, склоняюсь к тому, что эта проведена просто блестяще.

— Раньян, — просипела враз пересохшим горлом Елена, чувствуя, как буквально замерзает на руках чужая кровь. Пальцы, сохранившие твердость по ходу яростной схватки и жестокой операции, ощутимо дрогнули, едва не выпустили скальпель.

— Хель с Пустошей, — вежливо склонил голову бретер. — Наконец-то свиделись.

Елена выпрямилась, закинула голову назад, качнула ей из стороны в сторону, будто разминая шею и плечи. Перехватила скальпель удобнее и надежней. Нельзя сказать, чтобы новоиспеченной убийце стало как-то особенно страшно, нет, женщину охватило иное чувство. От фигуры бретера веяло не ужасом, а неотвратимостью. И вызывал он не страх, но скорее чувство фатальной обреченности. Как заход солнца и накатывающая тьма. Как приход ледяной зимы, от которой вымерзают посевы, так что весной все едят хлеб из желудей, сорняков и тростниковых корней. Как сама Смерть.

— Меня ты не получишь, — руки дрожали, Елене пришлось взять ножик в обе ладони. — Не получил раньше… и теперь не достанусь.

Раньян вздохнул, тяжело, с отчетливой грустью, как очень уставший человек, которому приходится исполнять тягостную и необходимую обязанность. Только сейчас Елена заметила, что в глубокой тени за плечом бретера угадывается еще одна фигура, пониже, зато куда шире в плечах. Подручный?

— Хель, ты показалась мне весьма неглупой еще тогда, на севере, — терпеливо сказал Раньян. — И не кажешься глупой сейчас. Во всяком случае, Чертежник отозвался о тебе достаточно высоко. С поправкой на его нелюбовь к женщинам, разумеется.

— Чер… тежник?

— Да. И ты должна понимать, что если бы я хотел навредить, не в твоих силах остановить меня. Однако я не намереваюсь. Кроме того, у тебя хорошие покровители.

— Что? — Елена подумала, что, наверное, у нее слуховые галлюцинации от ран и усталости.

Раньян снова вздохнул, на сей раз с плохо скрываемым нетерпением. Шевельнулась и тень за его плечом, безмолвно, однако притом как-то внушительно, солидно.

— Я пришел к тебе, но не за тобой. Мне нужна помощь.

Елена отступила на шаг, едва не поскользнувшись в кровавой луже, взялась крепче за нож.

— Хель, у нас очень мало времени, — медленно и раздельно проговорил бретер. — Точнее, времени у нас нет совсем.

— Что тебе нужно? — глухо спросила женщина.

— Есть дело, которое нужно завершить до того как ударит набат. Без тебя мне с ним вероятнее всего не управиться.

— Снова охота на меня, — Елена не столько спрашивала, сколько утверждала.

— Нет. Тот заказ давно отменен, это случилось, как только ты покинула Пустошь. Но когда Фигуэредо сказал, что ты работаешь в тюрьме, я понял, судьба мне благоволит… возможно. И как только выдалась возможность, пришел. К сожалению, — он красноречиво огляделся. — Опоздал.

— Чертежник, — голова у женщины пошла кругом. — Выдал меня?

— Упомянул, — Раньян поджал губы и сморщился как человек, который вынужден заниматься какое-то ерундой вместо того, чтобы делать важное дело.

— Не понимаю, — Елена отступила еще на шаг, прикидывая, как лучше извернуться, чтобы попробовать сбежать.

Интересно, удастся ли достаточно быстро проскользнуть через подкоп? Вряд ли.

— Ладно, попробуем еще раз, — скривился еще больше Раньян. — Во-первых, ты в безопасности. Пока, во всяком случае. Успокойся.

— Ты убийца. Ты искал меня, чтобы убить.

— Нет.

— Я видела, — глухо вымолвила Елена. — И слышала. Ты искал меня. И ты прикончил тех путников на дороге. Ты отрезал голову девочке, убийца. И ты меня живой не получишь.

— Хель, мы бродим кругами бесплодных речей, — бретер со всей очевидностью терял терпение. — Я знал, что ты в Мильвессе, однако не искал тебя. У меня другие заботы. Шарлей попросил лишь узнать, как идет твое обучение у Чертежника, и я выполнил его просьбу.

— Шарлей… попросил тебя… рассказал обо мне… — Елена разжала пальцы левой руки, коснулась горячего лба, чувствуя, как мозг вот-вот закипит, не в силах осмыслить происходящее.

— Да. Ведь сам он в Город попасть не может, слишком памятно покинул столицу. Черт побери, — Раньян выразительно хлопнул кулаком одной руки в раскрытую ладонь другой. — Все непросто. И нет времени. Нет времени долго объяснять.

— Лжец, — прошептала Елена. — Чертов лжец.

— Я никогда не лгу. Это ниже моего достоинства, — бретер как будто стал еще выше. — И ты должна мне помочь.

— Чего ради? С какого…?

— Я заплачу тебе.

— Сунь свои деньги… — Елена кратко, но вполне исчерпывающе указала направление. — Детоубийца!

По лицу бретера прошла судорога, быстролетная гримаса оскорбленной гордости, однако Раньян удержал себя в руках.

— Если тебе не нужны деньги, я заплачу знанием. Я расскажу все, что знаю про твой заказ.

— Что?

— Расскажу, когда со мной связались и чего хотел заказчик. Еще поделюсь обоснованными предположениями.

— Кто хочет убить меня?!

Раньян красноречиво развел руками, дескать, бесплатный отрывок уже продемонстрирован.

— Хель, я никогда не преступал законы моего ремесла. Никогда не брал денег с двух сторон и не выдавал имен. Но сейчас на карту поставлено слишком многое. Ради этого я готов поступиться честью. Ради твоей помощи я нарушу слово, которое не нарушал никогда в жизни. Но времени уже нет. Решайся.

— А если нет?

Руки устали, сил держать даже легкий ножик почти не было, но Елена очень старалась, не в силах поверить в то, что слышит.

— Тогда я уйду. И ты ничего не узнаешь.

— Врешь, — выдохнула женщина.

— Ты снова меня оскорбляешь, — покачал головой Раньян, длинные темные волосы чуть качнулись по бокам невыразительного, точеного лица. — Я не хочу тебе вредить. Да и не могу, у тебя хорошие заступники. Но сдается мне, врагов и так хватает, — бретер посмотрел на кастрированного бандита, который безостановочно и очень тихо скулил. — Я могу лишь попросить о помощи и расплатиться тем, что ты больше нигде не найдешь. Ну, еще выведу из Мильвесса, если у нас все получится. Скоро в городе станет очень жарко. Решать тебе.

Это было невозможно, нереально, сюрреалистично… и, тем не менее, кажется, один из двух самых страшных для Елены людей Ойкумены говорил правду. Лекарка трезво оценивала свои возможности, и если бы Раньян хотел ее убить, она уже была бы мертва. Но при этом бретер казался вполне миролюбив, не делал ничего угрожающего, говорил про каких-то покровителей. Вместо безжалостного и неотвратимого убийцы Елена увидела мужчину, чьи помыслы были заняты совершенно иными заботами. Раньян либо талантливо играл, либо беженка с Пустошей и в самом деле интересовала его лишь постольку, поскольку могла помочь в неизвестном деле.

Или все же играл.

— Меня защищает Флесса?

— Я не знаю, кто это. И… — Раньян красноречиво посмотрел на собеседницу, скользя критическим взглядом от пят до макушки. — Тебе надо вымыть хотя бы лицо, руки, а также сменить одежду. Сегодня закону нет места на улицах Мильвесса, но ты привлечешь слишком много внимания.

Раньян склонил голову, дернул щекой. Лицо его выражало сомнение и тревогу, кажется, в душе бретера столкнулось сразу несколько взаимоисключающих желаний. Он сделал движение, словно хотел обратиться к молчаливой фигуре за спиной, но сдержался.

— Почтенная Люнна, — с этими словами тень сама шагнула в сторону и вперед, догорающие свечи осветили невысокого и удивительно плечистого мужчину с простым, даже простецким лицом, одетого в какую-то хламиду, похожую на монашеский халат-рясу. — Этот человек не повредит тебе. Ты вольна принять его предложение или отклонить его. Мы поможем в любом случае.

Елена опустила скальпель.

— Я ничего не понимаю, — пожаловалась она. — Ничегошеньки. Вы кто все такие?.. Что значит «мы»?

— Я брат Кадфаль. Я искупитель.

Слово «искупитель» Кадфаль отчетливо выделил голосом, так, словно это имело определенный и особенный смысл, очевидный для всех присутствующих.

— На остальные вопросы мы ответим позже. Человек битвы, — легкий кивок в сторону бретера. — Сказал верно, тебе следует умыться, сменить одежду. И надо уходить. Этот дом становится слишком опасным.

— Их надо… — Елена оглянулась. — Их нужно похоронить. Нет, не этих, — спохватившись, он обвела рукой, показав на труп и прибитого к полу бандита. — Других…

— Понимаю, — очень серьезно кивнул «искупитель». — Тела следует обмыть, переодеть, оплакать и предать должному погребению в земле или огне. Да. Но, к сожалению, мы не сможем.

— Это нужно! — повысила голос Елена.

— Уважение к мертвым есть добродетель. Но сказано, что мертвецы не должны губить живых. Кажется, Бог на твоей стороне, Он позволяет тебе разминуться с дрянными людьми, однако милость Господня имеет пределы. А ушедших мы оплачем в свое время и помолимся за их посмертный удел.

Он шагнул снова. Теперь Елена увидела, что в руке брат Кадфаль держит нечто среднее между коротким посохом и дубиной. Корневище, отполированное едва ли не до блеска многими годами, тысячами прикосновений. Толстый край вызывал нехорошие ассоциации, потому что выглядел точь в точь как палицы, предназначенные для колесования, с такими же характерными следами от многократных ударов по костям.

Искупитель поднял дубину и движением, которое показалось небрежным, почти ленивым, расколол череп прибитому. Точно и аккуратно, как человек, делавший это неоднократно и дозирующий силу строго по необходимости.

— Покарать негодяя суть дело богоугодное, страдания очищают от греха, — назидательно сообщил брат. — Однако разум покинул сие тело, а в неосознанных мучениях искупления нет.

Елена сглотнула. От Кадфаля веяло несокрушимым спокойствием, уверенностью в своей правоте. А еще — силой и прирожденного бойца. Елена подумала несколько мгновений, обтерла ножик о рукав и спрятала в деревянные ножны.

— Так кто же ты? — спросила она.

— Искупитель, — повторил Кадфаль. Похоже, он был немного удивлен из-за того, что слово это явно ничего не говорило собеседнице.

— Нет времени! — напомнил Раньян.

— Есть, — непреклонно вымолвил брат. — Хотя его и немного, это правда.

Елена молча переводила взгляд с Кадфаля на бретера и обратно, не в силах поверить, что нашелся человек, способный указывать Чуме. И более того, Раньян его слушает, хотя и с зубовным скрежетом.

«У меня появились какие-то покровители?»

— Хель, — Раньян сдержался и на этот раз. — Если не поможешь, ты для меня бесполезна. И оплаты не будет.

— Сейчас… — Елена вытерла руками лицо, размазывая подсыхающую кровь. — Подождите… Не понимаю, ничего не понимаю.

— Вымыться. Переодеться, — подытожил Кадфаль вместо закипающего Раньяна. — Уйти с этих улиц подальше. Там как получится, по обстоятельствам.

— Одежда… — Елена оглянулась. — Кажется, они ее украли… надо посмотреть. Найти… И вода.

— Мы подождем, — с тем же спокойствием промолвил брат Кадфаль. — Не забудь лекарский сундучок.

Снаружи, в садике, их ждала небольшая и молчаливая группа. Сумрачный боец с «турнирным» мечом на две руки, очевидно слуга и оруженосец Раньяна. Еще двое бойцов, по виду явные наемники, только классом намного выше того цветастого, что вызывал Елену на бой, это проглядывало во всем, начиная с прекрасного вооружения, более соответствующего дворянам.

Женщина оглянулась на сумрачный, темный дом. Здесь она прожила больше года. Здесь чувствовала себя в безопасности, находя мир, кров, отдых. А теперь особнячок стал могилой, где за один, всего лишь один день упокоились восемь человек, и все умерли очень скверно, хотя по-разному.

— Их нельзя оставлять просто так. Нельзя.

— Тогда сожжем дом, — предложил Кадфаль с будничным практицизмом.

— Привлечет внимание, — отметил слуга бретера.

— Этой ночью в Мильвессе будет немало пожаров, — нетерпеливо подытожил Раньян. — Одним домом больше.

Бретер отдал короткое приказание и открыл небольшие ворота, ведущие наружу. Один из наемников молча кивнул и пошел к дому, нашаривая в поясной суме трут и огниво. За оградой ждало еще несколько столь же суровых и молчаливых людей, покойник, а также второй «искупитель». Если Кадфаль был приземист и широк, этот больше всего походил на японского дедушку из какого-нибудь самурайского фильма. Низкорослый, худощавый и очень-очень старый. Лицо как у глиняной статуэтки, в многочисленных и глубоких морщинах. Однако образу противоречило копье чуть выше человеческого роста, с коротким древком и несоразмерно большим наконечником в виде равнобедренного треугольника. И труп у ног «японского дедушки». Судя по жуткой ране и кровавому следу на копье, прикончил гопника как раз тщедушный копьеносец, причем в один удар.

— Подходила компания, пять или шесть рож, местные «покровители», — коротко доложился бретеру один из наемников. — Хотели вломиться в дом. Огорчились и ушли.

— Ясно, — кивнул Раньян.

— Меня зовут Насильник, — коротко отрекомендовался Елене «дедушка» с копьем. Голос у него оказался под стать виду, негромкий и ветхий.

— Чего?

— Я Насильник, — не изменившись в лице, повторил копьеносец. После короткой паузы счел необходимым разъяснить. — В былые времена я творил много несправедливостей, но главным было насилие над женщинами. Теперь искупаю этот грех. В том числе и людским презрением.

— Ты назвался «насильником», чтобы тебя презирали?

— Да.

Судя по лицам наемников, слушавших этот сюрреалистический диалог, испытывали они скорее недоумение с изрядной долей опаски.

— Понятно, — сказала Елена, которая ничего не поняла.

Из садика потянуло дымком. Оставшийся поджигать наемник вернулся, аккуратно притворил воротину. Елена поправила кожаные лямки «вьетнамского сундучка», огляделась, чувствуя множество колючих взглядов, скрытых в тенях, за ставнями, старыми досками заборов. Приложила руку к холодной стене ограды, сложенной из множества плоских камней на прочном растворе.

Она думала, что сейчас заплачет, что горе накроет волной, как тогда, на берегу, рядом с каменой пирамидкой-кенотафом. Горе было, да. Рвущая сердце боль и жгучая вина. Осознание того, что пусть и не желая того, скорее всего именно женщина с Земли принесла гибель Баале и ее дочери. А слез не было. Как тогда сказал Шарлей-Венсан… Слезы — удел молодых. И Елена чувствовала себя очень, очень старой.

— Выпей, — Раньян протянул ей маленькую бутылочку обычного вида, из мутного стекла с деревянной пробкой.

— Что это?

— Эликсир. До утра он вернет и преумножит силы.

— Не нужно.

— Нужно, — непреклонно сказал бретер. — Впереди бессонная ночь и серьезные заботы. А ты уже валишься с ног.

— Я еще ни на что не согласилась, — Елена посмотрела на просвет бутылочку. Солнце уже заходило, в умирающем свете жидкость едва заметно светилась и выглядела очень подозрительно.

— Согласишься, — предположил бретер. — Ты хочешь знать правду. Я могу открыть часть ее, ту, что знаю сам.

Запахло гарью.

— Идемте, — сказал Кадфаль, и Елена в усталом отупении позволила увлечь себя.

Они спускались к реке плотно сбитой группой, причем «братья» сразу встали по обе стороны, закрывая собой от любой возможной угрозы. Елена оглянулась последний раз, как раз в тот момент, когда первые языки пламени поднялись из-за ограды.

В доме хватает дерева, да еще и хороший запас горючего сланца. Женщина не знала, сколько нужно горючего материала, чтобы сжечь тела до пепла, однако надеялась, что имеющегося хватит. Сегодня утром она была почти счастлива. Минуло несколько часов — и вот Елену окружает смерть, боль и хаос. Рядом сумрачно шагает человек, который лишь чудом не убил ее год назад. Что же готовит ночь? И в каком мире она окажется к рассвету? Сколько еще людей умрет, сколько вещей необратимо изменится?

— Рассказывайте, — негромко потребовала она. — Все, с самого начала.

— Здесь нельзя задерживаться, — ответил бретер. — Переправимся на другой берег, там все расскажу.

Глава 27

Когда ударит набат

— По мосту не пройдем, — отметил один из наемников, указывая на кавалерийский пост.

Судя по всему, в преддверии ночных беспорядков, городская власть решила взять под контроль основные магистрали. Мост, на котором вчера бились цеховые с ремесленными, охраняла группа из двух-трех «копий», общим числом десятка полтора воинов. Пост был сугубо временным, из удобств — пара телег, шатер, раскинутый прямо на мостовой, да еще большая жаровня. Судя по всему, организовали «блок-пост» в спешке, но воины казались боевитыми, доспехи не снимали. Одиночек и небольшие безоружные группы пропускали более-менее свободно, а остальных заворачивали без объяснений и диспутов. Немногочисленные лодочники, рискнувшие выйти на промысел, радовались жизни и прибытку, народ стенал, микро-гарнизон стоял, как стена и кажется, даже не брал взяток. Хотя последнее как раз понятно, дворянам сшибать мелочь было совсем невместно. А платил Император за охранную неурочную[47] службу так, что даже высокородная спесь пряталась в кошель, изредка подтявкивая для порядка.

— Попробую договориться, — решил бретер.

Вооруженную группу, да еще столь необычного состава, постовые заметили издалека и ощутимо напряглись, старший жандарм[48] даже кольчужный капюшон накинул. Раньян поднял руку, тормозя компанию. С полминуты два отряда мрачно и недружелюбно взирали друг на друга. Драться никому не хотелось, да и было понятно, что для открытого боя, прямо скажем, рановато. Раньян поглядел на бледное солнце, что виднелось через промежутки меж крышами. Стиснул челюсти до каменных желваков. Его слуга встал под левую руку в готовности подать меч.

— Не пропустят. Лучше рекой, — кратко и очевидно посоветовал Кадфаль.

— Нет времени.

И в самом деле, паром окончательно ушел на противоположный берег, а лодок, считай, не осталось вовсе. Очевидно, мало кто рисковал зарабатывать и странствовать на ночь глядя, да еще в такой обстановке. За один прием, скорее всего, не переправиться.

— Время не стоит драки с рыцарями Императора, — кажется, брат Кадфаль окончательно взял на себя задачи гласа рассудка. И это удивило Елену, ведь именно Раньян Чума считался на Пустошах образцом хладнокровного профессионала. А теперь всегда мрачный и всегда выдержанный мастер больше напоминал персонажа из присказки про уголек в седалище. Что-то здесь было не так.

Похоже, колебания бретера не остались незамеченными. Несколько оруженосцев-стрелков начали демонстративно проверять арбалеты, крутить вороты и в целом демонстрировать готовность к накалу страстей. Дестрие, гревшиеся под стегаными попонами, глядели на все это и размеренно хлебали подогретый отвар для укрепления суставов.

— Стойте, — предупреждающе поднял руку один из наемных бойцов. — Слушайте!

Сначала был Звук, и он подействовал на притихший район как ударная волна из кинофильма — глуша и расталкивая перед собой все прочие шумы. Звенящая, могильная тишина расходилась кругами, предваряя Звук, будто само естество Города испуганно затихло, прислушиваясь. Лишь заржали, как один, боевые кони, тревожно вытягивая шеи, нервно переступая копытами, словно этим животным Звук был хорошо знаком. Весь отряд на посту в одно мгновение позабыл о группе наемников и развернулся к противоположному концу моста.

— Надо же, — заметил Насильник. — Думал, не про столицы топоток.

Больше всего это походило на шорох лапок тысяченогой гусеницы, только огромной и подкованной металлом. Или на скорый прибой свинцовых волн, раз за разом долбящих гранит. Глухо, слаженно, с лязгом вразнобой, которого было столь много, что он сам по себе складывался в отдельный ритм и ложился поверх шороха тысяченожки.

Толпа, поняла Елена. Большая толпа, по меньшей мере, несколько десятков человек, а может и сотня-другая, идут быстро, в ногу, приближаясь с другого берега реки. И судя по тому, как переглядывались наемники Раньяна, как засуетились постовые, им это о чем-то говорило. А пока женщина думала, в гремящий шорох вплелась дробь, похожая на барабаны, только резче и более сухо, пронзительно. Слышались голоса, выкрикивающие что-то односложное, не на всеобщем языке. Звучало все это командно и организованно.

— Вот они, — указал Кадфаль, но все уже и так видели.

Елена ждала, что из-за угла дома начнут выходить те самые паломники, что встретились ей накануне. Ошиблась, то были не монахи. На площадь перед мостом выдвигалась колонна — действительно похожая на гусеницу — горской пехоты. По четыре человека в ряд, все как один в типичном горском стиле, то есть с косичками на половину лица и огромными узлами поясов на животах.

Надо сказать, что каждый отдельно взятый горец казался очень забавным, так что в Городе смех над неумытыми дикарями стал давней привычкой. Из-за косичек их сравнивали с женщинами, а традиция носить чулки вкупе с хитро завязанными кушаками создавала характерный и абсолютно немужской образ толстопузой пародии на воина. Недаром, тип злобного и тупого горца стал нарицательным, тысячекратно обыгрывался комедиантами всей Ойкумены как противовес благородному рыцарю, совершенному телом и душой. Смеялись, разумеется, за глаза, потому что лицом к лицу можно было и кинжал в живот получить, и стать короче на чересчур смешливый язык.

И удивительное дело… в данный момент «цыплята» совершенно не забавляли, даже на полмизинца. Тем более, что большинство из них натянули по крайней мере длиннополые стеганые куртки с кольчужными вставками, а первые ряды носили пластинчатые доспехи разной степени комплектности, это меняло силуэты. Но в то же время горцы не пугали, пока, во всяком случае. Скорее производили впечатление, сходное с монашеским крестным ходом. Все было неправильно, неестественно и вообще, откуда строевая пехота на улицах столицы? Не представительский отряд, не частная охрана какого-нибудь бонома или богатого купца, а полноценный отряд, хоть сейчас в поле под град стрел и кавалерийскую атаку. Даже сквозь тупое оцепенение, захватившее Елену, пробилась искра любопытства — что все это значит и чего следует ждать?

— Выпей, — снова посоветовал Раньян. — Не то сейчас упадешь.

Елена машинально вытянула пробку и глотнула фосфоресцирующий эликсир. Жидкость оказалась совершенно безвкусной, как вода и вместо утоления жажды сушила рот. Прилива сил не наблюдалось.

Колонна, тем временем, продвигалась вперед, не сбавляя скорость. Впечатление огромной гусеницы усиливалось из-за «щетины» — древкового оружия, которое нес чуть ли не каждый боец. В основном алебарды, еще какие-то зловещие крючья, косы на древке. А вот обычных длинных копий почти не было, наверное, в городе их сочли не практичными. Длинномеры тащили не вертикально к небу, а на плечах, под углом, от того многоножка смахивала еще и на очень длинного дикобраза с приопущенными иглами. Прояснился вопрос с барабанами — вместо них долбили большими молотками, похожими на массажные, по трубчатым костям, взятым, судя по размерам, от динозавров. Кости сухо и пронзительно трещали, будто раскалывались в огне.

— Штандартов не вижу, — удивился Кадфаль. — Идут «голые», как отъявленный сброд какой-то. А должно быть, по меньшей мере, два, «Кровавая Луна» и знамя князя или тухума.

— На «плохую», бесчестную потасовку идут, — один из наемников проявил знание вопроса.

— А так можно? — Елена поначалу спросила, а потом уже поняла, что эликсир начинает действовать. Бодрости не добавилось, но в голове чуть прояснилось.

— Можно. Полк опускает знамена и тем показывает, что сражается без всяких правил. Пленных не берут, выкуп не берут, слова не держат, младенцев в огонь, беременных на кол. Из чужих раненых делают «свиней».

Ноги ступали в ритм, костяные барабаны звучали в ритм, даже стальной еж над головами колебался ритмично, прокатываясь волнами от головы к последним рядам. Без видимой команды отряд «зазвучал», бойцы начали в такт шагам выдыхать что-то похожее на «Вху!». Напряжение выросло, уплотнилось. Оглянувшись, Елена обратила внимание, что у реки больше никого не осталось. Пехота, группа Раньяна поодаль и жандармы со своими «копьями» на посту. Все. Даже пара оставшихся лодок отплыла ближе к середине, остальные ушли ниже по течению.

— Кто же так в бой пойдет… — пробормотала Елена скорее себе, однако ее услышали и ответили:

— Кровная месть, семья семье, клан клану. Или деньги, но такие, что и представить нельзя.

Жандармы, наконец, поняли, что пехота вроде как и не собирается останавливаться. Пока оруженосцы торопливо готовили коней, рыцари быстро совещались. В голове у Елены прояснялось, усталость вымывало из тела, только жажда мучила. Женщина завороженно наблюдала за происходящим, а на мосту, кажется, назревал самый настоящий бой, второй в ее жизни.

Пехота не остановилась и даже не замедлила поступь. Над головами пронеслась отрывистая команда, и строй изменился. Сбоку не получалось разглядеть как следует, но похоже колонна перестроилась прямо на ходу, расширившись по фронту до пяти человек или даже больше, от парапета до парапета. Еще команда, и солдаты перешли на ускоренный шаг, изменилась и бормоталка, вместо прежнего «Вху» отчетливо зазвучало повторяемое на два такта «Ту-Хум!!». Видимо это больше подходило для быстрого передвижения.

Жандармы встали вытянутым клином, впереди самый бронированный, еще двое позади и чуть сбоку, остальные в третьем эшелоне. С флангов, у входа на мост, заняли позиции стрелки, два или три с арбалетами, у остальных луки едва ли не в человеческий рост, а то и больше, причем с явной асимметрией — где-то две трети общей длины приходилось на верхнюю часть.

Сознание «повело», как в предобморочном состоянии. Елена зажмурилась и крутнула головой, потерла уши, чтобы кровь прилила к голове. Буквально через пару мгновений все прошло, осталась только чрезмерная контрастность зрения, как в видеоклипах из девяностых, все какое-то синеватое, без перехода красок. Луна, уже соперничающая с заходящим солнцем, серебристо белая, как металл, раскаленный до следующей стадии после красного. Даже смотреть больно. Факелы, зажженные над колонной, и жаровня у поста — угольно красные, словно и продувают кислородом. А небо кажется черным, хотя на самом деле оно пока лишь серое, закатное.

С головой тоже происходило что-то неладное, горькие переживания отдалились, сильно смазались, как будто «здесь» и «тогда» разделил не от силы час, а годы. Боль утихла, обратившись легкой печалью, как память о школьных годах. Если это было действие эликсира, Елена ничего не имела против и хотела бы запасти еще.

— Ту-Хум!!! — заорали десятки голосов как один человек, и колонна ринулась по мосту, топча будто стадо слонов, подкованных звонкой сталью.

Жандармы, в свою очередь, не тратили слов на предупреждения. Очевидно кавалеристы исходили из того, что если вооруженная братва ступила на мост, она точно понимает, чего хочет и какие будут последствия. Если пехота шагала как огромный поршень, заполняя мост словно зубная паста — горлышко тюбика, то конники двигались будто стальной гвоздь. Для полноценного разгона места не хватало, однако набрать приличную скорость кавалерия успевала.

— Красиво шагают, — вполголоса обронил Насильник, в голосе его звучало нечто большее, нежели просто любование. То были слова человека, который давно лишился чего-то, что в здравом уме вернуть не хотел бы, однако в глубине души сохранил тоску и вожделение. Елена утвердилась в мысли, что неприятный дед тоже был солдатом.

Она помнила, с какой легкостью рыцари разметали, передавили толпу. Очевидно здесь так просто не выйдет, однако… Для размышлений над «однако» времени уже не осталось. Барабаны ударили особенно громко, сменив ритм, и колонна остановилась. Процесс был не мгновенный, понадобилось две-три секунды, чтобы все выполнили команду, строй чуть сбился, однако из-за этой паузы целеустремленность и согласованность действий организованного множества солдат показалась еще более впечатляющими. Колонна выровнялась и как-то уплотнилась, словно каждый боец стал ближе к товарищам. Огромный «дикобраз» встопорщился, оружие над строем поднялось вертикально, как готовые к бою иглы или щетина мяура перед охотничьим броском. Первые ряды не то пригнулись, не то опустились на колено, выставив перед собой алебарды.

— Ну, понеслось… — выдохнул кто-то за спиной.

Сначала выпустили снаряды арбалетчики и лучники. Сразу, как по команде, которую Елена наверное просто не расслышала. На таком расстоянии и по столь крупной мишени промахнуться было невозможно, так что вопрос заключался в том, кого защитят доспехи, а кому не фартанет. Мгновением позже стальной «гвоздь», набравший основательный разгон, влетел в плотную массу пехоты, круша выставленные алебарды. Грянуло так, что Елена чуть не закрыла уши. Металлический звон пошел гулять меж берегами, отражаясь от стен домов с плотно закрытыми ставнями — кажется, никто из окрестных жителей не хотел получить шальную стрелу в окно.

Колонна дрогнула, подалась назад. Судя по всему, первые две шеренги полегли сразу, но плотный строй удержался. С минимальной задержкой — не больше удара сердца — поднятые алебарды следующих рядов опустились, заработали как стальные цепы, выколачивая искры из стальной брони. Вместе с железным грохотом к темнеющему небу вознесся единый ужасающий вопль. Кричали люди, а также страшно — совсем по-человечески — кричали раненые звери. Один из коней встал на дыбы, молотя передними ногами. Точный удар копытом швырнул через парапет алебардиста, тот с воплем канул в стылую воду и сразу пошел на дно. Пехота ожесточенно молотила жандармов, пыталась подрезать косами лошадиные ноги. Всадники яростно отбивались, крестя на все стороны топорами, булавами. Гул стоял как в хорошей кузнице. Вопили раненые и умирающие, ржали дестрие, однако все остальные дрались молча. Ни единого выкрика, проклятия, даже какого-нибудь «ту-хума».

Лучники дали второй залп, вроде бы в кого-то попали. Жандарма на левом фланге притиснули к ограждению, засыпали частыми ударами. От брони отлетали какие-то мелкие части, украшения, однако сталь держалась. Наконец удачливый алебардист попал в шлем, сорвав длинное забрало, похожее на птичий клюв. С такого расстояния было непонятно, пробит шлем или нет, но воин в седле мотнулся куклой, безвольно опустил руки, выронив шестопер. Дальше его смели с коня, отправив вслед за утонувшим пехотинцем.

— Мерки тонут, — печально сказал бретерский слуга и то были его первые слова, которые услышала Елена.

— Не пропадет, — философски заметил довольно-таки общительный Кадфаль. — Бронелоб тяжелый, сразу на дно пошел. Потом вернутся и достанут сетями.

— Вода ледяная, — скептицизм меченосца не спешил рассеиваться. — И течение.

— За такой доспех, — фыркнул Кадфаль. — Рискнут. Тем более вода спала, течение слабое и далеко не уволочет.

Искупитель и слуга затеяли негромкий спор на тему того, имеет ли смысл привлекать к тралению дна местных за копеечку малую. Тем временем быстротечная схватка подошла к завершению. Кавалерия пехоту сбить не сумела, увязла в рукопашной, где на каждого рыцаря пришлось по десятку алебард. Второго повалили вместе с конем, третьего вышибли из седла, освобожденный дестрие с диким ржанием замолотил копытами, будто мстя за поверженного хозяина. Только сейчас пехотинцы начали орать с нескрываемым триумфом. Когда пал четвертый, двое оставшихся конников попробовали спастись, выйдя из боя. Один каким-то чудом сумел развернуть коня посреди моста, среди трупов, на скользящих в крови подковах. Умчался так, словно за ним гнались все черти ада, бросил оруженосцев на посту. Второй замешкался и его стащили на землю крючьями, замелькали боевые молоты. Судя по душераздирающим воплям и жестяному скрежету, доспех сыграл против хозяина, не позволив умереть слишком быстро. Последним пал конь, и мост освободился.

«Копья», не участвовавшие в баталии, сделали третий залп, но как-то слабенько, вразнобой и без энтузиазма. Стальная колонна двинулась вперед, как орда муравьев, переползающая через тела закусанных насмерть жуков. Среди оруженосцев и стрелков на посту образовалась суета, кто-то ударился в бегство сразу, некоторые выстрелили еще по разу и бежали уже потом. Самый храбрый попробовал остановить коллег, но безуспешно. Крича вслед трусам какие-то проклятия, он потряс кулаком в железной перчатке, а затем, после недолгого колебания развернулся и пошел навстречу стальной гусенице. Один, с двуручным полэксом, напоминающим гибрид топора и альшписа.

— Ну и дурак, — сказал кто-то из наемников. Насильник и Кадфаль синхронно качнули головами в молчаливом согласии. Однако спустя пару мгновений тощий копьеносец добавил. — Жаль. Храбрый был воин.

Он говорил о смельчаке в прошедшем времени. Глядя на марширующую пехоту даже Елена, далекая от войны, согласилась с этим. Храбрец встал на пути лавины, занеся топор. Первый ряд колонны слаженно выбросил вперед алебарды, сбив с ног воина. Был ли он еще жив, осталось неизвестным, затем шагающая волна накрыла упавшего.

— Хороший размен, — прокомментировал Насильник. — Очень хороший!

Елена с удивлением отметила, что в целом группа вполне согласна — не меньше двух десятков пехоты на пять кавалеристов плюс один спешенный латник это «очень хорошее» соотношение. И опять вспомнила разгон толпы, в ходе которого пара всадников даже латы не поцарапала.

Гусеница, тем временем, перешла мост, повалила мимоходом шатер и двинулась дальше по улице, распугивая припозднившихся горожан. «Хвост» чуть растянулся, несколько пехотинцев отстали, передав оружие впереди идущим. Отставшие деловито побросали в реку оставшиеся трупы жандармов и пустились догонять товарищей, захватив осиротевшего коня, единственного кто выжил. На группу вооруженных людей поодаль никто из пехотинцев внимания не обратил, видимо, не сочтя угрозой.

— Без арбалетчиков, без телеги с лекарем, своих мертвецов не подбирают, заботятся лишь о богатых трофеях, — задумчиво проговорил Насильник. — Странные дела. Или дурни какие-то, или парни очень спешат к месту сбора.

— Они в городе, но ведут себя как в дальнем и тяжелом походе, — заметил слуга. — Как на войне.

— Значит, времени почти не осталось, — сказал Раньян и приказал. — Через мост, вперед!

— Ты обещал, — напомнила лекарка.

— На той стороне объясню. Торопитесь! Успеем перейти.

Крови было на удивление немного, большая часть осталась под одеждой и доспехами, впиталась в стеганки и толстые подшлемники. Но все же ее оказалось достаточно, чтобы Елена стиснула зубы, перешагивая через трупы, стараясь не ступить в темно-красные, почти черные брызги. Конечно, избежать этого не удалось, и ботинки неприятно проскальзывали. Почти все мертвецы были жутко изувечены, оружие кавалеристов и копыта дестрие наносили впечатляющие раны. Однако тела пехотинцев выглядели не страшно, скорее жалко и нелепо, словно разбросанные в беспорядке куклы с веревочными суставами, что гнутся во все стороны. Елена отметила, что у нескольких мертвых горцев имелись следы от кинжалов — раненых добивали уколами в нижнюю челюсть, чтобы граненый клинок прошел сквозь небо в мозг. Наверное, «тяжелые», которым было уже не помочь.

Улицы вымерли, боязливо притаились за плотно затворенными ставнями, за обитыми бронзой дверями и засовами. Где-то поодаль уперся в низкие тучи столб черного дыма. За спинами бился отсвет желтого, едва заметный над крышами, видимо, дом Баалы как следует разгорелся. Солнце село, окрасив на прощание темное небо акварельно-мягким оттенком багрового. Воздух был холоден и почти неподвижен, несмотря на близость реки.

Они перешли мост, двинулись вдоль забранного в гранит берега. Когда Елена окончательно потеряла терпение, Раньян заговорил, быстро и в то же время деловито, как человек, привыкший излагать суть вещей предельно лаконично и ясно. А может просто репетировал слова, кто знает.

Действительно, Рутьер с Пустошей явился в Город отнюдь не за головой Хель. Ему заказали некую работу, для которой требовалось незаметно проникнуть в один из дворцов Старого Города. Проблема заключалась в том, что сделать это, не привлекая внимания стражи, можно было только через подземный ход, который…

— Поняла, — сморщилась Елена, будто укусила незрелый лимон. — Теперь поняла…

Теперь все, шаг за шагом, становилось на свои места!

Раньян был уверен, что легенда не лжет, и тайный ход существует — тоннель, проложенный в незапамятные времена от дворца (который тогда еще не стал подземным) в Старый Город. Забытый, таинственный — и, по-видимому, взаправду существующий. У бретера имелся чертеж, извлеченный из бог знает каких архивов. Был подкупленный стражник, скорее всего не один, согласный за головокружительную сумму тайно пропустить в подземную тюрьму небольшую группу. Были наемники, готовые к любому риску. Однако тоннель, судя по чертежу, брал начало среди нижних уровней подземной тюрьмы, во тьме старого лабиринта, куда не было дороги посторонним, и несведущий человек заблудился бы сразу. Требовался проводник, найти которого по-настоящему быстро не представлялось возможным. И тут, в беседе с Чертежником, случайно всплыло место работы ученицы Люнны-Хель…

Раньян понял, что бог и судьба ему благоволят, оставалось лишь уговорить лекарку рискнуть и дождаться выходного дня. Лучше всего — открытия Турнира, когда Дворец-под-холмом опустеет, и большая часть стражей отправится на ипподром или ударится в праздничный кутеж. Чертежник ничем не был обязан Раньяну, однако, поскольку рутьер передал весть от старого товарища, согласился выступить посредником, гарантирующим если не результат, но хотя бы спокойный и деловой разговор.

А дальше началась гонка со временем, которую бретер внезапно стал проигрывать в силу надвигающейся смуты и грядущих беспорядков. Более-менее стройный план превратился в беспорядочно меняющий направление снежный ком на крутом склоне. И когда внезапно погиб Чертежник…

— Погиб?! — вскинулась Елена.

— Да. Убит. Скорее всего, покончил с собой.

Елена не чувствовала особых душевных терзаний, в конце концов, она не питала к старому фехтмейстеру никакой симпатии. Он унижал ее, ни во что не ставил, а поначалу вообще изувечил и выбросил на смерть. Но все же… было печально. Еще одна смерть в дополнение ко все растущему мартирологу этого дня. Но кто или что могло послужить причиной гибели Фигуэредо? Все это было как-то связано — Чертежник, загадочные смерти в доме Баалы — но даже подстегнутые эликсиром мозги отказывались складывать воедино кусочки мозаики.

«Кто же меня теперь будет учить?» — подумала она, забыв, что вообще-то сейчас надо уносить ноги из Мильвесса, а не беспокоиться о забытом имуществе и оставленных занятиях.

Раньян меж тем продолжал рассказ о том, как обнаружив взломанный дом и в нем тело старого мастера. Понял, что дело скверно, бросился к дому Елены, где и встретил необычных конкурентов. Или помощников. Или вообще неясно кого. В общем, словно других неприятностей и удивительных событий было недостаточно, вмешались сторонние силы, проявившие себя в образе двух братьев искупителей.

— Мы поможем, — повторил Кадфаль, и Насильник молча кивнул, сохраняя на морщинистом некрасивом лице выражение Будды.

— Кто вы? — задала естественный и очевидный вопрос Елена.

— Те, кто поможет, — ответил искупающий с таким видом, будто закрывал этой фразой все спорные темы мироздания.

— Кто вас прислал?

Кадфаль пожал плечами, словно удивляясь неразумию вопрошающего.

— Те, кто попросил помочь.

— Братство Искупающих дружит с Церковью Пантократора, — неожиданно пояснил Раньян. — И, похоже, среди Демиургов высокого полета у тебя есть друзья или хотя бы доброжелатели. Тот или те, кто мог попросить двух братьев присмотреть за тобой.

— Но у меня нет никаких… — Елена осеклась, вспомнив пузатого исповедника из тюрьмы, его деятельный интерес к лекарке, а главное, ее медицинскому сундучку и знаниям о пользе антисептика. Что это было, простое любопытство или нечто большее, да еще и с затяжными последствиями?..

— Все так, — кивнул Кадфаль. — Нас попросили за тобой приглядеть.

— Охранять меня?

— Нет, — терпеливо сказал Кадфаль. — Приглядеть, чтобы ты нашла свою судьбу. То есть не отговаривать, если захочешь сломать шею. Не мешать ломать себе шею, буде возникнет такое желание. Но по мере возможности не дать тебе помереть совсем уж глупо и желательно покинуть город живой. Иными словами, не пастыри мы, но попутчики во тьме ночной.

— Ни черта не понимаю… — Елена сжала виски, потерла, зажмурившись. — Это какой-то паноптикум… Убийцы, злодеи, преступники, братья, садисты, пастыри… Я хочу проснуться, разбудите меня!

Окружающий мир, тем временем, казался отвратительно материальным и растворяться в уходящем сновидении отнюдь не собрался. Нанятые бойцы Раньяна переминались с ноги на ногу, не вмешиваясь в беседу патрона и его визави. На оставшемся поодаль мосту началось некое шевеление, похоже местный криминал выполз из щелей и начал потихоньку обирать мертвецов, как упыри на оскверненном кладбище. Теперь стало понятнее, зачем горцы побросали в реку тела жандармов. И, надо полагать, пехотинцы рассчитывали вернуться за телами своих мертвецов. Ни к селу, ни к городу вспомнилась еще одна версия, почему горцы не носят перстни с кольцами — чтобы мародеры на поле боя не отрезали ценности вместе с пальцами, уродуя честно павший труп.

— Утром я была счастлива, богата и почти дворянка. Затем выяснилось, что любовница долгие месяцы искала меня, чтобы убить… или отправить в подарок отцу, — отогнула палец Елена. — После умерли два человека, которые стали моей семьей, — она отогнула второй палец, считая. — Я убила двух подонков и кастрировала третьего, он тоже сдох. Старый враг попросил о помощи. Какие-то доброжелатели прислали двух спутников, которые помогут. Однако не помешают залезть на рожон и сломать шею. А еще тут есть подземные ходы, страшные тайны и дворцы…

Она вздохнула и спросила не столько Раньяна и братьев, сколько саму себя:

— Так и сходят с ума?

— Так всегда бывает, когда оказываешься в круговороте событий, — добродушно вымолвил Кадфаль, перекладывая дубину из одной ручищи в другую. — Как в хорошей битве. Ничего не понятно, все кругом бегают, суетятся…

— И выпускают друг другу кишки, — со знанием дела подсказал Насильник.

— Да, так и есть. Потом уже приходят летописцы, записывают что-то в свои церы и оказывается, что все события были скованы единой цепью, звено к звену. Все имело смысл и значение, было упорядоченно и обусловлено, с чего-то началось и чем-то завершилось. Но понимание придет уже после, а в исторический момент остается просто нестись по бурным волнам и постараться не утонуть. Ты тоже все поймешь, что к чему, но сначала придется выжить.

— К делу, — жестко отрезал Раньян, зло посмотрев на луну и чернеющее небо, подсвеченное далекими огнями. Кажется, этой ночью в Мильвессе сгорит еще не один дом… — Меня проведут в тюрьму, — сказал он. — Там необходимо найти тоннель, пройти по нему, сделать дело.

— С меня хватит мертвецов, — выдохнула женщина. снова чувствуя на руках омерзительную липкость чужой крови, склизкое прикосновение жил и внутренностей. Надо сказать, присутствие рядом искупителей придавало уверенности.

— Убивать никого не надо. Только встретиться и кое-что забрать… — Раньян натолкнулся на немигающий взгляд Елены. — Кое-кого переправить за городские стены, вывезти подальше от столицы. Того, кто не может выйти сам обычными путями, потому что его охрана теперь почти что тюремщики.

— Зимний воздух Мильвесса, говорят, очень вреден, — склонившись к Насильнику громко прошептал Кадфаль. — Особенно, когда благородные начинают решать, кто кому прощает все долги.

Низкорослый боец понимающе кивнул, прищурив и без того узкие глаза, похожие под тяжелыми веками на прорези в шлеме. Добавил, прикрывая рот ладонью, столь же трагическим шепотом:

— Особенно ночью.

— И времени почти не осталось. Все должно быть закончено сегодня, когда ударит набат, к рассвету будет поздно, — Раньян сделал вид, что не расслышал саркастический диалог искупителей. — Помоги, за это я тебе уплачу золотом, вывезу из Мильвесса вместе с… персоной. И расскажу все, что знаю про заказ на тебя, который получил год назад.

— Найти и убить, — скривилась Елена. — Тоже мне, хитрость…

— Нет, — скупо улыбнулся Раньян. — Найти, да. А затем беречь и охранять любой ценой.

— Что?!.. — вот сейчас Елену проняло, можно сказать, до самых печенок. Эффект от заявления бретера почти сравнился с хорошим ударом, во всяком случае подавилась слюной и закашлялась женщина по-настоящему.

Раньян терпеливо ждал, когда Елена сможет нормально вдохнуть, лишь сжатые до каменных желваков челюсти выдавали нетерпение бретера.

— Я была там! — прошипела лекарка с такой жестокой яростью, что, казалось, слова растеклись в холодном воздухе как расплавленный свинец. — Я спряталась и слышала все! Ты искал Искру, ты убил всех кого встретил, даже маленькую девочку! Ты — кровавая мразь, ты ничем не лучше тех тварей, которых я поубивала в доме…

Не в силах справиться с приступом бешенства, она схватила бретера за рукав, дернула, будто хотела оторвать. Настолько быстро, что Раньян даже не успел отшатнуться. Наемники разом подобрались, руки в толстых боевых перчатках как по команде коснулись оружия. Кадфаль крепче сжал оголовье дубины, Насильник чуть присел, тонкие узловатые пальцы скользнули по древку копья в странном движении, словно боец приласкал отполированное дерево, покрытое множеством насечек для сцепления и более надежного хвата. Грималь поправил меч, чтобы господину было удобнее перехватить длинную, обтянутую кожей рукоять.

Схватив ненавистного бретера за рукав, Елена впилась глазами в темные, бесстрастные, как полированный камень, зрачки убийцы. Женщине казалось, что в это мгновение она может убивать взглядом, столько ненависти кипело в ее душе. Образ Раньяна в ее сознании объединился с размытыми фигурами убитых бандитов из дома Баалы.

Бретер вывернул руку, перехватил запястье Елены-Хель, начиная прием высвобождения от захвата, на мгновение они замерли, сцепившись в римском рукопожатии, а затем…

Елена отступила, моргая, как только проснувшийся человек, чей взор еще застила пелена нерассеянных сновидений. Раньян вздрогнул, поднял руку со искривленными судорогой пальцами. Казалось, мощный удар тока пробил мужчину и женщину через ладони, превратив секунду в столетие, заставив дрогнуть звезды и остановив круговорот луны в поднебесье.

— Что это было… — прошептала Елена, сжав небольшие кулаки, потирая их друг о друга как сильно замерзший человек. Она растеряла весь пыл и вообще чувствовала себя так, словно бешеная ярость ушла вместе с электрическим ударом.

— Да никогда в жизни, — выдохнул Раньян, скручивая и пальцы, будто разминал заржавевшие суставы. Прозвучало тихо, так, что, пожалуй, только боевой слуга расслышал.

Что бы сейчас ни произошло, Раньян вернул присутствие духа за пару мгновений, завернулся в холодную решимость, как в плащ.

— Я должен был тебя охранять от любых бед и опасностей, любой ценой. Остальное ты узнаешь после того как…

Холодный, чистый, металлический звук разнесся высоко над крышами Города. Колокол ударил где-то в стороне Храма Атрибутов, возможно как раз с храмовой звонницы. Тревожный, одинокий сигнал прокатился, отразившись от темных туч, растворяясь в ночи. Вторя ему, с другого конца Мильвесса послышался второй, затем третий. Они так и не слились в единый звон, как обычно случалось в дни празднований или, скажем, при больших пожарах. Каждый из примерно десятка больших колоколов гремел свою партию, будто с оглядкой на остальные. И было что-то невыразимо страшное, замогильное в этой музыке тревожной бронзы под мертвым светом седой луны.

— Набат, — сказал Раньян. — Все-таки набат…

Не тратя больше слов, он зло посмотрел на Елену, затем развернулся и зашагал прочь, как огромная птица со сложенными за спиной крыльями плаща. За ним потянулись наемные бойцы. Женщина посмотрела на искупителей. Насильник пожал плечами, одернул халат. Кадфаль переложил дубину с плеча на плечо, демонстрируя всем видом: «твои заботы, решай, как знаешь».

Елена зло и отчаянно выругалась, понимая, что решать надо сейчас и даже не «быстро», а мгновенно». Крикнула вслед бретеру:

— Стой! Договорились!

И быстро зашагала по брусчатке, слыша, как идут за спиной нежданные и надежные «спутники в нощи».

— Держи, — Раньян протянул ей на ходу нож, данный Чертежником. Тот, что поднял с пола и проверил. — Больше не теряй. Поспешим.

Глава 28

Во тьме

Елена ожидала, что сейчас начнутся какие-то приключения — тайные проникновения, скрытые убийства и все в том же роде… Однако ничего подобного не случилось. Заговорщики беспрепятственно проследовали к подземной тюрьме, а затем проникли внутрь через одну из старых замковых башенок, которая ныне исполняла роль флигеля для вытаскивания наружу квалифицированных преступников и мертвецов. Дверца была не заперта, внутри не оказалось ни души, даже привратник отсутствовал, видимо, все это было заранее оговорено. В иной день злоумышленники обязательно столкнулись хотя бы с одним патрулем ночной стражи, однако начавшийся бардак хотя бы здесь сыграл на пользу тайному плану. Очевидно, все стражи порядка отсиживались в эту ночь по домам, не желая связываться с толпой.

Колокола по-прежнему звонили и по-прежнему бесцельно, вразнобой. Вдалеке, судя по долетавшим отголоскам, собирались толпы и уже где-то что-то громили. Раньян обронил несколько слов насчет большой улицы, башни Острова и Дворца, однако Елена частично не расслышала, а частично не поняла, уйдя в себя.

— Хель, — широкая ладонь бретера легла на плечо.

— Что? — вскинулась женщина.

— Твой черед.

— Как тихо… — прошептала Елена вместо ответа, оглядываясь.

На самом деле, тишина здесь была достаточно условной. Кто-то кричал вдали, пробивая голосом толстые стены. Не таясь, орали друг другу из своих клеток уголовники, призывая бога и чертей в защитники. Гремели цепи, лязгал металл, в общем — жизнь кипела.

Елена подразумевала иное — не стало обычного, рабочего шума действующей тюрьмы. Исчезли тюремщики вместе со стражей, не слышалась дежурная перекличка. Никто не вопил в голос на допросе под железом. Ушел привычный шумовой фон хорошо налаженного механизма, ему на смену подступал хаос, гремящий и злой.

— Веди, — наполовину попросил, наполовину приказал Раньян, дав лекарке старый обрывок пергамента.

И снова все пошло, как по жирно смазанным слипам для спуска на воду готовых кораблей. Настолько, что Елена сжалась внутренне, ожидая неизбежной и суровой расплаты за халяву. Команда спускалась уровень за уровнем, встречая все меньше и меньше признаков былой роскоши. Сюда не ступала господская нога и в лучшие времена, когда дворец гордо возвышался над землей, а теперь и подавно.

При свете факелов вооруженная группа шла мимо заброшенных комнат и залов, некогда превращенных в склады или темницы для особо важных персон. Некогда — потому что сейчас все оказалось заброшено, растащено, покрыто слежавшимся до состояния войлока слоем пыли. Лишь кое-где остались непонятные следы, будто волокли большой мешок, оставляя широкие борозды. Следы казались относительно свежими, что было странно, хотя и не важно.

— Здесь, — сказала Елена, указывая на проем с дверью, которая по цвету сливалась с желто-серым камнем, удачно маскируясь в царстве запустения. — Это должно быть здесь.

— Ломаем, — приказал после короткого раздумья бретер, несколько человек с топорами подступили к старой двери, изъеденной древоточцем и временем.

— Все так хорошо, что прям тревожно стало, — сухо констатировал Кадфаль, и Елена вздрогнула, настолько мысль, высказанная искупителем, совпала с ее думами.

Раньян не удостоил никого ответом, и дерево затрещало под ударами. Здесь группа разделилась. Почти все наемники, числом около десятка, остались на месте, ждать и сторожить. Судя по обмолвкам, они должны были стать главной ударной силой, если обратно доведется идти уже с боем. Кадфаль, перекинувшись с коллегой парой фраз, тоже остался, без просьб и комментариев. Раньян взял с собой трех бойцов, Грималя, а затем вопросительно глянул на Елену, точнее на ее заплечный груз.

— Может понадобиться лекарская помощь, — сказал он, тревожно поблескивая темными глазами. В остальном бретер казался спокойным и предельно собранным.

Елена кивнула и присоединилась к меньшей группе. Рядом сразу встал Насильник, неразлучный с копьем. Раньян посмотрел на проем, за которым начинались каменные ступени крутой винтовой лестницы.

— Еще факелы!

Елена заметила пару недоуменных взглядов, брошенных наемными бойцами в сторону пояса Грималя, там висела неактивная магическая лампа в защитной сфере из медных прутьев. Однако вслух никто вопросов не задавал — командир не считает нужным использовать магический свет, значит так нужно.

— Спускаемся, — приказал Раньян и первым шагнул на ступени. Снизу тянуло прохладной сыростью и еще чем-то, похожим на мокрую собачью шерсть.

Что ж, тоннель, в самом деле, существовал, и в нем не оказалось решительно ничего интересного. По елениным прикидкам старый ход шел намного ниже реки, однако здесь почти не было воды. Конденсата, да, хватало, но без луж, словно каменные плиты на полу впитывали лишнюю влагу. Все было построено без лишнего украшательства, но добротно. Каменная кладка под ногами, красно-оранжевый кирпич на стенах и сводчатом потолке. Прямой, как стрела, путь куда-то вдаль без уклонов и перепадов. Чем дальше уходила компания, тем больше встречалось белесой плесени, которая висела рваными гобеленами по стенам, расстилалась ковром под ногами.

Интересно, сколько лет здесь не ступал живой человек, подумала Елена, стараясь не отставать. Ноги и шаги у нее были длинные, однако усталость начинала брать свое, а Раньяна словно демоны вперед гнали, нахлестывая невидимыми кнутами. А интересно, для чего использовался тоннель? По ширине здесь могла пройти обычная телега, но если бы тут возили обычные грузы, то в конце должен ждать подъемник, а не лестница. Значит, не для припасов строили…

Хорошие факелы горели ярко, бросали дымные тени на старый кирпич. Видимо здесь кое-где сохранились старые воздуховоды, потому что время от времени доносился приглушенный звон колоколов с поверхности. Учитывая антураж, получалось очень крипово и готично, все равно, что слушать похороны, будучи в склепе.

— Так… — сумрачно сказал Раньян, остановившись и поднимая факел.

Казалось, бригада сумасшедших каменщиков решила проделать отнорок, боковое ответвление от главного тоннеля, так что пробила стену, раскопала землю, да так и бросила на середине работы. Здесь плесени было особенно много, белесая пленка с прожилками желтизны окутывала горловину, уходила дальше в темноту как белая воронка.

Раньян опустил факел, всматриваясь, однако в боковом тоннеле ничего не происходило. Грималь молча пнул ноздреватый комок, при более внимательном рассмотрении оказавшийся головкой молота. Орудие лежало здесь очень давно, дерево истлело, а хорошая сталь почти сдалась ржавчине. Это с одной стороны успокаивало — все-таки дыру в стене проделали люди. С другой наоборот, тревожило — кто-то бросил дорогой металл ценой в несколько недель труда хорошего работника.

— Дальше, — приказал Раньян, видимо решив, что если здесь и крылась некогда опасность, сейчас она точно сдохла от старости и голода или покинула сумрачное подземелье.

Внизу чувство времени давало сбои. Елене казалось, что дорога заняла несколько часов, но закончилось все неожиданно, у новой двери, теперь, без лестницы. Одностворчатая дверь казалась столь же старой, как и предыдущая, но Раньян негромко постучал костяшками пальцев по ржавой оковке. Его сигнал ждали, дверь почти без скрипа отворилась — петли кто-то разработал и хорошо смазал. Елена вздохнула, чувствуя дрожь во всем теле. Сейчас определенно что-нибудь произойдет… Воображение, подстегнутое тоником, рисовало удивительные картины, от вывоза императорской казны до спасения самого Императора! Он молод и наверняка хорош собой… В любом случае произойдет нечто значимое, удивительное, ведь спланированная Раньяном операция стоила огромных денег, начиная от найма воинов и подкупа тюремщиков, заканчивая старой картой, что досталась, наверняка, очень не бесплатно!

За старыми досками открывался небольшой коридорчик с крутой лестницей, уходящей вверх. Похоже, какой-то слепой подвал, наверное, для вина или масла, судя по остаткам рассохшихся бочек, похожих на разбитые прибоем пузатые лодки. Здесь было сухо, пыль собралась по углам косматыми лохмами, легла на каменный пол слоем в палец толщиной.

Их уже ждали, судя по следам в пыли и сильно прогоревшим факелам — ждали долго. Елена разочарованно вздохнула, стараясь, чтобы это прозвучало незаметно. Никакого золота, никакого Императора. Только женщина, старик и какая-то девчонка в мужском платье. При взгляде на женщину захватывало дух. Елена не так уж часто видела бономов, а приматоров вообще никогда — высшая аристократия обитала в иной вселенной. Но хватало одного взгляда, чтобы понять — да, эта дворянка из тех, для кого вертится мир. Она не была ни разодетой, ни украшенной, все скромно и сдержано, как у бедной вдовы — простое черное платье с белыми оборками, пара тонких золотых колец. Не обладала особенной красотой, а каштановые волосы к тому же убраны под шапочку. Но было что-то в осанке и взгляде безымянной аристократки, некая квинтэссенция могущества и власти, по сравнению с которой даже Флесса казалась мещанкой, нахватавшейся обрывочных манер. От ее взгляда становилось не по себе, темные глаза хранили такую концентрацию уверенности в своем праве указывать, что сразу хотелось припомнить, чем ты обязан этой женщине, в чем, не дай господь, провинился и как услужить ей наилучшим образом.

Старик был куда менее колоритен, он представлял собой уже более-менее знакомый Елене типаж потомственного слуги, который вырос при Доме и с детства, что называется, «утратил идентичность», точнее не приобрел ее, растворившись в самоотверженном служении господам.

Девчонка… Нет, не девчонка! Сквозняк, ворвавшийся через заброшенный тоннель, заставил дернуться огонь воскового факела, осветив лицо получше. Мальчишка с тонкими чертами лица и иссиня-черными волосами до плеч, уже почти не ребенок, однако еще не совсем подросток. Чем-то он походил на юного Кристиана Бейла в «Мио, мой Мио», только более испуганного, явно не понимающего, что происходит. Мальчик казался заспанным и был одет как человек, которого поспешно собирали в долгий путь, ориентируясь не на практический опыт, а довольно абстрактное представление о нем. Судя по выражению лица, испуганному взгляду и развороту корпуса, ребенку больше всего хотелось прижаться к матери — фамильное сходство прослеживалось даже в неверном свете факела — крепче ухватиться за юбку. Но маленький дворянин стоически превозмогал недостойные желания. Выглядело это жалко и очень трогательно.

— Ты опоздал, — с ледяным упреком бросила женщина. Говорила она как иностранец, хорошо знающий всеобщий язык Ойкумены, однако даже не пытающийся скрыть акцент. В общем, как Флесса, но еще более выраженной «инаковостью».

— Да, — согласился Раньян, глядя на ребенка. — Были причины.

Как ни странно, похоже, ответ полностью удовлетворил приматессу. Если мужчина сказал, что были дела, значит, они действительно были и действительно помешали. Теперь он здесь и пора действовать дальше. Холодный взгляд женщины скользнул по спутникам бретера как прожектор, все отмечая, ничего не выражая, вернулся к Раньяну. Приматесса поколебалась мгновение, а затем слегка подтолкнула мальчика к бретеру. Ребенок споткнулся, быстро и с панической надеждой глянул на мать и слугу.

— Идите, сын мой, — сказала женщина, и что-то дрогнуло в сердце Елены. — Пора идти.

Ни один мужчина не понял, не прочувствовал бы скрытую в безразличном голосе нотку отчаяния и страха. Но Елена услышала и поняла. Приматесса смертельно боялась — не за себя, за дитя! Боялась и надеялась лишь на бретера. Страх и надежда бились пламенем костра за железной броней выдержки. Только ими сейчас жила незнакомка. Ребенок молча схватил ее за руку, сжал так, что казалось, вот-вот косточки переломятся с отчетливым хрустом.

— Ступайте за мной, юный господин, — хрипло вымолвил бретер, будто сам проникся драматичностью момента. — Надо спешить.

Ребенок молчал, не выпуская материнскую ладонь. Лицо дворянки дрогнуло, чуть поплыло как восковая маска под свечой. Сквозь толщу камня пробивался едва заметный, исчезающий на грани слышимости шум набата, кажется, сейчас звонили все без исключения колокола Мильвесса.

Как ни странно, положение спас Насильник. Он переложил копье в левую руку и обозначил весьма ловкий поклон.

— Идемте с нами, господин, — на удивление мирно и уверенно произнес немолодой грешник. — Ваша мать уйдет другим путем, так безопаснее.

— Да, — торопливо подхватила приматесса. — Мы встретимся позже!

Елене захотелось покачать головой, настолько безыскусным казался обман. Однако сработало. Ребенок еще раз оглянулся, ища поддержку и согласие в глазах матери, очевидно, нашел, потому что выпустил ее руку и сделал неуверенный шаг куда-то между Раньяном и Насильником.

— Ах, простите, где же мои манеры… Буазо цин Туйе, к вашим услугам, — светски представился Насильник. — Почту за честь сопроводить вас, юный господин.

— Идите, — скомандовал Раньян. — Я за вами, мы обсудим с госпожой… ее путь спасения.

Насильник и три бойца окружили мальчика, повели к тоннелю, неторопливо, чтобы не пугать ребенка еще сильнее. Елена чуть замешкалась и увидела, как приматесса передала Раньяну кошелек угловатых очертаний, заполненный, похоже, не только монетами. Видимо дворянка сложила все ценности, что сумела найти. Как будто лишь сейчас заметив кольца, женщина торопливо сорвала их, протянув бретеру. Грималь тактично отвернулся, Елена не стала, рассудив, что представление входит в цену ее помощи.

Аристократка и бретер обменялись несколькими фразами, быстро и как люди, которые давно, хорошо знают друг друга. Елена готова была поклясться, что их связывает нечто давнее, очень крепкое… однако не любовь. А может и она, но чувства отгорели давным-давно. Показалось, что некая важная вещь прошла мимо сознания, что-то вполне очевидное, простое… готовое все объяснить.

Нет, мысль отказывалась ловиться, подсознание не желало делиться секретами. Ладно, будет еще время все обдумать.

— Поторопитесь, — чуть громче обычного сказала аристократка. Ее рука в простой перчатке без кружев и вышивки легла на широкую ладонь бретера в толстой боевой перчатке.

Раньян накрыл ее руку своей, чуть наклонился и что-то ответил. Видимо это «что-то» исчерпывающе завершило разговор. Дворянка пару мгновений испытующе глядела на мужчину немигающим взглядом, на лице ее застыла маска отчужденного безразличия, но в глазах билось неистовое пламя надежды, А затем бретер и женщина, словно по команде, молча повернулись друг к другу спинами, шагнули в разных направлениях. Слуга, который на протяжении всего разговора сохранял молчание, с торопливой угодливостью подал госпоже руку. Хотя нет… не руку. Кажется, он протянул ей небольшую бутылочку в окладе из серебряной проволоки, в такие обычно разливали драгоценный парфюм. Распространившийся запах подтвердил догадку — к запаху горячего воска примешался тонкий и в то же время терпкий, тяжелый аромат, как от пережженных щепок ароматического дерева.

Елена пожала плечами, думая, что хрен пойми этих дворян, нашла время и место душиться… Впрочем, у каждого свои привычки. Лекарка поправила за плечами «вьетнамский сундучок» и пошла вслед за Раньяном. Бретер не обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на загадочную аристократку. Шествие замыкал Грималь. Тяжелая дверь закрылась за ними, оставив наедине с длинным старым тоннелем, приглушенно стукнул засов на той стороне.

Обратный путь показался куда длиннее, однако прервался довольно неожиданно, уже за дырой в стене, когда впереди что-то громко затопало. Раньян отдал факел Грималю, освобождая руки, двое из трех наемных воинов обнажили клинки. Однако на свет вышел не упырь, алчущий людской плоти, а брат Кадфаль. Он тяжело дышал, как человек, что был вынужден сделать тяжелую, непростую работу, а затем сразу, без передышки еще и побегал, не выровняв дыхание. Левое ухо искупителя было порезано, под глазом наливался хороший синяк. Дубина в руках Кадфаля чернела свежепролитой кровью. Похоже, тот, кто причинил брату небольшой телесный ущерб, заплатил кратно сверх того.

— Прям козлы какие-то, — почти беззлобно сказал искупитель, обращаясь к наемным бойцам. — Или вы не в доле?

В следующее мгновение все задвигались, как по команде. Наемники переглянулись, будто единое создание о трех головах, Елена отступила к стене, чувствуя, как давит на спину тяжелый сундучок. Насильник шагнул ближе к ней, держа копье наготове. Грималь отвел в сторону и назад левую руку с факелом, закрывая ребенка. Движение прекратилось так же, как и началось, то есть для всех разом. Наступила пауза длиной от силы пару мгновений, которая, однако, тянулась, будто целый век. Елена как раз подумала, что вероятно, не поняла какую-то важную вещь, когда началось.

Один из наемников метнулся к Раньяну, выхватывая меч, очень быстро, со сноровкой искушенного десятками схваток бойца, но бретер оказался еще быстрее. Он шагнул навстречу убийце, выбросил вперед левую ладонь, в противоход рвущемуся из ножен вражескому клинку. Удар по оголовью рукояти не дал вытащить меч из ножен, а правой рукой Раньян уже заносил кинжал с не длинным, но очень широким клинком. Один удар сердца — и страшный удар сверху вниз вбил кинжал по самое перекрестие чуть выше скрытой под курткой кольчуги, бросив незадачливого убийцу на сырой камень пола. Грималь тут же протянул господину «турнирный» меч.

Второй наемник-предатель замахнулся экономно и нешироко, скользнул вперед правильным шагом. Третий, как тень, двигался за левым плечом спутника, готовясь поддержать атаку. Они совсем не обращали внимания на Кадфаля, оставив его за спиной, а искупитель, в свою очередь, не спешил вмешиваться в поединок. Как и Насильник, опустивший копье, чтобы отгородить от побоища Елену, словно провел стальную черту, пересекать которую не рекомендовалось.

Раньян перехватил левой рукой собственный клинок в положении «полумеч», взял как дубинку, за два конца. Чуть отклонился назад и принял вражеский удар на середину меча, крест-накрест. Громкий звон пошел гулять под сводами тоннеля, а бретер, продолжая движение и не меняя хват, резко дернул правой рукой с зажатой рукоятью. Сделал мощное круговое движение изнутри наружу, буквально сметая набок чужой клинок. Наемник оказался полностью раскрыт, с мечом, уведенным далеко на левую сторону, а бретер с короткого подшага ударил «турнирным» сверху вниз, словно копьем, между шеей и плечом.

Третий наемник не дрогнул и попытался достать Раньяна, однако ему не хватило пространства для маневра, не получилось обойти раненого коллегу. Бретер шагнул еще левее, закрываясь телом еще стоящего на ногах предателя. Одним рывком освободил увязший в плоти клинок. Второй наемник был еще жив, потому что — эту мудрость Чертежника Елена помнила хорошо — люди умирают сразу лишь в театре и легендах. Раненый зажал перчаткой рану и даже попытался достать бретера, но медленно и слабо. Раньян не дал закончить прием и ударом от груди вперед вогнал в глаз противнику перекрестие меча.

Уже второй мертвец осел на каменный пол. За спиной Грималя надрывно расплакался ребенок. Слуга не пытался вмешиваться, держа факел, как статист-осветитель. Кадфаль наблюдал за схваткой, приподняв брови, с видом искушенного знатока. Елена открыла рот, чувствуя не страх, но скорее экстатический восторг, почти благоговение, смешанные с завистью. Место и время были, скажем прямо, неподходящие, но женщина залюбовалась бретером. Она слышала много удивительных слухов о мастерстве Чумы, однако впервые увидела, как легендарный фехтовальщик сражается по-настоящему. Шарлей-Венсан в бою двигался не так уж и быстро, но экономно, всегда безупречно и правильно, воплощая идеал Чертежника «своевременность важнее быстроты». А Раньян оказался именно быстр, дьявольски быстр, словно черный тигр. Только благодаря году ученичества у Фигуэредо Елена вообще понимала, что происходит.

Запахло свежепролитой кровью, остро и сильно. Казалось, что стены, знавшие лишь сырость и затхлый воздух, жадно смаковали аромат недавней смерти, спеша напиться им впрок. Третий и последний наемник застыл, как змея перед броском, лишь мелко-мелко дрожал в его руках слегка изогнутый клинок длинной сабли. Раньян перехватил меч традиционным образом, но в зеркальной позиции, как левша, разбивая привычную для оппонента схему приемов. Стальные острия финтили, рисуя в полумраке сложные кривые, прощупывая оборону. Оба противника намеревались сыграть классически, по принципу «отбив-контратака» и теперь старались вызвать оппонента на опрометчивый удар, заставить раскрыться и сделать ошибку.

— Боже мой, — прошептала Елена, понимая, что видит настоящее Àrd-Ealain, Высокое Искусство Смерти.

Внезапно Раньян цокнул языком, и будто повинуясь заранее условленному сигналу, Грималь взмахнул факелом, заставив тени метнуться клочьями перепуганной тьмы. Меч в руках наемника дрогнул, и Раньян, пользуясь секундным замешательством, напал… Нет, лишь обозначил нападение, провоцируя. Предатель, торопясь, ударил сбоку, параллельно земле, Раньян подставил меч в жестком отбиве и, фактически зажав сталь противника в угол между клинком и гардой своего «турнирника», не расцепляя клинки, ответил уколом в лицо. Металл с визгом скользнул по металлу, высекая быстро гаснущие искры. Наемник отшатнулся, стараясь избежать острия, споткнулся о труп, потерял темп и ритм. Второго шанса Раньян ему не дал, подступил, держа меч очень высоко, рукоятью на уровне лица.

Удар сверху вниз, практически без замаха, за счет рычага длинной рукояти пришелся в лоб. Рана была не смертельна и даже не опасна, но шокировала, залила глаза кровью. Все в то же плавном и неотвратимо-быстром ритме фехтовальщик поднял меч еще выше, параллельно земле, как вертолетный винт и ударил сбоку, все так же, рычагом, используя левую руку под гардой как ось разворота меча. Клинок разрубил противнику ухо, добавил крови, а также, скорее всего, сотрясение мозга. Во всяком случае, наемник беспорядочно и не прицельно взмахнул клинком, рубя вслепую. Третий и последний удар бретер нанес уже с хорошим замахом, сверху вниз, присев на пружинистых ногах, чтобы добавить мощь удару. Разрубил череп до зубов вместе с толстой войлочной шапкой. Елена даже вспомнила, как называется удар — «достойный поклон Смерти».

За все время скоротечной схватки никто не проронил ни звука, противники берегли дыхание, сражались и умирали молча, будто не осмеливались осквернить красоту поединка ничтожными словами. Третий убийца повалился навзничь, присоединившись к двум напарникам, чьи тела уже остывали.

Глава 29

От чего сбежали крысы

Раньян быстро отступил к стене, так, чтобы в случае чего прикрыть и слугу с ребенком.

— Мое почтение, — как ни в чем не бывало, заметил Кадфаль. — Красота! Прям как в старые времена возвратился.

— Собрат бретер? — отрывисто спросил Раньян, дыша часто и ртом, как человек после хорошей пробежки.

— Нет, я по другой дорожке шел. Бери тяжелее, молоти посильнее.

— А, солдат. Немного же от вас толку, — кинул обвинение Раньян, все еще готовый к продолжению схватки, уже с искупителями.

— Я же сказал, мы с ней, — напомнил Кадфаль. — Не с тобой. Если бы она за тебя вступилась, мы бы ее прикрыли, заодно и тебя. А на нет, уж не обессудь.

Раньян пару мгновений поразмыслил над услышанным и вдруг опустил меч со словами:

— Справедливо.

Он вытер клинок о плащ одного из убитых, попутно спросив:

— Что впереди?

— Там уже не пройти, — лаконично сообщил искупитель.

— Все переметнулись? — казалось, бретера совсем не удивило и не огорчило коллективное предательство нанятых профессионалов.

— С лампой ты прокололся, — вполне миролюбиво сообщил Кадфаль, осматривая дубину. — Но думаю, прокусили тебя они еще раньше.

Елена осознала, что тесно прижалась к щербатой стене, чувствуя, как больно упирается в спину твердое дерево сундучка. Слова брата для нее смысла не имели, однако, похоже, бретер все прекрасно понимал.

— За кого они теперь?

— За себя. Вас в расход, товар перепродать.

Раньян выругался, лаконично и устало.

— А ведь лучшие из лучших, — зло проворчал он.

— Суровая правда жизни, — развел руками Кадфаль. — Остальные ведь еще хуже. Могли кинуться сразу всей кучей. Было бы сложнее.

Елена с трудом отлипла от стены и подумала, что неплохо бы успокоить мальчишку.

— Понятно, — Раньян склонил голову, повел вбок, будто готовящийся к броску бойцовский кабан. — Что ж, найду всех. Мир невелик.

От скупого обещания, лишенного вычурности и громких слов, ощутимо повеяло могилой, но мысли бретера уже перешли к другому.

— Прорываться имеет смысл? Ты их сильно проредил?

— Не очень. Двух в землю. Остальным есть о чем подумать и чем заняться. Но тюрьму громят, — искупитель говорил короткими фразами, все еще тяжело отдуваясь. — С душой громят!

— Кто?

— Бог знает. Но сработаны хорошо, сбиты в банду, действуют по плану и команде. По-видимому, кто-то хочет, чтобы ни один бандит на волю не вернулся. Там уже не пройти.

— Ни вперед, ни назад, — задумчиво выдал Насильник, проводя кончиками пальцев по лезвию наконечника копья.

— Вы с нами? — отрывисто спросил бретер, опустив меч.

— Мы с ней, — заляпанная кровью и мозгами палица Кадфаля указала на Елену.

Женщина, тем временем, присела на корточки, стараясь утешить мальчика. Елена понятия не имела, как успокаивать насмерть перепуганных детей, да еще в подобных обстоятельствах, но старалась, как могла. Вышло плохо, ребенок смотрел расширенными глазами на мертвецов и молчал.

— Хель, — негромко сказал Раньян. — Хель! — повторил он громче, увидев, что женщина не слышит, поглощенная заботой о ребенке.

Елена молча повернулась к нему.

— Выхода нет, — сумрачно произнес бретер. — Нас теперь слишком мало, чтобы пробиваться с боем хоть вперед, хоть назад. Остался лишь один путь…

Ее замутило от одной лишь мысли, что предстоит шагать по липкой плесени, дышать воздухом со спорами белесой гадости. Однако единственной альтернативой, похоже, была очередная схватка. И, судя по всему, спутники оценивали шансы на успех скептически.

— Куда он ведет?

— Понятия не имею. Во всяком случае, в сторону от чужих мечей. Пройдем — узнаем.

— Дай руку, — шепнула Елена мальчику. — Держись крепче и с тобой ничего не случится.

Тот неожиданно быстро послушался, вцепился в предплечье Елены тонкими пальцами как лемур за ветку. Глядя на ладони мальчишки, женщина мимоходом подумала, насколько же у нее загрубели руки за минувшие два года…

Кто ты, перепуганный малыш? Кому понадобилось вытаскивать тебя из готового залиться кровью города?

— Идем, — сказала она, от души надеясь, что прозвучало уверенно.

— Зажигай, — отрывисто приказал Раньян слуге. Тот снова без единого слова отбросил почти прогоревший факел и затеплил магическую лампу. Ту самую из-за которой, если верить Кадфалю, все и началось. Что же в ней было такого особенного? Непонятно… Лампа была, похоже, старой, Елена опытным взглядом человека с Пустошей отметила, что светить ей от силы пару часов, ну может чуть больше. Грималь снял и отбросил медную решетку, дабы ничто не ослабляло мертвенный, неестественно ровный свет.

Против ожиданий, идти по боковому ответвлению оказалось не сложно. Первые метров двадцать сильно мешали обломки кирпичей, затем они постепенно исчезли, уступив каменным плитам с очень точной подгонкой друг к другу. Создавалось впечатление, что некогда планировалось соединить два тоннеля, однако работу бросили почти у самого завершения, после все же вернулись, довершили, а затем оставили вторично.

Проход расширялся, переходя во что-то наподобие сильно вытянутого зала с двойным рядом колонн. Похоже, когда-то здесь был склад. Судя по легкому сквозняку, где-то впереди ждал выход или, по крайней мере, обширное пространство. Грималь ступал аккуратно, удерживая лампу. Синеватый свет выхватывал из тьмы проржавевшие крюки для факелов, остатки деревянных стоек, прогнивших до состояния липкой трухи. И везде была уже знакомая плесень.

— В какую сторону идем? — осведомилась Елена, не выпуская руку мальчишки. Тот доверчиво вцепился в нее и шагал вперед, стараясь подладиться под широкие шаги высокой женщины. А Елена все никак не могла понять, что ей здесь не нравится. Ну, помимо опасности, убийств, врагов, давящего подземелья и так далее.

— Понятия не имею, — огрызнулся бретер, но спустя мгновение дополнил более вежливо. — Кажется, в сторону устья реки. Если повезет…

Он то ли осекся, ухватив какую-то иную мысль, то ли просто не закончил фразу, боясь сглазить.

— Эта дрянь даже не липнет, — буркнул Кадфаль, поднимая и рассматривая подошву. — Прям пух какой-то!

Трогать гадость Елена категорически не хотела, субстанция и в самом деле казалась странной. Вроде и липкая на вид, но притом лохматящаяся нитями, словно кокон какого-нибудь шелкопряда. Как будто…

— Крыс нет, — тихо сказал Грималь. Кажется, то были первые слова, что прозвучали из уст боевитого слуги.

— И вправду нет, — согласился Кадфаль. — Но видать и не живут. Что им тут жрать?

— Крысы везде есть, — не согласился Грималь.

Ее не покидало чувство, что где-то и когда-то Елена подобную плесневидную хрень уже видела. Чувство крепло и развивалось, подсказывая, что надо подумать еще немного — и осознание всенепременно явится.

— Стоять! — гаркнул бретер одновременно с явлением осознания.

Прозвучало это настолько резко и жутко, что маленькая процессия замерла, как единое существо. Впрочем, Елене и команда-то не потребовалась, чтобы замереть и крепко прижать к себе мальчика. Он словно того и ждал, обнял ее за талию, прижался лицом к ноющим от побоев ребрам, словно надеясь укрыться от ужасов подземного мира. А женщина думала о том, что теперь понятно — куда исчезали тюремщики с нижних ярусов. И почему здесь нет крыс.

«Ох, как же мы попали!.. как же мы попали…»

— Не двигайтесь, — прошептал бретер в такт ее мыслям. — Во имя Господа, ни звука, ни шага!

В тишине остро и резко звучали падающие капли. Влага конденсировалась на высоких сводах и стучала о каменный пол. Капель сбивала с толку, искажала звуковой фон, маскируя остальные звуки, но Елена готова была поклясться, что где-то совсем рядом что-то прошуршало, быстро и одновременно тяжело. Как будто с силой протащили тяжелый и большой мешок.

— Это не плесень, — решился нарушить тишину Кадфаль, впрочем, негромко, очень даже негромко.

— Это паутина, — прошептал в ответ Раньян, развеяв отчаянную надежду Елены, вдруг она все же ошиблась?

— Что-то много паучков ее сплели, — усомнился Кадфаль, озираясь и покачивая дубиной.

Грималь поднял лампу повыше и сжал покрепче, стараясь достать магическим светом до самых дальних уголков длинного зала-коридора. Мешали колонны, они как часовые вставали на пути магического света, открывая широкие полосы теней. И в этих полосах таилось нечто. Оно оставалось невидимым, однако являло себя в едва заметном шорохе, легчайшем стуке и скрежете — будто концом реберной кости провели по шершавому стеклу. И в ощущении смертельной опасности, которое разливалось по залу, как чернила из каракатицы.

— А их не много, — Раньян поднял меч. — Он всего один…

— Серая Тень, — выдохнула Елена одновременно с бретером.

И будто отвечая их голосам, за колоннами одна из теней двинулась, перебрала клочьями тьмы вместо ног, двигаясь к людям и вбок, обходя добычу по дуге.

Елена торопливо вспоминала то, что слышала о Тенях. Кто-то говорил, что твари — хищники одиночки, кто-то считал, что порождения Сатаны живут небольшими прайдами. Были и те, кто утверждал, что многолапые уроды появляются сразу целым выводком и со временем начинают пожирать друг друга, пока не останется лишь один, который может прожить десятилетиями, не прекращая расти.

В отличие от большинства порождений Катаклизма Тени редко находили приют в пещерах. Как правило, хищник занимал охотничью территорию, покрывая землю чем-то вроде сигнальной паутины, плохо видимой в солнечном свете и совершенно невидимой ночью. Паутина не липла, однако надежно указывала затаившейся твари на приближение добычи.

Теней можно было убить или поймать, за ними даже охотились самые отчаянные и привилегированные бригады «смоляных», чтобы продавать на фермы паучьего шелка, однако без потерь обходилось в исключительных случаях. Как правило, команда теряла самое меньшее до четверти состава. Сейчас ужасающей твари противостояло всего лишь шестеро, а если считать только боеспособных, то четверо.

Откуда взялось чудовище? Надо полагать, сбежало с какой-то шелковой фермы, затаилось в брошенных подземельях, осторожно выползая на охоту. Вот ведь угораздило столкнуться…

— Грималь, держишь свет, — тихо командовал Раньян. — Что бы ни случилось. Только свет.

Слуга кивнул. Да, это было разумно, со светом шансы хоть и были исчезающе малы, но все же были. А без света из подземелья не выйдет никто.

— Кадфаль… — Раньян замешкался, всматриваясь во тьму на краю освещенного пятачка. Сейчас радиус действия лампы казался удручающе малым. А быть может, она просто слабела, исчерпав магический заряд. Или же ее глушила тварь?..

— Я его прикрываю, — понял искупитель и стал ближе к Грималю.

Насильник без команды и без слов перехватил копье, готовясь защищать Елену.

— Пойдем.

Кто это сказал, Елена не поняла, однако послушно двинулась вслед за Раньяном. Ей было не просто страшно. Страх — чувство понятное, объяснимое, знакомое, наконец. Умереть — страшно. Попасть в руки бандитов — страшно. Встретиться с воином-магом — страшно. Все это понятные и очевидные страхи, осязаемые, очевидные. Но закончить жизнь в челюстях арахнида-переростка в забытом подземелье, где никто даже костей твоих не найдет… Кстати, а после Тени остаются кости?.. Все это было неправильно, фантастично, ненормально, как в итальянских фэнтези-фильмах давней эпохи видеокассет. Но рваная, будто сшитая из клочьев тьмы фигура, двигающаяся чуть дальше световой границы, казалась вполне настоящей.

— Ближе друг к другу, — негромко вымолвил Раньян. — Или растащит поодиночке. Не бежать и не останавливаться. Если пойдем слишком быстро, решит, что убегаем. Тогда нападет сразу.

Паутины становилось все больше, видимо логово паука уже близко, все кругом было покрыто наростами белесо-желтоватого цвета. Кое-где под мохнатой пленкой угадывались вытянутые свертки, неприятно похожие на тела в саванах. Вероятнее всего это и были трупы несчастных, захваченных монстром в охотничьих экспедициях к нижним ярусам тюрьмы. Странно, все говорили, что Тени именно пожирают добычу, но эти тела казались замотанными в паутину как у обычных мухоедов.

В тенях что-то хлюпнуло, зачавкало, будто кто-то пытался хлебать жидкость через вытянутые трубочкой губы. Елена хотела сбросить прямо на ходу медицинский сундучок, уже двинула плечом, освобождая широкую кожаную лямку, но в последний момент остановилась. Бросать поклажу имело смысл при бегстве или в драке, а при сложившихся обстоятельствах и то, и другое казалось бессмысленным. Может все же удастся отбиться и на руках окажутся раненые…

Сильно мешал спасаемый ребенок, вцепившийся в ногу утешительницы. Елена проклинала себя за то, что не догадалась взять оружие у какого-нибудь мертвеца. Даже не подумала об этом, чувствуя себя под надежной защитой искупителей. А теперь у нее из оружия только нож, и скотине во тьме можно разве что каноничное «пол-второго!» сказать.

— Выведите его, — тихо сказал, почти попросил бретер. — Выведите обязательно. Если со мной…

Он не закончил. Сначала Елене показалось, что у бретера просто перехватило дыхание, спустя мгновение она сообразила, что Раньян просто услышал раньше нее, как тварь снова зашевелилась, заскребла по камню, двигаясь параллельно и наперерез. Магический свет высветил конец зала, переходящий в новый тоннель, достаточно узкий, едва паре человек разойтись. Если удастся дойти, надо будет защищаться только с одной стороны, длинный меч Раньяна и копье Насильника помогут держать скотину на расстоянии.

В следующий момент Тень выступила из тьмы, преграждая путь.

Елена ожидала увидеть что-то вроде Шелоб из фильма ПиДжея, но полумагическая тварь не походила вообще ни на что, виденное или представимое женщиной. Оно было многолапым, однако явно не стояло в родстве с арахнидами. Ужас наводила одна лишь мысль о том, что могло стать основой подобного создания, из чего столетия назад магический взрыв Катаклизма сотворил… это.

Мешковатое тело, будто сшитое из нескольких бурдюков, было обтянуто розоватой и вислой шкурой, как у свиньи. Лап оказалось не меньше десятка, но длинные, тонкие конечности с угловатыми суставами совсем не по-паучьи обвивались канатами мышц. Каждая «нога» шевелилась как будто сама по себе, живя собственной волей, пребывая в постоянном движении, но все вместе они плели неустанный и зловещий танец вполне целеустремленного движения.

Челюсти казались паучими, но только на первый взгляд. Как таковых жвал у твари не было, вместо них шевелилась бахрома из нескольких толстых и коротких щупалец, покрытых какими-то сфинктерами безмерно отвратного вида. Над «ротожопами» возвышалась башка, похожая на толстый гриб, ее окаймлял ряд неровно посаженных и вполне человеческого вида глаз, которые моргали без всякого порядка. Одни реагировали на свет, сужая зрачки, другие бездумно пялились, застыв в орбитах. И чудовище дышало, то есть имело настоящие легкие. Дыхание сипло, как у астматика, вырывалось откуда-то из-под ротовых щупалец, заставляя колебаться белые пленки на полу.

— Ну и урод же ты! — прошептал Кадфаль, поднимая палицу.

— Не смотри, — дрожащими пальцами Елена закрыла лицо мальчишке, прижала к себе. — Не смотри, малыш, это просто дурной сон…

Раньян молча выставил меч вперед, отставил правую ногу, как охотник, готовый принять на рогатину крупного зверя.

— Я грешник, деяния мои оскорбляют дар жизни, что подарил Отец, — очень тихо и со священным благоговением заговорил Насильник. Судя по тону и ритму, он читал какую-то молитву, но Елена никогда не слышала ничего подобного, хотя основные речитативы церкви Пантократора на слух уже выучила.

Кадфаль при звуках голоса товарища выпрямился, расправил плечи, как будто слова наполняли его душу храбростью, смывали накипь страха.

— Он дал мне свободу и волю, он открыл мне путь к благости и раю, но выбрал я грех, скверну и ад, — с неистовой энергией вещал Насильник. — Я раскаялся и стал на путь искупления, но благие деяния мои ничтожны и скудны, как огонек свечи во бесконечной тьме.

Раньян скривился в молчаливой гримасе, ничего не сказал. Бледное лицо бретера почти ничего не выражало, но чуть согнутая, напряженная фигура говорила сама за себя. Раньян готовился и к бою, и к смерти.

— Когда я умру, встретят меня тени всех, кому я причинил боль и зло. Они упрекнут меня и сочтут дурное, не упустив ничего, ибо мертвые помнят все. А затем бросят душу мою в зловонный ад. Но я приму удел свой в благодарном смирении, потому что лишь в раскаянии — надежда прощения. А кто желает уравновесить весы добра и зла, тот кладет на чашу камни против снежинок. Ибо лишь Господь ведает беспристрастную меру.

— Мы Искупающие. Мы готовы к смерти, — могучий бас Кадфаля соединился с высоким тенором Насильника, и два голоса зазвучали воедино под сводами рукотворной пещеры.

— Мы видим Зло и мы встречаем его без страха! — взывали Кадфаль и Насильник, так, что казалось, вибрируют сырые камни, столетиями не знавшие людской речи. — Ибо лик его ничтожен и не страшен в сравнении с нашими грехами! А боль смерти ничто по сравнению с муками нашей совести, дарованной Господом!

— Иди сюда, лысая падла, сейчас я тебя отдеру этой волшебной палочкой, — прорычал Кадфаль, поводя головой и растягивая шею как палач перед решающим ударом. И сразу добавил, обращаясь к Насильнику. — Заходи сбоку, когда на меня навалится, коли со всей дури. Люнна, как начнется, хватай мальца и беги с фонарщиком. Во имя Господа, у вас будет шанс!

Они встали плечом к плечу, Кадфаль в центре и впереди, словно приглашая начать с себя. Справа Насильник, слева Раньян. И пошли, шаг за шагом, наступая. Елена поднатужилась и взяла мальчишку на руки, чувствуя, как затрещал позвоночник под тяжестью сундука и ребенка. Молчаливый Грималь замыкал шествие, держа лампу над головой едва ли не на вытянутых пальцах, чтобы как можно лучше осветить поле боя.

— Клевия, наконец-то, — с отчаянной, какой-то горячечной исступленностью пробормотал Насильник, обращаясь к тому, кого не было в подземелье и, как подозревала Елена, в мире живых. — Мой час пришел…

Копейщик сдвинулся чуть дальше в сторону, занося оружие над головой, провоцируя ударить в неприкрытый живот. Раньян в свою очередь шагнул левее, сгорбился, едва ли не прижав оголовье рукояти к груди, чтобы противник в любом случае напоролся, даже если руки не выдержат. Кадфаль топал себе вперед, как дестрие, с обманчивой тяжеловесностью, готовый в любой момент сорваться на стремительный рывок.

И хотя момент был удивительно неподходящий, Елена подумала — какие лютые грехи искупают два неслучайных попутчика? Что за жуткие деяния отягощают совесть Кадфаля и Насильника, если сейчас они почитают за славный удел гибель от адской твари?

Женщина пошла вслед за маленьким строем из трех бойцов, навстречу кромешному ужасу, потому что оторваться от настоящих живых людей казалось еще более страшным. Позади сопел и шумно ступал Грималь, который, похоже, устал держать лампу на весу, но стоически превозмогал.

Тень приподнялась на всех «ногах» сразу, благодаря их неустанному движению казалось, что кошмарное создание нетерпеливо пританцовывает. Ротовые щупальца выпрямились, жадно распяливая воронки кожистых отверстий, похожих на гнойные язвы. И…

… шагнула в сторону, точнее переместилась. Сложно говорить о шагах применительно к созданию, которого несет сразу много суставчатых лап с несинхронными движениями. Тень сдвинулась в сторону, пытаясь обойти Насильника. Обогнула колонну в движении одновременно тяжелом, что понятно для твари весом в несколько центнеров — и ловком, показывающем ужасающую силу тонких на вид лап. Когти, похожие на крабьи шипы, царапнули по камню с пронзительным скрежетом, как стальные.

— Стоять! — приказал Раньян.

Елена прижала мальчика теснее, встала за спину Кадфалю. И как будто в такт ее движению, Тень сделала еще пару дерганых шагов, снова в полукружье. Дыхание твари участилось, щупальца дергались, словно их притягивало к людям невидимой нитью. Капли вязкой пузырчатой слизи, похожей на слюну, часто падали на затянутый белесой пленкой пол.

— Теснее строй, — приказал Раньян. — И шагом.

Тварь отступила, недовольно плюясь. Теперь группа буквально развернулась на сто восемьдесят градусов. Чудовище уже не преграждало дорогу, а шло по пятам. Елена же и Грималь возглавили шествие.

Елена не чувствовала рук, только впавший в ступор мальчишка тяжело и горячо дышал ей в ключицу. В голове билось услышанное некогда то ли по «Нэшнэл Джеографик», то ли еще где-то: примитивное существо вроде крокодила атакует всегда, однако охотники с высокоорганизованным мозгом — кошачьи, псовые — более осторожны и разборчивы. Хищник должен учитывать, что, будучи ранен, он уже не сможет охотиться в полную силу и скорее всего, умрет от голода. Потому естественная добыча это слабые и больные. Каждая охота — измерение силы жертвы, ее воли к борьбе. Если риск велик, лучше отступить, поискать другое мясо. Да, Тень способна убить их всех, но у этой охоты будет цена и, судя по решимости мужчин с оружием, она окажется немалой.

Вопрос в том, ведет псевдоарахнида голый паучий инстинкт? Или существо с мышцами и легкими имеет соответствующий мозг, способно соизмерять цель и опасность, делать какие-то выводы…

И есть ли в уродливой башке вообще какой-то мозг.

— Идем спокойно, — сказал Раньян, и голос его звучал ровно, как будто бретер всего лишь готовился к очередной дуэли на темной улице под всевидящей луной. — Идем ровно. Поспешим — умрем.

— Стойте, — неожиданно попросила Елена, и Кадфаль сбился с ритма, чуть не споткнулся, громко хлопнув подошвой старого ботинка о камень.

Брызги паутинной плесени разлетелись как плевки, волна прошла по белесой пленке, качнув один из «свертков». Оболочка лопнула, из прорехи оскалилось лицо сильно обгрызенного трупа без нижней челюсти. Тень качнулась вперед, булькая и шипя, Раньян и Насильник молча, в унисон выбросили перед собой оружие, будто приглашая напороться на заточенную сталь. Чудовище отступило, не спуская моргающих глаз с такой близкой и желанной добычи.

— Оно того стоило? — не оборачиваясь спросил, вернее злобно прошипел бретер.

— У тебя дрожат руки. Опусти лампу, — приказала Грималю Елена. — Неси мальчишку, я возьму свет.

Никто не возразил, никто не вымолвил ни слова, пока женщина и боевой слуга выполняли обмен. Грималь скупо выдохнул с облегчением, когда взял ребенка, куда более тяжелого, нежели чародейский шар, но и более удобного в переноске. Елена покрепче взяла холодный шар бледно-синего стекла и подняла его над головой, отметив, что свет и в самом деле угасает. Наверное, где-нибудь с полчаса и все, дальше придется что-нибудь жечь. Конечно, обмотанная вокруг меча одежда тоже горит, однако недолго, так что лучше бы поскорее найти выход.

— И… пошли, — сказала она, поворачиваясь спиной к мужчинам и Тени, шагнула вперед, к черному зеву нового тоннеля. Обнадеживало то, что там, казалось, паутинной плесени было поменьше. Тварь за спиной булькала и жадно сопела, как старик, шумно шлепающий вислыми губами над миской с жидким супом.

Елена не оборачивалась, целиком сосредоточившись на шагах и лампе. Теперь она сжимала в руках жизнь всей компании. Женщина запретила себе думать о том, что происходит за спиной, постаралась отгородиться, запереть слух. Отказалась слышать короткие возгласы переговаривающихся воинов, жадное хлюпанье и скрежет когтей по неровному камню.

Только шаги, размеренные, осторожные, ритмичные. Если бы не наука Чертежника, она, скорее всего, упала бы, но поставленная техника правильных Шагов уберегла от несчастья. Нога вверх, нога вниз, без усилия, притягиваемая гравитацией. Не надо прикладывать лишних усилий, пусть сила земли сделает работу. Носок приподнят, так что не споткнуться. Серединная точка всего тела плывет, скользит как легкий цветок на воде.

Шаг за шагом. Ровно и спокойно.

«Спасибо, Фигуэредо. Я ненавидела тебя при жизни, не буду скорбеть о смерти. Но твоя наука спасла мне жизнь уже трижды»

Шаг, еще шаг. Не слушать, не думать, не бояться. Она все равно ничем не поможет, если чудовище нападет. Битва — дело Искупителей и бретера, готового сражаться до последнего вздоха за своего маленького «клиента». А ее задача — дать им свет, сохранить лампу, потому что тьма и смерть сейчас одно и то же.

Она вошла в медитативный ритм, отмеряя шаги, сосредоточившись на аккуратном передвижении и удержании гаснущей лампы. Казалось, вселенная движется вокруг нее, будто женщина с лампой превратилась в центр мироздания. Единый ритм шагов, подземелья, Города, Ойкумены… Все было связано неисчислимыми нитями, все едино в бесконечном ритме вечного движения.

«Уходи, сегодня мы не твои» — удивительно трезво и ясно подумала Елена. Мысль засияла в сверкающем, великолепном одиночестве чистого разума, свободного от страха и сомнений. А затем продолжилась, складываясь в кристально прозрачный приказ-просьбу:

«Уходи, несчастное, изувеченное дитя страданий. Обратись к тем, что пойдут за нами»

— Ушло.

Она вздрогнула, разом выйдя из блаженного ритма. Руки застыли в судороге, Елена уронила бы лампу, не прими светильник брат Кадфаль. Синий шар почти угас, теперь он светил на последнем издыхании, как ультрафиолетовая лампа.

— Тварь ушла.

Боль в измученном теле проснулась и закусила нервы, играя мелкими острыми зубами. Сундучок за спиной учетверился в тяжести, пригнул к земле, как самая тяжелая в мире кольчуга. Женщина застонала, осела в крепких руках кого-то из попутчиков. Видимо закончилось действие эликсира, что поддерживал разум и тело после резни в доме Баалы. Раньян говорил, что действия жидкости хватит до утра, неужели рассвет уже близко? Сколько же времени они провели под землей?

— Здесь есть выход. Мы спасены, Хель.

Спасены, это хорошо… как же хорошо просто лежать в чужих объятиях без желаний, без мыслей, без страха.

«Хель»

Значит, ее держит на руках Раньян. Бретер по прозвищу Чума, величайший боец в своем поколении, тот, кто может схватиться с тремя убийцами, перебить их быстрее, чем длится самая короткая молитва. Удивительно, как руки, отнявшие столько жизней, могут быть такими…

Такими…

Эту мысль она уже не стала думать, оставив растворяться в бездумье как медовую каплю в чашке горячего отвара. Елена уплывала в сон без сновидений, слыша только назойливый, беспокоящий звук, что никак не давал ей заснуть. Звон множества колоколов, далекий, но в то же время пронзительно-ясный, отделенный не толщей земли, но большим расстоянием.

Набат. Тревожный набат, вестник беды.

Елена снова вздохнула и окончательно лишилась чувств.

Глава 30

И ад пойдет за нами

Качка, равномерная и узнаваемая. Скрип. Еще скрип, уже другой, более «веревочный». Третий. Весь мир нашел воплощение в звуках и немилосердно скрипел. А еще плескал мелкими волнами. И пах водой. То был не привычный запах морской соли, однако спутать его с чем-либо другим не представлялось возможным. Кругом расстилалась гладь пресноводного моря, глубоко вонзившегося в тело континента. Значит — корабль.

Оставалось лишь раскрыть глаза, чтобы удостовериться в безгрешности слуха и обоняния. Но смотреть и вообще что-либо делать совершенно не хотелось, тем более, что замученное тело, несмотря на отдых, отзывалось болью на любое движение. Лежать под войлочным покрывалом оказалось приятно и тепло. Щеке, правда, было жестко, кажется, под голову Елене подложили канатную связку с колючими волосками. Но это было малым злом по сравнению с возможностью лежать и отдыхать, отдыхать…

Рядом кто-то негромко говорил на два голоса. Один показался смутно знакомым, другой принадлежал не то ребенку, не то писклявой девушке. По-прежнему не раскрывая глаз, Елена плотнее завернулась в покрывало, с сожалением почувствовала, что сон таки бежит, ускользает, как медуза сквозь пальцы — вроде и чувствуешь, а удержать нельзя. Лежать просто так казалось глупым, да и голод внезапно напомнил о себе, прижав пустой желудок. Елена решила, что пора вставать. Открыла глаза, посмотрела вокруг.

Да, корабль, скорее кораблик, что-то вроде большой шлюпки с пузатым корпусом и одной мачтой. Типичный каботажник, рассчитанный на четыре-пять дней автономии, способный идти под парусом и немного на веслах. Внимательный осмотр показал трех членов экипажа, которые, судя по виду, эффективно совмещали рыболовство с мелким пиратством и контрабандой. Очень колоритные рожи, одетые пестро, почти как солдаты, без какой-либо возможности определить происхождение. Физиономии моряков не выражали ни капли энтузиазма относительно рейса и пассажиров, но держались «контрабандьерос» мирно. И еще их было маловато для такого судна, требовалось хотя бы шесть человек. Может быть остальные под палубой. А может и под водой… Да, из мертвецкого подземелья на корабль — Елена подумала, что многое пропустила в период сна-обморока.

Почти у самого носа на чем-то вроде гребной скамьи сидели Раньян и спасенный ребенок. Они тихо переговаривались, сблизив головы, бретеру с его ростом пришлось низко наклониться. Мальчик был ужасно печальным, недавние слезы промыли дорожки на грязных щеках. Оба искупителя примостились на корме, у руля. Кадфаль с аппетитом грыз кусок солонины, Насильник, судя по жестам и благочестивому виду, читал проповедь рулевому, тот казался несчастным и стоически внимал речам, косясь на искупительное копье. Грималь спал у борта, завернувшись в плащ.

Близился рассвет, значит, прошло всего лишь несколько часов. Ветер морщил водную гладь, рождал множество мелких волн, которые обещали разрастись нормальным штормом ближе к полудню. Ну да, зима, время непогоды и бурь. Луна потихоньку закатывалась, окрашивая небо в серебристо-молочные тона. Солнце еще скрывалось за горизонтом, но уже выбрасывало перед собой лучи — предвестники грядущего рассвета. Это совмещение порождало удивительно теплый и красивый оттенок неба над линией горизонта — карамельная охра, которую хотелось лизнуть, почувствовать на языке сказочную сладость.

Все-таки что-то здесь странное творится с небесными телами… Неправильное, хаотическое перемещение солнца и луны, как будто планета не движется по нормальной и заданной на миллионы лет траектории, а крутится в системе трех тел без четкого ритма. Но почему тогда в остальном строго соблюдается смена дня и ночи, сезонов и времен года?

И планета ли здесь вообще? В конце концов, если есть магия, почему бы не быть и краю земли…

Елена шевельнулась под тяжелым покрывалом, осторожно растягивая мышцы. Сломанные ребра и ушибы запротестовали болью, но терпимо. Увидев, что странница проснулась, один из контрабандистов молча подал ей мятую оловянную кружку с водой. Только сейчас Елена поняла, что ее страшно мучит жажда, высунула руку из-под войлока, взяла кружку и проглотила содержимое в несколько жадных глотков. Голод остался, но с едой женщина решила обождать, пока не прояснится дальнейшее. На душе воцарилось некоторое умиротворение, происходящее из чувства временной безопасности.

Тем временем бретер закончил беседу с мальчиком и помог ребенку лечь отдохнуть. Сунул под голову кожаную подушку, накрыл попоной. Мальчик закрыл глаза, раз-другой всхлипнул, скорчившись под импровизированным одеялом и почти мгновенно заснул. Бретер стоял, молча глядя на юного дворянина. Елена откинула покрывало, вытянула руки и ноги, пригладила изрядно засаленные волосы. Черт побери, кепки нет, потерялась… Зато медицинский сундучок в порядке, стоит у борта, на вид целый и запертый. Женщина торопливо схватилась за пояс, нащупала кожаный футляр с цеховой грамотой лекаря. Тоже на месте… Слава богу, с этим уже есть возможность начинать новую жизнь в новых местах.

Спасибо, Флесса, подумала она с горькой теплотой. Спасибо, милая герцогиня…

Елена встала, придерживаясь за мачту. Попрыгала, разминая ноги, проверила нож, точнее оба ножа, и обычный, и запасной. Припомнила, сколько разного — и хорошего! — оружия она потеряла или просто не взяла за минувшие пару дней, от подаренной сабли до мечей убитых наемников. Дала зарок, что больше подобного не повторится. Моряки наморщили рожи при виде женщины в штанах и скальпеля в гульфике, синхронно поглядели на бретера и сделали вид, что никаких штанов тут нет. Очевидно, их недаром осталось лишь трое плюс рулевой.

Елена потопала к бретеру. Раньян сел, поместив между ног меч в ножнах, молча склонил голову в знак приветствия и пожелания доброго утра. Женщина примостилась рядом. Несколько минут бретер и лекарка молча сидели, глядя в разные стороны. Бледный свет лег на воду зыбкими дорожками, как в сказке. Казалось — только сделай шаг, и сможешь пройти до горизонта. Волны тихо плескались в борта корабля. Легкий ветер без энтузиазма надувал парус, впрочем, обещая перерасти во что-нибудь куда более существенное.

— Где моя оплата? — спросила, наконец, Елена.

Раньян посмотрел ей в глаза и неожиданно опустил взгляд.

— Прости, — негромко отозвался он.

Голос бретера звучал глухо и надтреснуто, будто колокол с трещиной, укравшей чистый звон металла. Раньян, похоже, смертельно устал и держался на чистой воле. Впрочем, говорил он по-прежнему отчетливо, как хороший ритор, ясно выделяя каждое слово, каждый слог. Интересно, откуда Чума родом?.. Он вел себя и говорил с достоинством аристократа, но благородные редко становились бретерами, разве что совсем обнищавшие рыцари, бесполезные «четвертые дети» и прочие несчастливцы. Настоящий дворянин рождался для войны, а городские убийства за деньги были достойны лишь презрения. Участие в таком промысле роняло престиж семьи на самое дно, отзываясь ничтожной репутацией детей, внуков и так далее.

— Ты мне солгал? — устало вопросила Елена.

— Нет. Скорее немного… недоговорил. На самом деле, я знаю очень мало, так что ты не услышишь ничего, что могло бы помочь.

— Все равно… говори.

— Заказ был анонимный, через нескольких посредников, а потом еще и с использованием волшебства.

— Волшебства?

— Да. Когда я дал согласие, посредники вышли из дела, а указания стали приходить с помощью магического ящика. Там появлялись свитки пергамента, которые сгорали после того как ломалась печать. Ну, не сразу, конечно… только чтобы успеть прочитать. Ответные сообщения я посылал так же, записями, они просто исчезали из ящика.

— Понятно.

Елена слышала про такие волшебные фокусы. Несмотря на кажущееся удобство, пользовались ими редко, считалось, что организовать такую передачу сложно, да и заклинание «тайного чтения» срабатывало через раз. Это не вязалось с упомянутой Раньяном строгой секретностью. Значит, либо с таинственностью были проблемы, либо заказ исходил от по-настоящему сильного мага или магички, который (которая?) не боялся накладок. Скорее второе.

— Сообщили день и место, — продолжал бретер. — Курьер принес предоплату.

— Золото?

— Сумма была слишком велика, чтобы везти на Пустоши столько металла. Посланник доставил шкатулку с камнями, а затем исчез.

— Магический переход… Камни?

— Да, изумруды.

— Ого, — сказал Елена, прикидывая, что это интересный момент, надо его запомнить. Как и на Земле, в Ойкумене изумруды были очень редки, среди драгоценных камней ценились выше всего. Возможно, тут скрыт незаметный след… хотя вряд ли. Тот, кто столь хитро запутывал дорожку, наверняка позаботился и об этом.

— Осталось что-нибудь?

Да, интересно было бы посмотреть на огранку, Елена помнила, что вроде бы у каждого мастера были свои хитрости, может быть, все же удастся…

— Нет.

Этого следовало ожидать. Понятно, куда пошли все деньги и ценности. Но спросить все равно имело смысл.

— В курьере было что-нибудь приметное?

«Например, женщина с адскими глазищами красного цвета»

— Нет. Обычный бесприметный мужчина под личиной.

— Понятно. Продолжай.

— Приказ был очень строг — найти, взять под охрану, беречь любой ценой. Обращаться крайне вежливо, как с дворянкой. И… — Раньян чуть наморщил высокий лоб, припоминая. — Да, тебя назвали «Искрой». Еще мне прислали несколько магических артефактов, чтобы облегчить поиск.

— Артефакты?

— Проверка на магию в основном. Защита от колдовства. И что-то вроде компаса, указывающего на проявления волшебства. Заказчик, похоже, считал, что имеет дело с могучим колдуном. Кто же знал, что ты не маг… Кстати, в телеге Сантели была ты?

— Да.

— Удивительно. В каждом человеке есть хоть чуть-чуть магии, поэтому волшебная линза видит всех. Но ты… в тебе, похоже, нет ни капли магической силы, для артефакта тебя просто не существовало. Я увидел лишь тень раненого мужчины и больше никого рядом.

— Ни капли волшебства… — эхом повторила Елена и закончила уже про себя — «Видел бы ты, знал бы ты…»

— Мы чуть-чуть разминулись, — сказала она вместо этого. — Я оказалась рядом, затаилась и все слышала. Ты допрашивал случайных путников, а затем вы их убили. Я видела… тела. Как же так? — она посмотрела в темные глаза убийцы. — Зачем было их убивать, если тебе приказывали сохранить жизнь и беречь?

Раньян повел шеей, словно завязки плаща слегка придушили бретера.

— Надо же, — вымолвил он, наконец. — Значит, цель была так близка… — он помолчал и неожиданно сказал. — Но ты ошиблась. Мы действительно перебили путников, однако невинными жертвами они не были.

— Я видела девочку, — с нажимом повторила Елена. — Кто отсек ей голову? Ты? Твой лакей?

— Не называй так Грималя. Он слуга, но не лакей, — неприятно, скрежещущим голосом попросил бретер. — И девчонку убил я, своими руками. Потому что на шее под платком у твари было ожерелье из человеческих зубов. Заговоренное на доверчивость и похоть.

— Что?.. — в памяти сразу проснулись легенды и сказки Пустошей. Что-то там было и про зубы…

— Это были «шарповники». Они забрели очень далеко на север, хотели обосноваться вдали от больших селений. Пользовались ведьмовством, приманивали одиночек и небольшие группы, убивали втихую. Девочка усыпляла бдительность. В повозках было двойное дно, там нашлось… немало. И трофеи.

— Еще добро?

— Нет, трофеи, — отрезал бретер, и Елена поняла, о чем идет речь. Ее передернуло, утренний холодок показался особенно промозглым и неприятным. Женщина плотнее завернулась в плащ.

— Я тебе… не верю, — решилась она. — Слишком все гладко.

— Хель, я бретер и рутьер, мое ремесло — лишать людей жизни, — поморщился Раньян. — Но я мастер, а не живодер. Чужая смерть меня не трогает, но и не радует. Я никогда не убиваю для развлечения и без весомой причины. Зачем умножать свои грехи перед Господом? Их и так немало.

Интересная логика, подумала Елена. Обычно люди рассуждают по-иному, что-нибудь вроде «их и так немало, так чего мелочиться, одним-другим больше».

— Мы встретили мародеров-убийц там, где полагалось быть Искре, — говорил меж тем Раньян. — Я опасался, что они добрались до тебя первыми. Тем более что в трофеях нашелся рыжий скальп. Мы допросили шарповников, а затем казнили, как положено. Добычу я отправил с частью команды к Вратам, чтобы там можно было опознать имущество, проверить, кто пропадал без вести за минувшие недели. С остальными бойцами продолжил поиски. Вот и все.

Елена подумала и не нашла причин для обмана. Действительно, звучало все здраво и логично. И хорошо билось с репутацией человека, который готов убить кого угодно, но строго в рамках заказанной работы.

— Когда стало ясно, что ты ускользнула, заказ был отменен.

— Снова через пергамент?

— Да. Но у меня остался волшебный ящик и сургуч с печатью для посланий, вдруг ты все же появишься. Потом стало ясно, что корабль отбыл, и тебя точно уже нет на Пустошах. Очередной курьер забрал все. Подтвердил, что заказ окончательно отменен и твоя дальнейшая судьба больше не моя забота.

— И посланник снова был неприметным?

— Конечно. Тот, кто организовывал все, знал толк в секретах.

— Аванс потребовали обратно?

— Нет.

— И это все?

— Да, — Раньян чуть развел руками, не выпуская оружие. — Прости, я был не совсем честен с тобой, но это все, что мне известно.

— Ясно.

Луна почти скрылась, а солнце будто уцепилось за горизонт розовыми крючьями, готовясь явить торжество наступающего дня. Вместо карамельной охры по небу разливались все оттенки розового и красного с каплями оранжевого цвета. Свет отражался, преломлялся в рваных тучах и, казалось, что небесный свод пылает, словно гигантский пожар.

Елена вздрогнула, фыркнула. Из ее глотки рвались спазматические звуки. Раньян приподнял бровь, следя за молодой женщиной цепкими, внимательными глазами, непроницаемыми, как вода у самого дна Залива. Руки темноволосого с кажущейся расслабленностью лежали на рукояти, можно сказать, едва касались меча. Раньяну понадобилось несколько мгновений, чтобы понять — Хель смеется. Тяжело, с мрачным, безрадостным весельем, на самой грани истерического припадка. Бровь фехтовальщика скользнула еще на волосок выше

— Так, просто… подумалось, — сказала Хель, вздрагивая от боли в ребрах, которым не понравилось как их растревожил смех.

— Сколько времени прошло… больше двух лет. За это время я пережила несколько встреч с тобой, научилась смешивать порошки и микстуры, отрезать гангренозные конечности, сходила в рейд со смоляными. Увидела абордажный бой, помогла убить демона, влюбилась в женщину, а затем ее похоронила. Стала ученицей настоящего фехтмейстера, который ради пущей науки сломал мне руку… лечила страшно замученных людей… Делила постель с аристократкой из бономов по лучшим рецептам порнхаба… Убила своими руками двух человек.

— Не знаю, что такое «пронахаба», — заметил Раньян. — Но я бы еще занес в этот список достижений впечатляющую кастрацию, — пальцы в кожаных перчатках едва заметно пристукивали по проволочной обмотке на рукояти меча, отбивая одному лишь бретеру известный ритм. — И что?

— Кажется… это называется «арка личностного роста персонажа».

Елена согнулась в новом приступе полубезумного хихиканья.

— Плачь, — внезапно произнес бретер.

— Что?..

— Плачь, — повторил черноволосый убийца. — Ты отлично держишься, но я хорошо понимаю людей. Тебе очень плохо. Больно. Тяжело. Молитва обычно помогает, но по-моему ты не из тех, кто верит, что Господь присматривает за ними. Плачь, слезы очищают душу, вымывают из души боль.

— Венсан говорил так же.

— Жнец мудрый человек. Я рад, что мы так и не скрестили мечи, хотя пару раз оказывались к тому очень близки.

— А еще он говорил, что слезы удел молодых. Удел и великое благо.

Елена снова поглядела на пожар в небесах.

— Я помню тебя на Пустошах потерянной девчонкой, что никогда не снимала платок. И казалось, в любой момент готова была разрыдаться, — констатировал бретер, просто отметил факт, без всяких эмоций. — Ты стала старше.

— Да, старше. Мне кажется, на целую жизнь. И на потерянных близких.

Она потерла опухшие глаза. Ни слезинки. Боль осталась. Грусть и чувство жгучего стыда за принесенную в дом Баалы смерть — да, никуда не исчезли. Но Елена не могла заплакать, слезы пересохли. Она перевела взгляд на спящего мальчика.

— Не становитесь рядом, чтобы можно было сравнить профиль, — сказала Елена.

Раньян молчал, проворачивая меч. Спросил, не поднимая глаз, сухо и с опасным безразличием в голосе:

— Так заметно?

— Не очень. Но если свет упадет правильно… И лампа. Столько золота было потрачено на бойцов и подкупы, на корабль… Но волшебная лампа уже использованная, самая дешевая. Значит, деньги уже закончились, так что даже на хороший светильник не хватило. За тобой нет никакого патрона, никакого заказчика, ты все организовал сам и заплатил из своего кармана.

Раньян молчал, не опровергая и не соглашаясь.

— Как ее звали? — спросила лекарка.

— Зачем тебе?

— Просто так, — пожала плечами Елена. — Она показалась мне сильной и смелой.

— Ее звали Малисса. И она действительно была очень сильной.

— Была? — Елена показалось, что Раньян сделал особый упор на этом слове.

— Да. Она понимала свой долг перед семьей и сыном.

Бутылочка… сосуд в серебряной оплетке, запах, приятный, но слишком острый для обычного парфюма. Яд! Приматесса уберегла сына, точнее сделала все, что могла ради этого, а затем отравилась, чтобы оборвать след. Воистину, впечатление не обмануло — суровую тетку выковали из стали. Но зачем этот перебор… приматоры — соль земли, кто осмелился бы так допрашивать аристократку высшего сорта, что ей пришлось выбирать смерть?

— Куда вы направляетесь?

— Далеко и еще дальше, — односложно отозвался Раньян. А затем продолжил самым неожиданным образом. — Оставайся с нами.

Елена оторопело взглянула на бретера.

— Что?..

— Присоединяйся к нам. Хороший лекарь всегда пригодится в пути. И, насколько я понимаю, за тобой продолжается охота. С нами будет спокойнее.

— Мне будет спокойнее с ними, — Елена указала на искупителей, которые не принимали в разговоре участия, однако Кадфаль не спускал глаз с женщины, да и Насильник держался настороже. — А ты хочешь, чтобы еще два хороших бойца оказались при мальчишке.

— И это тоже, — не стал отрицать Раньян. — Так что скажешь?

Елена горько усмехнулась.

— Глупец…

Бретер нахмурился.

— Нет, ты действительно глупец, если ищешь моего общества, — уголки губ Елены опустились в некрасивой и невеселой ухмылке. — Беги, меченосец, беги как можно дальше.

— Могла бы сразу ответить «нет», — бретер поправил черный плащ, и Елена подумала, что никогда не видела Раньяна без этой зловещей тряпки. — Кажется, Чертежник заразил тебя любовью к мистическим иносказаниям.

— Ты не понимаешь, — почему-то Елене показалось очень важным, чтобы бретер понял ее слова нужным, правильным образом. — Со мной нельзя быть рядом!

— Ты чумная? — вопрос был, в общем, очевиден и вызвал у женщины болезненный всхлип.

— Да, — прошептала Елена. — Я все равно, что чумная. Это страшная болезнь, я проклята и все вокруг меня умирают. Шена… Баала… Малышка… Фигуэредо… Все, кто отдают мне частицу жизни, умирают страшной смертью. Ад идет за мной, забирая тех, кто мне дорог или просто шел рядом. Беги, человек меча, пока ад не пришел и за тобой.

Раньян долго молчал, глядя на Елену, и на бледном осунувшемся лице ничего нельзя было прочитать.

— Ты ведь все еще ничего не поняла, верно? — вдруг спросил он.

Бретер посмотрел на мальчика, который заснул, привалившись к мачте. Насильник оставил проповедь, подошел и укрыл ребенка еще одним плащом, с молчаливой и неожиданной заботой подоткнул края.

— Да, — теперь Раньян уже не спрашивал, а утверждал. — Не поняла.

Налетевший порыв студеного ветра хлопнул парусом, заиграл скрипом снастей.

— Хель, этот мальчик — признанный сын Артиго Готдуа и Малиссы Пиэвиелльэ, сочетавшихся законным браком пятнадцать лет назад.

Елена молча смотрела на бретера, ожидая продолжения, бретер смотрел на нее, пока не понял, что перечисленные имена для Елены пустой звук.

— Ты не знаешь Двадцать Две Фамилии? — Раньян прищурился, будто не в силах поверить в собственное предположение.

— Это приматоры? Нет, не знаю. Не было нужды.

Ясно… — сказал Раньян скорее самому себе. — Ладно, тогда пойдем иным путем.

Он посмотрел на море, глубоко вдохнул свежий воздух, наполненный свежестью и зимним холодком. затем вымолвил:

— Император очень рано женился и рано овдовел. Все ждали, что семья Алеинсэ, правящая Островом, силой вынудит Императора породниться с ней вторым браком.

— И после этого правитель мира станет должен уже не каким-то выскочкам с далекого острова, а родственникам? — Елена очень кстати припомнила экономическую лекцию Флессы, и воспоминание заставило сердце дрогнуть, пропустив удар.

Флесса… милая, жестокая, вспыльчивая, прекрасная Флесса…

— Да. Некоторые были посвящены в план. Многие догадывались. Именно поэтому настоящий, истинный замысел был иной, скрыт внутри большого обмана. Я узнал об этом случайно, когда Остров начал вербовать лучших бойцов. Узнал… и вынужден был действовать. К сожалению, в одиночку, потому что никому не мог довериться.

— Другой план, совсем тайный? — с нетерпением переспросила женщина, чтобы забить болезненное воспоминание о Флессе Вартенслебен иными думами.

— Да. Правители Сальтолучарда решили, что больше не хотят зависеть от прихотей континентальных владык. И решили этот вопрос окончательным образом.

— Они убили Императора?..

Почему-то Елене было жаль молодого человека, которого она никогда в жизни не видела. Может потому, что неизвестный император представал в пересказе Флессы как умный и дальновидный правитель, которому не повезло родиться слишком рано для своих амбиций абсолютного монарха в мире промышленной революции. А может Елена устала от смертей, что макабрическим хороводом окружали женщину последние дни и часы.

— Таков был план. Опереться на купленных союзников и копья наемной пехоты. Посадить на трон своего ставленника.

— Переворот? Смена династии?

— Не совсем, — поправил Раньян. — У Императора нет… не было наследников. Он последний в своем роду и с ним пресеклась его кровная линия. Но династия остается править, на трон взойдет другая ветвь, которая имеет связь с правящей семьей Острова.

— А он-то здесь при чем? — теперь Елена посмотрела на спящего ребенка. При свете восходящего солнца стало видно, что мальчику, похоже, и десяти нет. Аристократически бледная рожица даже во сне казалась измученной, отмеченной печатью страха. Бедняга… как скажется на детской психике такая круговерть событий? Потеря матери, убийства и, наконец, подземное чудовище. Даром такой стресс никак не пройдет, а детские психологи здесь появятся, дай бог, через несколько столетий.

— Хель, Готдуа — фамилия императорского дома.

— Пильвеле и Годуа?.. — припомнила Елена, которая наконец-то начала понимать суть вопроса, продираясь через мозгодробительные звукосочетания. — То есть мальчик тоже Годуа, родственник покойного императора… но с иной стороны… Родство с другой семьей приматоров?

— Пиэвиелльэ и Готдуа, — строго поправил бретер. — Именно так. Этот мальчик — один из пяти человек, что могли бы претендовать на трон с той же долей прав, что ставленник Сальтолучарда. Полгода назад один из пятерки отравился позолоченным мясом[49] на собственной свадьбе. Спустя еще два месяца второй случайно погиб на охоте. Застрелился, неудачно взводя собственный арбалет. Тогда падеж родственников приписали Императору, смерти восстановили против Двора несколько семей, которые в противном случае хранили бы нейтралитет. Полагаю, к этому часу двоих оставшихся тоже нет в живых.

— Ну… — пожала плечами Елена. — Парню повезло. Он остался жив. У заговорщиков должно быть немало врагов, они наверняка дадут кров такой значимой особе.

— Да… Матриса была права, — качнул головой бретер. — И Фигуэредо тоже. Они говорили, что ты умна, но притом не от мира сего. Хель… Остров убил правящего Императора. И посадил на трон худородного юношу — жидкую, разбавленную кровь. Это фокус сродни глотанию клинка на ярмарке, он может пройти, но только если все делается идеально, без единой ошибки. Так, чтобы права нового Императора являлись безусловными… или хотя бы казались таковыми. Чтобы всем пришлось смириться — вот правитель мира, за ним неподкупное войско и порядок, перед ним плаха для всех недовольных. И тем, кто против, некуда идти, не за кем идти. Тогда все получилось бы.

— Но один из возможных преемников… жив? — Елена снова оглянулась на спящего ребенка. И ей вспомнился тщательно скрываемый ужас матери, отдавшей мальчика отцу.

— Да. Семья Алеинсэ сплела изысканный и сложнейший заговор, раздала множество обещаний и богатств, пообещала уйму привилегий, заключила тайные союзы с приматорами, которые были недовольны правящим домом. И сегодня они поймут, что Артиго-младший ускользнул из ловушки. А затем весь мир узнает, что теперь в Ойкумене два Императора.

— Два императора, — повторила Елена. — Значит… смута?

Ей сразу вспомнились Пугачев и длинная череда Петров Третьих. И еще, почему-то, авиньонские папы с антипапами.

— Да, смута, какой не случалось уже три столетия. Ведь пока жив родственник по линии Готдуа-Пиэвиелльэ, правитель ветви Готдуа-Алеинсэ остается сомнительным узурпатором. Каждая минута жизни юного Артиго — прямой вызов Сальтолучарду. Напоминание всей Ойкумене, что новый Император не единственный и безусловный правитель, а лишь один из двух преемников, посаженный на трон силой меча и золота.

— И Остров потратил безумные деньги на смену династии, — продолжила мысль Елена. — Они уже не отступят, никогда.

— Да, теперь ты поняла, — Раньян с такой силой сжал рукоять меча, что кожа перчаток громко заскрипела. Бретер опустил голову, длинные черные пряди скрыли бледное лицо Раньяна, только голос глухо звучал, слышимый только Елене.

— Они будут искать его, если понадобится, годами. А потом убьют. Причем казнь должна быть показательной, чтобы пресечь слухи о чудесном спасении. Чтобы не стали множиться лже-императоры. Малисса понимала это. Понимала и то, что при таких ставках ее не защитит никакое положение. Поэтому они с мужем… приняли меры. Мертвые не выдают секреты, так что у нас есть небольшая фора. Очень небольшая[50].

— Так отец… этот… Артиго знал?

— Конечно. Не спрашивай, здесь очень долгая история, которой сейчас не время и не место. Достаточно того, что Артиго-старший был сильный человек, настоящий приматор. Он отдал роду и фамилии все, в том числе и собственную жизнь. Как и Малисса. Они стоили друг друга.

— Ну, так объявите парня незаконнорожденным, — едва ли не воскликнула Елена. — И конец делу. Получится, что он никак не может бороться за трон с этим, как его… Аленсэ. Пусть кровь нового императора и разбавленная, но всяко благороднее чем…

Она замешкалась, вспоминая местный аналог слова «бастард», но с ходу не припомнила.

— Так и планировалось, — Раньян выпрямился, расправил плечи, будто стыдясь минутной слабости. — Все должно было случиться ближе к концу Турнира, однако проклятые Алеинсэ что-то прознали, перенесли дату. Сейчас уже поздно.

— Не понимаю, — Елена потерла грязный лоб, чувствуя себя отвратительно глупой. Она не понимала вещей, очевидных для местного жителя как дыхание или кружка воды. — Почему поздно? Надо просто на весь мир огласить, что мальчишка сын безродного убийцы. Мать отравилась, не вынеся позора огласки. Грамоты там разослать по всем городам…

Женщина задумалась, вспоминая, как вообще в старые времена делали межгосударственные заявления, и вдруг Елену обожгло понимание, сложившееся в мгновение ока. Она даже стукнула кулаком о ладонь, злясь на то, что не сообразила раньше.

— Если бы вы успели до… переворота, это выглядело бы естественно, просто как позор семьи. А сейчас все решат, что вы так пытаетесь вывести чистокровного наследника из-под удара. Правильно?

— Да, все верно. Мы опоздали… я опоздал! На… несколько… паршивых… дней!

Раньян сопровождал каждое слово ударом наконечника ножен о палубу.

— Так что твой личный маленький ад — ничто по сравнению с тем, что сейчас начнется вокруг этого мальчишки. Которому всего лишь девять лет.

Раньян отложил, наконец, меч, стянул перчатки и погладил ладони, словно омывал их невидимой водой. Скорее всего, просто массировал уставшие пальцы.

— Как только весть разлетится по миру, половина Ойкумены будет искать Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ, чтобы доставить в Мильвесс и продать островным. А другая половина… тоже будет искать, чтобы использовать в своих целях, превратить в марионетку для борьбы с ненавистной семьей Острова или просто выловить в мутной воде побольше привилегий, денег, власти. И тогда ад пойдет за нами по пятам.

Он смотрел на Елену, и женщина видела в глазах бретера то же, что накануне, во взгляде Малиссы. То, чего никак не ждешь встретить в фехтовальщике, рутьере, убийце по прозвищу Чума. Тщательно скрываемую боль, страх — не за себя! — но за несчастного ребенка, по чьим следам скоро отправится вся Ойкумена. И отчаянную надежду. Но покойной дворянке было проще, она могла надеяться на мужчину, что пришел спасти сына. Раньяну же надеяться не на кого. Небольшой корабль, ненадежная команда, один верный слуга, случайная спутница и два искупителя с таким прошлым, о котором лучше даже не гадать. Если женщина все правильно поняла, даже денег у бретера осталось — кошель и ценности приматессы. А для беглеца все стоит дорого, Елена познала это на собственном опыте.

— Ты многое потеряла, соболезную, — глухо вымолвил Раньян. — Но это мало что значит по сравнению с бурей, от которой я бегу.

Елена открыла рот, чтобы гневно возразить… и промолчала. Она снова глянула на искупителей, припомнила неистовый, срывающийся голос Насильника, призывающего смерть, упивающегося близостью конца. Посмотрела на спящего ребенка, который мог бы править континентом. На измученного отца, который, рискнул всем и потерял все, уберег сына от скорой гибели… возможно лишь для того, чтобы обречь на куда более страшную, мучительную смерть.

Раньян молча глядел на воду, будто считал мелкие пенистые барашки. Сколько он уже не спал? Сутки, двое… Ветер крепчал.

— Ты любил ее? — неожиданно спросила Елена. И подумала, что этот вопрос идет с ней рука об руку — сначала его задала Флесса, теперь…

— Нет.

— Совсем? — удивилась женщина.

— Это долгая и давняя история, Хель. Между нами не было любви, никогда. Но я не хочу об этом вспоминать. Поверь, сейчас мне есть над чем подумать, кроме истории десятилетней давности. Для начала, как обратить ценности Малиссы в деньги, не привлекая внимания. Фамильные драгоценности приметны, а ювелиров, что могли бы дать настоящую цену, немного. По таким следам нас будут выслеживать в первую очередь. Так что ты решила?

Все-таки бретер дал слабину, не удержался от быстрого взгляда в сторону Кадфаля и Насильника. Да, конечно, лекарь это хорошо, но сейчас Раньяна, безусловно, интересовали главным образом два великолепных бойца, которые могли бы его какое-то время сопровождать. Могли бы…

— Знаешь… — Елена переплела холодные пальцы, которые будто вытащили из ледяной воды. — Я как будто спала… спала целый год. Это был не худший сон. Иногда он казался неприятным, временами обращался в кошмар, но в целом… дремать было приятно и легко. Просто легко. Однако затянувшийся сон всегда завершается мучительным пробуждением. Проснулась и я.

Раньян молчал и слушал.

— Пришло время проснуться, время бодрствовать. Время задать вопросы, над которыми не думаешь во сне. Кто я, почему здесь? Кто знает обо мне столько, что готов тратить время и деньги, чтобы спасти или убить меня. Кто убил Шену, Малышку, Баалу? Кто держал в руках меч, и кто приказал взять оружие.

Во взгляде бретера не отразилось ни единой мысли. Он просто слушал, принимая к сведению каждое слово.

— Я хочу найти его, — сказала Елена совсем тихо, глядя в отливающую багрянцем воду. — Посмотреть на него… или нее… в глаза. А после забить молотком, как тех ублюдков в доме. И поступить так со всеми, сколько бы их ни было, один, двое или целая армия. Да… пришло время проснуться.

— Ты приняла решение?

— Я хочу, чтобы ты еще раз поведал мне все о… заказе. После, когда я буду лучше соображать. Все, не упуская ни единой мелочи. Если понадобится, мы будем повторять снова и снова, пока не останется ни одной упущенной мелочи.

— Хорошо.

— И второе. Научи меня, — сказала Елена.

Во взгляде бретера отразился немой вопрос.

— У меня больше нет наставника. И мои враги никуда не делись. Научи биться так же, как ты, и я пойду с тобой.

Она ждала, что Раньян, как и Чертежник, столкнет речь об упущенных годах и негодных кондициях, но бретер ответил неожиданно:

— Я был фехтмейстером некогда… Но сейчас я не возьмусь тебя учить.

Елена сдвинула брови, пытаясь осмыслить ответ. Был фехтмейстером… поэтому не станет учить… И что?

— Я сделаю лучше, — продолжил меж тем Раньян. — Я найду тебе наставника.

— Будет ли он хорош? — подозрительно спросила Елена.

— Он лучший, — кратко отозвался бретер.

— Я думала, лучшим был Чертежник.

— Да.

— Не понимаю, — Елена скорчила гримасу, подумав, что слишком часто стала прибегать к этому обороту. Она не понимала, так много не понимала…

— Поймешь. Фигуэредо хорошо постарался над тобой, я вижу.

— Ты не видел меня в бою.

— Хель, — Раньян скупо улыбнулся. — Мне не нужно смотреть, как ты машешь клинком. Я вижу цену тебе по шагам, по развороту, по движениям, по взгляду. Чертежник неплохо учил тебя, но это лишь основа, опорные столбы мастерства. Я найду тебе самого лучшего наставника. Того, кто учил меня.

— Он, должно быть, глубокий старик, — протянула разочарованно Елена, вспомнив больного Чертежника.

— Ты хочешь стать мечником? Если да, я обещаю, ты им станешь. Но пока не жди от меня больших откровений. Сама поймешь, со временем.

— Ты обещаешь так же как обещал рассказать мне о… заказе? — не удержалась от укола женщина.

Раньян помолчал, снова оглаживая ладони. Только теперь Елена обратила внимание, что руки бретера покрыты множеством крошечных шрамиков. Некоторые подозрительно напоминали ожоги, оставленные огненной палочкой Фигуэредо.

— Хель, не испытывай судьбу, — голос бретера неприятно напомнил лязг танковых гусениц. И Елена оторопело поняла, что воспоминание из родного мира кажется ей… ненастоящим. Как навеянный сон.

— Я обещал тебе рассказать все, что знал о твоих поисках и сдержал слово. Сейчас ты знаешь все, что было известно мне. Я дал слово, что тебя будет учить тот, кому нет равных в Ойкумене. Можешь верить, можешь не верить, однако не пытайся меня оскорблять.

Они снова посидели в молчании, глядя на восходящее солнце. Несмотря на золотой рассвет, небо сохраняло цвет огня и крови.

— Значит, мы договорились, — полуутвердительно вымолвил бретер.

— Договорились, — согласилась Елена.

— Как тебя дальше называть?

— Что?

— У тебя много имен. Люнна, Вэндера… Какое из них настоящее, как мне обращаться к тебе?

Елена задумалась, надолго. И ответила, когда бретер уже не ждал.

— Зови меня Хель.

— Уверена? Это демоническое имя, многие сочли бы, что тебе оно не принесет счастья.

— Уверена. Я брала разные имена, это не уберегло от страданий, потерь и бегства. Так пусть я буду зваться так же, как и в начале, когда пришла сюда.

— Пусть будет так, — согласился Раньян. — Хель. Женщина из ада.

Подгоняемый крепнущим ветром, оседлав передний край набирающего силу шторма, небольшой кораблик двинулся по ходу рассвета. Судно уплывало в сторону границы, где смыкались вода и небо. Пока не исчезло вовсе. Остался лишь небесный огонь, раскрасивший волны и тучи в багрово-красный цвет свежепролитой крови. И наступающая тьма, что предвещала скорую бурю.

Эпилог

Наверху светило неяркое зимнее солнце, и день был в разгаре, здесь же, глубоко под землей, царили полутьма и тишина. Ее нарушали только редкие капли, срывающиеся с высоких сводов рукотворной пещеры да постоянный, монотонный шорох, прерываемый тихими щелчками.

Чудовище скользило внутри магического круга, как огромная широкая лента длиной в полтора человеческих роста. И Лента действительно была пестрой, сочетала оттенки оранжевого, красного и желтого на темно-коричневой основе. Сегментированный панцирь сухо потрескивал на сочленениях, шуршали лапки. Движение не прекращалось ни на миг — вот многоножка проверяет на прочность окаймленный зелеными свечами круг, нарисованный кровью детоубийцы, а вот перетекает в середину фигуры, рисуя восьмерки. Создание никогда не уставало и не отступало.

Темноволосая колдунья сложила руки на груди, мрачно созерцая насекомоподобную жуть, одно из страшнейших созданий Пустоши. И, пожалуй, самое дорогое, стоящее больше собственного веса в чистом золоте. Женщина пребывала в ярости, которую с большим трудом удерживали обручи железного самоконтроля, обязательного спутника колдовского мастерства.

Каменная лестница за спиной волшебницы отозвалась эхом негромких шагов. Красноглазая ведьма ступила на полированный гранит, которым был вымощен пол крипты для особых практик. Колдунья обернулась, несколько мгновений две женщины смотрели друг на друга, очень похожие — одинаково высокие, черноволосые, хладнокровно-высокомерные. Черный взгляд скрестился с кроваво-красным. После секундной заминки ведьма опустила глаза.

— Подойди, — приказала магичка. — Посмотри.

Не поднимая глаз, ведьма шагнула к патронессе. Рука в темной перчатке легла на эфес меча, отводя рукоять в сторону, чтобы не мешала ходьбе. Они встали бок о бок, будто злые сестры, глядя на бег текучей твари в круге. Зеленые свечи качали высокими язычками пламени, укрепляли магическую преграду, не позволяя созданию вырваться на свободу.

— Я ничего не вижу, — констатировала ведьма.

— Действительно, — саркастически заметила колдунья. — И немудрено.

Словно почувствовав, о ком идет речь, Лента скользнула к границе, поднялась на две трети своей длины, словно готовая к броску змея и качнулась перед людьми в готовности атаковать. С десяток хватательных ножек и бритвенно-острых жвал двигались в едином ритме, готовые цепляться, рвать и грызть. Убедившись, что добраться до жертв не получится, чудовище опустилось на камни, продолжило бег.

Колдунья молчала, ожидая.

— Я виновата, — ведьма, наконец, сдалась и признала вину. — Мои литиры оказались не столь хороши, как следовало. Безмозглая тварь так ничего не нашла.

— Неужели? — яда в словах колдуньи прибавилось, будто накипи поверх бульона, так что ведьма отступила на пару шагов, словно в замешательстве.

— Что я сделала? — хрипло спросила красноглазая. — В чем ты меня винишь?

— Действительно, твои литиры оказались не столь хороши… — магичка прищелкнула длинными пальцами с выкрашенными в золотой цвет ногтями. На руках не было ни колец, ни браслетов, лишь серебряная проволока, аккуратно введенная под кожу и свитая хитрыми узорами для концентрации магической энергии.

— Да, это тебя и подвело. Слишком безыскусная работа.

— Не понимаю, — ведьма отступила еще на шаг, откинула голову, стараясь продемонстрировать невиновность, уверенность, решительность.

— Когда Лента ничего не добилась, я удивилась — почему? Мой Ритуал был безупречен. Вещи принадлежали Искре. То есть указание на цель обязано было воплотиться. Тогда я проверила слова[51], которые ты начертала на панцире Ленты. И ошибки показались слишком простыми, слишком нарочитыми для естественных. Самую малость, но все же…

— Мои руки больше привычны к мечу, — попыталась защититься ведьма.

— Не настолько. И я заглянула глубже.

Колдунья сжала кулаки с такой силой, что выступили капли крови там, где позолоченные ногти впились в кожу. Однако голос остался спокоен и выдержан.

— Как же я была удивлена, когда выяснилось, что литиры нанесены в два слоя, — с деланным удивлением сообщила магичка.

Ведьма промолчала, лишь крепче сжала пальцы на спирали, охватывающей рукоять меча.

— Я отдала тебе ясное и прямое указание. Символы должны быть сплетены в узор Смерти. Так, чтобы Лента нашла цель и убила ее. Но скрытый узор… хм… не подскажешь ли, каким он был?

— Узор Соглядатая, — ведьма скривила губы в недоброй усмешке. Красноглазая вроде ничего и не сделала, во всяком случае, ничего заметного, однако в ней произошла явная перемена. Ушло подобострастие и опасение, остались готовность и собранность опытного воина.

— Соглядатая… — колдунья словно покатала слово на языке, сморщилась от неприятного привкуса. — Ты ослушалась. Или, если быть точной, предала меня.

— Да, — согласилась ведьма, отбросив демонстрацию покаяния, не испытывая ни капли страха или вины. — Мне не нужно, чтобы Лента убила Искру. Я хотела, чтобы тварь привела меня к Искре.

— Ясно, — сухо, как южный ветер, отметила колдунья. — Зачем? Хотела прикончить ее самолично? Отомстить за позорный провал на корабле?

— Нет. После… корабля мне стало интересно, по чью душу ты отправила меня. Как вышло, что девка без капли магической силы и умений одним лишь движением сотворила чудо некромантии? И меня ждали удивительные открытия!

— Знание тебе на пользу не пошло.

— Как же вы все глупы… — с неподдельным разочарованием сказала ведьма. — Как ограничены. Вы так боитесь, что Искра уничтожит вас, отберет ваше привилегированное, сладкое, сонное бытие. А я не боюсь. И потому достойна обладать ей больше вас всех, вместе взятых.

— Потому что ты грязное отродье, — слова колдуньи лязгнули, как зубья медвежьего капкана. — Жалкая бездарная дрянь, которая не смогла отказаться от глупых железок ради служения чистой магии. Скудоумное порождение глупости, которое сходит с ума и подыхает от неумеренного колдовства и частых переходов.

— Забавно, когда твоя магия оказывалась бессильна, когда ты снова и снова посылала меня обстряпать свои тайные, грязные дела, я не слышала ничего подобного, — хмыкнула ведьма, и кожа новенькой перчатки заскрипела, когда пальцы сжались на рукояти меча. — Наоборот, когда, когда требовалось красть, запугивать и убивать, ты пела хвалу моим навыкам, моей воле, моей готовности к переходам.

— Надеешься кошмарными пытками выжать из души Искры силу Основания? Хочешь удержать больной разум на краю и хоть немного продлить существование? Тобой движет такой же страх, только он изливается из другого источника.

— И это в числе прочего, — холодно отозвалась ведьма. — Но лишь в числе. Пока вы тряслись от ужаса, я смотрела на вас и задавалась вопросом, неужели никто не подумает, сколь много сокрыто в сущности Основания? Какая это сила, какие возможности? Но нет, вы как хлевная скотина, которая боится, что ее возьмут за хвост и оттащат от корыта, полного жратвы. Поэтому Искра — моя. Не ваша.

Сталь едва слышно зашипела, скользя по дереву ножен. Ведьма обнажила клинок, обозначила короткий салют магичке.

— Что, правда? — подняла брови колдунья в непритворном удивлении. — Нет, в самом деле? Ты попробуешь убить меня… этим?

Она разомкнула руки, подняла вверх ладонями. Воздух над пальцами заколебался, как поверх невидимого и очень жаркого пламени.

— Нет, разумеется, — скупо улыбнулась ведьма и, быстро сложив пальцы левой руки в хитрую фигуру, острием клинка сбила одну из свечей на границе круга.

— Наслаждайся.

Пестрая лента, не меняя скорости, не прекращая движения, изогнулась, скользнула поверх самой себя, рванувшись к бреши, открывшейся в магической защите. Магичка с яростным возгласом швырнула поток огня в направлении ведьмы и запоздала всего лишь на мгновение. Многоножка уже пробивалась через круг, высохшая кровь затормозила чудовище, однако полностью остановить не смогла. Колдунья не стала тратить время на проклятия и дальнейшие вопли. Она развернулась к бездумному врагу, вытянула вперед руки. Кожа зашипела, потекла капельками жира в тех местах, где раскалилась, обжигая плоть изнутри, вживленная проволока.

Лента щелкнула всеми челюстями сразу и вырвалась на свободу. Жидкий огонь облил панцирь, сжигая литиры и символы, лед покрывал суставы и когти, замедляя движения. Но чудовище ползло и ползло вперед, извиваясь многоцветным телом.

Несколько мгновений ведьма наблюдала за разворачивающейся схваткой. Решила не соваться в безумный круговорот магических сил и взбежала наверх по лестнице, оставив сражавшихся один на один.

* * *

Курцио задернул шторы. Островитянин не любил яркий свет, предпочитая сумрак. Кроме того, при свете изысканных, почти не дающих нагара свечей, выпученные глаза Юло казались почти нормальными. Разговор не складывался.

— Вы обманули меня, — бросил обвинение Курцио. — Вы скрыли от меня главное. От меня! Ключевого исполнителя. И я не хочу в этом больше участвовать.

— Друг мой… — женщина легким движением руки поправила громадный парик, и мужчина подумал, как ее шея выдерживает этакую тяжесть, да еще ежедневно?

— Друг мой, не скажу, что твой выбор так уж богат. Всадник не меняет на переправе коня, и сам понимаешь, конь тем более не может заменить на переправе всадника.

— Конь, — скривился, как в готовности плюнуть, мужчина.

— Да. Привилегированный, ответственный, крайне важный исполнитель, — с деловитой безжалостностью ответила глава Совета Золота и Серебра. — И разумеется нисколько не ровня Совету. Когда одержишь победу, будешь приближен. Если выйдешь из игры, потеряешь все.

— Это больше не игра. Это безумие, которое вы породили бессмысленной игрой в тайны. Совет запутал сам себя, запутал исполнителей, и вот достойный итог. Наш план отправился в нужник.

— Неужели? Я что-то упустила? Быть может, на троне по-прежнему сиятельная задница кого-то из Готдуа? Или наши наемники не избавляются беспрепятственно от лишних, вредных людей по всей столице?

— Артиго-младший жив. И случилось это потому, что вы раздробили хороший план на осколки, которые сложились в неправильную мозаику.

— Это ненадолго.

— Неужели? Я что-то упустил? — возвратил шпильку островитянин. — Его голова уже доставлена в бочонке с солью?

— Это ненадолго, — повторила собеседница.

— А если надолго?

— Ну и что? — с восхитительным пренебрежением отмахнулась Юло. — Это не важно.

— Никто из вас не понимает… Никто, — с продолжительным и горестным вздохом скрестил руки Курцио. — Сальтолучард слишком долго стоял наособицу от мира, возвел слишком высокую стену меж собой и континентом!

— Ну да, разумеется, Тайный Совет в полном составе ничего не понял, пребывая в плену заблуждений! — ехидно отозвалась женщина. — И лишь многомудрый Курцио прозрел истину бестрепетным взором!

— Да! — воскликнул он. — Да! Потому что понимаю, как живут на земле без моря! Я понимаю, что Император — это не человек!

— Так кто же он? — в свою очередь едва повысила голос Юло. — Он человек, он был смертен, теперь он мертв! А отвратительный мальчишка лишь помеха на дороге. Мы отбросим его в сторону, как ветку под тележным колесом!

— Император это символ! — Курцио потряс сжатым кулаком. — Он как первая льдинка в лютую стужу, он точка с которой начинает расти ледяной панцирь! Это не ветка, но камень, о который ломается колесо. Вы боитесь только других приматоров, которых не сумели купить и соблазнить? Напрасно!

— Кого же нам еще бояться? — развела руками Юло. — Ночных демонов? Проклятий горстки беглецов? Может быть гнева лжебога Пантократора?!

Она, в свою очередь, махнула кулаком, словно вколачивая гвоздь.

— За нами сила, за нами род, который веками копил силы, пока другие лишь растрачивали. За нами власть моря и золота, за нами лучшие наемники мира! Милость Двоих с Алеинсэ, так что же против нас?

— Император — не человек, — повторил Курцио. — Это символ. Это надежда для всех и каждого, кому мы не сунули в зубы кошель золота и обещание торговой привилегии. Мелкая знать и нищее рыцарство, которые боятся, что их куцые владения отберут наши могущественные союзники. И ведь отберут, а мы закроем глаза, потому что такова цена молчания и согласия! Церковь Пантократора, которой сейчас придется отступить перед истинной верой. Небогатое купечество, мастеровые и крестьяне, которые должны возместить наши затраты и наполнить казну. Любой, кто думает, что достоин большего чем имеет. Любой, чья жизнь теперь ухудшится, и кто станет винить в том Алеинсэ. И еще те, кто увидит в смуте не беду, а шанс. Их тысячи тысяч, а юный Артиго — точка притяжения этой громады. И пусть Двое будут милосердны к нам, если у его отца имеется хоть капля рассудка и амбиций, а парень не совсем идиот. И ведь это лишь вершина горы!

Курцио сделал паузу, перевел дух. Продолжил с гневной энергией:

— В мире есть место лишь одному Императору. Он гвоздь, который удерживает государство. Он высший судья в спорах, он оплот справедливости, защитник законов. Он может быть сколь угодно плох, но без Императора нет власти, нет основания. А два правителя это все равно, что ни одного, значит больше нет порядка, нет закона, это ясно каждому. Как только весть о двоевластии разойдется, сосед поднимет руку на соседа, деревни станут передвигать межи в свою пользу. Цеха добьют остатки ремесленных советов и начнут заново делить привилегии. Старые враги из мелких «аусф» и «цин» будут сводить счеты предков за леса и города. А каждый победитель в этой усобице создаст проигравшего, который сочтет виновной лично семью Алеинсэ, ведь мы нарушили заведенный порядок. И налоги! Кому вносить налоги, если императоров двое? И как ты заплатишь горцам, как мы возместим свои траты, если в казну не потекут новые деньги? Много денег, ведь ты, главный казначей, знаешь лучше кого-либо, оскудение золотых и серебряных рудников — не миф.

— Смута, подумаешь, — фыркнула Юло. — Не первая ине последняя. Наша семья разменяла семьдесят поколений. Мы пережили вещи намного хуже. Переживем и в этот раз.

— Это не смута, — тихо произнес Курцио. Он успокоился столь же быстро, как вспыхнул. Одернул кружева на рукавах, пригладил залакированные на затылке волосы, проверяя, не выбился ли непослушный волосок.

— Это война. Война всех и каждого. Забытый ужас Катаклизма, который готов возвратиться и пожрать нас.

— Тем лучше. Совет не хотел войны, но учитывал ее возможность. И мы не против, — жестоко улыбнулась женщина. — Пусть будет война! Пусть континент исходит кровью, пусть горит до основания! Пусть поля зарастают сорной травой и белеют костями, а города превращаются в кладбища.

— Вы поддались материковой заразе, жаждете власти ради самой власти, — покачал головой Курцио, на лице его отразилась тень растерянности, смешанная с отвращением. — Но путь Алеинсэ всегда был иным! Власть следует за деньгами, а всякое начинание должно принести больше денег, нежели поглотит. Мы не тратим золото на помпезную глупость, мы зарабатываем на хаосе, а не бросаем деньги в его пасть! Потому семья и пережила все испытания. Безумцы…

— Неужели ты забыл историю? Ведь это все уже было, четыреста лет назад, и Ойкумена корчилась в пламени всеобщей войны. Тогда мы не просто выжили, нет, семья Алеинсэ из презираемых изгоев стала первой среди равных. Обмелел ли с тех пор океан? Стал ли наш флот слабее? Оскудели ум и воля? Нисколько. Так что нам ли бояться новых испытаний! Если огню суждено возгореться, пусть пылает ярче, сильнее, страшнее. Чем глубже разверзнется бездна, тем выше поднимется Сальтолучард. Так что мы не безумцы. Мы те, кто милостью Иштена и Эрдега наследуют весь мир.

— Нет, вы не безумцы, — сказал Курцио после долгой паузы. — Вы дети, что играют с углями на сеновале, потому что видели, как отец выжигает лес под пашню. И я не хочу в этом участвовать. Так получилось, что моими руками был зажжен первый костер, этого с меня хватит.

— Продумай, — Юло так же успокоилась, буравя собеседника взглядом лягушачьих глаз с распухшими веками. — Не спеши. Дай чувствам схлынуть, а рассудку взять верх. Ты поймешь, что мы правы. Не имеет значения, отрежут ли голову Артиго-младшему его спутники, чтобы продать на вес изумрудов, или он соберет каких-то сторонников, бросив их под копья нанятых Алеинсэ войск. Семья в любом случае победит, понадобится на то неделя или десять лет. Так будет. Это неизбежно. Но свой удел ты можешь выбрать сам. Сегодня еще можешь, Тайный Совет поймет и простит короткую слабость. В конце концов, лишь Двое совершенны. Но завтра колебаться будет уже поздно.

* * *

Шелест страниц, нечастый, повторяющийся со строгой периодичностью, безумно раздражал. Флесса сидела молча, глядя в стену, выпрямившись и сложив руки на коленях. Платье сковывало, висело на теле как власяница, однако сегодня требовалось надеть именно его. Во избежание.

Герцог перелистывал книгу в черной обложке, гроссбух дочери, в котором были отмечены все затраты семьи на организацию беспорядков в столице. От серебра, полагавшегося шпионам и переписчикам фальшивых императорских указов, до глашатаев и разбрасывателей медных денег, которыми разжигали недовольство черни. Процесс длился уже больше часа, старик не менял ни позы, ни выражения лица. Лишь мерно двигалась рука и пальцы. Флесса тоже хранила гробовое молчание и неподвижность.

Несмотря на плотно закрытые окна, запах гари назойливо проникал в кабинет. Мильвесс горел. Не то, чтобы полыхал, как положено захваченному городу, скорее немного, будто бы с ленцой, дымил. Но все равно черных столбов оказалось немало, они упирались в низкие тучи, словно колонны, поддерживающие небесный свод. Флесса снова вдохнула теплый воздух, который оставлял на языке отчетливый привкус прожаренного мяса. Скорее всего, это была иллюзия, последствие утренней прогулки по Мильвессу, в свите прибывшего Вартенслебена. В отличие от представителей Алеинсэ, сошедших с боевых галер в порту, старый герцог вступил на брусчатку Города традиционным образом, въехав через северные врата.

За стеной, ограждающей территорию дома-поместья, маршировала очередная колонна пехоты. Вся столица превратилась в один военный лагерь, бои — хотя вернее сказать, резня — шли на улицах, перекрестках, площадях. Причем собранная и оплаченная Островом армия творила, пожалуй, меньше всего насилия. Сальтолучарду требовался контроль, а не разорение, поэтому действия эмиссаров Алеинсэ были ограниченными, хорошо просчитанными. Сразу взяв под контроль военный порт и Дворец, мятежники получили контроль над главной магистралью столицы с запада на восток по линии порт — дворец — проспект — башня островного представительства. Любое сопротивление оказалось разрозненно, неуправляемо, его решительно и жестоко подавляли алебарды наемной пехоты, а также конные латники под командованием «солдатского герцога» Шотана.

Однако с легкостью разбивая организованные и случайные выступления против новой власти, завоеватели ничего не могли поделать с огромным городом, который был перегрет жаждой насилия и недовольством, как плотно закрытый котел. Когда Закон очень явственно, зримо покинул улицы Города — соседи, должники, цеха и ремесленные советы, бандиты, жаждущая грабежей и вина чернь, множество лихих бойцов, готовых к Турниру, все поспешили воспользоваться хаосом, свести старые счеты, заработать быстрых деньжат, списать долги, избавившись от кредитора. Грабежи и поджоги катились по Мильвессу разрушительными волнами, которые по большому счету никто не стремился, да и не мог погасить. Так что в отношении безудержного кровопролития горожане справлялись сами, более чем успешно.

Флесса закрыла глаза и вспомнила неспешную поездку бок о бок с отцом по улицам Города, над которым всходило красное солнце. С моря надвигалась зимняя гроза, но тучи все не могли разродиться снегом, повиснув над крышами как серые туши на бойне. Мощная охрана оберегала высокородных особ от любых приключений, однако ничто не мешало видеть.

«Это сделала я» — подумала Флесса. — «Я это подготовила, я этим руководила. Это сделала я».

В человеческом теле не так много крови, чтобы она лилась по сточным канавам, как вода, даже если убитых очень много. Это метафора, из тех, которые любят менестрели. Однако если постараться, вполне можно раскрасить мостовые в темно-красный цвет, и лошадиные подковы станут хлюпать по замерзающей жиже с влажным чавканьем.

«Как жалко выглядит убитый человек… как нелепо смотрится тело, покинутое душой…»

Флесса стиснула челюсти, поджала губы, вспомнив тело юной графини Байи. Еще накануне одна из красивейших невест Ойкумены наслаждалась безоблачной жизнью. Теперь ее изувеченное тело валялось, как падаль, у стены дома. Прелестная головка, которая несколько раз встречала утро на подушке Флессы, почти не пострадала. Только чья-то рука обрезала роскошные волосы цвета расплавленного золота. Все остальное выглядело гораздо хуже. Длинные стройные ноги были переломаны и покрыты грязными потеками — графиня пыталась спастись, выпрыгнув из окна, это ее не спасло и нисколько не помешало жаждущим проверить, чем благородная дама отличается от обычного бордельного мяса. Руки отсечены по локоть, чтобы снять без помех знаменитые фамильные браслеты. Торговцы магическим контрафактом вырезали девушке сердце, чтобы сделать декокт на призыв нареченного, и жир с брюшины для магических свечей

Флесса открыла глаза и глубоко вдохнула, вспоминая, как плывут по реке обобранные тела.

«И это сделала я»

Старый герцог перелистнул последнюю страницу, оперся локтями на столешницу, сложил пальцы домиком, так, словно прикрывал бухгалтерскую книгу.

— Что ж, я доволен, — сказал он. — Средства расходовались бережливо и разумно. Они сберегались там, где это необходимо и щедро тратились там, где требовали обстоятельства.

Герцог немного помолчал и повторил:

— Я доволен.

Немного помолчал и добавил:

— Этим.

— Чем же вы в таком случае недовольны, чтимый отец? — осведомилась Флесса.

— Не дерзи, — коротко приказал отец, и дочь прикусила язык. Это было унизительно, до тошноты противно, однако старик все еще правил владением и семьей. А она…

Что она?

«А я превратила Столицу мира в поле боя. Я командовала. Я приказывала. Я убила Императора, пусть и не собственноручно»

Флесса подняла глаза и выдержала немигающий взгляд отца. Синие зрачки блестели, как сапфиры, отражая все, не выдавая ничего.

— Отец, мне двадцать лет, и я достаточно послужила семье. Если ты недоволен — скажи, чем, и я дам отчет.

Герцог опустил одну бровь, чуть склонил голову набок, в его взгляде появился живой интерес.

— А ты выросла… дочь… — протянул он, словно задумавшись над некой дилеммой. — Пожалуй, не знаю, радоваться этому или наоборот.

— Я хочу вернуться домой, — прямо сказала Флесса, чуть поморщившись от всепроникающего запаха гари и паленого мяса. Хотя, кажется, последнее все же чудилось. Запах преследовал ее после того, как всадники миновали тюрьму. Погромщики убивали заключенных и требовали, веселья ради, чтобы все делалось «правильно», с одобрения церкви, руками старшего палача. Монах исповедник проклял убийц, призвав гнев Господень на их головы. Палач же бросил наземь топор и, скрестив руки, отказался творить беззаконную расправу без решения суда, без приказа Императора. Обоих повесили за ноги над слабым костром.

— Воздух столицы стал для меня неприятен. Я хочу домой, в Малэрсид.

— К власти и владению?

— Да, — теперь Флесса не видела ни одной причины жонглировать словами.

— Я не против твоего возвращения, — герцог пошевелил пальцами, будто проверяя работу суставов.

Он встал, прошел к высокому — от пола до потолка — окну, посмотрел на дымы, которых прибавилось. Похоже, когда придет ночь, на улицах будет очень светло.

— Что с Мурье? — спросил владетель.

— Тяжело ранен. Будет жить, но калекой. Не боец.

— Береги его. И щедро награди, так, чтобы все об этом узнали. Верный слуга — ценное приобретение. А еще ценнее — репутация господина, который умеет вознаградить подлинную верность.

— Они сожгут город, — неожиданно сказала Флесса. — Уничтожат его.

— Экие мелочи…

Хотя старик не оборачивался, дочь поняла по развороту плеч, по движению головы, что герцог раздосадовано скривил губы.

— Город это не стены и не жители. Это его суть, квинтэссенция полезности. Убери ее — и развалится все. Оставь — и город возродится после самого страшного бедствия. Мильвесс это не камни, не люди, даже не Двор. Это место, где большая река впадает в море. Место, где удобно торговать, строить, жить. Все, что сейчас творится на улицах, кажется вселенским ужасом. На деле же… Просто еще один погром. Еще одна смута. Она закончится. Мертвых похоронят. Сломанное отстроят. И город продолжит существование, потому что в том его природа.

Флесса припомнила, что, согласно утренним донесением соглядатаев, кладбища превратились в рынки, где бойко распродавали награбленный Профит. Почему кладбища?.. Кто знает. Однако именно там, при свете пожарищ, под крики убиваемых и марш наемников Алеинсэ покупались и продавались украшения, испачканная еще не высохшей кровью одежда, драгоценный фарфор и посуда. Рыцари, дворяне, гвардия покойного Императора, не гнушались соседством уголовного отребья, спеша избавиться от «паленого», обратить добычу в звонкую монету, лишенную примет.

Мильвесс звенел от нескончаемого крика, корчился в стонах умирающих, провонял кровью.

«Которая на моих руках. Но мне все равно… или нет?»

— Ты говорил бы по-иному, полыхай так Малэрсид. Если бы наших слуг убивали на улицах и наши богатства растаскивали по углам.

— Да, — владетель повернулся и взглянул на дочь. — Несомненно. Но это не Малэрсид, не так ли?

Герцог вернулся в кресло, небрежно толкнул гроссбух в сторону Флессы.

— Я доволен тем, как ты вела наши дела здесь, — вернулся он к прерванному разговору. — И полагал, что домой вернешься как признанная наследница. Более того, я принял к тому некоторые… меры. Правоведы Алеинсэ составили должным образом претензию на объявление тебя моей преемницей в обход старшинства других детей. Глоссаторы нашли прецеденты. Новый император готов удовлетворить мое ходатайство.

Флесса глотнула, смачивая разом пересохшее горло, стиснув кулаки. И отметила, как мало почтения отец вложил в слово «император», произнесенное с отчетливо не заглавной буквы.

— Но я огорчен.

— Чем?

— Ты должна была найти девку с пустошей. Ты не справилась, и я не гневался, потому что задача сложна, а наши возможности были скованны в других делах. Но… — старик развел руками, надев маску вполне искреннего недоумения. — Вдруг я узнаю, что ты ее все же нашла. Более того, еще и затащила в постель. А затем отпустила, дав денег в придачу. Буквально за день до моего появления. Как же это понимать?

— Не отпустила, а прогнала, — машинально поправила Флесса.

— Дочь, многие считали меня глупцом, — голос правителя стал опасно мягок. — Однако немногие прожили достаточно долго, чтобы сохранить это заблуждение. Не уподобляйся им.

— Я извиняюсь, — склонила голову Флесса.

— Это хорошо.

Герцог помолчал, шевеля пальцами, будто присыпая невидимую тарелку приправой.

— Я любила ее, — произнесла Флесса с решимостью кавалериста, рвущегося на копейный строй.

— Понимаю.

Женщина вскинула голову, пораженная до глубины души. Не в силах поверить собственным ушам.

— Я тебя понимаю.

Герцог смотрел на нее, и в глазах его Флесса не видела ни доброты, ни укора, вообще ничего. Лишь… грустное снисхождение. И действительно — понимание.

— Любовь — дар Пантократора в Его атрибуте Подателя. И одновременно проклятие. Любовь дарит нам ярчайшие переживания, великое счастье и смысл жизни. Она же наказывает безумием, порождает страдание, разбивает сердце и душу. Любовь — это стихия, ураган, который питает посевы живительной влагой и смывает их.

Удолар Вартенслебен помолчал, вздохнул, моргнул тяжелыми веками.

— Ее власть кажется безграничной, однако и от нее есть защита. Наш опыт, наши знания, память о поражениях и боли дают силы, чтобы железной перчаткой накидывать узду на мятежное сердце. Мудрость опыта, жестокие и выученные уроки — вот, что позволяет сопротивляться безумию слепой страсти.

Герцог снова тяжело вздохнул, на сей раз, не скрывая грустного разочарования.

— Дочь, меня расстроило не то, что ты поддалась зову сердца. А то, что тебе двадцать лет, но сердце все еще стоит у тебя выше здравого смысла. Ты позволила желанию победить рассудок. А правитель не может себе этого позволить. Никогда. Подобно тому, как город — не дома и не жители, также и владетель — не человек. Настоящий аусф — это Власть. Это жрец, который посвящает всю жизнь, каждый свой вздох служению Ей.

Удолар склонил голову, прикрыл глаза ладонью в жесте усталого человека, которому слишком яркое солнце слепит глаза.

— Прежде я, быть может, закрыл бы на это глаза. В более спокойную пору. Однако… наши островные союзники совершили большую ошибку. Очень большую. Эта ошибка порождает много новых… и весьма любопытных возможностей. Открывает новые дороги. Но в то же время создает хаос, разрушает многое, что казалось незыблемым. Мы вступаем в опасное время, которое может закончиться быстро, но может растянуться на месяцы, годы… В такую эпоху слабость убийственна, а рассудок правителя должен быть остер и безжалостен. Но ты… не готова. Пока еще не готова. Поэтому я оставлю в Городе Кая. Мы вернемся в Малэрсид вместе. Ты пока останешься вице-герцогиней.

— Отец.

— Не проси меня передумать, не унижай нас обоих, — вымолвил старик. — Решение далось мне и без того тяжко. Я уже немолод, влачить эту ношу все тяжелее. Но я должен думать о Малэрсиде. О наследии, которое мы взяли у предков, чтобы передать нашим потомкам. И… Я не хочу, чтобы моя поспешность стоила тебе жизни. Рано. Еще рано…

— Отец, — повторила Флесса. — Я не собираюсь умолять.

Герцог посмотрел на ее вздернутый подбородок, сжатые, строго очерченные губы, оценил твердый взгляд. Приподнял бровь, изобразив немой вопрос.

— Да, я любила ее. Но это была только одна причина из двух. Вторая же…

— Да?

— Я испугалась.

— Чего? Простолюдинки, которая научилась махать клинком?

Выражение грусти и разочарования на лице старика дрогнуло, обогатилось едва скрываемыми нотками презрения.

— Нет. За время… нашей связи мне все время казалось, что я уже видела ее, что мне знакомо это лицо. Я… списывала это на романтическое увлечение. Но истина в том, что я действительно видела лицо Хель прежде.

— И где же? — с неприкрытым скепсисом осведомился герцог.

— На картине. Той, что везли нам с Пустошей на корабле. Той, что досталась Клавель после неудачного абордажа. Это она.

— Кто? — непонимающе спросил герцог и тут же скорчил злобную физиономию, поняв, что поспешил, задал вопрос с очевидным ответом и потерял лицо. Хотя бы перед самим собой.

— Она, — повторила Флесса. — Хель с Пустошей. Та самая, чью жизнь так хотела забрать неведомая магичка. Та, что подняла мертвецов на корабле.

Герцог молча, со свистом втянул воздух крючковатым носом, стиснул зубы так, что закаменели желваки на челюстях. Флесса прочитала в глазах отца немой вопрос и ответила:

— Да. На изображении она старше и рыжеволоса. Хель моложе, коротко стрижена, перекрашена в черноволосую. Лицо у нее сейчас более жесткое, озлобленное, отмечено испытаниями. Но это она.

Герцог резко поднял руку, развернул жесткую ладонь так, словно резал поток слов, исходящих от Флессы. Дочь все истолковала правильно и умолкла, дав отцу возможность осмыслить услышанное. В тишине кабинета особенно хорошо было слышно, как глухо и страшно рычит несчастный, терзаемый город. Стучали о камень алебарды сменяющегося на воротах караула. Протяжно заржал конь из патруля, выделенного Шотаном для охраны дома. Боевой зверь словно жаловался небесам на мучительное бездействие.

— Невозможно, — тихо вымолвил, наконец, старый повелитель. — Картина даже не закончена. Но если ты права…

— Я права, — с непоколебимой уверенностью вымолвила женщина. — Хель и та, что называла себя Герионом, один и тот же человек. И когда я это поняла…

— Что же тогда случилось? — поощрил герцог.

— Мне стало по-настоящему страшно.

— Флесса, сейчас не время шутить, — голос герцога снова обрел неприятную мягкость, почти задушевность.

— Это не шутка. Прежде все было ясно. Вот человек, чья жизнь нужна семье. Его следует найти, определить его пользу, извлечь ее. Но теперь…

Флесса склонила голову, медленно покачала ей из стороны в сторону, чувствуя, как неудобный воротник платья тесно облегает шею, как удавка.

— Мне стало страшно. Это… что-то совсем иное. Не наше. Не человеческое. То, с чем нельзя связываться. Ни в коем случае.

— Любовь и страх. Какая отвратительная комбинация, — пробурчал герцог. Он был сердит, недоволен, и в то же время Флесса чувствовала, что гнев отца сместился, перешел на какой-то иной объект помимо разочаровавшей наследницы.

— Так чего же все-таки больше в твоем решении? Зова сердца, желания сохранить ей жизнь? Или этого… страха?

— Не знаю, — прямо и твердо сказала Флесса.

— Дочь моя, ты умножаешь сущности без необходимости. Самое простое объяснение — родственные связи. Пращур и потомок.

— Нет, — с той же уверенностью отрезала Флесса. — Портрет был написан больше четырех веков назад. Почти двадцать поколений, за это время фамильные черты размываются, теряют подобие. А они не просто похожи, отец, повторю, это один и тот же человек.

— Или в их семье, как у вырожденцев с Сальтолучарда, принято не разбавлять кровь, беря супругов из других фамилий, — герцог поднял руку, останавливая возражение дочери. — Или случай наделил дальнего отпрыска внешностью предка, такое бывает исключительно редко, но все же бывает

— Отец…

— Помолчи, Флесса, — герцог сжал раскрытую ладонь в кулак, обрывая дочь. — Я не сказал, что ты не права. Я сказал «если ты права». Так вот… если ты не ошибаешься…

Он замолчал и долго думал, снова прикрыв глаза тяжелыми веками, словно бойницы крепкими ставнями. А затем проинес, в то мгновение, когда Флесса уже исчерпала запас терпения и готова была заговорить сама:

— Я по-прежнему тобой недоволен. Решение отпустить Хель продиктовано сердцем и должно было оказаться крайне глупым. Но если ты не ошиблась… насчет картины… Быть может, твой выбор оказался мудр. И единственно верен.

Флесса задержала дыхание, пытаясь остаться бесстрастной, сдержанной. Получилось не очень хорошо. И женщина подумала, что воистину, сегодня исторический день, великий день. В том числе и потому, что впервые в жизни она говорит с отцом как равный с равным. У одного больше власти, у другой меньше, однако оба — аусф, владетель настоящий и владетель будущий. И речь их соответствует положению.

— Очень давно, когда я был юным, в Малэрсиде появилась одна… старая женщина. Колдунья. Она была очень слабой магичкой и занималась не столько волшбой, сколько собиранием знаний. Как бродячие сказители, менестрели, которые обмениваются песнями, историями. Или монахи, что день-деньской переписывают разные книги. Эта женщина была для магической гильдии как монах для Церкви, только искала она не потерянные свитки и редкие апокрифы, а… сказки.

— Сказки? — недоверчиво переспросила Флесса.

— Да. Каждый цех, каждое ремесло имеют свои легенды, сказания, байки, что редко выходят за пределы круга посвященных. Оказалось, есть свои легенды и у магов. Та волшебница много лет собирала их, описывала и пополняла гильдейскую библиотеку. Особой пользы от магички не было, но ссориться с колдунами из-за одной старухи нет смысла. Эта братия злопамятна и тщательно ведет списки обид. Так что отец принял ее, оказал умеренные почести, дозволил жить в замке невозбранно, сколько вздумается.

Герцог нахмурился, Флесса дипломатично отвернулась, как бы случайно, сообразив, что упоминание отца не добавило правителю хорошего настроения. Слишком многое встало между пращуром и потомком. На мгновение остро захотелось спросить — правда ли, что молодой претендент убил старика собственноручно, не только освобождая корону, но и мстя за некую страшную обиду. Но, разумеется, Флесса мгновенно придушила неуместное желание.

— Поначалу я думал, она ищет в Малэрсиде новые знания, все так думали. Но со временем понял, что все ошибаются. Старуха не подбирала крохи полузабытых баек. Она скрывалась. Точнее — пережидала, надеясь, что пройдет время и о ней забудут.

— Кто забудет?

— Ее гильдия.

— Это она рассказала?

— Не сразу. Не все. Обмолвками, урывками. Мы с ней общались… долго. Она тосковала по прежней жизни, а у меня… — герцог мучительно скривился, будто переживая заново унижения молодости. — Не было друзей. Так сошлись два изгоя, которые стали часто разговаривать. Она привила мне вкус и любовь к чтению. Показала, как можно выписывать книги из Мильвесса, заказывать копии у переписчиков. Иногда она теряла осторожность и упоминала что-нибудь из прежней жизни. Так я понял, что в своих поисках волшебница нашла нечто очень, очень старое. Очень важное. И очень опасное. Поначалу она не поняла, с чем столкнулась, поделилась тайной с кем-то из своих. Затем осознала и бросила все, бежала на край света. Надеялась, что про нее забудут. Казалось, ее надежды сбылись, три года магичка тихо, незаметно прожила в Малэрсиде. Однако колдуны не забыли. Однажды за ней… пришли.

— Маги?

— Да. Они забрали ее. Больше о старухе никто не слышал. Вместе с магичкой исчезли все ее записи, в том числе и большая книга над которой работала старуха. Однако никто не знал, что я прочитал эту книгу.

— Прочитал? — не удержалась от возгласа Флесса. Больно уж не вязался львиный облик гордого правителя с образом юноши, читающего тайком секретные записи.

— Да. Я тайком изучал записи колдуньи… В нашем роду некогда были маги, я надеялся, что, быть может, сумею пробудить дар. Стану…

Он оборвал себя на полуслове.

— Сейчас, спустя десятилетия, вижу, как смешна была моя скрытность. Магичка наверняка все понимала и знала. Но старой волшебнице хотелось, чтобы труд ее жизни оценил хоть кто-то. Она позволяла мне считать себя хитрым и ловким. Поэтому, когда гильдейские маги забрали старуху и все ее записи, толика знаний осталась… здесь.

Герцог коснулся пальцем виска под короткой седой прядью волос.

— Что это было? — захваченная открывающимися тайнами Флесса увлеклась настолько, что позволила себе торопить отца, но старый правитель лишь снисходительно улыбнулся.

— Что это была за книга?

Герцог полуприкрыл глаза и помолчал, будто смотрел в прошлое, общался без слов с призраками.

— Летопись четырехсотлетней давности. История одного мага, его рабочие заметки, которые перемежались короткими сообщениями о жизни, событиях, расходах. Что-то среднее между наставлением для учеников, бухгалтерской книгой и дневником.

— Должно быть, та летопись очень ценна для магов. Часть их истории?

— Да. Но ее подлинная ценность заключалась в ином. Автор застал Бедствие, он воочию наблюдал крушение старого мира. Колдун видел и подробно записал, как на самом деле погибла великая Империя, что правила Ойкуменой полторы тысячи лет. Оригинал был утрачен давным-давно. С книги успели сделать несколько копий, однако и с ними время обошлось жестоко. Считалось, что завершающая часть эпического труда потеряна безвозвратно. Но собирательница сказаний добилась невозможного. Она восстановила отсутствующую часть, почти целиком. Поспешила разделить счастье удачливого исследователя с братьями и сестрами по цеху. Слишком поздно поняла, что в действительности имела несчастье узнать.

— И гильдия магов пришла за ней?

— Совершенно верно. И у них были на то причины. Давно умерший колдун не просто записывал все, что видел. Он доверил папирусу свои догадки насчет случившегося. Предположения. Теории. Очень обоснованные предположения, отвратительно правдоподобные теории.

Герцог широко открыл глаза, глянул на Флессу немигающим взглядом, словно испытывая готовность наследницы приобщиться к мрачным тайнам. Молодая женщина не опустила глаз.

— Я думаю, нет смысла подробно разъяснять, почему все сказанное здесь должно войти в твои уши, однако никогда не выйти из уст?

— Нет.

— Тогда слушай.

Герцог поправил свободный рукав мантии, запахнул одеяние, как будто сквозняк холодил старые кости.

— Я расскажу тебе сказку, которой уже четыре века пугают друг друга высшие маги. Страшную легенду, в которую они не хотели верить, но все равно боялись. Смертельно боялись. И которая, если ты не ошиблась…

Удолар Вартенслебен потер зябнущие ладони. Старому герцогу было холодно, несмотря на жарко натопленные очаги по всему дому, несмотря на одежду из самой тонкой и теплой шерсти от лучших овец Срединных Гор. Холод расползался от сердца, пробираясь по жилам до кончиков пальцев.

— Которая, возможно, правдива.

КОНЕЦ

или нет…

Дело в том, что мой старый товарищ и регулярный соавтор Миша Рагимов взял да и написал два "вбоквелла" к миру Ойкумены. О событиях и людях, что жили и приключались параллельно событиям моей истории (и в будущем, кто знает, возможно сойдутся с персонажами "О" и "ВИ"). У него совсем другая стилистика, однако надеюсь, его истории понравятся вам так же, как и мои:

https://author.today/u/irkuem/series#8848

Примечания

1

Чисто технически называть Раньяна «дуэлянтом» не совсем верно, в описываемое время институт классической дуэли как таковой в Ойкумене только складывается. С другой стороны практика «бойцов на замену» в разных версиях божьего cуда имеет давнюю историю, и бретеры в них активно участвуют, так что — почему бы и нет?

2

Подлинная цитата из фехтовального наставления 1599 года.

3

В данном случае фуэр — норма права, устав городского и цехового уровня. Арветт — распоряжение господина на подвластных ему землях, как правило, регулирующее финансовые вопросы.

4

Переписывать от руки, конечно, долго, учитывая примитивный инструмент, однако средневековые писцы со временем довели процесс до совершенства и добивались приличной скорости. Над переписью работали целые бригады, которые расшивали книгу по листам и копировали параллельно сразу несколько глав.

5

То есть аристократ, который поклялся не владеть землей, не кормиться с земли и жить лишь войной.

6

В данном случае «копье» — тактическая единица из собственно рыцаря и его поддержки, т. е. 3–5 человек

7

На всякий случай напомним, что изначальная столица Империи была уничтожена до основания в ходе стародавней магической войны, сейчас там даже трава почти не растет. Мильвесс — бывший второй город Империи, который естественным образом стал номером один.

8

Около 15 метров, т. е. половина дальности уверенного прицельного выстрела из обычного арбалета.

9

Альбус — серебряная монета достоинством 8 коп, т. е. половину золотого мерка, чеканится только в Городе. В принципе Елене предлагают неплохое содержание, на уровне ремесленника достаточно высокой квалификации. Однако недостаточно, учитывая низкий престиж ремесла и давнюю неприязнь цеха лекарей к палаческому.

10

Под свитками в данном случае имеется в виду цеховой устав и регламент.

11

«Олдовое» произношение со специфической дикцией есть давняя традиция. Чем древнее фамилия, тем точнее требуется воспроизвести ее оригинальное звучание. Любое искажение воспринимается как намеренное оскорбление. Поэтому фамилии великих домов звучат достаточно необычно даже для аборигенов, ведь так говорили больше тысячи лет назад

12

Пятьдесят «сухих» бочек — около шести тонн.

13

Песня Hurts «Wonderful life»

14

Темный Ювелир — одно из иносказательных прозвищ дьявола.

15

Глоссаторы — юристы, специализирующиеся на толковании старинных кодексов.

16

С одной стороны двадцатилетняя женщина в традиционном обществе — уже матрона, как правило, не раз рожавшая. С другой, Флесса представительница высшей аристократии, причем не замужем. Так что она может позволить себе роскошь выглядеть молодо и стильно в том возрасте, когда других свозят на кладбище после родильной горячки.

17

Безант — большая золотая монета, предпоследняя в денежном «старшинстве» Ойкумены. Встречаются нечасто, чеканятся мало. Строго говоря, это даже не столько монета, сколько мера драгоценного металла. Поэтому в безантах традиционно исчисляются все сколь-нибудь крупные заклады и долговые расписки.

18

В России покупка еды и напитков трактирными слугами за свой счет дожила до XIX века.

19

Стирка очень сильно изнашивала ткань, поэтому, как правило, ограничивались полосканием. Это сказывалось и на внешней чистоте, и на эпидемиологической обстановке.

20

Да, как и в Японии, организованная преступность в Ойкумене собиралась главным образом вокруг азартных игр.

21

Практика дожила, по крайней мере, до XIX века включительно, так кормили рыбаков, например в Гавре.

22

Вот вы, наверное, улыбнулись невольно, а меж тем подобная хворь едва не отправила на тот свет Людовика XIII, отца «Короля Солнце». Елена не совсем точна в диагнозе, но учитывая отсутствие медицинского образования ей простительно.

23

В Ойкумене нет понятия «до первой крови», если бой идет не насмерть, схватка прекращается, когда один из противников больше не может стоять.

24

Кстати, мясо свиньи, выкормленной молоком шестидесяти коров — реальное блюдо.

25

Комнатные слуги делились на две категории. «Служители тела» отвечали за одежду и прочий быт, включая гигиену и медицину. «Служители комнаты» — за личные покои, обстановку и ключи.

26

Поэтому до трети дуэлей во Франции XVI–XVII века заканчивались взаимными увечьями или убийством. В настоящем бою противник может упасть замертво от удачного попадания, а может и не упасть. Британская криминальная статистика XVIII века регулярно описывала как в ходе уличной поножовщины люди, получив смертельные раны наподобие укола в сердце, не только оставались на ногах, но и какое-то время активно дрались.

27

Вполне реальная практика, называется «скелетное дыхание», но Елена, понятное дело, этого не знает.

28

Конечно в оригинале он называется совсем не так, но я решил не усложнять текст специфическими терминами, заменяя привычные и понятные «алебарда» и проч. Мессер он и есть мессер.

29

Потому что надо было учить лучше физику. Монтаж «full-tang» хорош для ножей, но для более длинного клинка годится и в самом деле хуже. Сложная рукоять с тонким хвостовиком, внешним покрытием и дополнительной обмоткой (кожа, проволока, шнур) намного лучше амортизирует удар по твердому.

30

«Агентство НЛС», 5-я серия.

31

Настоящие боевые клинки редко точили до бритвенного состояния, чтобы лезвие не выкрашивалось о доспехи и кости. Обычно не острее 45–30 %, отсюда, кстати, столько приемов с перехватом собственного меча за клинок (в перчатках, разумеется).

32

Такие известны как минимум с XIV века, в них расписывались основные работы по каждому месяцу, а также продолжительность светового дня.

33

Опять-таки вполне реальная практика, пошедшая из Италии. Потребность в убивцах была столь велика, а уважающее себя семейство держало столько ударной силы, что зачастую проще было дать «экскримо» небольшой гешефт на прокормление, мобилизуя по необходимости.

34

«Использовались архаичные варианты произношения и грамматических форм, тонкости, к сожалению, непонятные для людей, не знающих французского языка. Образовался даже специальный словарь, подобающий использованию придворными. Если не хочешь выглядеть белой вороной, надлежит употреблять определенные слова и фразы. Таким образом, не говорят о посещении драматургического театра, в обиходе именуемого «Франсэ», но «Комеди Франсез». Под запретом слово «подарок» — принято преподносить «презент». Пьют не шампанское, а «вино из Шампани». Придворные не пишут письма, а «ведут корреспонденцию». Обитатель Версаля не скажет «я подозреваю», но «мне кажется». Монету «луидор» следует называть «золотой» Наталия Сотникова,

«Графиня Дюбарри. Интимная история фаворитки Людовика XV»

35

Песнопение «Люди добрые», я его позаимствовал на «Временах и Эпохах» 2017 года (немного изменив). А вообще в России колесные лиры можно было услышать до 1960-х.

36

За образец я взял знаменитые башни Болоньи, которые достигали высоты 40–60 метров, в единичных случаях до 90.

37

Насчет этого момента у меня были некоторые сомнения. В итоге пришлось даже провести небольшое исследование на тему «смотрят ли девочки сетевое порно». Выяснилось — еще как смотрят.

38

Как и было в действительности. История дуэлей богата примерами того как боец, которого пощадили, отвечал на благородство предательским ударом. Что интересно, обычно это не порицалось обществом. Дуэли воспринимались как продолжение практики божьего суда, поэтому милосердие означало пренебрежение господней волей.

39

Строго говоря, подобные вещи лучше прописывать в тексте, но чтобы не множить нарратив я вынесу этот вопрос отдельно. Дело в том, что именно Церковь Пантократора в свое время оказалась у истоков затяжного кризиса, который в итоге расшатал Старую Империю, приведя к фактической религиозной войне и расколов единое государство. Несмотря на последовавший затем Катаклизм, который пустил в расход прежнее общество, аристократия не забыла, что в свое время ей приходилось занимать, по меньшей мере, одинаковое положение с церковниками, а временами и прогибаться под культ. Поэтому, несмотря на безусловное влияние и вес, церковь Единого до прежних высот могущества так и не поднялась. Во всяком случае, на момент описываемых событий. А что будет дальше — один Пантократор знает.

40

В году 380 дней, 19 месяцев по 20 дней. Неделя 5-дневная, то есть в году 76 недель.

41

На самом деле это конечно не кедр, а скорее что-то вроде карликового хвойного эвкалипта. Но по шкале Елены запах ближе всего к елке или пихте.

42

Елена совершенно не подумала над тем, что скорее уж ей самой пришлось бы изобретать яды. Ведь аптекарь и отравитель в то время — почти одно и то же, а схватка за власть с прежними ставленниками Флессе предстоит жесточайшая.

43

Цин — приставка, означающая, что дворянин не имеет родовых земельных владений или они не полноценны (нет леса, порта и т. д.). То есть, осуществись мечты, Елену называли бы Люнна цин Флеслебен или около того (поскольку своей фамилии у нее нет, традиционно использовалась бы комбинация из имени и фамилии высокородного благодетеля).

44

Разведка Двора административно относится к почтовой службе, поскольку выросла из вскрытия тайной переписки. Впрочем, тут надо понимать, что это еще не спецслужба в нашем понимании

«Если королю требовалось что-то сделать, поручение вешалось на шею какому-нибудь дворянину, даже без проверки его на элементарную профпригодность. Иногда оно выполнялось, иногда нет. Иногда за выполнение давали награду, иногда нет. Иногда за провал наказывали, иногда нет. В общем, все как сейчас, только без лишней бюрократии»

45

Костяной — чтобы не убить ненароком жертву или коллегу во внутрикорпоративных разборках. Дешево, сердито и больно. А вот взял бы свинец или хотя бы железо, Елена так легко не отделалась бы.

46

Осколки бараньих костей в качестве оружия оставались в ходу еще в XIX веке у французских апашей.

47

То есть выходящую за рамки «бесплатного» ежегодного срока военной службы, которым вассал обязан сюзерену (в земной истории около 40 дней). Собственно Император пытается ввести своего рода аналог «ордонансовых рот» тяжелой кавалерии с постоянной службой за фиксированную плату. Посмотрим, удастся ли…

48

Технически это конечно не совсем «наши» жандармы, так же как «бароны», «герцоги» и прочая аристократия не соотносятся с земными на 100 %. Но почему бы и нет, для простоты описания?

49

Вполне реальный рецепт, кстати, высшая демонстрация богатства. Судя по всему, был столь же полезен, как и употребление толченых драгоценных камней при недомогании.

50

В 1614-м году был повешен трехлетний сын Лжедмитрия II и Марины Мнишек. Казнь была изуверской, ребенок умирал несколько часов, однако Романовы не собирались оставлять в живых мальчика, который хотя бы теоретически мог считаться царевичем и наследником. Так что Раньян не паникует, а трезво оценивает перспективы.

51

В Ойкумене нет рун и рунических комбинаций. Их примерный аналог — «литиры», буквы старого, до-имперского алфавита. По легендам эта письменность была придумана созданиями, что населяли мир еще до людей (такие сказания, разумеется, ересь, потому что люди — первое и единственное творение Пантократора в Ойкумене). Сами по себе литиры не обладают магической силой, но, как и любой предмет в магических действиях, позволяют концентрироваться, служат проводником и сосудом энергии. Умение правильно комбинировать ритуалы, символы и заклинания — основа колдовских практик.

Content

Игорь Николаев
Высокое Искусство

Пролог

Часть I Наука боли

Глава 1 Бродяжка

Глава 2 О сбережении и кропотливом умножении

Глава 3 Англичанка в Нью-Йорке

Глава 4 Шакалы

Глава 5 Сломанная игрушка

Глава 6 Дворец под холмом

Глава 7 Воля на кончике пера

Глава 8 Выбор

Часть II Лучшая в мире работа

Глава 9 Подарок на день рождения

Глава 10 Практическая медицина

Глава 11 Заботы вечернего города

Глава 12 Поцелуи, фейерверки, кураж

Глава 13 Скверный человек

Глава 14 Кригмессер

Глава 15 Жил-был бретер…

Глава 16 Чего ты хочешь?

Глава 17 Звезды на воде

Глава 18 День, когда все могло не случиться…

Часть III И ад пойдет за нами

Глава 19 Прикладная экономика

Глава 20 Утро, полдень, вечер

Глава 21 И тайное стало явным

Глава 22 Ненависть

Глава 23 Доверие

Глава 24 Рухнувший мир

Глава 25 Время убивать

Глава 26 Оружие пролетариата

Глава 27 Когда ударит набат

Глава 28 Во тьме

Глава 29 От чего сбежали крысы

Глава 30 И ад пойдет за нами

Эпилог

Примечания