Темная река

ГЛАВА I

Река была вечна и неизменна. Она текла так же, как и сто или двести лет тому назад: гневно бурлила между столбов, оставшихся от маленькой пристани, тихо журчала на широких перекатах с золотистым песчаным дном. Как и много лет назад, в ее волнах купались зеленые ветви верб и ольхи. Как и много лет назад, по вечерам гнали на водопой скотину.

Когда зимой лед сковывал ее воды, жителям деревни чего-то не хватало, — пожалуй, ее ленивого шума.

Но сейчас жители деревни, родившиеся и выросшие на высоких берегах Вепша, избегали реки, которая еще недавно была для них чем-то не менее близким, чем родные отец или мать.

На берегу не слышно было теперь извечного стука бельевых вальков. Не скрывались в густых прибрежных зарослях влюбленные пары. Дети, пасущие коров на прибрежных лугах, поспешно отгоняли своих Красуль и Буренок, когда те привычно направлялись к реке.

Это была не прежняя, давно знакомая им река. Теперь ее течение все чаще несло человеческие трупы.

В первое время, отдавая дань памяти погибших, их тела вылавливали и хоронили на кладбище, а старый ксендз Голашевский служил молебен за упокой христианских душ.

Потом стали только быстро и боязливо креститься. «Дай, господи, им вечный покой…» — шептали над ними, испуганно поглядывая на реку.

В такие дни не гоняли скот на водопой. Надрываясь под тяжестью ведер, носили воду из колодцев и поили скотину в хлевах.

Деревенские парни перестали купаться в реке с того дня, когда Шафран Зыгмусь, нырнув с высокого берега, ткнулся головой прямо во вздувшийся живот утопленника.

Те, что посмелее, по утрам обходили берег в окрестностях деревни и длинными шестами сталкивали в реку застрявшие в прибрежных зарослях трупы.

А тела все плыли… Были дни, когда их насчитывали до десятка и даже больше.

По ночам со страхом, твердя молитву, смотрели в сторону верховьев реки. На горизонте полыхало зарево горевших деревень.

«Господи, упаси от мора, голода, пожара и войны», — шептали люди.

Случаев мора жители деревни не помнили, хотя на повороте дороги, бегущей вдоль обрывистого берега реки, и стоял крест в память о холере, которая обрушилась на деревню девяносто лет назад.

Голода деревня не знала никогда — разве только какой-нибудь батрак… Даже в годы первой мировой войны голод обошел ее, в отличие от деревень, расположенных на противоположном берегу Вепша. Не земли там были, а сплошной песок. Их же деревня всегда была сыта.

Война уже шла, но до сих пор она не слишком давала о себе знать. Несколько жителей деревни находились в лагерях для военнопленных, несколько человек вернулись с войны израненными, однако никто не погиб. Деревня была большая, тесно застроенная: нередко конек кровли одной хаты соприкасался с коньком другой.

Пожаров же боялись, как ничего другого. Всем был памятен пожар, случившийся за несколько лет до войны. Прежде чем люди успели прийти в себя после сна, красный петух уничтожил тридцать шесть домов.

Смотрели теперь в сторону верховьев реки, на зарево, освещавшее небо, крестились дрожащими руками и шептали: «Господи, упаси от мора, голода, пожара и войны», — а думали только о пожаре.

Река текла, безразличная к тому, что несли ее ленивые воды.

Текла она так же, как в те времена, когда над ней неслись крики сплавлявших лес плотогонов, когда стучали на ее берегах вальки в руках стиравших женщин, когда в знойные дни весело смеялись купавшиеся деревенские ребята или когда пискливо визжали девчата, которых по народному обычаю обливали водой на второй день пасхи.

Однако Вепш больше не был прежней рекой, с детства родной и близкой всем жителям деревни, добром служившей людям и несшей им радость.

Это была темная река!

Люди сторонились ее и со страхом смотрели в ее сторону.

Лишь Зенек не сторонился реки ни раньше, ни теперь, не крестился боязливо, не шептал молитвы, приближаясь к ней. Она по-прежнему оставалась его рекой — другом и товарищем, которому можно доверить самое сокровенное.

Его звали Хромым. Это прозвище пристало к нему, и многие уже забыли его настоящее имя. Люди произносили это слово без какой-либо злобы или насмешки, совершенно равнодушно. Ведь он действительно был хромым, а значит, дармоедом: ни с косой, ни с плугом управляться не мог. Он сторонился людей, замкнулся в себе и почти ни с кем не разговаривал. Люди говорили, что от боли у него в голове что-то сместилось. А боли Зенек перетерпел немало.

Людская молва утверждала, что он сам во всем виноват. Шустрый был парень, даже слишком шустрый. До всего было ему дело. Интересовался каждой новостью, каждой новой машиной — ну и доигрался.

В тот день у старого Матчака косили новой жаткой. Зенек тогда еще не был хромым и нанялся к нему на работу. Нужды в этом ему не было: старый Станкевич был одним из самых зажиточных людей в деревне. Но Зенек, как и всякий парень, хотел иметь грош-другой на карманные расходы. Матчак всегда нанимал работников — он был самым богатым хозяином в деревне и жил в усадьбе, купленной у разорившегося помещика.

Именно жатку и согласился обслуживать Зенек, хотя до того дня подобной машины и в глаза не видел.

Ну и доигрался.

Привезли его в больницу с израненной ногой — страшно было смотреть! Сплошная рана. Возможно, если бы его сразу отвезли в Люблин, то… Ведь их деревенская больница располагала только одним врачом, который даже не был хирургом. Рану он очистил, кое-что зашил, кое-что отрезал — и Зенек остался с негнущейся левой стопой и тонкой, без мышечной ткани, ногой.

В то время ему было семнадцать лет. Молодой, высокий, крепкий, как дубок, парень, несмотря на задиристый характер, был трудолюбив и тянулся ко всякой работе, как никто другой в деревне.

Бабы шептались по углам, что старого Станкевича покарал бог: уж больно гордился сыном! Сын был у него единственным. Еще были три дочери.

С тех пор и слонялся Хромой по отцовской усадьбе, помогая кое-как в самой легкой работе. К тяжелому крестьянскому труду он стал совершенно непригоден. Косу отобьет, плуг наладит перед пахотой, со скотом проковыляет до водопоя…

Он все больше избегал людей, в деревне почти не показывался, а если уж выходил, то шел быстро, жался к заборам, не затевал обычных деревенских разговоров со встречными девушками или парнями.

Как огня боялся встреч с Иренкой, к которой был неравнодушен, как и она к нему. Старики Беняс и Станкевич прежде смотрели на их отношения с явной благосклонностью. Хозяева они почти одинаковые, у каждого по четверо детей. Зенек был трудолюбив, Иренка тоже.

После несчастья с Зенеком она также долго не показывалась на людях, затем пришла в себя, даже несколько раз заходила к Станкевичам во двор, но Зенек всегда успевал забиться в какой-нибудь угол, и они ни разу не встретились. А девушке ведь не пристало искать парня или спрашивать о нем…

К ней стал наведываться Стах Франчук — упитанный, румяный парень, которому при выделе из родительского хозяйства полагалось двенадцать моргов хорошей земли. Старый Беняс вполне оценил это и не препятствовал его ухаживаниям. Иренка, однако, к Стаху относилась холодно, но это не останавливало молодого Франчука. Он приходил почти каждый вечер, просиживал в доме часами, разговаривал с отцом и матерью девушки, на нее же не обращал особого внимания.

Об ухаживании Франчука Зенеку рассказала младшая сестра Бронка. Он прикрикнул на нее: дескать, это его не касается, это дело самой Иренки и Стаха, — а затем ушел в сарай и плакал как ребенок. С той поры он сделался еще более неразговорчивым, на всех смотрел исподлобья и совершенно перестал появляться на деревне.

Скоро пошла молва, что молодого Станкевича постигло новое несчастье: у него увели девушку.

А третьим его несчастьем, третьим черным днем стал день, когда все его сверстники были вызваны на военную комиссию.

Собрались все, получившие повестки, перед хатой старосты, погрузились на телегу Франчука и поехали в городок, расположенный в десяти километрах. Хромой ехал с ними. На призывном пункте ведь не знали, что Зенек Станкевич сунул ногу в жатку Матчака и теперь не годится для службы ни в каком роде войск. Это должна была установить комиссия.

Парни были воодушевлены, они рвались надеть военную форму и идти воевать. Только Хромой уныло сидел на телеге. Ему, как никому другому, хотелось в армию, и не было ни малейшей надежды, что его возьмут.

Из их деревни брали почти исключительно в кавалерию. Прежде из него получился бы превосходный улан.

Одно неосторожное движение — и нет любимой девушки, хозяйства, мундира…

Явиться в полки они должны были в сентябре: почти все — в кавалерию, а Владек Цыбульский — даже в первый полк легкой кавалерии в Варшаве. Он ходил гордый, как павлин, каждую свободную минуту проводил в кузнице лысого Матеюка, который когда-то служил в этом полку, и без конца расспрашивал о службе.

Из двенадцати парней призывного возраста не взяли только Зенека. Даже Тымека Сороку взяли в пехоту — был он мал ростом, неказист и явно не годился в кавалерию. Над Тымеком все подсмеивались, говорили, что придется ему в пехоте ползать на брюхе и глотать пыль, поднятую уланами.

Тымек это очень переживал и стал избегать ровесников. Его терзала зависть. Он, Тымотеуш Сорока, все предки которого были уланами, драгунами и гусарами, должен будет тащиться в обмотках, с ранцем за спиной, по слякоти, пыли и снегу, в то время как его приятели, теперь господа уланы, будут гарцевать на лошадях! Обида сблизила его с Хромым. Они встречались вечерами и, чадя самокрутками, беседовали обо всем. Тымек жаловался на свою несчастную судьбу, но Зенек почти не откликался на сетования приятеля. Его черные цыганские глаза были устремлены куда-то выше головы Тымека — непонимающие, далекие…

Он бы охотно пошел и в обмотках, с ранцем по слякоти, зною, снегу и пыли. Только бы его взяли!

Но служить в армии парням их возраста так и не пришлось. Именно в сентябре началась война.

Искрящийся снег хрустит под тяжелыми сапогами, крошится и рассыпается, как кристаллики сахара, сверкает миллионами искр.

«Дойти бы только до Майдана, — думает Зенек. — Там даже если меня схватят, то скажу, что пришел к дяде…»

И он ковыляет по дороге, изрытой полозьями саней.

Все оказалось намного проще, чем они предполагали. Они со Скибой встретились на заходе солнца в Мельне и, дождавшись темноты, направились к гминной управе. В ее окнах горел свет. За этими освещенными окнами находился Крамер — фольксдойч, назначенный немцами гминным старостой. Скиба остался около дома, а Зенек осторожно постучал в дверь и подождал минуту, прислушиваясь. Внезапно вспотевшей ладонью он судорожно сжал рукоятку вальтера и снова постучал, оглянувшись на своего товарища, неподвижно стоящего в тени соседнего дома. Зенек был уверен, что тот не спускает с него глаз. Они были знакомы не один день — Скиба, выглядевший четырнадцатилетним подростком, маленького роста, без следов бороды на румяных щеках, и он, Зенек Брузда. Так уж получилось: Скиба и Брузда. Скиба — пласт земли, отваленный лемехом; он прикрывает брузду — борозду. Они дополняли и прикрывали друг друга.

На их счету была уже не одна такая операция.

Снег скрипит под ногами.

Они расстались в Мельне. Скиба отправился в свою деревню. Счастливчик! До его дома идти неполных два километра, не то что Зенеку — шестнадцать! Их нужно пройти до рассвета. Никто не должен заметить, что его ночью не было в деревне. Для людей он по-прежнему должен оставаться хромым придурком…

Хотя, наверное, так не подумал о нем Эрнест Крамер, когда парень ударил его меж глаз. Тучный староста стал медленно падать лицом вперед, и Зенеку пришлось отскочить в сторону, чтобы кровь, хлынувшая из раны, не залила его сапог.

А в деревне все твердят: хромой придурок… С того дня, как жаткой ему размозжило ногу. Когда это было? Ему казалось, что уже очень давно. Он успел забыть, как люди ходят на здоровых ногах…

Ходил на больной, да еще как! Шестнадцать километров за ночь по сыпучему снегу.

А ведь раньше он почти совсем не ходил, избегал людей.

Он начал ходить во время войны, когда пришли немцы.

О войне говорили и раньше. По-разному говорили. Те, что помоложе и погорячее, утверждали, что Гитлер не отважится напасть на Польшу. Польша — это мощная держава. Люди постарше, которые в жизни видели всякое, а особенно те, кто в прошлую войну был в немецкой неволе, думали иначе.

Первым предвестием войны стала реквизиция лошадей для армии. Лошадей забрали самых лучших, крестьянам вручили расписки.

Мудрые старики качали головами: не так уж сильна наша Польша, если хочет на крестьянских лошадях выиграть войну.

Затем пришли повестки резервистам. Призвали восемнадцать человек, в том числе и Антека Станкевича, двоюродного брата Зенека, который только в прошлом году вернулся из армии. Он зашел попрощаться. Они обнялись, и Антек сказал:

— Счастливый ты, Зенек, тебя никогда не возьмут!

У Зенека яростью вспыхнули глаза. Счастливый? Потому что хромой? Он ничего не ответил Антеку.

Люди выходили докашивать остатки овса и ячменя. Они делали то, что испокон веков делалось на этой земле, но не чувствовалось той радости, какая царила всегда при уборке урожая — результата годичного труда. В воздухе угрозой висела война.

Затем по деревне разнеслась весть: мобилизация!

На доске перед хатой старосты и в магазине вывесили красные, издалека видные листы бумаги, кричавшие большими черными буквами: «Мобилизация!»

Резервисты собирались вяло.

— Может быть, все еще уладится, — успокаивали они друг друга, — и не придется бросать на произвол судьбы хозяйство, имущество, баб…

Хромой наблюдал за всей этой суетой, видел плачущих женщин и детишек, пришедших на станцию проводить резервистов. Среди них он чувствовал себя посторонним и одиноким. «Меня это не касается, — упорно твердил он себе. — Меня никто не возьмет!»

Он часто сидел на высоком берегу Вепша, бессмысленно уставившись на противоположный берег реки. На небольших лоскутках песчаной земли, которые называли Ольховцем, суетились люди. Август выдался прекрасный, хотя по утрам уже чувствовалось дыхание приближающейся осени. Кончились знойные дни и душные ночи. На рассвете над рекой подымался легкий туман, он полностью закрывал низкий противоположный берег. Зенек просиживал так часами, бросая в булькающую внизу воду куски глины, листья и пучки травы и равнодушно наблюдая, как плывут они, сначала медленно, затем набирая скорость, и наконец попадают в один из многочисленных водоворотов, начинают сумасшедший танец и пропадают из поля зрения.

Отец не беспокоил его, ходил хмурый, переживал, что забрали коня. Он также опасался мобилизации, хотя в объявлении и не упоминался его год.

«Уж лучше бы меня взяли! Пусть я погибну, пусть меня бомба разорвет на куски, но только бы быть таким же, как они! За что ты покарал меня, господи? За что? Чем я хуже других? Или я более других грешен? Отца не уважал? Мать?.. Все идут воевать, а я…»

В такие минуты Зенек падал на землю и рыдал. Под ним бурлила, шумела и стонала река.

Однако не пришлось воевать и тем, кого призвали: они вернулись из Люблина, а некоторые — даже из Ковеля. Потом оттуда доносилась орудийная канонада. Пролетали эскадрильи самолетов. Люди оставляли работу, смотрели на небо, а по вечерам собирались в костеле, молясь о спасении Польши.

Потом с востока пришли большевики в серых шинелях и островерхих шлемах, пели мелодичные песни. Хромой часто останавливался возле шоссе, чтобы посмотреть на проходившие колонны. Ему нравилось пение. Душа его разрывалась от боли при мысли, что он никогда не пойдет с приятелями в едином строю, никогда не запоет вместе с ними.

Спустя некоторое время колонны советских солдат ушли на восток, и на шоссе хлынули моторизованные ватаги немцев.

Зенек опять выходил на шоссе, присматривался, присаживался на обочине и часами наблюдал за идущими по шоссе автомашинами, танками, колоннами мотоциклистов, велосипедистов и пехотинцев. «Что они мне сделают? — думал он. — Ведь я хромой! Не опасный».

Однако однажды его заметили. По обеим сторонам шоссе маршировали шеренги рослых солдат в стальных касках. Солдаты разговаривали на своем гортанном, булькающем языке и разражались молодым громким смехом. Победители!

В тот момент Зенек кроме обычного любопытства ощутил и какое-то другое чувство. Однако он затруднялся определить его даже приблизительно.

Он вспомнил, как во время последних маневров он, как и сейчас, вышел на шоссе, по которому двигались эскадроны конницы. Солдаты так же перекликались и смеялись, но тогда он понимал все, о чем говорили между собой эти краснощекие, загорелые ребята, ритмично раскачиваясь в седлах и распевая песенку о девушке с большими ясными глазами. Он будто снова услышал, как они тогда пели, хотя никогда не знал слов этой залихватской кавалерийской песенки.

Его вывело из задумчивости лопотание стоящего рядом солдата в мундире, воротник которого был обшит широченным серебряным галуном. Сильные мускулистые руки держали карабин, направленный прямо в грудь Зенеку. Тот посмотрел на солдата, не поднимаясь с земли, не зная, чего от него хотят. Немец что-то требовал, все более раздражаясь. Опираясь руками о землю, Зенек неуклюже встал — ему всегда труднее всего было подниматься с земли. Немец с минуту молча смотрел на него, потом весело залопотал и закатился громким смехом. Хромой стоял как громом пораженный. Лицо его залилось краской, в глазах поплыли черные и красные круги. В деревне его прозвали Хромым, глядели на него с состраданием, однако никто и никогда не насмехался над ним.

Неизвестно, что бы могло произойти, но немец, все еще продолжая гоготать, повернулся и, резво перепрыгнув через кювет, присоединился к своим солдатам. Он еще несколько раз оглянулся, что-то говоря приятелям.

Зенек заковылял к дому и с тех пор больше не выходил на шоссе. Его перестали интересовать автомашины и танки. Он не мог забыть внезапно расплывшиеся в веселой улыбке губы немца.

…До Майдана было уже недалеко, а там оставалось меньше трех километров, и то через деревни, где в случае чего всегда можно было укрыться.

В Мельне уже, наверное, поднялся страшный шум, ведь там располагался пост немецкой жандармерии, не считая полицаев. Их, видимо, уже разыскивают. Но кому придет в голову, что Крамера отправили на тот свет Зенек — хромой придурок и маленький розовощекий Скиба?

Он никогда не считал себя глупее своих сверстников. В деревне, однако, признали его придурком: ведь он сторонился людей и разговаривал с рекой — вполне достаточный довод.

Но вряд ли об этом вспомнил Крамер, когда пытался целовать ему сапоги, когда кричал по-польски с небольшим гортанным акцентом:

— Пощадите!.. Больше это не повторится!..

В отличие от того немца с шоссе его не развеселил вид искалеченной ноги Хромого.

Теперь Зенек стоял, а немец, лежа на полу, с собачьей преданностью в глазах умолял сохранить ему жизнь.

— Пощадите… Никогда больше не повторится…

Что именно не должно было повториться, Зенек не знал. Ему приказали привести приговор в исполнение, и он не раздумывал. Ведь он был солдатом, хотя и не носил желанного мундира, не позвякивал саблей и шпорами, хотя прятался во мраке ночи, хотя по-прежнему был замкнут и неразговорчив, по-прежнему разговаривал с рекой, по-прежнему говорили о нем: придурок…

«Привести приговор в исполнение!» Этот приказ отдали ему люди, которых капрал Брузда никогда не видел, о существовании которых он имел весьма туманное представление. Он не задумывался над тем, что стреляет в человека.

Месяц поднимается все выше, и его холодное сияние, отражаясь от белого снега на полях, слепит Зенека, до боли режет глаза. Он ускоряет шаг. Только бы добраться до Майдана… Может быть, он даже зайдет к дяде, в одиноко стоящий среди заснеженных полей дом. Почему эти несколько хат, разбросанных далеко друг от друга, назвали Майданом?

Скиба тревожно посмотрел на Зенека, когда тот, споткнувшись, выскочил из хаты старосты. Вслед ему из открытой двери несся высокий, душераздирающий, почти собачий вой жены Крамера.

— Она видела тебя? — шепотом спросил Скиба.

— Нет. Я приказал Крамеру запереть ее в комнате. — Зенек хладнокровно засунул пистолет в карман, куртки. — Идем.

— Дойдешь? Может, проводить тебя немного? Хотя бы до большака?..

— Обойдется! Приказано ходить по одному.

— Тогда счастливый путь.

— Счастливо… — бросил Зенек.

А сейчас среди этой голубоватой снежной белизны он внезапно почувствовал себя одиноким. Это чувство было привычным. Жил он вроде бы среди людей, в родной деревне, но был одинок — так же одинок, как сейчас, среди этой слепящей равнины.

Именно в такие минуты он уходил на реку и разговаривал с нею, как с живым существом, сетовал на свою несчастную долю, на свою боль, которую никто не в состоянии уменьшить, спрашивал, уставившись на темную воду, что сделать, чтобы стать таким, как все. Река равнодушно несла свои воды, омывая прибрежные кусты и камыши, тихо шумела и текла мимо сидящего на обрыве парня, как будто он был просто деревом на берегу.

— Не дождаться мне сострадания ни от людей, ни от тебя… Подлая ты… подлая, как люди… как немцы… Но что бы я делал, не будь тебя? К кому бы пошел? С кем бы поговорил?

В деревне на него обращали все меньше внимания. Даже дома было видно, что он лишний. Его донимали упреками. Сестры гоняли его с места на место. Мать то и дело напоминала, что от него нет никакой пользы. Отец хмурился, глядя, как он, поднявшись со скамьи, могучий и стройный, хромая, проходил по избе.

— Измотался парень, — говорил он тогда матери. — Как покалечило его, у него еще и в голове что-то перевернулось.

— На то воля божья, — отвечала мать. — Без божьей воли ничего на этом свете не делается.

— Видимо, так, — соглашался отец и озабоченно смотрел на ковылявшего через двор сына.

Зенек пропадал целыми днями и часто возвращался только к ужину. Мать в таких случаях сварливо ворчала, исходили злостью сестры. Все чаще в доме звучало слово «дармоед».

Уже миновали прекрасные солнечные дни сентября, когда солнце припекало не хуже, чем летом. В конце октября начались дожди. Окрестности заволокла пелена влажного густого тумана, и Зенек уже не мог ходить на реку. Он нашел укромный уголок в обширных строениях отцовского подворья, забивался в него и сидел часами.

Теперь вот он еле волочит ноги по рыхлому снегу и мечтает поскорее добраться до какой-нибудь деревни. На этой белой равнине его, несомненно, видно издалека. К счастью, немцы неохотно наведываются по ночам в эти медвежьи углы. Не одна подвода с жандармами исчезла здесь, как в воду канула, и даже наиболее тщательные — с пытками — расследования не давали результатов.

Зенек судорожно сжимал в кармане рукоятку пистолета. В случае чего придется драться до последнего патрона. Терять ему нечего.

Ему вспомнился тревожный взгляд Скибы, когда он, Зенек, выходил из дома старосты, вспомнился его заботливый жест, когда пытался помочь ему перебраться через канаву, вспомнилось предложение проводить его.

Хромой… Но ведь он не хуже других, нет! Во многих отношениях даже лучше. Немцы считали, что человек с такой ногой вряд ли отважится выступить против них. Но он выступил. Сначала его не хотели принимать: с жалостью смотрели на эту его проклятую ногу и категорически отказывали. Только после того как они вместе с рыжим, как белка, Запасом уничтожили молокозавод, ему поверили. Вручили пистолет и приняли у него присягу.

Теперь он был партизаном, солдатом! А что будет потом, когда все это кончится, когда исчезнут все эти фольксдойчи и бандеровцы, когда прекратятся ночные вылазки на станции и молокозаводы, на лагеря «Баудинста»[1] и гминные управы? Что тогда?

Среди белой равнины затемнели стены первой избы в Майдане. Дом Зависьляков. Их Метек тоже состоит в организации, только в другом отряде. Может, зайти к ним и переждать до утра? Негнущаяся стопа так болит…

Матеуша он уважал всегда, и не только за седину. Это был мудрый человек. Несмотря на то что он не имел ни хозяйства, ни земли, его уважали в деревне. Он плотничал, ставил избы, строил мосты, да и мебель мог сделать вполне приличную. Именно Матеуш заронил в душу Зенека первое зерно надежды. Благодаря его советам и поддержке Зенек снова начал ходить.

Однажды в последних числах октября погода разгулялась, и Зенек, покинув, свое укрытие, вышел на берег Вепша. Размокшая земля чавкала под ногами. В лунки следов тотчас же набегала вода. Уровень реки после прошедших дождей поднялся, и вода дошла почти до самого верха обрыва, на котором он обычно сидел. На низком противоположном берегу она разлилась широко, затопив покрытое низенькими кустами песчаное урочище. Течение реки стало более быстрым. Вода в ней потеряла прежний глянцевитый цвет — она была буро-серая, пенистая, с крутыми волнами.

Он пробыл на реке почти до вечера, бормоча что-то себе под нос. Уже совсем стемнело, когда он вернулся домой. Как обычно, его встретили недовольным ворчанием. Он молча уселся на скамью около окна, исподлобья наблюдая за суетившимися сестрами. В эту минуту он почувствовал, что ненавидит сестер. Ненавидит за то, что когда-нибудь одна из них станет хозяйкой в этом доме, а он, Зенек, будет у нее прихлебателем. Будет нянчить ее детей и пасти коров, как дурачок Юстысь…

Он вздрогнул, быстро глянул на отца, как бы опасаясь, что тот угадает его мысли. Но отец спокойно дымил самокруткой, стряхивая пепел на пол.

— Отец, ты мог бы не дымить на весь дом! — раздраженно сказала старшая сестра Галина.

— Это почему же? Или я не у себя дома и мне нельзя делать что хочу?

Отец насупился.

Когда старый Станкевич понял, что его дети стали взрослыми, он стал особенно заботиться о своем авторитете как главы семейства. Малейшее замечание приводило его в ярость. Ничего не помогало: ни плач дочерей, ни ругань жены.

— Я у себя дома! — гремел он. — И до тех пор, пока жив, я здесь хозяин! Как протяну ноги, делайте что хотите. А пока что я здесь хозяин!

Зенек не раз с беспокойством думал о том, что с ним будет, когда не станет отца. Старик не особенно заботился о сыне, однако признавал и по мере необходимости защищал его.

Однажды, когда средняя сестра, Владка, обозвала Зенека придурком, отец, не говоря ни слова, подошел к ней и наотмашь так ударил ее по лицу, что она даже присела.

— Это твой брат, сука! Понятно? Никакой он не придурок! Еще раз услышу — все зубы повышибаю!

Затем он подошел к сыну и, положив руку ему на голову, минуту стоял в нерешительности, как бы собираясь что-то сказать, однако только махнул рукой и, надев шапку, вышел из дома.

Неожиданно в самый день Всех Святых выпал снег. Он укрыл все вокруг пушистым покрывалом, пригнул к земле молодые деревца и кусты, толстым слоем лег на крыши хат. Мир сделался веселее и лучше. Не чавкала под ногами слякоть. Не стекала с крыш вода. Не висели над землей темные, набухшие дождем тучи.

Снег больше не растаял. Пришли морозы, которые все крепчали. Старики говорили, что морозы, пожалуй, даже сильнее, чем в памятную зиму двадцать девятого года. Народ слонялся по деревне, не зная, чем заняться. Молодежь собиралась по избам, резалась в карты, парни тискали девчат и спорили о политике. Собирались и у Станкевичей: ведь у них были три недурные собой дочери и хозяйство солидное. Люди постарше тоже приходили, чтобы немного почесать языками у соседа, приносили разные вести, порою фантастические, в которые трудно было поверить.

Около Люблина высадился английский десант… Солдат высыпало из самолета — целая туча… Америка пригрозила немцам, что если не уберутся из Польши, то еще весной им придет конец…

Америка была у всех на устах. Старый Выржиньский, который когда-то был там и неплохо подзаработал, считался большим авторитетом по американской проблематике. Его всюду охотно приглашали и расспрашивали о той далекой стране, с которой связывалось столько надежд. Заходил он и к Станкевичам, рассказывал небылицы о богатстве, мощи и благоденствии Америки, откуда он, впрочем, вернулся сразу же, как только скопил необходимый для покупки хозяйства капитал.

Приходил к ним и Матеуш, один из основателей потребительского кооператива в деревне и кружка Вици[2]. Местная полиция не упускала случая взять его под арест перед выборами, Первым мая, перед приездом премьера Складовского или епископа… Крестьяне считались с его мнением. Приходил и его младший брат Александер, которого в деревне считали образованным человеком: в течение двух зим он учился в народном университете в Гачи Пшеворской, окончил к тому же какие-то сельскохозяйственные курсы. Заходили и другие, говорили о войне и оккупации, обсуждали самые последние распоряжения немцев, критиковали генералов за сентябрь, размышляли о судьбе Польши, тревожились за поросную свинью.

Приходили иногда беженцы из Варшавы и других городов, спасавшиеся от голода либо от преследований оккупантов. Их слушали внимательно: ведь это были люди городские, знающие все.

В таких случаях Зенек забивался в свой угол около печки и жадно слушал все, что говорили старые и молодые. Он восхищался Матеушем и Александером, у которых на все была своя собственная точка зрения, трезвая и ясная. Он знал их с детства, но никогда ему не приходилось беседовать с ними, ведь они были старше. А кроме того, до несчастного случая ему и в голову не приходило серьезно поговорить с Матеушем, а позднее он начал сторониться людей.

На реку Зенек ходил редко. Ее сковало льдом, засыпало снегом, и только прибрежные кусты обозначали ее русло. Теперь здесь нечего было делать. От еще недавно шумливой, говорливой реки веяло теперь смертью и холодом, который сжимал сердце парня. На долгие зимние месяцы он потерял друга.

Пробираясь к реке через снежные сугробы, он представлял себе, как все здесь выглядело летом, вспоминал, что где росло. Это было его единственным развлечением в тихие, тоскливые зимние дни. Не раз ночью снился ему Вепш такой, каким помнился с самого раннего детства, — темноватый, тихо шепчущий на ровных местах и бурлящий в водоворотах. Над рекой сидел Зенек со здоровой ногой и играл на гармонике, иногда на мандолине, как Александер. Иногда во сне ему являлась Иренка — всегда над рекой, но тотчас же рядом возникала пухлая морда Франчука. Он просыпался тогда покрытый потом, не совсем понимая, где находится, лежал с открытыми глазами и думал о своей реке. Мысленно к ней он обращался с нежными словами, как к женщине…

«Ты прекрасна! Прекрасна и лжива! Как баба! Как девушка… Как Ирка… Любишь тех, кто тебя не боится… А что я могу? Хромой… Для тебя ничто. Как для всех… Как для родной матери, для сестер, для Ирки… Но я люблю тебя… ибо кого еще мне любить? Землю? Я не могу на ней работать. Отцовский дом? Он никогда не будет моим… богадельней будет для меня. Любить мать, которая называет меня дармоедом, или сестер, которые считают меня придурком?.. А может быть, девчат, которые и не смотрят на меня? Приятелей — людей, которые изгнали меня из своего общества? Ты, река, для меня милее всех. Ты мой единственный друг!»

Однажды, когда Зенек был дома один, пришел Матеуш. Как обычно, при виде чужого человека парень слегка съежился и, пожав гостю руку, сразу же присел на скамейку.

— Что-то не видно тебя вовсе, Зенек. Почему ты нигде не показываешься?

— Как будто не знаете почему… — Зенек беспомощно глянул на свою негнущуюся ногу.

— А, вот ты о чем… — Матеуш посмотрел на его ногу. — При чем же тут нога? Если будешь все время сидеть, то захромаешь на обе ноги. Надо ходить, как можно больше ходить, несмотря на боль. Привыкнешь и будешь ходить не хуже, чем другие. Помнишь того деда, что пару лет назад жил в деревне?

— Робаковского? Конечно, помню… Хромой он был, как и я.

— А видел, как он ходил? Весь район обошел пешком. А ведь он старик был. А ты молодой парень, здоровый, только вот нога…

— Вы думаете, Матеуш, что я мог бы ходить?

— Даже танцевать. Надо только не сдаваться.

— Вы правда так думаете?

Зенек загорелся этой идеей и начал внушать себе, что сможет ходить, как другие. Что заменит отца в хозяйстве, что не будет зависеть от сестер. Ежедневно он подолгу гулял, ходил далеко, насколько хватало сил, однажды даже дошел до моста фабричной узкоколейки. Пробирался через глубокие сугробы снега, падал. Пот заливал глаза и противными струйками стекал по спине. Однако Зенек упрямо вставал и брел через снежные завалы, скользил на голом льду и все шел, шел.

Дома заметили его прогулки. Сестры начали издеваться над ним, спрашивали его, ухмыляясь: где это он нашел себе зазнобу? К кому он так упорно ходит? Не иначе как к Зузьке (Зузька, придурковатая старая дева, жила в соседнем имении).

Он терпеливо сносил насмешки, но однажды не сдержался: подошел к Бронке и ударил ее по лицу так, что она отлетела к печке.

— Сука… — выдохнул он из сдавленного спазмой горла.

Набросились на него все, даже мать: заверещали, как сороки, царапали ногтями, били.

— Придурок… хромоногий… кривой… На родную сестру руку поднял…

Он поднялся, держась за стенку, и бросился на кухню. Схватил кочергу:

— Не подходите! — Его черные глаза смотрели так враждебно, что преследователи в растерянности остановились.

— Быстро за отцом! Бегите за отцом! Он, должно быть, окончательно спятил! Его необходимо отвезти в Абрамовице!

Но отец неожиданно для всех встал на сторону сына:

— Хватит! Не троньте его!

А когда одна из сестер попробовала протестовать, крикнул:

— Довольно! Пока что я здесь хозяин! Зенек живет у меня! Если кому-нибудь из вас это не нравится, то марш со двора!

Прошла зима.

Зенек продолжал свои прогулки. Старик, глядя на него, всем сердцем переживал, жалел, что пропадает такой парень. Сестры только шептались по углам. Ни одна из них не отважилась теперь выступить против него. Только мать отчаянно ругалась при каждом удобном случае, и Станкевич порой вынужден был отступить. Однако и она сразу же затихала, когда старика охватывала ярость. В такие минуты он становился опасным, и Зенек старался быть рядом. Он боялся, что старик в минуту гнева сделает что-нибудь такое, что лишит его, Зенека, отцовской опеки. Он упирался своей негнущейся ногой в пол и внимательно следил за всеми движениями отца, чтобы при необходимости вовремя удержать его. Он был достаточно силен для этого.

Снег медленно таял, и Вепш широко разлился. Река пришла к Зенеку, почти к самому его дому. Впрочем, никого это не волновало. Так бывало каждый год. Ежегодно мутная вода подходила к высокому косогору, на котором раскинулась деревенька, и, не причинив никакого зла, постепенно возвращалась в свое русло. Над водами разлившейся реки кружили чайки и кричали, почти как новорожденные дети, внимательно наблюдая за своими гнездами, свитыми на выступавших из воды островках травы и камышей. Деревенские мальчишки плавали тогда по разлившейся реке в корытах, деревянных бадьях и просто на досках, терпеливо высматривали гнезда чаек и разоряли их — просто так, ради развлечения. Когда ребята склонялись над гнездами, над их головами раздавался громкий жалобный писк чаек.

«Они беспомощны, как и я», — думал Хромой, хотя пацаном был заводилой в таких, забавах.

Потом на лугах появились желтые цветы — признак того, что вода спадает и река возвращается в свое русло. Крестьяне внимательно смотрели на луга — единственное деревенское пастбище, — а коровы, чувствуя дыхание весны через открытые двери хлевов, тоскливо мычали.

Он не зашел к Зависьлякам, несмотря на то что дважды падал, искалеченная нога горела, нещадно болела негнущаяся стопа. Таков приказ… Осталось только Вуйтовице… перебраться через железную дорогу — и вот уже первые хаты их деревни, беспорядочно рассыпанные по полю. Как-то он слышал разговор Матеуша со стариком Станкевичем. Они говорили, что, как только кончится война, надо бы Зенеку поступить в школу, приобрести какую-нибудь специальность и переселиться в город. Матеуш умел убеждать, и старик задумчиво крутил ус. Может быть, соглашался с ним? А у Зенека мурашки пробегали по спине. Покинуть все: родной дом, деревню, реку? Здесь все было для него ясно и понятно. А там, в городе?..

Со двора Боровцувов его лениво облаяла собака, — видимо, из сеней, так как лай ее был приглушенным. Он миновал и эту хату. С Янкой Боровцув он учился в одном классе, делал за нее арифметику. Тупая была девчонка, но гордилась, что у нее первой во всем классе начали расти груди. Однажды в седьмом, а может быть, в шестом классе он целовался с ней на железнодорожной насыпи, а потом Зенек угрожал, что если она не пойдет с ним на насыпь, то он не будет помогать ей по арифметике.

Янка давно вышла замуж, родила ребенка. Ее муж не состоит в организации — боится. Над ним смеялись, а он отвечал, что не спешит в могилу. Но никто из их организации до сих пор не погиб, только двоих арестовали немцы. Оба живы, один в Майданеке, другой в Замке[3].

Снег хрустит под ногами… Во время таких прогулок в одиночестве в голову приходят странные мысли, преследуют воспоминания. Зенек старается отмахнуться от них.

Когда-то Янка обозвала Иренку свиньей. Он знал почему: ревновала. Ему нравилась Иренка.

Теперь Иренка уже стала Франчуковой и ждет ребенка. Стах добился своего: ходил за ней, пока не согласилась. Ему здорово везло: денег имел много. Торговал табаком с варшавянами и гнал самогонку с Зыгмунтом Рыбакувым. Стах пил как сапожник — говорил, что в его деле иначе нельзя. Люди шептались, что Иренке живется с ним нелегко. Впрочем, жизнь со старухой Франчуковой даже для святого была бы невыносима.

Стах тоже принадлежал к организации, и его уважали. Когда нужны были лошади или деньги, он всегда охотно их давал. Зенека же всегда передергивало, когда он видел красную морду Франчука.

В Вуйтовице первый дом от реки принадлежал Краузе. Говорили, что по происхождению он немец, что, как и его брат, служит в немецкой жандармерии. Но с Краузе все было в порядке. Он не был с ними, но и не мешал, даже если к нему обращались с какой-нибудь просьбой. А вот дочь его путалась с немцами, — правда, только с одним немцем из фабричной охраны. Люди, впрочем, говорили, что он, кажется, чех, но ни слова по-польски он не понимал, а ведь чешский язык сходен с польским. Несколько раз предупреждали Ядвигу, что остригут ее, но она никого не слушала и почти каждый день ходила в Жулеюв. Сидели с этим фрицем в закусочной, обнимались на людях, затем шли к нему на квартиру. Старуха Краузе говорила людям, что Ядвига имеет право любить кого захочет. В ответ ей молча кивали. Не поймешь, что у людей в душе.

Однажды в начале весны в деревню приехала комиссия клеймить скот. Крестьяне встревожились. Им объявили, что меченый скот нельзя ни резать, ни продавать без уведомления немецких властей. «Как же это так? — думали люди. — Моя корова, мои свиньи — и теперь вроде бы уже не мои? Немецкие? А кто кормил их, кто ухаживал?»

Комиссия уехала, а хаты по вечерам гудели, как улья. Крестьянам нанесли удар в самое больное место — занесли руку над их собственностью.

Старик Станкевич бродил по двору как в воду опущенный, раздражался из-за каждой мелочи. Он, всегда такой заботливый к скотине, теперь ни с того ни с сего лупил черенком вил коров и свиней, пинками разгонял кур, гусей и уток.

Зенек снова начал ходить на Вепш, снова сидел на своем любимом месте и смотрел, как темная речная вода текла внизу, под его ногами.

Все чаще ему хотелось броситься вниз головой в водоворот и больше не выплыть. Он представлял себе свое тело на дне реки, на гладком песчаном дне, но отгонял от себя эти страшные мысли и, крестясь, ковылял домой.

Июнь был знойным. Люди чуть свет спешили в поле, где скопилось немало работы: прополка, уход за табаком, свеклой.

Зенек продолжал упорно тренировать свою ногу. Как зимою в снег, так теперь в высокие травы на берегу Вепша он падал измученный, готовый отказаться от своей затеи. Он то начинал молиться, то проклинал все на свете, но все же поднимался и снова начинал свои упражнения. Люди видели его усилия и единодушно пришли к заключению, что рассудок Хромого окончательно помутился.

Только отец не говорил ни слова. Он наблюдал за сыном из-под прикрытых век и приговаривал:

— Моя кровь! Задиристый! Настойчивый!

Полдни тогда были жаркими, это Зенек помнил хорошо. Он сидел на берегу, подставив лицо легкому ветерку, тянувшему прохладой от воды. На середине реки что-то чернело. Зенек посмотрел машинально, без всякого интереса. Мало ли разных предметов плыло по Вепшу? Минуту спустя, однако, он встал, присмотрелся внимательнее — и тотчас же по спине пробежали холодные мурашки. Это был человеческий труп.

— Отец! Отец! — закричал он, повернувшись к дому. — Утопленник плывет по Вепшу!

— Что? — не понял старик, занятый чем-то во дворе.

— Утопленник плывет!

Крик Зенека услыхали соседи, толпой прибежали на берег, как обычно в таких случаях, по дороге хватая первое попавшееся под руку: багры, вилы, мотыги.

Вытащили.

Это была молодая нагая женщина с разбитой головой. Долго стояли над трупом, теряясь в догадках. Наконец привязав утопленницу за ноги к дереву на берегу, отправились в полицейский участок и к ксендзу. Полицейские покачали головами, что-то записали, утопленницу приказали похоронить. Похоронили ее у кладбищенской стены, там, где хоронили самоубийц. Ксендз Голашевский справил панихиду за упокой христианской души.

Потом были и другие: женщины, мужчины и даже дети, одетые и нагие, искалеченные и без следов увечий, начавшие уже разлагаться, смердящие и убитые совсем недавно.

— Бандеровцы зверствуют! — разносилось по округе. — Вырезают целые деревни!

А потом в верховьях Вепша начали гореть деревни. Они пылали почти каждую ночь.

— Хорошо, что это не у нас, — говорили люди. Бабы творили молитвы: — Спаси нас, господи!

О нравах бандеровцев рассказывали Кароль Стасяк и Бронек Мадзяр, которые до войны служили в полиции. Снова собирались вечерами по хатам, сидели вдоль стен и обсуждали происходящее. Высказывались серьезно и осторожно…

Зенек, один из немногих, ходил на Вепш ежедневно и считал проплывающие трупы. Увидев тело, он читал молитву и высматривал следующее. Прекратились даже его обычные беседы с рекой.

— Ты окончательно потеряешь рассудок из-за этих покойников, — стращала его мать, когда он ночью просыпался от собственного крика.

Зенек ничего не отвечал, а наутро снова шел на реку, на свое обычное место. «За что вас погубили? — думал он. — За что? Что вы сделали этим негодяям?»

Однажды он встретился с Иренкой — она пришла на реку. Зенек оглянулся: она стояла у него за спиной, и скрыться было некуда. Минуту они молчали. Он глядел на нее снизу вверх, как когда-то на немецкого солдата, и охотно провалился бы сквозь землю. Ему было стыдно так сидеть, но было стыдно и встать.

— Сидишь? — спросила она.

— Да вот сижу…

— Плывут? — Кивком головы она указала на реку.

— Сегодня еще не плыли.

Снова наступило молчание. Он нервно ковырял землю, она поправляла волосы.

— Один сидишь?

— Как видишь…

— Зенек…

Он поднял на нее глаза.

— Зенек… — снова повторила она.

Он не отозвался.

— Зенек, Стах хочет на мне жениться.

— Пусть женится… Мне-то что до этого?

— Но я не хочу.

— Тогда не выходи за него.

— Зенек… я хотела… хотела тебе что-то сказать.

— Говори. — И он снова уперся взглядом в траву между вытянутыми ногами.

Иренка присела на корточки около него:

— Не знаю, как тебе сказать…

— Тогда не говори.

— Почему ты такой?

— Какой? — Он не поднял головы.

— Людей избегаешь, на реке прячешься, становишься диким.

— А тебе какое до этого дело? — Он чувствовал, что сейчас закричит или разрыдается.

— Помнишь, Зенек…

Он уперся рукой о землю, пружинисто оттолкнулся и встал, распрямившись:

— Ничего не помню… Ничто меня не касается… Пошли вы все… Весь свет…

Она расплакалась, и Зенек смягчился:

— Чего ты, наконец, хочешь от меня?

— Если ты скажешь, чтобы я не выходила за Стаха, я не выйду.

— Ну и что?

Иренка встала, вытерла глаза и, не сказав больше ни слова, пошла в сторону деревни.

Он снова сел и задумался.

Возле самого берега плыл труп мужчины. Зенек вздрогнул.

— Если что на роду написано, того не избежишь, — прошептал он очень тихо.

Месяц медленно бледнел, небо на востоке начало светлеть. Зенек приостановился: что это — солнце всходит или горит где-то? Нет, это рассвет. Он ускорил шаг. До дома оставалось километра два. Опаснее всего идти через деревню: каждый остановит, будет спрашивать. Что он должен отвечать? От ходьбы болело все тело. Однообразным движением он выбрасывал вперед негнущуюся ногу, затем наклонялся…

В деревне его никто не заметил. Рассвело, когда он входил на отцовский двор.

Услышав скрип калитки, мать беспокойно заворчала в кровати:

— Старый, Зенек снова где-то шастал. Всю ночь его не было и постели.

— Не твое дело. — Разбуженный Станкевич потянулся за кисетом с махоркой, медленно, покусывая край газеты, сделал самокрутку и закурил. Потом встал и вышел на кухню. Как раз в это время Зенек открывал дверь.

— Пришел? — пробурчал старик.

Сын ответил что-то невнятное.

— Закуришь? — Отец пододвинул ему кисет.

Зенек, не снимая шубы, сделал самокрутку.

— Садись, — приказал старик.

Зенек послушно сел.

— Где был? Таскаешься по ночам…

Отец смотрел на сына спокойно, прищуренными глазами. С минуту сидели неподвижно, молча, настороженно.

— Послушай меня, Зенек, — не спеша, рассудительно заговорил отец. — Ты уже взрослый, знаешь, что делаешь, сам за себя отвечать можешь. Не думай, однако, что я дурак и не знаю, куда ты ходишь.

Зенек открыл было рот.

— Молчи. Я не спрашиваю тебя ни о чем, но хочу тебе кое-что сказать — ты ведь мой сын. Ну разве ты можешь воевать?

— А вы считаете, что все должны прятаться по хатам? Не видите, отец, что происходит?

— Вижу. Я, если будет нужно, и сам пойду. Но ты… — Он невольно посмотрел на его ногу.

Глаза Зенека запылали огнем:

— И вы, отец, тоже? — Голос его зазвенел.

Старик указал на дверь, ведущую в комнату:

— Мать и девчонки.

Снова курили в молчании. Наконец старик поднялся, придерживая штаны рукою:

— Поговорим как-нибудь в другой раз. А сейчас ложись. Далеко был?

— Километров двадцать.

Станкевич шагнул к сыну, но неожиданно махнул рукой, повернулся и скрылся в комнате.

ГЛАВА II

Той ночи Зенеку не забыть до гроба. Их разбудил стук в окно. Некоторое время все лежали, затаив дыхание. Стук повторился.

— Кто там? — Голос матери слегка дрожал. Ночной визит в те времена не сулил ничего хорошего. Отец прислушивался. На всякий случай у него был заранее продуманный путь для побега.

— Откройте, Станкевичева, это я…

Они узнали голос Матеуша и с облегчением вздохнули. Старик зашаркал к двери. Щелкнул засов.

— Забирай, Людвик, своих, и прячьтесь под обрывом.

— А что произошло?

— Бандеровцы едут.

— Зачем?

— Как это зачем? Ты что, не видел тех, что плыли по Вепшу?

Зенек вышел в сени в одном белье и как зачарованный глядел на Матеуша, на его карабин и патронташ с патронами.

— Предупредите соседей, а мы идем на шоссе.

Все жители деревни лежали под высоким берегом Вепша. Не хватало человек двенадцати. Зенек понял, что они ушли с Матеушем на шоссе оборонять деревню. Чуть больше десятка… Зенек почувствовал себя чрезвычайно глупо.

За их спиной бурлил Вепш. Люди с опаской озирались, и было трудно понять, чего они боялись больше: фашистов-бандеровцев или плывших по реке трупов.

Однако бандеровцы до них не доехали: задержались в Махувце, расположенном в семи километрах от их деревни. Там застрелили двух стариков, которые не успели скрыться.

Утром, когда возвращались, Зенек увидел идущую с родителями Иренку. Она задержалась — похоже, что хотела поговорить с ним. Затем ее догнал Франчук…

После той памятной ночи Зенек постоянно думал о Матеуше. Были дни, когда хотел пойти к нему и попросить принять его к себе в отряд, дать оружие: для стрельбы ведь ноги не нужны, достаточно рук и хорошего глаза… Но когда, уже собравшись, он ковылял через избу, решимость покидала его. Снова посмотрят с жалостью на его искалеченную ногу…

Поговорить им удалось только осенью — на свадьбе у Иренки. Сначала Зенек не хотел идти, хотя пригласили их всех. Они пришли вдвоем. Франчук поцеловал руку матери, обменялся рукопожатием с отцом и Зенеком и, прокашлявшись, объявил, с чем пришел. Иренка крутила в пальцах бахрому платка и не поднимала глаз от пола.

Зенек сидел неподвижно, прислонившись к стене. Он был бледен, так и не произнес ни единого слова. Отец и мать пообещали молодым, что придут обязательно.

Потом поговорили о том о сем, как требовал обычай, и они ушли — впереди разрумянившаяся, как пион, Иренка, а за ней плечистый, коренастый, багроволицый Стах.

Дрожащими пальцами Зенек свертывал самокрутку, не слушая, о чем говорят в избе. А говорили, как обычно в таких случаях, о приданом, о свадьбе, о том, что старому Бенясу придется раскошелиться, но средств у него хватит — не бедняк.

— Пойдешь? — спросила Бронка, которая относилась к нему лучше других сестер.

Он очнулся от дум:

— Куда?

— На Иренкину свадьбу.

В избе стало тихо. Все напряженно смотрели на него, даже отец. Он оглядел обращенные к нему лица.

— Конечно, пойду. Почему же не пойти? Хотя танцор из меня неважный… — попробовал пошутить он.

И пошел. В костеле стоял прямо, слушал, как под сводами эхом отдавались слова ксендза и молодых:

— Я, Станислав, беру себе тебя, Ирена…

А потом:

— Я, Ирена…

У него потемнело в глазах, загудело в ушах.

— …и что не оставлю тебя до самой смерти…

Затем они поцеловались. До конца церемонии Зенек почти ничего не видел и не слышал. Как во сне, он поцеловал Ирене руку, прикоснулся губами к щеке Стаха.

А потом пил — пил много, как никогда раньше. Пил, и водка ударяла ему в голову… Он смотрел на беседовавших гостей, на улыбающиеся, жующие рты, наливал самогон и снова пил. Стах уже тогда гнал самогон. Для своей свадьбы приготовил его, кажется, две бочки.

В другой комнате, как тысяча чертей, ревел оркестр, и те, кто был помоложе и побойчее, пошли танцевать. Все закружилось, затопали десятки ног.

— Здравия и согласия!.. — кричали. — Горько!

Стах неловко целовал Иренку в губы. Зенек наливал себе стакан за стаканом. На минутку около него присела Галина:

— Не хлещи так. Свалишься — тогда стыда не оберешься.

Он даже не взглянул на нее и, видимо, не услышал. Галина наконец оставила его в покое и пошла танцевать с каким-то парнем. Она была старше Зенека и уже в годах. Недурна собой и работящая, а вот замуж выйти почему-то не удалось. Галина не признавалась, что мечтала выйти замуж, но каждого парня жадно провожала глазами.

Отец, захмелев, громче других кричал:

— Горько, горько!..

И снова Стах оборачивался к Иренке.

Сначала люди пробовали заговаривать с Зенеком, но он не отвечал, и его оставили в покое. Кто-то даже шепнул довольно громко: зачем это Станкевичи привели с собой своего придурка?

Зенек ничего не слышал. У него перед глазами стояла красная морда Франчука рядом с лицом Иренки. А жена Беняса вносила все новые и новые блюда.

— Ешьте, дорогие гости, ешьте, — приговаривала она. Но Зенек не ел, только пил. Рядом с ним уселся старый Балабан, мясник и торговец свиньями. Он никогда не упускал ни единой возможности напиться до потери сознания. Несмотря на большие заработки, старик ходил оборванный, как нищий. Взрослые дети стыдились его, жена бросила его и уехала в Люблин. Руки у Балабана были золотые, ему не было равных в приготовлении колбас и других мясных изделий, поэтому его всегда приглашали на свадьбы и крестины. Он сразу же, в самом начале веселья, напивался, сваливался где-нибудь в углу и спал до утра, никому не мешая.

Балабан пока был лишь наполовину пьян и говорил разумные вещи.

— Пьешь, Зенек… — не то утверждая, не то спрашивая, произнес он.

Зенек не ответил. Может быть, вовсе не слышал вопроса.

— Пей, сынок, пей, водка — это хорошая штука!

И тут же хриплым голосом старик запел о том, что водка-де лучше, чем девушка, потому что никогда не изменит.

Зенек повернулся к нему. Он долго смотрел слегка помутившимися глазами на склоненную седую голову соседа и наконец, как бы только сейчас заметив его, спросил:

— Это гости пели, Роман?

— Спеть тебе еще раз? Могу, только налей, а то у меня в горле пересохло.

Они наполнили стаканы, подняли и внимательно посмотрели мутноватую жидкость на свет. Единым духом выпили, разом крякнули.

— Могу спеть! Почему не спеть? Водка лучше…

— Перестаньте!

— Сам не знаешь, чего хочешь. То пой, то не пой… — Пьяный Балабан был настроен необычно дружелюбно и благодушно.

— Горько! Горько! — кричали гости, жадно глядя, как Стах, обнимая жену, все более страстно впивался ей в губы. Рычали от удовольствия, радостно похлопывали себя по коленям и громко гадали, сколько детей будет у этой пары.

Матеуш пил наравне со всеми. Однако голова у него была крепкая, выпитый самогон не слишком на него подействовал. Он также часто провозглашал тосты за молодых и гостей, но, когда увидел облокотившегося на стол Зенека, отодвинул стакан и долго глядел на побледневшее лицо парня. Потом придержал за рукав проходившего мимо Станкевича:

— Людвик, смотри, парень твой напьется.

— Пусть пьет. Взрослый уже! — Пьяный Станкевич становился агрессивным и не терпел возражений. До сих пор еще ходили легенды, как молодой Людвик разгонял вечеринки и свадьбы, если ему кто-нибудь наступал на ногу. Свою Розальку тоже себе завоевал, расправившись со всеми претендентами на ее руку. Ей предсказывали печальную жизнь. Однако Людвик остепенился, занялся хозяйством, был хорошим, хотя и не очень внимательным мужем. Когда он был пьян, прежние причуды иногда возвращались к нему, но никто бы не мог сказать, что он напивался слишком часто.

Сейчас он сердито смотрел на Матеуша, хотя они были приятелями и Станкевич уважал плотника как никого другого.

— Его дело! В няньках не нуждается, не ребенок! Пусть пьет!

— Видишь ли, Людвик, я о другом. — Матеуш почти силой усадил приятеля рядом с собой. — Ведь они с Иренкой были неравнодушны друг к другу.

— Старое дело!

— Старое не старое, а посмотри, как он смотрит на нее. Напьется парень и устроит скандал. Ревнивый он и… калека, понимаешь?

— Так… — Весь гонор Станкевича сразу же исчез. Старик как-то сник, руки опустились. — Так…

— Зачем ты вообще его сюда привел? Тяжело парню.

— Ведь я не волок его сюда силой. Если бы он не хотел, то мог бы не идти. Налей, Матеуш! Выпьем за мою пропащую жизнь. Один парень был у меня и тот не удался.

— Не говори глупостей! Не обязательно ведь ему работать в деревне! На свете существует столько специальностей.

— Э-э-э… А я свое кровное добро отдам какому-нибудь приблудному, да?

Матеуш медленно разливал самогон, потом задумчиво поглядел на Людвика и поднял стакан:

— Наше здоровье, Людвик. Чтобы нам дождаться свободы.

— Скорее могилы дождемся. Видишь, что эти негодяи вытворяют?..

И пошел разговор о тяжелом житье-бытье, о войсках и севе, о горящих деревнях, о телятах, о клейменых свиньях, о ценах на табак и о дочерях, о хозяевах, свадьбе и молодых.

— Горько! Горько! — громыхнуло снова из соседней комнаты, когда оркестр на минуту смолк. Оба старика поднялись и двинулись туда. Балабан, уже почти лежа на столе, выкрикивал слова очередной песенки.

Проходя мимо Зенека, старик Станкевич потрепал его по плечу:

— Не расстраивайся, сын! Все уладится.

Зенек не ответил отцу. Комната у него перед глазами уже ходила ходуном.

За стеной снова загремела музыка.

Ритмично затопали ноги. Зенек тяжело поднялся, не обращая внимания на пьяного Балабана, спотыкаясь, дошел до двери, у которой теснились пожилые женщины, наблюдая за танцующими и обмениваясь замечаниями. У каждой были здесь дочери, племянницы или просто знакомые. Он бесцеремонно растолкал увлеченную зрелищем толпу и вошел в комнату. Посреди большого, ритмично притопывавшего круга кружились четыре пары, поочередно проскальзывая друг у друга под поднятыми руками. Одной из этих пар были Стах и Иренка.

Зенек долго стоял, покачиваясь на здоровой ноге, потом двинулся к танцующим, однако не успел сделать и двух шагов, как кто-то крепко схватил его под руку:

— Зенек, иди-ка сюда, мне надо потолковать с тобой. — Он уже готов был надерзить в ответ, но, обернувшись, увидел Матеуша и позволил увести себя.

Они вышли в темную, еще теплую осеннюю ночь.

— Ты, я вижу, лучше стал ходить, — начал Матеуш.

Зенек молчал.

— Говорят, ты каждый день много, ходишь, разрабатываешь свою ногу. Это хорошо. Увидишь, парень, еще будешь танцевать!

Зенек по-прежнему молчал. Матеуш на ощупь сворачивал себе самокрутку.

— Закуришь? — спросил он, подавая парню кисет, а когда тот не ответил, сунул ему в рот самокрутку и принялся сворачивать вторую. Они прикурили, прикрывая руками огонь спички, и затягивались едким дымом.

— Жаль тебе Иренку? — неожиданно спросил Матеуш.

Цигарка Зенека замерла, не дойдя до губ. Он не отвечал, глядел в темноту.

— Жаль, да?

— Почему вы спрашиваете? — Голос Зенека был хриплым, каким-то чужим.

— Да ведь видно.

— Видно?

Они дошли до отесанного дубового кряжа, сели. Матеуш положил руку парню на колено, долго молчал, как бы обдумывая, с чего начать.

— Давно я хотел с тобою поговорить. Все случая не было. Ведь ты знаешь, что я желаю тебе добра и сочувствую твоему несчастью. Тяжело это, нет слов. И девушка твоя вышла замуж. Конечно, жаль…

— И в армию меня не взяли… — неожиданно пожаловался Зенек. Он чувствовал потребность излить перед кем-нибудь душу. Водка шумела у него в голове и толкала на откровенность. — В армию не взяли. Хозяйства я не получу. Сестры издеваются. Мать пилит. А я разве виноват? Если бы не отец, то утопился бы… Тот у всех на глазах целует Иренку, а люди надо мной смеются.

— Никто не смеется. Это тебе кажется.

— Вам хорошо так говорить! Вы никогда не были хромым. Поковыляли бы на такой ноге, увидели бы, как это приятно. Потешаться каждый дурак сумеет… Даже немцы надо мной смеялись. Все на меня: придурок да придурок… А я разве дурак? Ну скажите!

— Нет, Зенек…

— Тогда возьмите меня в организацию, — внезапно тон его стал умоляющим. — Буду служить, как пес, сделаю все, что прикажете. Возьмите меня!

— В какую организацию? — Матеуш, казалось, смутился.

— Сами говорите, что я не дурак. Думаете, что я ничего не вижу? Возьмите меня.

— Поговорим об этом при случае. Сейчас не время для таких разговоров.

— Вы такой же, как и все. — Зенек спрятал лицо в ладони и вдруг расплакался, безутешно, как ребенок.

Матеуш сидел молча, дымил своей самокруткой, потом похлопал его по спине:

— Ты многого не понимаешь. Если будет какое-нибудь дело, в котором ты сможешь помочь, мы не забудем тебя.

— Я все могу делать! Все, слышите?!

И ему стали давать разные поручения. Зенек ходил в Жулеюв, передавал знакомым и незнакомым людям какие-то тайные распоряжения, возвратившись, докладывал Матеушу либо его брату Александеру. Однажды его направили в Люблин. Он должен был явиться на Замойскую улицу, забрать там пакет и привезти в деревню. На станции в Люблине он нарвался на облаву, но немцы, оглядев его, пропустили и даже не потребовали документов. Когда он рассказал об этом Матеушу, тот глубоко задумался.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — только и сказал он и с этого времени начал все чаще давать Зенеку поручения. Зенек же мечтал о другом: о карабине с патронташем, о патрулировании по деревне. Он хотел быть таким же, как другие, те, кто по ночам нес дежурство, охраняя деревню от немцев и бандеровцев. Но на все его просьбы Матеуш неизменно отвечал: «Еще не время».

Снова в свободные минуты Зенек уходил на Вепш, как и прежде, разговаривал с ним, рассказывал, что делал и что бы хотел делать, поверял ему свои горести. Только об Иренке не вспоминал никогда. Иногда он встречался с ней на улице, кланялся издалека, но никогда не разговаривал.

О чем мог он с ней говорить? Рассказать о том, как его терзала ревность, когда на глазах всей деревни, приглашенной на свадьбу, ее целовал Стах? Или о том, что она была первой и, видимо, последней его любовью?

Не о чем им было разговаривать.

В деревне был парень, чья судьба немногим отличалась от его судьбы, — рыжий Бенек, внебрачный сын старой Валяськи. Она была податлива на мужскую ласку, а о детях своих заботилась мало, едва подросших, посылала их работать в богатые хозяйства. Вот уже несколько лет она не показывалась в деревне, но сыновья ее оставались здесь. Бенек был самым младшим. С малых лет он работал у Малевских, спал в конюшне, мылся раз в неделю, в воскресенье, и то на колодце, и вконец одичал от своей полуживотной жизни. Его тоже называли придурком. Прежде Зенек не раз издевался над рыжим — даже не по злобе, а просто так, для забавы: над ним все издевались. А Бенек смотрел тяжелым взглядом из-под рыжих нестриженых косм и никогда не отвечал на насмешки. Люди опасались, что когда-нибудь он подожжет деревню. Его можно было принять за сумасшедшего и даже за преступника.

Все это припомнилось Зенеку, когда однажды, в хмурый осенний день, Бенек без единого слова уселся рядом с ним на берегу Вепша. Он долго чесал грудь, потом закурил и угрюмо оглядел Зенека.

— Чего тебе? — первым нарушил молчание Зенек.

Бенек медленно бросал в воду кусочки глины. У него были большие, тяжелые ладони, грязные и потрескавшиеся.

— Не приняли меня в организацию.

Зенек ошеломленно глянул на него:

— Ты хотел вступить в организацию?

— А почему бы и нет? Владека Малевского приняли. Я видел, как он прятал карабин. На патрулирование ходит. А меня не взяли: думают, что я сумасшедший. А с чего они взяли, что я сумасшедший, скажи, Зенек?

— Ты не сумасшедший…

— О тебе тоже говорят, что ты сумасшедший. А ведь это неправда, я знаю. И Иренка тебя бросила.

— Оставь ее в покое. Ты чего-то хотел?

— Хотел. Но ты не подумаешь, что я сумасшедший?

— Нет.

— Давай уничтожим молокозавод.

— Молокозавод? Зачем?

— Как это зачем? Везде уничтожают молокозаводы. Либо избивают тех, кто приезжает клеймить скот. Но, это нам не по силам. Слишком мы приметны: ты хромой, я рыжий…

Зенек наблюдал за парнем с возрастающим интересом. Бенек его удивлял. Все в деревне считали его придурком, помыкали им, дразнили, унижали и оскорбляли, а он молча сносил все. Почему страдал он за чужую вину — вину своей матери? Почему не говорил людям, что он такой же, как и они, почему не заставил их замолчать, прибегнув к силе своих мощных кулаков? И тут же понял. А почему он сам не заявил людям, что он ничуть не хуже их, почему разговаривал с Вепшем, а не со своими сверстниками? Он тут же проникся симпатией к этому грязному, обросшему парню.

— Сколько тебе лет, Бенек?

— Двадцать… Послушай, если мы уничтожим молокозавод, выпустим молоко, спалим долговые обязательства, тогда нас наверняка примут в организацию.

— А если нам это не удастся?

— Почему не удастся? Я все продумал. Даже оружие имею…

— У тебя есть оружие?

— С начала войны держу. Закопал. Ну так как же? Ты согласен?

— Почему ты пришел именно ко мне?

— А к кому же еще? Чтобы меня высмеяли? Ты такой же, как и я… — И добавил тихо: — Убогий…

Зенек обнял парня за плечи. От него пахло конским навозом и давно немытым телом, но Зенек не обращал на это внимания. В эту минуту Бенек был для него самым близким на свете человеком.

— Согласен, Бенек. Только надо все хорошенько обдумать. Если попадемся, то нам конец.

— Конечно. Спешить некуда, молокозавод не убежит.

Они подошли к молокозаводу с двух противоположных сторон, хотя никто не обратил внимания на то, что они вышли из деревни. Придурками интересовались мало. Зенек редко пользовался палкой — с ней он чувствовал себя еще более убогим, — однако теперь опирался на нее: так легче было идти. В кармане он сжимал почти новый пистолет. Несколько дней потратили они с Бенеком, чтобы досконально изучить это оружие. У Бенека их было припрятано несколько штук, а кроме того — целый ящик карабинов, патронов и гранат. В сентябре 1939 года Бенек утащил его из разбитой обозной повозки и закопал.

Здание молокозавода было темным и тихим. Ночью в нем никого не было.

Без труда они сняли замок и проникли внутрь. Светили прикрытым фонарем. Основную работу делал Бенек: разбивал бочки, взламывал замки, всюду раскидывал пучки пакли. Он хорошо знал это помещение, потому что не раз привозил сюда молоко и выполнял различную тяжелую работу. Одним сильным ударом он разбил деревянный шкаф и вытащил из него контрольные книги поставок молока. Зенек светил ему, не выпуская из рук пистолета.

Когда сметана залила весь пол, они зажгли охапки пакли, затем спокойно вышли и остановились на другой стороне шоссе. Ждать пришлось довольно долго. Увидев, что окна осветились желтоватым блеском, они не спеша двинулись через поле в сторону деревни.

На следующий день в Жулеюве свирепствовала жандармерия, всюду сновали полицейские. Пытался установить участников операции и Матеуш, но никто не имел ни малейшего понятия о том, кто разгромил и поджег здание молокозавода.

Предположений высказывалась масса. Все единодушно отмечали, что диверсия была осуществлена умело, без брака.

Матеуш был зол. Что это еще за самоуправство на территории, которая находилась в его ведении? Он мобилизовал всех своих людей, чтобы разузнать, кто мог это сделать.

Если это какая-то другая организация, то целесообразно войти в контакт с ней и разграничить сферы действия. Если же кто-нибудь сделал это по своей инициативе, то его следует принять в организацию, потому что в одиночку он может наделать глупостей. Лучше, чтобы он находился под контролем.

Однако никто ничего не узнал — ни немцы, ни Матеуш.

После нападения на молокозавод Зенек заметно повеселел, стал разговорчивее, даже шутил с Бронкой. Сознание того, что в сарае спрятан пистолет, вселяло в него уверенность. Он знал, что достаточно вытащить из тайника этот кусок металла, потянуть, нажать где требуется, и любого храбреца можно отправить на тот свет.

Осень вступила в свои права. Люди спешили закончить последние работы в поле, свозили картофель и свеклу; тут и там грохотали молотилки.

По Вепшу больше не плыли трупы.

Вести доходили все более тревожные, но здесь было спокойно. Крестьяне, взбудораженные клеймением скота, теперь смирились с этим и даже нашли выход из положения: просто резали свиней, снимали бирку, прикрепляли к уху какой-нибудь падали — и делу конец. Некоторых из тех, кто клеймил скот и чересчур усердно выполнял свои обязанности, изрядно проучили, и они притихли. Из Варшавы приезжали торговцы, скупавшие табак и махорку, наиболее оборотистые развернули вполне солидный бизнес, даже установили связь с местными полицейскими, убедив их, что полякам не пристало слишком рьяно служить немцам.

На рождество ожидалось несколько свадеб и крестин. Как и прежде, парни засиживались у девушек до первых петухов. Как и прежде, наиболее горячие головы затевали драки.

Зенек снова ходил на Вепш, но не только для того, чтобы поговорить с рекой. Там он встречался с Рыжим, и они строили планы на будущее. Сведения поставлял Бенек, хозяева которого, Малевские, с самого начала включились в подпольную работу — и отец, и два его сына. Они не опасались придурковатого батрака и говорили при нем почти обо всем, читали какие-то тайные газетки, обсуждали события в мире и в стране. Бенек внимательно слушал, а потом пересказывал новости своему другу. Парни не все понимали, мало знали, но сделали правильный вывод: надо бороться. Они искали новое дело — в меру своих сил и возможностей.

Матеуш не сдавался: продолжал расследование, искал исполнителей операции на молокозаводе и, возможно, не разыскал бы их до конца войны, если бы они сами не признались. Когда они сказали, что имеют оружие, Матеуш смягчился и приказал сдать его. Парни согласились при условии, что он примет их в организацию, и он принял.

Так они стали солдатами подполья. Зенек выбрал себе кличку Брузда, а Бенек — Запас.

— Я от рождения какой-то запасной человек, — пояснял он.

Матеуш так объяснил свое решение:

— Действуя самостоятельно, парни могут наделать массу глупостей. Лучше, чтобы они были у нас на глазах — тогда от них будет польза. Могут пригодиться: никто их не заподозрит. Зенек ведь уже не раз нам помогал, и делал это неплохо. Для него это очень важно: станет заслуженным человеком, а после войны вырвется отсюда и начнет новую жизнь.

Зенек очень старался. Работал он главным образом с Бенеком. Первое задание они получили зимой: надо было проучить одного старосту, который слишком рьяно набирал людей для работы в Германии. До деревни, в которой он жил, было километров двадцать. Местные жители не могли исполнить приговор — их легко опознали бы. Они должны были только обеспечить прикрытие.

Повозка, в которую были запряжены упитанные лошади, принадлежала Франчуку, и у Зенека возникло какое-то неприятное чувство, когда он усаживался на высокое сиденье. Правил Бенек. Ехали не спеша — на место нужно было прибыть в сумерках. Там следовало договориться с местными жителями и переночевать в соседней деревне, чтобы не подвергать себя опасности ночной езды, а на следующий день вернуться.

Разговаривали о разном. Карманы их шуб оттягивали пистолеты. Удивительно, какую уверенность давал им этот маленький металлический предмет! Они чувствовали себя нужными и значительными людьми, об опасности и не думали.

Они ехали, выбирая наиболее безлюдные дороги. Переехав по мосту Вепш, направились в сторону Ольховца, затем через Друтув и Анджеюв. Обогнули деревеньку Камениски.

— Что ты будешь делать после войны? — спросил Зенек.

— Прежде всего брошу работу у Малевских.

— А потом?

— Потом высплюсь и куплю новые брюки.

— Ну а потом?

— Если бы я знал! Может, в какую-нибудь школу поступлю… А ты?

— У меня есть хозяйство.

— Не будешь же ты хромой за плугом ходить?

— Да, это верно… Там видно будет.

— А я бы хотел в армию! Стану офицером… — неожиданно начал мечтать Запас.

— Дурак! Офицер должен иметь образование. Где ты видел, чтобы крестьянин стал офицером?

— А Матеуш? Он ведь офицер.

— Звездочки ему только сейчас дали. До войны он был капралом.

— Может быть, и мне теперь дадут?

— Увидим.

Колеса телеги гулко стучали по прихваченной морозцем земле. Стук далеко разносился в прозрачном морозном воздухе. Они уже подъезжали к Каменискам, когда им навстречу выехал какой-то мужчина на велосипеде.

— Если не прицепится, едем дальше, — вполголоса проговорил Зенек.

— Хорошо. Не торчат у меня рыжие космы?

— Нет, все нормально, шапка сидит как надо.

Велосипедист быстро приближался. Парни напряженно наблюдали за ним. Оружия не было видно. Свой или чужой?

Поравнявшись с ними, мужчина соскочил с велосипеда и, ведя его за руль, подошел к телеге:

— Стойте!

Они остановили лошадей.

— Куда путь держите?

— Прямо…

— Не придуривайтесь! — Он внезапно разозлился.

— Кто вы такой, что орете на нас? — тихо спросил Зенек.

— Не ваше дело! — резко ответил тот. — Куда едете?

— В Мородыш.

— Зачем?

— Да кто вы такой? — Зенек повысил голос: — Цепляетесь к людям, не даете проехать, орете! Что за шишка на ровном месте?

— Полиция!

— Какая еще полиция?

Неизвестный полез за пазуху и вытащил какую-то бумагу, однако показать ее не успел. Оба парня мгновенно соскочили на землю. Зенек железной хваткой сдавил ему горло, а Бенек обшарил карманы и обнаружил пистолет. Они схватили полицейского за ноги и бросили на телегу. Велосипед Бенек отвел в придорожные кусты.

— А теперь ни гу-гу, а то пуля в лоб, — пригрозил Зенек и приставил к его голове пистолет.

Полицейский потирал сдавленное горло. Они стеганули по лошадям, чтобы как можно быстрее отъехать от Камениск. Невдалеке начинался лес. Мужчина молчал, продолжал держаться за горло и неуверенно, поглядывал на парней.

— Отпустите меня, ребятки… — наконец выдавил он.

— Теперь уже ребятки, да? Куда ты едешь?

— Домой. У меня жена, дети.

— Не надо приставать на дороге к людям.

Молча ехали дальше, не спуская глаз с пленного. Оба лихорадочно раздумывали, что с ним делать. Такой ситуации они не предвидели. Были готовы к борьбе, даже к смерти, а тут… Отпускать его нельзя: он видел, их и может опознать даже случайно. Тащить с собой до Мородыша тоже нельзя. Пристрелить по дороге — лишний шум. Задушить? Но как же так — ни с того ни с сего задушить человека?

Видимо, почувствовав их колебания, мужчина снова начал просить.

— Отпустите меня, пожалуйста, я никому не сделал зла. Семья у меня. И вообще никакой я не полицейский — сказал только так, чтобы припугнуть. Посмотрите этот документ.

Он вытащил бумагу и подал Зенеку. Тот долго ее рассматривал. Написано по-немецки, большая печать с черным орлом и свастикой… Не произнеся ни слова, Зенек спрятал документ в карман, искоса глянул на Бенека, который уставился на лошадиные крупы. Круглые желваки ходили у него на скулах. Видимо, они думали об одном и том же.

Матеуш не говорил, что делать в таком случае. Надо, видимо, придушить его где-нибудь в лесу. Отправить человека на тот свет собственными руками? О господи! Хоть бы Бенек что-нибудь сказал, дал знать, что думает! А он только знай хлещет по лошадиным спинам как ошалелый.

Въехали в лес, вернее, лесок, молодой лесок, остановились и приказали мужчине слезть с телеги.

Бенек сначала отводил глаза, но в конце концов в ответ на вопросительный взгляд Зенека быстро провел ребром ладони по шее. Зенеку сделалось жарко, а потом холодок пробежал по спине.

— Сколько наших загубил? — Бенек с пистолетом в руке медленно приближался к перепуганному человеку. — Говори правду!

— Ни одного, клянусь! — Тот переводил бессмысленный от страха взгляд с одного парня на другого. Внезапно он пригнулся и бросился на Бенека, пытаясь вырвать у него оружие.

Зенек изо всех сил ударил его по голове рукояткой пистолета.

Ребята посмотрели друг на друга. Оба были мертвенно бледны, с трясущимися губами и руками.

— Поднимай его. — Бенек первым пришел в себя.

Они схватили труп за руки и за ноги и, спотыкаясь, поволокли в заросли; прикрыв его сухими листьями и засыпав следы крови, вскочили в телегу и стеганули лошадей.

Ехали молча, украдкой поглядывая друг на друга. Зенек был близок к обмороку.

Когда выехали из леса, солнце уже скрылось за горизонтом. Поджидавшие остановили их условным сигналом. Парни тяжело слезли с повозки.

— Сил у вас хватит? — смеясь, спросил их молодой мужчина в шубе. — Наш староста довольно внушительных размеров.

— Прикончили одного такого… — выдавил из себя наконец Зенек…

— Кого? Где?

— Он задержал нас около Камениск, хотел проверить наши документы. Какую-то бумагу вытащил. Мы прикончили его в лесу.

— Выстрела не слышно было, — сказал мужчина, который, видимо, был старшим.

— Прикончили его без выстрела… Рукояткой пистолета…

— Рукояткой пистолета?..

— Вот его документ. — Зенек протянул бумагу.

— А-а, как же, знаем его! Доигрался наконец! Правильно сделали, давно пора было расквитаться с ним. Где он теперь?

Они объяснили, а потом медленно пошли к дому старосты. У Зенека подгибались ноги. Даже та, негнущаяся.

— Что ты так хромаешь? — спросил один из местных.

— Я всегда так хромаю, — пояснил он и стиснул зубы.

О их деятельности знали немногие — не считая Матеуша и его брата Александера, может быть, трое-четверо из руководства. Не хотели их раскрывать. Парни были удобны тем, что их считали глуповатыми. Сначала это мучило их, но потом они привыкли. Все поручения выполнялись добросовестно, и до сих пор все шло гладко. Их операция в Каменисках прошла успешно; ни жандармам, ни полиции не удалось напасть на след ее исполнителей.

В рождественские праздники Зенек не выходил из дома. Ел, пил, спал, лениво выслушивал новости, которые приносила Бронка, и снова засыпал.

На второй день рождества, когда родители и сестры ушли к родственникам на свадьбу, в хату неожиданно заглянул Александер:

— Хорошо, что ты дома, ты мне нужен. Надо сходить в Древенную и пристукнуть там одного фольксдойча.

— За что?

— Не твое дело. Это приказ.

— Хорошо. Кто он?

— Полицейский. Его фамилия Гурский.

— Польская фамилия…

— Ну и что? С тобой пойдет Скиба.

— А почему не Бенек?

— Слушай, Зенек, ты сам попросился в организацию, верно? Мы тобой довольны. Но ты слишком много спрашиваешь. В подполье не принято задавать лишние вопросы. Если решение принято, значит, для этого есть основания. Ты должен только слушать и исполнять приказы.

— Так точно.

— Подробности сообщу тебе завтра.

Не такой представлялась Зенеку эта борьба. Он всегда мечтал встретиться с немцами в скрытой схватке, чтобы драться как мужчина. А ему все время давали разные второстепенные поручения: что-то привезти, что-то обеспечить, хорошенько проучить кого-нибудь. Его посылали туда, куда он мог пробраться незамеченным.

Избивая безоружного человека, даже если он был негодяем и предателем, Зенек чувствовал отвращение. Но, несмотря на это, все такие поручения он выполнял скрупулезно, к полному удовлетворению своих руководителей.

Убийство человека возбуждало в нем омерзение и страх перед карой небесной. Несколько раз он собирался пойти к ксендзу Голашевскому и исповедаться в своих тяжелых грехах, однако не знал, как отнесется к его раскаянию пожилой ксендз. Он слышал, что тот по мере своих возможностей помогал организации, и боялся, что старик расценит его исповедь как проявление трусости, а этого Зенек боялся пуще огня. Не хватало только, чтобы его назвали трусом… Жизнь в деревне сделалась бы тогда совершенно невыносимой.

И вот опять надо убрать какого-то полицейского. Фольксдойча. Несомненно, он сволочь. Но у Зенека постоянно стоит перед глазами тот, из Камениск…

Нет, не годился он для такой деятельности, хотя и понимал, что она необходима. Следовало бы прямо сказать Александеру или Матеушу, что он не может выполнять такую работу. Но в этом мог признаться любой другой парень из организации, только не Зенек Станкевич, хромой придурок.

По ночам ему снился убитый в Каменисках, который с позеленевшим лицом и выкаченными глазами шел на него, протянув вперед руки. Весь покрытый потом, с перехваченным от страха горлом, Зенек просыпался, ладони его обхватывали шею, как бы защищая ее. После такой ночи он ковылял в костел и, упав на колени, долго молился. На это обратили внимание дома. Начались издевки: Зенек-де хочет стать святым. Он никогда прежде не отличался особой набожностью: ходил в костел, потому что все ходили, болтал там с приятелями, рассматривал девчат. Однако со времени несчастного случая его ни разу не видели в костеле — он стыдился показаться людям на глаза.

Ксендз даже остановил однажды его мать и строго отчитал ее за это, говорил, что в своих страданиях парень должен искать утешения у бога…

И вот такая внезапная перемена! Люди не переставали удивляться.

Но и молитва не помогла. Каждую ночь его преследовал зеленый труп.

А теперь этот Гурский! Зенек слышал о нем: ведь от их деревни до Древенной только двенадцать километров, а дурная слава разносится быстро. Говорили, что тот стреляет в людей и убил уже более десяти человек — торговцев и крестьян из окрестных деревень. Когда напивался, приказывал каждому встречному становиться на колени — слякоть не слякоть, снег не снег — и, снимая шапку, приветствовать его. Полицейским в Древенной он был уже более десяти лет, но никому и в голову не приходило, что он немец. Зенек знал все это и был согласен, что такой человек заслуживает пули. Но хладнокровно убить человека он не мог.

Скибу, своего напарника, Зенек знал хорошо, знал, что он отважен и не спасует ни перед чем. Может быть, он исполнит приговор?..

Остановив на шоссе телегу, Зенек попросил подвезти его. Одиноко ехавший крестьянин, взглянув на его больную ногу, подвинулся, уступив ему часть соломенной подстилки.

Закурили, поругали мороз. Затем хозяин начал осторожно выведывать у Зенека, откуда и куда он едет. Парень отделался какой-то отговоркой, и крестьянин не настаивал, а удовлетворившись полученным ответом, перешел к обычным в те времена сетованиям на жизнь.

Оказалось, что сам он из Древенной. Разговор зашел о местных полицейских. Когда прозвучала фамилия Гурского, Зенек внезапно почувствовал озноб во всем теле.

— И на такого подлеца нет божьей кары! — говорил крестьянин. — Что этот сукин сын делает с людьми! Ему выстрелить в человека — все равно что плюнуть. Забрать, что вздумается, из хаты или из хлева — это для него в порядке вещей. Две недели тому назад приказал привести к нему Ядзку, дочь Мариана Подгурского, красивую девушку. Не послушались. Девушка убежала в Люблин. Тогда он так измордовал Мариана, что тот и сейчас еще харкает кровью. Нет на него божьей кары… Или вот взять меня… Зарезал я к празднику свинью, а какая-то зараза ему донесла. Он подъехал сразу с подводой и забрал все, даже голову и ноги, да еще меня по лицу ударил и пригрозил, что заявит немцам. Что мне оставалось делать?

Выцветшие глаза крестьянина тупо уставились на мелькающие конские ноги. Для порядка он изредка взмахивал кнутом. Зенек сидел понурившись. Этого вооруженного бандита он должен убить и, кроме того, прочитать ему приговор… Господи!

Лошади бежали резво, и вдалеке уже показались первые строения Древенной. Это была не то деревня, не то поселок: почта, полицейский участок, школа, трактир… Сами жители называли Древенную городом.

— А ты, парень, в Древенную? — спросил крестьянин, когда проехал первые дома.

— Да.

— А к кому?

— По делам, — прозвучал неопределенный ответ.

Крестьянин замолчал.

Зенек слез с повозки:

— Бог заплатит. — Он подал хозяину руку и уверенно свернул на первую попавшуюся хорошую дорогу. Он прекрасно знал Древенную, помнил, где располагался полицейский участок, где трактир. По имевшимся сведениям, Гурский ежедневно с наступлением сумерек заходил в трактир, выпивал несколько рюмок водки и возвращался в участок — там он и жил. Приговор предстояло привести в исполнение именно на пути из трактира в участок. Со Скибой Зенек должен был встретиться у трактира. Там их будет ждать кто-нибудь из местной организации.

Убедившись, что крестьянин его не видит, Зенек повернул к трактиру. Скиба уже ждал его.

— Сидит там, — сказал он.

Они перешли на противоположную сторону шоссе и стали терпеливо ждать. При каждом скрипе дверей напряжение их возрастало, и они крепче сжимали рукоятки пистолетов. В дверь трактира входили и выходили разные люди. Некоторых выводили, они пошатывались и что-то напевали.

Время тянулось мучительно медленно.

Мороз пощипывал щеки и нос. Стыли ноги. То ли от напряжения, то ли от холода стучали зубы.

Когда темнота полностью скрыла все вокруг, в освещенных, распахнутых внезапным толчком дверях показалась рослая фигура в высокой шапке.

Они пошли следом, договорившись, что стрелять будет Зенек, а Скиба, как более подвижный, будет его прикрывать. Зенек ускорил шаг, стараясь опередить спокойно идущего полицейского. Скиба остался сзади. До полицейского участка оставалось около ста метров, когда Зенек, с усилием выбрасывая перед собою негнущуюся ногу, наконец обогнал Гурского. Тот не обратил на это внимания.

Парень внезапно обернулся и направил на него пистолет:

— Руки вверх!

Полицейский, не растерявшись, схватился за кобуру. В этот момент Скиба приставил ему к спине свой пистолет.

— Спокойно! И без крика!

Гурский медленно поднял руки.

— За преступления против польского народа… — начал заученный наизусть текст Зенек. Язык не слушался его, зубы выбивали дрожь. — Именем польского народа…

Полицейский молча смотрел на него, даже не делая попытки пошевелиться.

— …ты приговорен…

Этот момент они прозевали. Гурский неожиданно пригнулся и прыгнул в придорожные кусты. Они оба выстрелили ему вслед, однако его шаги продолжали гулко отдаваться по замерзшей земле. Скиба перескочил через кусты и выпускал одну пулю за другой в бежавшую фигуру. Зенек ковылял следом. Продравшись сквозь кусты, он остановился, долго водил стволом пистолета, целясь в убегавшего через поле Гурского, наконец нажал на спусковой крючок — и фигура исчезла. Он заковылял в ту сторону.

Они нашли его в поле, истекавшего кровью. Он был еще в сознании, непослушными пальцами, стоная и охая, пробовал открыть кобуру. Изо рта у него бежала струйка крови. Он умер у них на глазах.

Зенек чувствовал, что сейчас потеряет сознание. Спотыкаясь о кочки, он отошел немного в сторону, его начало рвать.

Полем они вернулись в Древенную и переночевали в одиноко стоявшей хате у дальней родственницы Скибы.

Это была самая кошмарная ночь в жизни Зенека. Во сне и наяву ему непрестанно мерещилось лицо убитого, что-то давило на горло и грудь. Он метался в постели и, не просыпаясь, стонал. Встревоженный Скиба даже разбудил его:

— Что с тобой, Брузда? Болит что-нибудь?

— Нет.

— Что же ты тогда стонешь?

— Не могу спать.

— Это бывает с непривычки. Не волнуйся, человеку в таких случаях всегда мерещится неизвестно что… Потом все наладится. Даже лица его не будешь помнить.

— У тебя тоже так было?

— Конечно. Первого я отправил на тот свет у нас в Мельни. Такая же сволочь, как и этот, здешний: людей убивал, грабил все подряд. Я тоже блевал, как после пьянки. А теперь…

— Много уже их у тебя на совести?

— На какой совести, браток?! Или ты считаешь, что застрелить такую гадину — это грех?

— Но ведь это же человек!

— Он ничем не лучше зверя. Нечего с ними церемониться. Времени жалко. Спи, а то утром рано, вставать.

— Не могу. А тебе… тебе нравится убивать? Скажи честно.

— Нет. Но если надо, значит, надо. Ведь кто-то должен это делать. Сначала я тоже не хотел, говорил, что не могу, не сумею. Когда же командир на меня прикрикнул, я сразу успокоился.

Проспать до утра им не удалось — разбудила хозяйка, сообщив, что в деревню едут немцы. Они быстро оделись и вышли в морозную ночь. Кругом стояла тишина, только кое-где лениво лаяли собаки. Не оглядываясь, двинулись они по тропинке, указанной хозяйкой. Когда они отошли от деревни на порядочное расстояние, до их слуха донесся шум автомобильных двигателей.

Расстались около шоссе: Скиба направился в сторону ближайшей железнодорожной станции, Зенек — прямо. Он не пошел по шоссе — боялся немецких автомашин, боялся пешеходов и крестьянских телег, боялся всего и всех, несмотря на то что в кармане шубы он судорожно сжимал рукоять пистолета.

Замерзшие кочки мешали идти. Зенек спотыкался на земляных пластах, отваленных плугом даже на межу. Поле вокруг лежало плоское, темное и тоскливое. Кое-где кружились вороньи стаи, их хриплое карканье только усиливало гнетущее чувство.

Не так представлял он себе борьбу. Необходимость прятаться во тьме, скрывать свою деятельность от всех, даже самых близких, временами доводила его до отчаяния. Он знал, что так надо, не жаловался, но все равно завидовал своим ровесникам, которые с наступлением сумерек парами выходили дежурить на деревенскую улицу с карабинами через плечо.

Убивали ли они? Грызла ли их по ночам совесть? Просыпались ли они, как он, видя перед собой зеленые лица? Он не знал и никого не спрашивал об этом. Зачем? Чтобы ему ответили так же, как Скиба: что самое трудное — это начать…

Он петлял по межам, по узким полевым стежкам. Иногда попадалась разъезженная и теперь замерзшая дорога. В полях по-прежнему никого не было. Работы закончились, люди трудились теперь только в усадьбах. Это и хорошо, и одновременно плохо. Хорошо, что его никто здесь не встретит. Плохо потому, что, одинокий среди серой пустоты полей, он был виден издалека.

Интересно, что сейчас делается в Древенной? Зенек осмотрелся и внезапно остановился. Над деревней поднимался столб дыма — бурого, тяжелого, прямо возносившегося в небо, не отклоняемого в сторону ни малейшим движением ветра. Он замер на месте. Не было никакого сомнения: немцы жгли деревню. Он знал, почему жгли.

И вдруг он подумал, что люди, у которых жгли дома, там, в Древенной, наверное, проклинают его и Скибу, хотя и не знают их. Зенек и Скиба принесли им беду. А вернее, не они, а Матеуш и Александер. Но с другой стороны, сколько человеческих жизней они спасли, убив того бандита! Сколько людей благодаря им останется жить на свете…

Александер приказал Зенеку убить полицейского. Ему, видимо, приказал его начальник — Матеуш, брат, с которым росли в одной люльке. А кто приказал Матеушу? Кем были те люди, которые с легким сердцем выносили смертные приговоры, хотя бы и врагам? Ведь ксендз учит, что врагов надо прощать! Но ксендз Голашевский, судя по всему, тоже помогает Матеушу. Кто же прав? Как узнать, кто говорит правду?

Клубы дыма все разрастались, возникали новые дымные султаны: видимо, немцы поджигали хату за хатой. А ведь там люди. Что будет с ними?

На мгновение у Зенека возникло желание повернуться и бежать назад в деревню, стрелять, защищать их… Потом он беспомощно взглянул на пистолет, который держал в руке, опустил голову и побрел своей дорогой.

Матеуш и Александер стояли во дворе и с тревогой наблюдали за дымом, темной тучей застлавшим горизонт.

— Может быть, это не в Древенной? — промолвил Александер.

— Если бы…

— Интересно, как там ребята?

— Да…

— Скибе не впервой, да и наш Хромой тоже не из робких… успели, наверное, скрыться.

— Если бы… — снова повторил Матеуш.

На других дворах тоже стояли крестьяне и молча смотрели в ту сторону. Красный петух — самое страшное бедствие. Они не знали, почему горит Древенная, не знали даже, что это Древенная, предполагали только.

Стоял на своем дворе и Людвик Станкевич, чадя толстой самокруткой, смотрел на дым.

— Как будто в Древенной… Не приведи, господи! Деревня большая, застроена тесно, как и у нас… От мора, голода, пожара и войны, — прошептал он с тревогой и вышел на дорогу.

Беспокоило его еще кое-что. С некоторых пор его стало тревожить, что сын куда-то уходит по ночам, а когда возвращается, бросается измученный на кровать и лежит целыми часами, не отвечая на зов, отказываясь от еды. Зенек никогда не был разговорчивым, но с отцом иногда перебрасывался парой слов. Однако после таких ночей он не замечал никого, лежал, уставив взгляд в потолок и, по-видимому, сильно страдал. Людвик не приставал к нему с расспросами. У парня какие-то свои проблемы, о которых он не хочет говорить. Пусть не говорит. Но иногда его так и подмывало кое о чем спросить сына. Сегодня его снова нет.

Станкевич немного постоял на дороге, затем махнул рукой и вернулся во двор. Как раз в это время из хлева вышла жена:

— Горит где-то…

— Не слепой, вижу, — буркнул он и направился в хату.

Жена шла за ним.

— А Зенека сегодня ночью опять не было.

— Ну и что?

— Где он таскается? Пристрелят еще.

Он не отозвался, тяжело опустился на стул возле окна, глядя на заросли лозняка на берегу Вепша. Почему всегда, видя зарево, старуха вспоминает о Зенеке?

Станкевич не спеша сворачивал узловатыми пальцами цигарку, изредка поглядывая на жену. Та суетилась на кухне, гремела ухватом, передвигая тяжелые чугуны с кормом для свиней, наконец пододвинула их к огню и украдкой взглянула на мужа. Довольно долго они смотрели друг на друга, не говоря ни слова, потом отвели глаза: она к чугунам, он на прибрежные кусты лозы.

Перед Зенеком замаячил высокий силуэт мельницы, стоявшей у шоссе. Теперь он был почти дома: еще немного через поле, потом перейти шоссе — и он в деревне. Сначала нужно зайти к Александеру и доложить ему. Зенек остановился на минуту и снова глянул в сторону Древенной. Дымные султаны вроде бы немного уменьшились. «Затухает», — подумал он и вышел на шоссе. Пройдя по нему немного, Зенек свернул, потом двинулся вдоль заборов, стараясь быть как можно дальше от любопытных людских глаз. Около дома Александера кто-то окликнул его по имени, и он оглянулся: у калитки стоял Матеуш, рядом с ним — Александер.

— Доброе утро… — проговорил Зенек.

— Заходи в хату.

Они сели у окна вокруг стола. Жена Матеуша, накинув теплый платок, вышла из дома.

— Рассказывай! — приказал Матеуш, внимательно вглядываясь в лицо парня. — Рассказывай! — нетерпеливо повторил он.

Зенек рассказал, не скрывая подробностей.

Братья сидели насупившись. По выражению их лиц трудно было понять, довольны они им или нет. Как-то машинально Зенек заговорил о том, что мучило его. Братья внимательно слушали, однако по-прежнему молчали. Это вывело Зенека из себя, он повысил голос.

Старший встал и принес из чулана полулитровую бутылку:

— Выпьешь?

— Нет!

— Выпей чуток, легче станет. Выпей и иди спать.

Матеуш разлил водку, нарезал хлеб и сало и решительно опрокинул в рот содержимое стакана. Внезапно обессилевший Зенек в нерешительности вертел свой стакан в руках.

— Выпей, выпей… Ты устал. Полегчает на душе.

Решительным движением Зенек поднес стакан к губам и залпом выпил противно пахнущий самогон. Перехватило горло, зашумело в ушах. Он откусил кусок сала и медленно стал жевать.

— Вы даже не сказали, хорошо ли мы выполнили поручение, — проговорил он как бы про себя.

— На похвалу напрашиваешься? — Александер бросил на него пытливый взгляд.

— Нет. Но мне надо знать.

— Хорошо, Зенек. Все сделано очень хорошо. И впредь не забивай себе голову размышлениями. Для этого существует командование. Солдат должен выполнять приказ.

— А командование — это вы и Матеуш, да?

— И да и нет… Как посмотреть…

От водки все сильнее шумело в голове. Зенек не привык пить. Он посмотрел на братьев затуманенным взглядом, потом поднялся со стула:

— Ну я пойду…

— Смотри только без глупостей. Ложись спать.

Зенек вышел. Оба брата смотрели в окно, как он, хромая, шел через двор.

— Упорный парень, — сказал Матеуш. — С такой ногой отмахать двенадцать километров — это тебе не шутка. Из него будет толк.

— Слишком мудрствует.

— Потому, что не дурак.

— Это Хромой-то не дурак?!

— Был бы дураком — не мудрствовал бы. Легче всего отмахнуться от человека, — убеждал брата Матеуш. — Для Зенека это единственный выход. А парень хороший, добросовестный. Ему можно верить. Каждому на первых порах тяжело. Да и как ты можешь понять его, если никогда не стрелял в человека?

— Ты, конечно, прав. Но парень слишком мудрствует. Солдат должен слушаться.

— Разве солдат не человек? Сколько мне пришлось в холодной просидеть за то, что мудрствовал! Впрочем, что ты можешь об этом знать! А Зенеку я при первом же случае снова дам задание. Парень должен перебороть себя. Потом все пойдет проще.

— Не корчи из себя спасителя, Матеуш! На войне некогда возиться с убогими и устраивать их судьбу.

— Чепуха! Для того, чтобы и ты не слишком мудрствовал, подумай лучше, как освободить ребят из лагеря под Ксендзопольцами. Когда у тебя будет готовый план, зайди ко мне. Журав об этом уже осведомлен. Покажи, как должен поступать настоящий солдат: не мудри и освободи людей из лагеря. Договорились?

— Договорились. Скажи мне только…

— Ничего не скажу. Ты начальник группы. Думай!

Зенек шел по деревенской улице. Встречая людей, он здоровался с ними, как прежде, робко и издалека, ни с кем не вступая в разговор. Он снова был хромым придурком… Во всем теле ощущалась смертельная усталость. Выпитая водка туманила голову. Внимательно глядя под ноги, Зенек шел к дому. Вдруг он резко поднял голову — перед ним стояла Иренка. Он остановился, снял шапку:

— Добрый день.

— Добрый день, — ответила она.

Зенек смотрел на нее с тоской. Ирена смутилась и опустила голову.

— Куда это вы направляетесь, пани Франчукова? — наконец прервал он молчание.

Кровь прихлынула к ее лицу. Почти бегом Ирена бросилась прочь. Он немного постоял на месте, шепча что-то себе под нос, затем заковылял дальше.

После обеда Зенек отправился на Вепш и долго стоял, вглядываясь в темную воду, в тоненькие блестящие осколки льда, прибитые волнами к берегу, сжимал в кармане рукоять пистолета. Река снова начала манить его. Снова, как когда-то, он представлял себе свое тело на дне. Как это просто: приставить ствол к виску и нажать на курок. Тело с всплеском уйдет в холодную воду, и все будет позади. Не станет полицейских, Матеуша, горящих деревень, Иренки, матери, отца… Отец!

Зенек спрятал пистолет в карман. «Надо будет почистить…» — подумал он и повернул к дому.

ГЛАВА III

Александер со своими ребятами освободил молодежь из лагеря под Ксендзопольцами. Операция прошла легче, чем предполагалось. Они ошеломили внезапностью немецкую охрану, связали караульных и отперли бараки. Насильно мобилизованная в баудинст молодежь разбежалась кто куда. Вышвырнув связанных перепуганных охранников на снег, подожгли бараки. Они горели высоким, почти бездымным пламенем, которое освещало заснеженные поля далеко вокруг. Отходили торопливо, унося с собой добытое оружие и боеприпасы. Недалеко от шоссе группу Александера настиг внезапный окрик:

— Стой! Кто идет?

Все моментально бросились на землю.

— Свои! Поляки! — ответил слегка дрожавшим голосом Александер, хотя уверенности в том, что остановили их тоже поляки, у него не было.

— Что за поляки? — допытывался голос.

— А с кем я разговариваю?

— Поручник Гром!

— Поручник Вихура, — облегченно представился Александер, поднимаясь.

Он не был знаком с поручником Громом лично, но знал, что это один из руководителей соседней подпольной организации. Обе группы встретились на шоссе, в темноте поприветствовали друг друга.

— Это вы разнесли бараки? — строго спросил Гром.

— Мы.

— А за каким чертом? Кто вам позволил? — Голос говорившего становился все более суровым.

— Было согласовано…

— С кем согласовано? — почти зарычал Гром. Бойцы из группы Александера, не вынимая свои пистолеты из карманов, на всякий случай взвели курки.

— Не моя задача, поручник, выяснять, кто с кем согласовывал. Я солдат и выполняю приказ!

— А я кто, черт подери? Не солдат?

— Успокойтесь! Ведь мы разгромили лагерь…

— Это меня не касается!

— Если у вас, поручник, есть какие-то претензии, прошу связаться с моим командованием. Я выполнял приказ.

— Обязательно свяжусь. Это вам будет дорого стоить!

— Не угрожайте, поручник!

— Пан поручник, черт возьми!

— Я тоже не из-под вороньего хвоста вывалился! Не кричите, вы ведь не в казарме. Да и вообще, какое вам дело?

— Я не хочу с вами разговаривать!

— И правильно. Спокойной ночи, пан поручник!

Рассказ об этом происшествии обеспокоил Матеуша. Это было нечто новое. До сих пор обе организации не переходили дорогу друг другу, а, напротив, действовали совместно в некоторых операциях, обменивались добытыми сведениями. Матеуш решил обратиться за разъяснениями к руководству округа. Но сначала он отправился к мельнику Каспшаку, который был комендантом партизанского района, по территории равного району Матеуша.

Они давно знали друг друга, хотя отношения их никогда не были дружескими. Каспшак, сын мельника, до войны окончил гимназию и даже учился около двух лет в политехническом институте. Однако потом старый мельник привез сына обратно в деревню и заставил работать на своей мельнице. Справедливости ради надо признать, что у молодого Каспшака была хорошая голова. Он усовершенствовал что-то на мельнице, снизил плату за помол зерна и так переманил к себе окрестных крестьян. Мельник Маркевич из Жулеюва даже приходил к Каспшаку с просьбой не отбивать у него клиентов.

Старый Каспшак умер года за два до начала войны, и Тадеуш начал вести хозяйство самостоятельно. Он сразу же построил крупорушку, чем окончательно забил Маркевича, и стал одним из самых богатых людей не только в деревне, но и в округе.

Они с Матеушем старались не мешать друг другу. Когда перед войной Матеуш организовывал в деревне потребительский кооператив, Каспшак усмехался в усы, но не противодействовал этому начинанию.

И вот теперь он гостеприимно встретил Матеуша, усадил за стол и поставил бутылку водки:

— Садитесь, Матеуш, выпьем по одной, а затем вы расскажете, с чем пришли. Ведь у вас ко мне какое-то дело?

— Да. — Матеуш выпил, закусил и, теперь покручивая в задумчивости ус, присматривался к Тадеушу: красивый был мужик, крепкий; хорошо одевался, носил наручные часы каждый день, что было редкостью, пожалуй, даже среди самых богатых. — Да, — повторил Матеуш. — Вам известно, что мы разгромили лагерь под Ксендзопольцами?

— Известно.

— Когда наши ребята возвращались с операции, на дороге их остановил Гром и заявил, что мы якобы не в свои дела лезем, что он нам покажет и еще что-то в таком духе.

— Гром?

— Так мне сказали. По крайней мере он назвался Громом. С ним было несколько человек…

— Да, это мог быть Гром. Ксендзопольцы — его район.

— Наш тоже.

— Давайте выпьем, а потом все обсудим… Может быть, он был пьян?

— Кажется, нет.

Выпили, и Каспшак глубоко задумался. Долго смотрел на Матеуша, катал из хлебного мякиша шарики.

— Послушайте, Матеуш, ведь мы знаем друг друга давно, выросли в одной деревне…

— Почти.

— Ну вот. Жизнь у нас сложилась по-разному. Но, так или иначе, мы земляки и должны уважать друг друга. Поэтому давайте говорить откровенно. Прошло то время, когда мы могли воевать в одиночку, каждый сам по себе.

— Вполне с вами согласен.

— Надо перейти под единое руководство.

— Но ведь существует единое правительство.

— Правительство далеко. Мы здесь, внутри страны, должны иметь единое командование. Иначе коммуна нас сожрет.

— Я коммуны не боюсь.

— Это для меня не новость, вы сами почти коммунист. Но подумайте о других.

— О ком? О вас, богатеях?

— Ой-ой-ой! Так мы ни о чем не договоримся.

— Я пришел к вам с конкретным вопросом. Гром подчиняется вам. А какое будет командование, решать не мне. Для этого есть начальство.

— Но инициатива может идти и снизу. Вы слышали, что уже появились партизанские отряды коммунистов?

— Ну и что? Если они будут бить немцев — на здоровье.

— А потом заберут ваши дома и землю…

— Не будем гадать. Теперь не время: у нас на шее немец сидит.

— Как хотите.

— Так как же все-таки с Громом, Тадеуш? Был такой приказ, чтобы по ночам задерживать моих людей и угрожать им?

— Чтобы угрожать — не было такого приказа! Это он горячку порет.

— Спокойной ночи! Теперь буду знать, что к чему.

— Советую, однако, не предпринимать никаких действий по собственной инициативе. Спокойной ночи.

Толстощекий Франчук, которого в деревне считали порядочным и хорошим парнем, в последнее время очень изменился. Он совсем забросил хозяйство, переложив всю его тяжесть на плечи жены и матери, а сам занялся, как он это называл, делом. Торговал чем попало, где попало и с кем попало. Ходили даже слухи, что он впутался в какие-то торговые махинации с немецкой обслугой фабрики. Зачастил зачем-то к спекулянтке Хельке, но его метлой урезонила старая Франчукова, приказав больше заниматься собственной женой. Ее мало беспокоили чувства невестки, но ведь это была законная жена сына! Стах перестал ходить к Хельке, но вместо этого связался с теми, кто приезжал из города клеймить скот. Кончилось тем, что Матеуш однажды сказал ему:

— Слушай, Стах! Это, конечно, дело твое, но смотри, как бы на себя беду не накликать.

И Франчук немного угомонился. Но домой он приходил почти всегда пьяный, валился на лавку в кухне и приказывал жене раздевать его. Глотая слезы, она молча стягивала с него сапоги. Но однажды, когда он ударил Ирену ногой, она убежала к отцу. Беняс долго почесывал лысину и наконец, надев шапку, отправился к зятю. Стах лежал развалившись и храпел. Пришлось говорить с его матерью. Беняс был человеком спокойным, но все знали, что он слов на ветер не бросает. Поглаживая лысину, он медленно говорил, обращаясь к Франчуковой:

— Я не хочу вмешиваться в их жизнь и вам не советую. Молодые сами решат, как им жить. Но если он будет бить мою дочь, то, бог тому свидетель, шкворнем лоб ему раскрою, и сам дьявол не поможет.

— Что вы, что вы! Это он случайно, под пьяную руку, ведь никто ее не бьет, зачем же сразу бежать к отцу жаловаться?

— А к кому же ей бежать? — строго спросил старик.

— Не принимайте это близко к сердцу, Беняс.

— Хорошо, но передайте Стаху, как протрезвится, что, если Иренка еще раз пожалуется, ему будет худо.

С этим и ушел. Стах больше не трогал Иренку даже пальцем, но для нее наступили тяжелые дни. Ее изводили сразу двое — и мать, и сын. Старуха была как комар: могла всю кровь выпить, а раны не оставить. Молодая женщина плакала по углам, к отцу идти не смела — стыдилась людской молвы. Ведь все знали, что она любила Зенека, что бросила его, когда он стал калекой… Но бросила ли?.. Ведь и сегодня она не могла смотреть на него равнодушно, и сегодня острая боль пронзала ее, если кто-нибудь обзывал его придурком… Не раз и не два вспоминала Ирена их встречу и после этого еще больше ненавидела своего толстого, вечно пьяного мужа. Она сопротивлялась, ругалась с ним и даже била, но в конце сдавалась — что ей оставалось делать? Если бы Стах заподозрил ее в измене, никто за нее не заступился бы.

В конце зимы в деревню вернулся школьный приятель Зенека Генек Щежай. Они не виделись с тридцать седьмого года. Генек уехал учиться, а позднее след его пропал. Теперь же он вернулся — истощенный, худой, как палка, покашливающий. Он почти не показывался на улице, целыми днями ходил по двору своего отца, что-то там делал, что-то мастерил. Старик Щежай земли имел немного. Почти всю жизнь он проработал на сахарном заводе, который позднее превратился в завод по переработке овощей и фруктов. Теперь он был уже стар и болел. Всю жизнь мечтая дать образование своему единственному сыну, он экономил на всем и посылал деньги сначала в Люблин, а потом во Львов, где Генек учился в университете.

И вот Генек вернулся. Никто не знал, откуда и зачем. Люди посудили, порядили и успокоились.

Однажды вечером Генек зашел к Станкевичам. С Зенеком у него еще со школьных лет была особая дружба. Физически слабый Генек искал поддержки у крепкого Зенека, с которым никто не мог справиться. Под его защитой Генек, всегда боявшийся сверстников, тихо переходил из класса в класс с одними пятерками. Он был самым способным учеником в школе.

Теперь они сидели на лавке и внимательно приглядывались друг к другу. Разговор не клеился. Потом пришли старики, заговорили о том о сем, но после односложных ответов гостя оставили его в покое.

Зенек проводил школьного приятеля до калитки. Некоторое время они постояли молча, попыхивая сигаретами.

— Что с тобой происходит, а?.. — прервал молчание Генек.

— Сам видишь: еще жить не начинал, а уже конец.

— Неправда!

— Правда, Генек, правда! Мало того, что покалечили, но еще и придурком меня считают.

— Кто считает?

— Как кто? Люди! Не знаешь разве, какой у нас народ!

— Да, сломалась у нас жизнь, дружище. Да ты бы зашел ко мне. Поболтаем.

— О чем говорить-то?..

— Там видно будет.

— Зайду.

Так они и подружились. Первое время подолгу молчали, окуривая друг друга табачным дымом. Постепенно Зенек разговорился, рассказал о своей неудавшейся жизни. Он не скрывал ничего, не упоминал только о своем участии в организации.

А работал он там все активнее. Ему поручали трудные задания, которые он выполнял с каким-то особым рвением. За это его даже произвели в капралы. Матеуш сам сообщил ему об этом и с тех пор не обращался к нему иначе, как «капрал Брузда». Как-то Матеуш намекнул, что если и дальше он будет так стараться, то и до офицерского звания недалеко. Зенека так и распирало от гордости.

И тут неожиданное происшествие всколыхнуло всю деревню: ночью в Матеуша кто-то стрелял.

Фигура Матеуша была приметна: высокий, широкоплечий, слегка сутулый, он ходил широким шагом, по-военному делая отмашку руками. Все знали, что он частенько возвращается домой поздно. Застать его дома было очень трудно, особенно зимой, когда работы было немного. Жена его уже привыкла к такой жизни и, ложась спать, оставляла мужу ужин в духовке, а тот, приходя домой, каждый раз аккуратно снимал обувь в сенях, чтобы не будить жену и дочерей.

В тот вечер он был на собрании в соседней деревне: обсуждали события на Восточном фронте. Потом еще разговорились с командиром местного отряда, выпили. Ночь была темной, однако Матеуш, возвращаясь домой, и думать не думал об опасности. Да и чего ему было бояться в деревне, куда даже немцы приезжали с опаской и где почти все взрослые мужчины состояли в организации? Каждую ночь по улицам ходили патрули. Подойдя к своему дому, Матеуш открыл калитку, которая душераздирающе заскрипела. «Нужно бы подмазать», — подумал он, и в тот же момент где-то совсем рядом просвистела пуля, а уж затем он услышал выстрел. Матеуш упал на землю, и снова со стороны колодца блеснула вспышка. Второпях он никак не мог выхватить из кармана, где лежал еще и кисет, свой вальтер. Третий выстрел раздался от сарая. Стреляли, видимо, люди опытные: его спасло только то, что он находился под прикрытием крыльца. Вытащив наконец пистолет, Матеуш несколько раз выстрелил в сторону колодца, но оттуда никто не ответил, а вот слева, из-за стога сена на соседском дворе, застрочил автомат, и пули прошили деревянную стену дома. Он попятился было к дверям, но раздумал: ведь если дом окружен, внутри его он окажется в ловушке. Он еще пару раз выстрелил в направлении стога, и тут на дороге появился патруль. Стрельба прекратилась, и Матеуш увидел, как какие-то пригнувшиеся фигуры метнулись прочь между хатами. Что за люди, разглядеть не удалось.

Утром деревня гудела, как потревоженный улей. Догадкам не было конца. Жена Матеуша ходила бледная как смерть, а сам он созвал своих ребят, чтобы обсудить обстановку. Однако они так ни к чему и не пришли. Было ясно, что ночное происшествие было тщательно спланировано, о чем говорило уже то, что дом был полностью окружен. Но кто был заинтересован в том, чтобы убить всем известного и всеми уважаемого вожака местных людовцев[4].

Сам Матеуш кое-что подозревал, но ни с кем не делился своими мыслями: слишком уж неправдоподобными они казались. С той ночи он стал осторожнее, старался возвращаться домой не слишком поздно, а если уж приходилось задержаться, его всегда кто-нибудь сопровождал, а иногда даже двое или трое.

Больше всех был потрясен случившимся Зенек. Он никак не мог решиться пойти к Матеушу днем, на глазах у всех. Дождался вечера, бесцельно слоняясь по дому, и только тогда направился к Генеку. Вдвоем они подробнейшим образом обсудили происшествие, теряясь в-догадках, и, само собой разумеется, так ничего и не придумали. Зенек внимательно слушал соображения приятеля о политической ситуации в стране, кое-что о санации и ее последствиях, о коммунистах, людовцах. Все это было для него ново и интересно.

— Ну а ты-то, Генек, кто?

— Я? — удивился тот. — Я никто. Я чахоточный…

— А откуда же ты все это знаешь?

— Да приходилось кое-где слышать. Ну и читал.

— Разве об этом пишут?

— Конечно. Хочешь почитать?

— Сам не знаю. Давно уж ничего не читал, может, и разучился.

— Глупости! На, возьми. — И он дал Зенеку какую-то книжку.

Расставшись с приятелем, Зенек пошел не домой, а к Матеушу. Проходя мимо хаты Хельки, он не удержался и сквозь щель в занавесках заглянул в дом. Хелька сидела за столом. Он видел лишь ее голову и часть плеча. Как бы почувствовав его взгляд, Хелька подняла голову и посмотрела в окно. Зенек испуганно отпрянул.

Дома Матеуша он не застал. Его жена даже не впустила Зенека в хату: сказав, что мужа нет, она поспешно захлопнула дверь у него перед носом.

Идя обратно, он Опять задержался у окон Хелькиного дома. Она сидела в той же позе. Ему вдруг захотелось зайти к ней. И тут за его спиной послышались чьи-то шаги. Он отскочил в темноту.

— Подглядываешь?

Это был Матеуш.

— Нет… Я шел к вам… Дай, думаю, передохну.

— Да я не осуждаю. Баба как баба, да и не прочь, кажется… А ты зачем ко мне-то?

— Хотел узнать, что вчера произошло.

— Ничего особенного. Какой-то сукин сын стрельнул в меня пару раз.

— Кто же это?

— Если бы знать!

— А ребята Каспшака не могли это сделать?

— Да ты что? С чего ты так решил?

— А что, мало он вам грозил еще до войны? Сколько раз говорил, что вам, дескать, крестьянским королем захотелось быть?

— Кто? Каспшак?

— А разве нет? А не так давно вас Стах Полевяк крыл на чем свет стоит. Тоже дружок Каспшака.

— За что это?

— Да говорил, что вы больно о себе возомнили, ну а они, дескать, руки вам укоротят. Правда, он пьяный был…

— Спасибо тебе, Зенек. Но, по-моему, это не их работа. Ты лучше скажи: нравится тебе Хелька? Да ты смелее с ней. Говорят, она никому не отказывает.

— А вы что, были у нее?

— Ну-ну, перестань! Да, вот что, загляни-ка ко мне в четверг в первой половине дня и Бенека прихвати. Дело есть.

— Какое дело?

— Придешь — поговорим. Только обязательно приходи.

— Приду и Рыжего приведу.

Матеуш ушел, а Зенек еще раз заглянул в окно Хельки. За столом ее уже не было. Он повернул было домой, но кто-то схватил его за рукав. От неожиданности он вздрогнул и машинально сунул руку в карман.

— Ого, какой партизан! — услышал он голос Хельки. — А хорошо ли в окна подглядывать?

— Я не подглядывал…

— Ладно уж! Может, зайдешь?

— Зачем?

— Да заходи, заходи. — Она взяла его под руку и почти силой повела за собой. — Не бойся.

— А я и не боюсь.

Он нерешительно уселся на краешек стула. Хелька зачем-то крутилась по комнате, наконец остановилась перед ним:

— Да сними с себя свой балахон. Жарко! — Она помогла ему стащить полушубок. — Хочешь выпить? Нет? Ты все такой же трезвенник? Да выпей же, Зенек! Что с тобой?

Он сидел побледневший, на лбу у него выступил пот. Сквозь стиснутые зубы вырывалось тяжелое дыхание.

— Тебе что, плохо?

— Нет. Все очень хорошо.

— Так выпьешь?

— Да.

Они выпили, потом Хелька налила еще, а перед глазами Зенека вдруг необыкновенно отчетливо встала сцена свадьбы Ирены. Слышались, заглушая слова Хельки, крики: «Горько! Горько!» — а он видел Франчука, как тот целует в губы Ирену. Его Ирену…

* * *

Они смешались с толпой, ожидающей поезда, нарочито равнодушным взглядом осматривали сидящих и стоящих людей в помещении вокзала. Однако тех, кого они ждали, видимо, еще не было. Зенек отправился в буфет, чтобы купить сигареты. Курить не хотелось, но надо было как-то убить время. Он закурил и снова осмотрелся. Из деревенских подвод на перрон выгружали большие мешки. Там табак или свинина. Среди закутанных по самый нос в домотканые платки деревенских баб шныряли какие-то одетые по-городскому дамочки, а усатые мужики в бараньих тулупах подозрительно оглядывали деловитых субъектов в светлых демисезонных пальто. Те группками собирались в буфете, пропускали по паре рюмок, шелестели пачками денег, о чем-то перешептывались, нервно озираясь и то и дело выбегая на перрон проверить, не идет ли поезд. А вот и они. Бронек глазами указал на представительную даму с портфелем. Ее сопровождал маленький худой человечек в потертой шапке. Бенек, стоя в дверях, понимающе кивнул головой… Пара и впрямь была необычна, и они не спускали с нее глаз.

Когда окутанный клубами дыма варшавский поезд подошел к перрону, они приблизились вплотную к этим людям. Бронек с перрона наблюдал за ними. Убедившись, что та пара, как и его товарищи, вошла в вагон, он спокойно повернулся, пошел в буфет и попросил стопку водки. Когда мимо окна проплыл последний вагон поезда, он вышел на улицу.

Все места в вагоне, разумеется, были заняты, и они остановились в тамбуре. Низенький человечек оказался между ними, а солидная дама — справа. Поезд уже миновал разъезд Радзиминув и подъезжал к Винковицам. Рыжие брови Бенека вопрошающе поднялись, в ответ Зенек опустил веки. В Винковицах он вышел и остановился рядом с вагоном, как бы ожидая кого-то. Раздалось обычное «Просим занять места-а!», лязгнули буфера, и состав, вздрогнув, тронулся. В это мгновение из окна вылетел портфель, послышались крики и какая-то возня, а потом с подножки спрыгнул Бенек.

Они выбежали на пристанционную площадь и без единого слова вскочили в двуколку, запряженную парой вороных. Кони рванули галопом. Через несколько минут двуколка скрылась в лесу.

Вдоль остановившегося поезда бегали немцы, галдя как сумасшедшие. Толпа спекулянтов была в панике.

— Ну и как, Брузда?

— Лучше, чем ожидал.

— Тогда все в порядке. Можно и по домам. — Кос, сидевший на облучке, натянул вожжи, причмокнул, и лошади резво помчали двуколку в сторону видневшейся вдалеке трубы жулеювской фабрики.

— Ты хоть знаешь, что здесь? — спросил Александер, когда Зенек передал ему портфель.

— А меня это не интересует. Я солдат, мое дело — приказ выполнять, а не раздумывать, — отчеканил Зенек с серьезным выражением лица.

— Так-то оно так… Ну да ладно, скажу. В этом портфеле деньги. Та баба — кассир с фабрики, а тот плюгавенький, что с ней ехал, — охрана. Машиной по шоссе деньги возить они боятся, рассчитывали, что поездом не-так опасно будет. А ты молодец. Я о тебе рапорт подам.

— Не надо. Что мне с того? Лучше еще какое-нибудь задание поручите.

Вскоре после этого потребовалось убрать Крамера. И вот тогда отец заподозрил что-то.

— Если не хочешь говорить, не говори, но послушай, парень, лбом стенку все равно не прошибешь, а топором на солнце замахиваться — дело пустое. Война без тебя обойдется, а вот на себя беду накличешь — это факт. Не хотелось тебе напоминать, тяжело, но ты сам-то должен помнить, что ты увечный.

— Отец, перестаньте.

— Я понимаю, что тебе неприятно это слушать, но подумай о себе.

— Не хочу я думать, понимаете? Не хочу об этом помнить! И зарубите это себе на носу, отец: мне наплевать, что я калека! И я еще докажу, что не хуже других! А вы не хотите этого понять! Вы на мне крест поставили до конца жизни!

— Молчи! Ты это отцу?!

— А что? Может, ударите? Попробуйте!

— Да я и не собираюсь бить тебя. Ведь я добра тебе желаю… Сынок, — добавил он.

Зенек с удивлением поднял глаза: никогда еще отец не говорил так. Минуту он смотрел на отца и вдруг припал к его руке.

— Да что ты, Зенек! Что с тобой? С ума сошел? — Старик Станкевич неловко пытался вырвать свои руки из рук сына. — Успокойся! Ведь ты уже взрослый.

Они присели на порог и долго беседовали.

— Видите: капралом сделали, — говорил Зенек. — А перед войной в армию вообще не брали: куда тебе, говорили, с такой ногой! Теперь же меня уважают. Храбрый, говорят. Сначала-то я побаивался, но теперь уж — нет.

— Ты, Зенек, береги себя. Ты ведь у меня один. Не дай бог, что…

— Да я, отец, и так остерегаюсь. Не ребенок ведь.

За ужином мать поглядывала на них подозрительно, а они улыбались друг другу и заговорщицки подмигивали. Старуху разбирало любопытство, но на все ее вопросы Станкевич отвечал, как обычно:

— Не твое дело.

С этого дня Зенек стал полноправным членом семьи. Он рубил сечку, ходил за скотиной, помогал отцу приводить в порядок инструмент для летних работ и лишь временами тоскливо поглядывал в сторону реки.

А река этой весной тронулась поздно, только на пасху, но зато споро и весело. В один день она вскрылась, а на третий день в быстрой воде лишь кое-где поблескивали едва заметные льдинки. И снова, как и каждой весной, вода подступила почти к самой хате Станкевичей. И как всегда, кричали чайки.

ГЛАВА IV

Облаченный в белую ризу ксендз Голашевский повернулся к собравшимся в костеле прихожанам и, осенив их широким крестом, провозгласил:

— Христос воскрес из мертвых!..

Тотчас же загудел орган, ему вторил гнусавый голос органиста:

— Смертию смерть поправ…

И весь костел всколыхнулся от мощного хора. С правой стороны, где были в основном женщины, пение звучало высоко, звонко, а с левой, где стояли мужчины, звук шел глухой, как из бочки.

Зенек пел молитву так громко, что на него оглядывались. Среди женщин он заметил приодевшуюся Хельку и не менее нарядную Ирену с выпирающим животом. Как бы почувствовав на себе его взгляд, Хелька раз-другой обернулась и непроизвольно придвинулась к молодой жене Франчука.

Зенека это покоробило: он не мог видеть их вместе. Он взглянул в сторону двери и заметил, что от нее протискивается молодой Малькевич, по прозвищу Мокрый. Подойдя к Матеушу, он, вспотевший и возбужденный, громким полушепотом сказал ему на ухо:

— Матеуш! В Друче гитлеровцы! Из Травников пришли! Жгут все! Стреляют!

Лицо Матеуша на мгновение окаменело. Он стал пробираться к двери. Люди расступались перед ним. Те, кто услышал слова Малькевича, потянулись вслед за Матеушем, а в следующее мгновение случилось то, чего Матеуш больше всего опасался, — кто-то на весь костел крикнул:

— Друч горит! Швабы в Друче!

Эти слова потонули в общем крике, все ринулись к выходу. Никто уже не слушал ксендза Голашевского, тщетно призывающего к спокойствию. Напрасно пытались перекричать толпу Матеуш, Александер и другие.

Зенек вырвался из костела в числе первых. Он огляделся вокруг и, не увидев никого из знакомых, что было духу заковылял в деревню. По дороге его подсадил на свою подводу Тымек. Он ежесекундно нахлестывал коней.

Обернувшись, Зенек увидел, как от костела по всем дорогам и тропинкам растекался людской поток. А еще дальше было видно, как длинный извилистый ручеек людей тянулся к Вепшу, в направлении Друча. Там были только мужчины: кто на подводах, кто пешком.

Тымек взглянул на Зенека и, молча повернув коня, также погнал его за колонной.

Впереди ее Александер, сидя верхом на лошади, с автоматом через плечо, подавал команды:

— Быстрей! Всем на подводы, сколько кони возьмут! Пешие, за нами!

Он поскакал в хвост колонны, где вместе с другими шагал Матеуш.

— Догоняйте нас, ладно?

— Давай! Только осторожно! В случае чего ждите нас!

Вдоль реки тянулись и цепочки людей из других деревень. Все направлялись в Друч.

На одной из передних телег трясся на выбоинах Зенек. Рядом с ним молча сидел Бенек. Его рыжая, как беличий хвост, голова золотилась в лучах солнца.

— Ты бы шапку надел, а то отсвечиваешь, как медная сковородка! — добродушно посмеивались вокруг. Он улыбнулся и прикрыл голову своими огромными ручищами.

В эту минуту застрекотал пулемет. В суматохе все забыли про немцев, теперь они напоминали о себе. Первая очередь не дошла. Слышно было, как пули на взлете шлепались неподалеку. Во второй раз опять недолет, а вот третья очередь застучала по дереву телег.

— Слезть с подвод, укрыться за ними! — Александер на ходу спрыгнул с коня. Всю их цепь было видно как на ладони. Хоть бы один кустик, за которым можно было бы спрятаться! До ближайшей рощицы с полкилометра. Немцы стали поливать их длинными очередями.

— Олек, давай пулемет! Ну-ка рубани по ним!

Олек, лежа на мокром песке, устанавливал ножки пулемета. Он долго целился в белую вахтенную будку, откуда бил немецкий пулемет, затем нажал на гашетку. Кто-то, у кого был бинокль, стал корректировать огонь:

— Левее и чуть-чуть выше!

Олек снова прильнул к пулемету. Тем временем вся колонна бегом бросилась за рванувшимися вперед подводами. Зенек, стиснув зубы, старался не отставать. Кто-то хотел подхватить его под руку, но он сердито отмахнулся и ковылял дальше.

Олек дал еще очередь.

— Вот теперь хорошо! — орал наблюдатель. — В самое окошко! Аж щепки полетели! А ну еще!

Немецкий, пулемет замолк. Все снова были на подводах и, нахлестывая лошадей, мчались к уже видневшемуся Дручу, над которым черной тучей висел дым. Оттуда уже слышны были одиночные выстрелы. По мосту фабричной узкоколейки бежали жители Друча и окрестных деревень. Сзади за возами послышался конский топот. Это скакал Гусар из Братова со своей кавалерией. Кадровый военный, он задался целью во что бы то ни стало сколотить в Братове конный отряд и своего добился. Его конница и впрямь выглядела внушительно. Лихо подскакав к Александеру, неловко сидевшему в седле, он сказал ему что-то, а потом, махнув рукой своим ребятам, галопом помчался в сторону пылающей деревни.

* * *

Женщины, высыпав на высокий берег Вепша, с беспокойством глядели на колонну, тянувшуюся по противоположной стороне. Среди маленьких и одинаково серых отсюда фигурок они не могли различить своих мужей, братьев, сыновей или отцов. Жены Матеуша и Александера, по-праздничному нарядные, стояли рядом. Здесь же были и беременная Иренка, и Хелька. При звуках пулеметной стрельбы некоторые женщины упали на колени и стали креститься.

А Друч горел!

С него не сводили взгляда ни бегущие мужчины, ни женщины, столпившиеся на высоком берегу Вепша.

* * *

Первыми ворвались в деревню конники Гусара. С яростными криками они доскакали до огородов, где их встретил сильный огонь, и повернули обратно. Александер поступил гораздо рассудительнее. Он развернул своих людей в цепь, и они стали окружать деревню. Увидев, что дело принимает дурной оборот, гитлеровцы бросились наутек, но не тут-то было: бойцы Александера только того и ждали. Немцы оказались отрезанными от автомашин, ожидавших их на дороге.

Лежа в цепи, Зенек, у которого не было ни автомата, ни карабина, стрелял из пистолета по пробегавшим черным силуэтам, отлично понимая, что его выстрелы пропадают впустую.

Наконец к ним присоединился Матеуш, возглавлявший пешую колонну, затем подошли люди из других деревень. Решено было атаковать поджигателей.

С криком «ура», как на передовой, они побежали к деревне, откуда доносились людские крики и жалобный рев скотины.

Зенек ковылял вслед за другими. У самой деревни он чуть не упал, наткнувшись на труп убитой коровы. Рядом лежал мертвый старик, который, видимо, убегал из деревни, спасая свою скотину. Пуля настигла его уже за околицей.

Осажденные немцы отстреливались отчаянно. У них было то преимущество перед наступавшими, что они оставались невидимыми, только изредка в клубах дыма появлялся чей-нибудь черный силуэт, по которому тотчас же открывали огонь.

Зенек порядочно отстал. Разгоряченные боем люди не обращали на него никакого внимания. А он все брел по распаханному полю, и влажная земля комьями липла к его празднично начищенным ботинкам. Вспотевший, раскрасневшийся от усилий и возбуждения, он шел все медленнее.

Вот он, настоящий бой! Вот и довелось Зенеку сражаться вместе со всеми, на равных. Впервые все в деревне видели, как он садился на телегу с пистолетом, заткнутым за пояс. А теперь он отстал от своих и ничего не может сделать. Первые-то, вон они где — уж в деревне! Оттуда неслась все усиливающаяся стрельба, отчетливо слышны были чьи-то крики, команды, а он по-прежнему, как подстреленный заяц, ковылял по полю.

Он почувствовал, что к глазам подступают слезы. Это уж было совсем не по-мужски. Ему вдруг захотелось упасть в размытую борозду и не подниматься.

Каждый шаг отдавался в искалеченной ноге тупой болью.

Внезапно из-за ближайшего плетня выбежал человек и помчался прямо на него. Зенек смахнул с глаз слезы и, остановившись, смотрел на бегущего, который вдруг направил на него автомат. Прозвучала очередь. Зенек почувствовал, как пистолет в руке словно налился тяжестью, с трудом поднял его и выстрелил. Бегущий как бы переломился надвое и ткнулся лицом в землю. Зенек с трудом подошел к нему, из застывающих рук вырвал автомат. Немцев, бежавших на него из деревни, он встретил автоматным огнем.

* * *

Почти вся деревня собралась на мосту: каждый высматривал своих в колонне, возвращавшейся ольховецкими лугами. Навстречу гурьбой ринулись бабы с детьми. Пошел и Станкевич, рядом с ним семенила Ирена.

— Пан Людвик, а Зенек тоже с ними?

— Да.

— Он тоже в организации? — удивилась она.

— А ты что думаешь, он не мужик, что ли? Он не хуже других. С винтовкой как и все обращается. А может, и получше.

— Я не знала… — пробормотала она.

Они подошли к мосту. Первыми прискакали конники Гусара, однако его самого среди них не было: во время атаки ему прострелили ногу, и теперь он ехал вместе с другими ранеными на повозке.

Вскоре появились подводы. На первой лежал Зенек. Станкевич, побледнев, подошел к нему.

— Жив? — спросил он хрипло, чуть слышно.

— Жив, — ответили ему. — Крепкий парень твой сын, Людвик. И храбрый.

— Ну да… В хату его, в хату везите.

— Может, спрятать его где-нибудь, Людвик? Немцы ведь искать будут. Если найдут раненого — конец.

— А куда же его? Нет, что на роду написано, того не миновать. Везите в хату.

Мать Зенека — женщина есть женщина — запричитала, припала к груди сына, но, увидев кровь на своих руках, отпрянула и с каким-то недоумением глядела на испачканные сыновней кровью ладони.

Зенека, словно малого ребенка, на руках внесли в дом и уложили. Вскоре пришел то и дело кашляющий Генек, долго смотрел на изменившееся лицо друга, потом присел рядом и стал перебинтовывать его раны. По всему было видно, он знал в этом толк. Движения его были точными, ловкими.

— Все же доктора надо, — сказал он, подняв голову. — Случай тяжелый. Сам я не справлюсь.

* * *

Доктор Марциняк был настроен пессимистически. Он осмотрел раны Зенека и вызвал Станкевича в сени:

— Я ничего не могу сделать. Раны опасные, а лекарств никаких. Одна надежда, что парень молодой и здоровый. Может, и выживет.

И Зенек выжил. Две недели он метался в горячке, бредил, бормотал какие-то слова, смысл которых никто не мог понять. У его изголовья дежурили поочередно то сестры, то Генек. В сарае на всякий случай подготовили тайник, где раненого можно было бы укрыть. По ночам в деревне усилили патрули, да и днем ввели вооруженные посты. Стало известно, что немцы вели в Друче тщательное расследование: уже были схвачены несколько мужчин, которых увезли в Замок. Потом все постепенно утихло. Однако, наученные горьким опытом, жители деревни были настороже.

То, что произошло в Друче, не было неожиданностью. В прошлом году там появился немецкий отряд, собиравший обломки самолета, неизвестно почему взорвавшегося над деревней. Немцы вели себя нагло, требовали кур, уток, самогон. Когда они начали приставать к женщинам, мужики сговорились, окружили немцев в лесу и перебили. Фашисты ждали случая, чтобы отомстить, почти год и наконец выбрали подходящее время — в праздник, когда все были в костеле. Во время налета они застрелили нескольких стариков и детей, подожгли дома, и только быстро организованный отпор спас деревню от полного уничтожения.

Теперь и их деревня ждала своего часа. Но проходили недели, и ничто не нарушало спокойствия.

Зенек в первый раз пришел в себя, когда воды Вепша возвратились в свое русло. Он обвел взглядом избу, затем увидел Бронку, которая прикорнула у него в ногах, и медленно, но внятно произнес:

— Бронка, есть дай.

Она вскочила и минуту стояла в недоумении, тараща свои красивые глуповатые глаза. Потом кинулась в кухню, и тотчас же оттуда в комнату вбежали другие сестры и мать. Все наперебой галдели и плакали.

— Чего вы, чего?.. — бормотал Зенек, не понимая причины их слез.

Пришел отец, выставил женщин из комнаты и рассказал сыну, что с ним произошло.

— Я слышал, тебе орден дадут, — закончил он. — Сам Матеуш мне говорил. Но еще чуть-чуть — и ты вместо орденского креста деревянный получил бы. Одной ногой ты уже на том свете был. Да, повезло, что жив остался.

Выздоравливал Зенек трудно. Еще месяца полтора не вставал он с постели, а в хозяйстве, как обычно весной, работы было уйма. С раннего утра все уходили, в поле, а он целыми днями лежал один, передумав обо всем на свете. От того злополучного боя за Друч в памяти у него сохранился лишь момент, когда он вырывал у немца из рук автомат. После этого была полная пустота.

Частенько заглядывал Генек, и они беседовали, вернее, Генек рассказывал, а Зенек жадно ловил каждое слово. Сам он говорить много не мог — слишком уж ослабел. Потом Генек стал приносить ему разные книги. Поначалу он читал Зенеку Крашевского и Сенкевича. Зенек слушал, а когда приятель уходил, сам брал книги и пытался читать.

В конце концов чтение захватило его. Он подолгу размышлял о судьбах героев книг, переживал за них, завидовал им. Он желал бы быть вместе с ними, хотя знал, что это невозможно.

Однажды в солнечный день он услышал стук в дверь. Первым чувством был страх: немцы! Стук повторился настойчивее. Потом в сенях скрипнула дверь, послышались шаги. Ни жив ни мертв он лежал, закрыв глаза и затаив дыхание. Кто-то отворил дверь в комнату. Зенек приоткрыл глаза и увидел Хельку. Она стояла посреди комнаты и внимательно всматривалась в него.

— Не спишь? — спросила она.

— Нет.

— Не слышал, как я стучала?

— Слышал.

— А почему не отозвался?

— Да так… — Волнение ушло, и Зенек сразу почувствовал огромную слабость.

Она села на стул рядом с кроватью и, не отрываясь, неподвижными глазами изучающе глядела на его исхудавшее лицо.

Он также не отводил от нее взгляда. Зачем она пришла, что ей надо.

— Ты один?

— Да.

— Я давно собиралась к тебе. Мне обязательно нужно было тебя увидеть.

Она сказала это таким спокойным и ровным голосом, что он не знал, что ответить.

— Очень было больно?

— Не знаю. Я только недавно пришел в себя.

— А я и не знала, что ты тоже в партизанах.

— Уж давно…

Разговор не клеился. Они испытующе всматривались друг в друга, как бы желая прочесть по лицу что-то такое, чего не выразить словами.

— Что еще скажешь? — прервал он молчание.

— Да нет, ничего. Просто хотелось тебя увидеть, — повторила она.

— Глядеть-то не на что.

— Зенек… — Она комкала в руках платок.

— Что?

— Если я скажу, ты не рассердишься?

— Нет.

— Обещай.

— Обещаю.

— Зенек, я так тоскую по тебе… Не знаю, что со мной происходит, не знаю… Когда я услышала, что тебя ранило… когда говорили, что ты не выживешь… я думала, с ума сойду… жить не хотелось… Не смейся, я правду говорю… бывает, такое найдет… жизни не рада…

Зенек слушал, не прерывая, его лицо не выражало никаких чувств. Он слушал и удивлялся тому, как много общего у них в настроениях.

— Я все знаю, Зенек, знаю, как обо мне говорят. Знала и раньше, да наплевать мне было на эти разговоры до тех пор, пока я не встретила тебя. Ведь я тоже калека, как и ты, только у тебя нога покалечена, а у меня — душа. Сама ли она искривилась или люди виноваты — не знаю. А ты ее выпрямил…

Она вдруг встала. Цветастое платье было ей к лицу. Он продолжал молча смотреть на нее, машинально вертя в руках книгу.

— Да понимаешь ты, что говоришь? — сказал он наконец тихим, хрипловатым голосом. — Меня с собой сравниваешь! Что я, сам себе ногу покалечил? Я в своем увечье не виноват. А вот ты… Кто тебя заставлял так жить?

Она шагнула к нему, помедлила и сделала еще один шаг, глядя на него умоляюще.

— Зенек, ты меня не так понял. Я никого не виню и не жалуюсь. Но я хочу быть другой, хочу быть лучше. Неужели ты этого так и не понимаешь? Я же люблю тебя! — Она упала на колени перед кроватью, уткнулась лицом в одеяло, и ее плечи задрожали от рыданий.

Он лежал, боясь пошевелиться, и не знал, что делать — послать ли ее ко всем чертям или сказать, что верит ей? У него даже пот выступил на лбу.

— Встань сейчас же, а то войдет кто-нибудь…

— Ну и пусть смотрят! — всхлипнула Хелька. Вытирая глаза и нос, она медленно поднялась на ноги, но от кровати не отошла.

— Зенек, я знаю, что ты обо мне такого же мнения, как и все. Ну что ж, твоя воля. Но ты приходи. Я буду ждать тебя. Приходи.

После ее ухода он лежал неподвижно, глядя в потолок. Вечером к нему вернулась горячка. Он снова бредил.

* * *

Впервые он встал с постели, когда отец готовился к жатве. Станкевич сидел на чердаке и отбивал косу, когда увидел, как сын идет по двору, опираясь на палку. У старика сердце сжалось. Он молча смотрел, как Зенек, сделав несколько шагов, останавливался передохнуть, а затем снова ковылял, беспомощный и жалкий.

— Видите, отец, я встал. Ведь я вам говорил, что я крепкий парень, правда?

— Садись. — Отец придвинул ему табуретку. Зенек осторожно уселся, далеко отставив негнущуюся ногу.

— День-то какой! — сказал он. — Жатва будет хорошая.

— Как бог даст.

Из соседних дворов тоже доносился звук отбиваемых кос. Зенек жадно прислушивался к нему. На долгое время оторванный от каждодневных деревенских забот, он теперь как бы заново переживал свое возвращение к нормальной жизни.

— Отец, а до войны ведь давали пенсию тем, кто получил «Крест за воинскую доблесть»?

— Давали.

— А после войны будут?

— А кто его знает, что будет после войны! Может, и будут. Ведь ты его заслужил честно. А почему это тебя так интересует?

— Матеуш говорил, что после войны все учиться пойдут и можно будет выучиться хоть на врача, хоть на инженера. Да ведь кому нужны хромые-то? Вот я и подумал: если бы за крест давали пенсию или еще за ранения, то на хлеб хватило бы и можно было бы в батраки податься, да так в деревне и жить.

— Эх, парень, — вздохнул отец, — не думай сейчас об этом. Теперь тебе надо сил набираться. Неизвестно, когда эта война кончится. Говорили, весной, а вот весна пришла — и ничего. Теперь болтают — зимой. В России зимы крутые, поговаривают, что немец там не выдержит. А кто может знать?..

Снова застучал молоток по косе. Станкевич отбивал ее не спеша, аккуратно.

Зенек подставил лицо солнцу и несмело улыбнулся, потом взглянул в сторону реки. Ее заслоняли деревья, но он представлял себе, как она сейчас выглядит: ленивая, но местами образующая крутые водовороты.

С того дня он все чаще выходил из дому, опираясь на палку, обходил вокруг хаты, иногда ковылял за калитку, раскланивался с прохожими, которые теперь смотрели на него по-иному. Вся деревня знала, как он сражался в Друче. Многие подходили к нему, чтобы справиться о здоровье.

Однажды Зенек узнал, что Ирена родила сына. И странное дело: его это мало тронуло. Родила? Ну и что? Пусть теперь растит на здоровье. Все чаще он ловил себя на том, что думает о Хельке. Временами его неудержимо влекло к ней, а иногда возвращалась злость, и тогда он про себя ругал ее последними словами и клялся, что ноги его не будет у нее в доме. Потом опять накатывала тоска, и все повторялось.

Иногда он подумывал, не поделиться ли своими сомнениями с Генеком, но он не был уверен, что тот поймет его и не высмеет. Генек был хорошим парнем и настоящим другом, столько было с ним переговорено и, казалось, обо всем — но только не об этом. Зенек не решался во всем признаться другу.

Когда Зенек почувствовал, что силы возвратились к нему, он пошел к реке, уселся на своем обычном месте и долго смотрел, как у самых его ног бурлит вода. Но теперь он глядел на реку как-то иначе, чем прежде, без чувства горечи. Он думал о своем несчастье, о ранении, о награде и звании капрала. Ему даже подумалось, что вот если бы его еще раза три ранило, то, может быть, он дослужился бы и до подпоручника, как Александер. Хотя Александер уже и сейчас подпоручник. И крест ему дали. Матеушу тоже. Всего шесть человек удостоились креста, и все из их деревни. Ничего не скажешь: боевая деревня! Не только на гулянках да по праздникам…

Беседуя так, по своему обыкновению, с речными струями, он вдруг подумал, что если бы не война, так и остался бы он убогим, вызывающим, может быть, жалость, но никак не уважение, — словом, последним человеком на селе. А теперь? О-го-го! Он капрал Брузда, кавалер боевого ордена! Это вам не фунт изюму! Уж теперь ему не придется пасти сестриных коров. Да, когда кончится война… Стоп, стоп! Вот именно: а что же с ним будет, когда война кончится?

Он даже вздрогнул от этой мысли. Что же все-таки будет с ним, когда он, капрал Брузда, станет уже никому не нужным?

Что тогда?

Матеуш обещал отправить его учиться, но Зенек не верил в это: разве его, крестьянского сына, примут куда-нибудь учиться? В их деревне образованных по пальцам пересчитать можно. Генеку, говорят, сам граф помог, да и то парень от недоедания чахотку нажил. А он-то хромоногий. Чтобы все в городе смеялись над ним? Ведь там не будут знать о его военных подвигах.

Зенек побрел домой, а вечером отправился к Генеку и, не таясь, рассказал ему о своих сомнениях.

— Брось, Зенек! Сейчас самое главное — разбить немца. А после освобождения Польша будет другой. Не бойся, не забудут в той Польше тех, кто воевал.

— Только не таких, как я.

— А ты что, не такой, как все? Запомни: каждый сам кузнец своего счастья. Нужно добиваться своего.

— А как?

— Ты же понимаешь, человеку нужны не только руки и ноги…

— Что же еще?

— Ум, характер, упорство в стремлении к цели. Ты же понимаешь, как трудно тебе было ходить, а ты ходил — с трудом, с болью, а ходил… Вот так и в жизни надо. Я ведь тоже здоровье потерял, легкие по кусочкам выкашлял. Но я верю: после войны поеду в санаторий, подлечусь, а потом найду себе какое-нибудь дело. Кое-что умею, да и видел много.

— Ты, говорят, в России был?

— Был.

— И как там?

— Нелегко. Только они знают, чего хотят, и думаю, что своего добьются.

— Думаешь?

— Уверен.

— Генек, а если бы и к нам пришли большевики?

— Ну и что? Я стал бы работать. Хочу быть нужным.

— И я тоже…

Зенек ушел от друга немного успокоенный. «Да, Генек прав», — думал он, — нужно бороться. Глупо дожидаться манны небесной».

* * *

Когда кончилась жатва, пришла Ирена пригласить на крестины. Старик обещал прийти, Зенек отказался, сославшись на то, что он еще не совсем здоров. Какой уж, мол, из него гость! Он сказал ей это совсем спокойно, глядя в глаза.

Она ответила: «Жаль» — и ушла.

Крестины Стах закатил богатые, почти как свадьбу. Полдеревни сошлось. Он гордился сыном и даже стал как будто ласковее с Иреной. Его мать тоже была на седьмом небе: ведь у старшего, Казика, сыновей не было. В роду Франчуков появился наследник. А род Франчуков на селе кое-что да значил.

Крестными должны были стать сын мельника Лех Каспшак и сестра Стаха.

Старики Станкевичи принарядились и ушли. Сестры тоже отправились куда-то, но не на крестины, они считали, что крестины не для молодежи: ни потанцевать, ни похихикать с парнями, а так — сиди, самогонку пей да болтай о пустяках. Веселого мало.

Зенек, оставшись один, взял было книжку. Вообще он читал теперь много — все, что попадется, — выпрашивал книги у кого только мог, даже у Леха Каспшака, хотя после нападения на Матеуша отношения между мельником и всеми остальными жителями деревни заметно охладели.

Однако сегодня читать не хотелось. Глаза следили за буквами и словами, но мысли были далеко. Крестины у Франчуков пробудили прежние воспоминания. А ведь он думал, что с прошлым покончено, что Ирена и все связанное с ней ушли безвозвратно. Ан нет…

Строчки слились перед глазами в одно темное пятно.

Он стиснул руками голову и, как наяву, увидел Ирену тогда, в костеле, с выпяченным животом, с пятнами на лице, некрасивую и неуклюжую.

Встал, подошел к кадке с водой, зачерпнул ковш и пил долго. Полегчало. Снова сел за стол и заставил себя смотреть в книгу.

…Налитое кровью лицо Стаха рядом с бледным лицом Ирены. Он целует ее. «Горько, горько!» — ревут гости. Кричат отец и Матеуш. Рычит старый пьянчуга Балабан. Они целуются… Толстощекий маленький Франчук — их сын. И она — счастливая мать. Вдрызг пьяный Стах, целующий Ирену за сына. Своего сына… Их сына…

Он перевел взгляд на окно. За ним была ночь — темная, тихая, летняя, но пахнущая осенней свежестью ночь. Он медленно встал, проковылял в сарай, раздвинул доски и вытащил из-за обшивки взятый в Друче автомат, в карман сунул свой безотказный пистолет.

Спотыкаясь, придерживаясь за стены хаты и плетень, Зенек вышел на дорогу.

«Сейчас я вам устрою крестины!..»

Внезапно он остановился, растерянный и беспомощный. Опять примут за ненормального… Все пропало! Все ни к чему!

У него потемнело в глазах, темноту разорвал блеск ярко-красных молний. Земля закружилась все быстрее и быстрее.

Его нашел Генек, вынул автомат из его обессиленных рук и, кашляя, приволок домой, там уложил и стал растирать, а когда Зенек открыл глаза, яростно выдохнул ему в лицо:

— Болван!

К приходу сестер оружие лежало в тайнике, а Генек, по-прежнему покашливая, сидел возле спящего друга, держа его руку в своей.

В дверь заглянула Галина.

— Спит?

— Спит, — шепотом ответил Генек.

Она присела рядом.

— Хуже ему?

— Кажется, нет. Просто у него еще меньше сил, чем бы ему хотелось. Зря он перенапрягается. Ослаб. Ты не раздевай его сейчас. Жарко станет — сам разденется. Что, на крестинах была?

— Нет.

— Не приглашали?

— Приглашали, да не пошла. Не люблю крестин. Ребенок орет, все орут. Что за веселье?

— Да, правда… — кивнул он и замолчал. Потом спросил: — Галина, а почему ты не выходишь замуж?

Она метнула на него быстрый взгляд и, заметив, что он спрашивает серьезно, ответила с невеселой усмешкой:

— А кому я нужна, Генек?

Я уже старая.

— Женщины старыми не бывают.

— Болтай больше! А вот ты бы решился? — спросила она игриво.

— Решился бы, — ответил он серьезно и посмотрел ей прямо в глаза.

— Женился бы на мне? Ты? Ты же ученый, да и я тебя старше на три года. Ты думаешь, что говоришь?

— Я всегда думаю, что говорю. Но сейчас я и впрямь пошутил. Я никогда не женюсь.

— Это почему?

— А то ты не знаешь! Да ведь я такой же калека, как и он, разве что сразу не видно.

Оба опять замолчали. Генек взглянул на нее, как бы ожидая ответа. Она сидела, опустив голову и безвольно скрестив на коленях руки.

— Что же, у каждого свое несчастье, Генек, — произнесла она наконец и встала.

— Послушай, Галина! — Он задержал ее, взяв за руку. — Я и вправду женился бы на тебе, но в таком состоянии не могу. Вот кончится война, вылечусь и напомню тебе о нашем сегодняшнем разговоре. Если, конечно, ты до тех пор не выйдешь замуж, — добавил он тише.

— Да нет, наверное, не выйду. По правде говоря, мне ни один парень не нравится. Буду тебя ждать.

Он встал и, притянув ее к себе, поцеловал.

Она резко повернулась и убежала в кухню. Генек посидел еще минуту у кровати друга, а проходя через кухню, улыбнулся Галине.

* * *

Изредка его навещал Бенек. Приходил, закуривал и сидел, почти ничего не говоря. Зенек знал, что одним из его последних дел было исполнение приговора, вынесенного предателю-старосте, и его интересовали подробности, но Бенек рассказывал очень неохотно:

— Да что там, дело, обычное. Ну, шлепнул его, и все…

— А хоть раскаивался он?

— А как же? Все они каются, да мы ведь по делам судим.

Вообще Бенек очень изменился. Единственное, что осталось от него прежнего — это походка, все такая же мягкая, бесшумная. Во всем же остальном — это был совсем другой человек. Когда однажды старик Малевский набросился на него с кулаками, Бенек осадил его:

— А ну, хозяин, прочь лапы! Не те времена!

И Малевский испугался, а потом рассказывал всем, какая неблагодарная скотина этот Бенек. Малевский для него столько сделал, а он… Люди слушали и усмехались: «доброта» Малевского была хорошо известна.

Однажды Бенек зашел в палисадник перед домом Станкевичей и присел рядом с Зенеком на скамейку под черемухой:

— Слушай-ка, Зенек, а к Хельке-то — ну той, что из Силезии, — какой-то немец повадился. С фабрики.

— А мне-то что? — спросил Зенек, стараясь говорить спокойно, хотя во рту у него сразу пересохло.

— Как это «что»? Можно убрать его втихую. Знаешь, какой у него пистолет? Парабеллум. К нему патронов до черта. А к твоему, например, днем с огнем не сыщешь.

— Я бы тебе советовал не самовольничать, — отрезал Зенек. — Поговори с Александером или с Матеушем.

— Да, так они и позволят! Держи карман! Они за деревню боятся.

— И правильно!

— Так ведь не обязательно это делать в деревне. Он иногда выходит от нее под утро. Ночи сейчас темные. Дать в лоб чем-нибудь да в Вепш. А там жди, пока его выловят!

— Наверняка немцы знают, куда он ходит. Сразу на нашу деревню подумают.

— В общем-то ты прав, — Бенек озадаченно потер заросшую рыжей щетиной щеку. — Но попробовать все-таки можно.

— Мой тебе совет: брось. Только навредишь и себе, и всей деревне. А не послушаешься — Матеушу скажу.

— Ладно, договорились. Но все же жалко парабеллум терять…

Зенек все же доложил о разговоре, сказал, что к Хельке повадился немец и что Бенек на него нацелился. Матеуш долго молча крутил усы и наконец проговорил:

— Знаешь что? Сходи-ка ты к ней и потолкуй. Может, у них какие-нибудь торговые дела, тогда черт с ней, а если она с ним всерьез спуталась, то это опасно: она ведь всех и все здесь знает. А баба, сам понимаешь, своему дружку и смертный грех откроет. В общем, ступай к ней.

— Но почему же я? — Он почувствовал, как кровь запульсировала в висках. — Разве кто-нибудь другой не может?

— У тебя сейчас нет задания, да и слаб ты еще, а эта работа для тебя в самый раз. Поговори, посмотри, что и как, после обсудим.

— Ну хорошо.

И сразу же Зенек пожалел, что согласился. Только ему и говорить с Хелькой о таких вещах! А если она и впрямь с этим фрицем?.. Он даже вздрогнул от этой мысли.

С того дня он стал наблюдать за ее домом, но в течение первых нескольких дней ничего подозрительного не заметил: Хелька была все время одна.

Лишь на следующую неделю он увидел немца. Тот смело шел со стороны фабричного моста и даже насвистывал что-то. Под мышкой у него был сверток. Он прошел мимо Зенека, стоящего у изгороди, и, не обращая на него ни малейшего внимания, прямиком направился к дому Шпачинских, где жила Хелька.

Значит, Бенек говорил правду.

Зенек устроился поудобнее в саду около дома, откуда хорошо просматривались окна, и решил подождать, пока немец выйдет. От земли уже тянуло холодом.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и часа, как тот вышел, остановившись у ворот, поправил, кобуру пистолета и, постукивая коваными башмаками, пошел к фабрике.

Зенек решил сейчас же идти к Хельке, чтобы не дать ей возможности отпереться.

На его стук никто не ответил. Он толкнул дверь, и она открылась.

— О, Зенек! — Хелька обрадованно подбежала к нему, хотела обнять.

Он мягко, но решительно отвел ее руки:

— Я по службе.

— Садись, пожалуйста. — Она посмотрела на него с удивлением. — Что это еще за служебные дела?

— К тебе немец ходит?

— Да, — подтвердила она без всякого замешательства, не спуская с него глаз. — А кому это мешает?

— Нам, — вырвалось у него. Его смутила искренность девушки. — Тебе известно, как поступают с теми, кто путается со швабами?

— Это вовсе не шваб!

— А кто же? Американец?

— Это шлензак[5].

— Не болтай! И предупреждаю: если это будет продолжаться, пожалеешь.

— Ревнуешь?

— Нет. Можешь крутить с кем хочешь, меня это не интересует, твое дело. А вот с немцем не позволим.

— А какое вы имеете право вмешиваться в мою личную жизнь?

Он посмотрел на нее растерянно. Прямота этой девушки всегда ставила его в тупик. Он не знал, что ей ответить, хотя был уверен, что женщина, вступая в связь с врагом, совершает предательство. Сейчас он соображал, как бы поубедительнее и пообиднее разъяснить ей это. Он вытащил сигарету, помял в пальцах, закурил и, затянувшись, стал говорить, тщательно подбирая слова:

— В общем-то ты права, в твою личную жизнь никто не имеет права вмешиваться. Я сам так считаю, и, наверное, все с этим согласятся. Но с немцем — это совсем другое дело. Кончится война, как людям в глаза посмотришь?

— Как-нибудь посмотрю! Это тоже не твое дело.

— Ну хорошо, делай как знаешь. Я тебя предупредил, потом пеняй на себя, мы церемониться не будем.

— Я знаю, — ответила она тихо.

Он встал. Она не шелохнулась.

— Не сердись на меня. Я сделал, что мне приказали, остальное от меня не зависит. А тебе я желаю всего самого лучшего.

Она вдруг сорвалась с места, преградила ему путь и сильно сжала его руки:

— Теперь меня послушай. Помнишь, что я говорила, когда навещала тебя?

— Помню. Ну и что?

— А то, что я слов на ветер не бросаю. Я сказала, что буду ждать тебя, и с того часа никто ко мне не прикоснулся. Верь мне!

Зенек остолбенело глядел на Хельку.

— Я же сказала тебе, что этот немец — вовсе не немец. Это шлензак и вдобавок мой двоюродный брат.

— Брат? — Зенек ничего не понимал. Она полька, а брат в немецком мундире. — Брат двоюродный, говоришь?

— Да, сын маминой сестры. Мы с ним совсем случайно встретились здесь.

— Так он поляк?

— Такой же, как и я.

Он все еще с недоверием качал головой.

— Ничего не понимаю, — признался он наконец.

— Сейчас поймешь. Присядь-ка.

Она долго рассказывала ему о Силезии, насильно включенной в свое время в состав Германии, о преследованиях поляков, их онемечивании, принудительном наборе в армию, о зверских расправах с непокоренными.

— Моего отца немцы расстреляли, как только пришли, мать сейчас, наверное, в концлагере. Кароль тоже о ней ничего не знает.

— Какой Кароль? Этот немец?

— Не смей его немцем называть! Все еще не веришь?

— Верю. Однако я — это еще не все.

На следующее утро он пошел к Матеушу и рассказал ему обо всем.

— Ну и дела… — протянул Матеуш. — Мне кажется, что она не лжет. Хорошо бы встретиться с этим Каролем. Он может пригодиться. Договорись-ка ты с ним, да и подойдем вместе.

* * *

Унтер-офицер Карл Пенкалла сидел как на иголках, то и дело поглядывая на Хельку, которая суетилась в кухне, готовя закуску.

— Придут они, Хеля? — Он в который раз взглянул на часы. До назначенного времени еще оставалось четверть часа. — Чего им от меня надо?

— Да ты не бойся! Просто хотят с тобой познакомиться. Ведь ты поляк.

— Ой-ой-ой… — пробормотал он себе под нос.

Лишь только открылась дверь, он вскочил со стула, вытянулся и привычно щелкнул каблуками.

— Добрый вечер. — Матеуш окинул быстрым оценивающим взглядом высокую фигуру унтера, затем протянул ему руку. Поздоровался и Зенек.

Мужчины сели за стол, который Хелька моментально уставила закусками.

— Что же, выпьем за наше знакомство, пан…

— Пенкалла, Карл Пенкалла…

— Пенкалла или Пенкаля?

— Раньше назывался Пенкаля, а теперь — Пенкалла, как видите.

— Ну ладно, ваше здоровье…

* * *

Унтер-офицер Карл Пенкалла вышел на улицу с противоречивым чувством. Он был рад, что познакомился с этими людьми, и одновременно испытывал страх. Ведь если такая связь откроется, то прямиком на Восточный фронт…

«Ну, была не была», — подумал он, перескочил через канаву и направился на фабрику. С Хелькой, как распорядился тот, пожилой, они теперь не будут так часто встречаться. Другому, хромому, лучше вообще на глаза не попадаться: как-то странно он на него смотрел… В общем, надо делать, что они говорят!

* * *

Осенью Зенеку стало хуже. В сырые дни его больную ногу всегда ломило, однако на этот раз боль была иной: давали себя знать недавние раны. Ночью, когда он согревался под теплым одеялом, боль становилась нестерпимой, поэтому по ночам он часто не ложился и читал. Мать ворчала, что он жжет керосин, но в таких случаях отец всегда заступался за него.

С недавнего времени Зенек заметил, что старшая сестра Галина, с которой прежде у него были довольно натянутые отношения, сильно изменилась. Зачастую она засиживалась с ним до поздней ночи, рассказывая последние деревенские новости, была ласкова и сердечна. Зенек удивлялся и не мог понять причину всего этого. Лишь когда однажды вечером он случайно перехватил взгляды Генека и Галины, ему стало все ясно. Он почувствовал обиду: Генек должен был все рассказать ему! Ведь Зенек — родной брат Галины!

Как-то раз она вбежала в хату с улицы вся промокшая, но светящаяся радостью.

— У Генека была? — спросил он, не поднимая головы.

— У какого Генека? — ответила она вопросом на вопрос, в ее голосе слышалось замешательство.

— У Щежая.

— А на что он мне?

— Ты это у меня спрашиваешь? Вы думаете, что я ничего не вижу? Ну, это ваше дело, но уж мне-то могли бы и сказать.

Она подбежала к нему и уткнулась лицом в его грудь:

— Ох, Зенек, прошу тебя, не говори об этом никому!

— А зачем мне говорить?

— Ты ведь знаешь, какой Генек хороший.

— Да, и такой же несчастный, как я.

— Я бы за него пошла хоть сегодня, да боюсь, старики не согласятся. А Генек гордый, сказал, что не женится, пока не вылечится. Значит, после войны.

— Вот и жди. Ему уже сейчас нужно лечиться.

— Тебе легко говорить!

С этого дня они часто разговаривали о Генеке.

* * *

Осень брала свое. Куда ни пойди, дороги развезло, жидкая грязь хлюпает под ногами. Дождь лил уже две недели. Зенек скучал, бесцельно слонялся по избе из угла в угол. Даже читать не хотелось. В голову лезли мысли о Хельке: то хотелось пойти к ней, то снова нападала робость. Что ей сказать? Что пообещать? Он вдруг засомневался: действительно ли она говорила искренне тогда, придя к нему? И все-таки он решился и отправился к ней.

Хелька встретила его так, словно они только что расстались, прижалась к нему, а Зенек стоял неподвижно и молчал.

— А я в Варшаву ездила и кое-что для тебя привезла. Поцелуешь?

— Если заслужишь, — буркнул он, садясь у стола.

Она открыла шкаф и вынула новенький парабеллум. Он оцепенел.

— Ну как, теперь поцелуешь?

Не говоря ни слова, он обнял ее и поцеловал в губы.

— В Варшаве достала?

— Да.

— И не боялась?

— Нет. Ради тебя я ничего не побоюсь.

Он нетерпеливо разобрал пистолет, затем собрал, взвешивая его в руке, целился, глядя в зеркало, потом опять начал разбирать, внимательно ощупывая каждую деталь.

Хелька вначале с радостью смотрела на его просветлевшее лицо, но потом его увлеченность стала вызывать у нее досаду.

— Для тебя, я вижу, пистолет важнее, чем я?

— Нет! — Он обнял ее.

* * *

Война шла к концу. В деревне поговаривали, что немцам здорово досталось в России. Большинство радовалось этому, но были и такие, кто ворчал, что англичане и американцы все тянут и тянут со вторым фронтом, а большевики тем временем подбираются к Польше.

Пошли слухи о партизанских отрядах, созданных коммунистами. Говорили, что партизаны вооружены до зубов и что среди них много русских. Однако Зенеку что-то не приходилось видеть их, а людской болтовне он уж давно не верил. Но коммунисты, несомненно, не теряли времени зря. В ряде мест партизаны взорвали эшелоны, направлявшиеся на фронт, а также несколько мостов. Люди оценили это: молодцы, не сидят сложа руки, бьют фрицев, аж клочья летят.

Однажды Каспшак пригласил к себе Матеуша и стал уговаривать его создать один общий отряд. Матеуш категорически отказался.

— У вас своя цель, — объяснил он настойчивому собеседнику, — а у нас своя. Немцев бить можно и вместе, а ребят своих тебе не отдам!

Командир пепеэровского[6] партизанского отряда тоже пытался установить связь с Матеушем и договориться о совместных действиях, но тот снова отказался. Его людям это не понравилось: одни были недовольны отказом объединиться с Каспшаком, другие — тем, что не пошли на контакт с пепеэровцами. Хотя Матеуш в который раз пытался объяснить, что их, крестьян, не поймут по-настоящему ни те ни другие, ему не особенно верили.

Однажды к Матеушу явился какой-то молоденький парнишка, который представился связным от командира отряда Армии Людовой. Людовцы перегруппировали свои силы, и путь их отряда шел как раз через деревню. Командир отряда знал, что население деревни вооружено, и без разрешения местных подпольных организаций проходить через нее не рискнул.

Посоветовавшись с Александером и несколькими другими офицерами, Матеуш дал такой ответ:

— Можете проходить, но только не задерживайтесь в деревне. На фабрике немцы.

В ту ночь в деревне никто глаз не сомкнул. Александер объявил боевую готовность; особенно тщательно окружили мост, по которому должны были пройти коммунисты. Усиленные патрули и посты охраняли деревню.

— Не провоцировать, но в случае чего и не церемониться, — инструктировал Александер своих подчиненных.

Первым появился отряд конницы. Он был невелик: около двух десятков конников. Они были вооружены какими-то странными автоматами с круглыми дисками.

— Им хорошо! Оружием-то Советы снабжают, — завистливо говорили мужики, когда отряд на рысях проскакал через мост.

Впереди всех ехал невысокий молодой парень. Увидев вооруженных крестьян, он весело обратился к ним:

— Слышь-ка, отцы, а где ваш старшой? Вопрос к нему имею.

Никто ему не ответил. Он пришпорил коня и поскакал к деревне.

Александер наблюдал за переправой, стоя у школы. Когда конники приблизились, он вышел им навстречу и жестом остановил их.

— Поручник Буря, — представился он. — Хочу поговорить с вашим командиром.

— Поручник Сук, командир отряда, — ответил парень, скакавший впереди, и спрыгнул с коня. — Большое вам спасибо, очень помогли! Если бы вы не разрешили нам проехать через деревню, то пришлось бы топать в обход — лишних семьдесят километров. А время не терпит.

— А помните уговор: не задерживаться в деревне?

— Знаем, знаем… Мы и не задерживаемся — времени жалко. Но вообще-то, как будет посвободнее, можно было бы встретиться, поговорить. Может, и пригодились бы друг другу…

По мосту уже громыхали повозки в сопровождении пеших, которых было не больше сотни. Оружие было разное: большей частью немецкие карабины, несколько автоматов, ручные пулеметы с дисками, похожими на тарелки. На нескольких повозках лежали раненые.

— Эх, горемычные! — вздохнул кто-то в темноте. — Ни дома, ни хаты… Зимовать-то в лесу придется!

Александер и Сук, попыхивая сигаретами, смотрели, как лошади с усилием тянут возы от моста в гору, к деревне.

— А поклажи-то нагрузили — еле кони идут! — заметил Александер, когда повозки, тяжело скрипя, проезжали мимо.

Люди тоже шли с усилием, еле передвигая ноги. Сук глядел на них озабоченно.

— Неделю горячего не ели, — проговорил он, повернувшись к Александеру. — Похоже, что и сегодня не поедят как следует. Далеко еще! — Он вскочил на коня. — Ну, еще раз — огромное спасибо! В случае чего дайте знать — поможем чем можем! До свидания!

— До свидания! — пробормотал в ответ Александер, и ему стало стыдно. Он охотно предложил бы этим людям отдохнуть здесь, в деревне, с удовольствием побеседовал бы с их командиром. Ведь это тоже были поляки, они тоже били немцев, и неплохо, кстати сказать, били. Но что поделаешь: приказ! А он гласит: никаких контактов! Не чинить препятствий, но в то же время и не помогать. А Александер — солдат, он не волен в своих словах и поступках. И все же этот приказ был очень ему не по душе. Он хорошо помнил, как перед войной он не раз организовывал совместные акции с ячейкой коммунистов, существовавшей на фабрике, и хоть акции те были не ахти какими по размаху, все же это была настоящая подпольная работа, шедшая на пользу общему делу, Неплохо, в общем-то, получалось.

Терзаемый такими мыслями, он направился к брату. Проходя мимо вооруженных постов, он понял по отрывкам разговоров, что и других мучают те же вопросы.

Матеуш разделял его сомнения, однако ему распоряжения начальства представлялись разумными.

— Им терять нечего, — сказал он. — Им что: взорвут мост, пустят под откос эшелон — и деру! Они сегодня здесь, а завтра там, а у нас каждый со своим домом, с землей связан…

— У них тоже есть дом.

— Правильно. Но у них в отрядах много русских, что из лагерей для военнопленных бежали.

— Постой, что-то я не пойму… Ведь это хорошо, что они в отрядах. Где же им еще быть?

— Олек, будет тебе вопросы задавать — где им быть, что им делать… Дисциплина должна быть. Вообще-то ты прав, накормить их следовало да на ночь разместить…

— Хотя бы раненых…

— Да. А с другой стороны, подумай: немцы рядом, с Каспшаком отношения натянутые, да если бы еще наверху обо всем узнали, тоже не похвалили бы.

— Черт бы побрал всю эту политику! А знаешь, этот их командир — симпатичный парнишка. И отряд большой. Хотя устали, видно, все до чертиков…

* * *

Зенек тоже находился у моста, когда по нему проходили коммунисты. Он ожидал увидеть людей в остроконечных буденовках с красными звездами — так изображали большевиков в довоенной пропаганде, — однако мимо него шли такие же парни, как и он сам, бедно одетые, плохо вооруженные, а главное — смертельно усталые. Они прошагали по деревне, не проронив ни слова. Слышно было, как их телеги прогромыхали по шоссе, а затем все стихло в темноте ночи.

Зенек тогда долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, а в голове бродили всевозможные мысли. Как же так? Почему между ними, поляками, такая вражда? И главное, сейчас, когда у них один главный враг — немцы…

Он уснул лишь под утро.

На следующий день в деревне только и разговоров было, что о ночном марше пепеэровцев. Слухи ходили самые невероятные, некоторые даже божились, что своими глазами видели пушки, которые тянули упряжки в шесть лошадей. А пулеметов у них — и не сосчитать. У каждого бойца автомат, пистолет, и все увешаны гранатами. Обоз включал якобы несколько полевых кухонь и десятки возов с провиантом.

Другие, дескать, слышали, как ночные гости бахвалились, что идут на Люблин: возьмут его, а потом уж начнут у богачей все отбирать и меж бедняков делить.

Деревня бурлила. Одни, затаив дыхание, с надеждой ожидали вестей из Люблина, а кое-кто тайком прятал все, что поценнее, в хлева и сараи.

Слухи слухами, но с той ночи пепеэровцев и след простыл.

Как раз тогда Зенек опять встретил Ирену, вернее, она сама остановила его на дороге и спросила, видел ли он, как проходили коммунисты, и правда ли, что люди о них болтают… В ответ он как-то натянуто усмехнулся. Ему снова вспомнилось: «Горько! Горько!»

— А ты что, разбогатела теперь? Боишься, чтобы у тебя с Франчуком добро не отобрали?

Она отвела глаза и ничего не ответила. А его внезапно охватило непреодолимое желание сказать ей что-то более злое, ядовитое, отомстить за все бессонные ночи, за все свои страдания и унижения.

— Да, теперь ты настоящая хозяйка, Ирена. Счастье тебе привалило…

Она не поднимала глаз.

— Эх ты! Позарилась на его деньги и землю! — Зенека охватила ярость. — Продалась, как последняя шлюха! — уже кричал он, не в силах остановиться. — Думала, что я без тебя пропаду? Жить не смогу? А я вот, видишь, — он понизил голос почти до шепота, — я вот выжил. И человеком стал, люди меня уважают. А ты век будешь со своим слюнявым Франчуком…

В глазах у нее заблестели слезы, но она не уходила. Она смотрела ему прямо в лицо — злое, искаженное гневом лицо.

— За что ты меня так, Зенек? — спросила она тихо.

— За что?! — вскрикнул он и словно захлебнулся яростью. Как он хотел бы сказать ей все: о своей неудавшейся жизни, о своих разговорах с рекой, о ее свадьбе и крестинах ребенка, о ее лице, которое он видел во сне почти каждую ночь!

Однако Зенек не произнес ни слова. Он повернулся и пошел прочь. Ирена окликнула его, но он не обернулся. Вытерев глаза краем платка, она медленно пошла домой.

* * *

В деревне ничего не скроешь от людских глаз. Кто-то видел, как они разговаривали, кто-то сказал об этом Франчуку, и тот жестоко избил жену. С неделю она лежала в постели.

— Ты, бесстыдница! — злобно шипела свекровь. — Ну-ка беги теперь к своему отцу, пусть он тебя по головке погладит! Греха не боишься! Спуталась с Хромым!

Стах, не просыхая от водки, набрасывался на нее с кулаками каждый день и по любому поводу. Жизнь молодой женщины стала невыносимой. Часами сидела она, прижав к себе ребенка и ни о чем не думая.

* * *

Пришла зима и замела снегом дорогу, тропинки и дворы. Помощник старосты Норчинский каждое утро обходил деревню и собирал народ расчищать от снега шоссе. С руганью люди неохотно брались за лопаты и скребки и убирали с дороги пушистый снег, расчищая путь для подвод и автомашин.

Норчинский числился помощником старосты вот уже более двадцати лет. Все привыкли к нему. Всегда под хмельком, шепелявящий, он к своим обязанностям подходил серьезно, стремился сохранить хорошие отношения и с односельчанами, и с властями. Он любил заглянуть к Гавликовской, у которой всегда имелся самогон, и, опрокинув стаканчик, целый день потом кружил по деревне в хорошем настроении, бросив хозяйство на попечение жены и подрастающих сыновей. За самогон с ним можно было договориться обо всем: выпить он не отказывался никогда.

Поэтому Норчинский ничуть не удивился, когда однажды, зайдя к Гавликовской, встретил там какого-то незнакомого мужчину, дожидавшегося его. Для начала они выпили.

— А я как раз к вам, староста, — приятно пощекотал его самолюбие мужчина. Норчинский очень любил, когда его так величали, и при каждом удобном случае подчеркивал, что он давно уже был бы старостой, если бы не превратности судьбы и людская недоброжелательность. Ему и сейчас захотелось развить эту мысль перед незнакомцем, но тот перебил: — Я знаю, знаю, что вас надо бы назначить старостой. Что же поделаешь — мало ли у каждого недругов на свете…

— Вот-вот, и я говорю… — подхватил вконец растрогавшийся помощник старосты и опрокинул второй стакан. — Так вы ко мне? По какому вопросу? Мы мигом… Мы ведь знакомы!

— Возможно… — уклончиво произнес мужчина. — Не могли бы мы где-нибудь спокойно поговорить?

— Можно ко мне пойти, — предложил Норчинский.

Они пошли по занесенной снегом улице. Норчинский, отрезвев на морозе, искоса поглядывал на своего спутника, пытаясь угадать, с каким вопросом тот пожаловал. Но незнакомец, засунув руки глубоко в карманы овчинного полушубка, размашисто шагал рядом, не проявляя желания поговорить. Это начинало злить Норчинского. Он предпочитал полную ясность. На своем веку он беседовал с тысячами людей, однако он всегда знал, с кем имеет дело, и соответственно вел разговор. До войны, к примеру, к нему наведывались даже чиновники из воеводского управления тайной полиции, выспрашивая у него о Матеуше или о Бронеке Боровце, о котором все знали, что он коммунист. Бронек ушел на войну и не вернулся. Говорят, сидит теперь в фашистском лагере. Так вот о нем тогда он, Войцех Норчинский, многого не сказал тем господам, и после тех разговоров у Бронека не было никаких неприятностей. Ведь они же были свояками! И теперь приходили к нему разные люди, то Матеушем, то Александером интересовались. Несколько раз даже гестаповцы приходили. И всегда ему удавалось как-то вывернуться без вреда для себя и других. Такой уж он был, и люди ему доверяли.

Этот же сразу не понравился Норчинскому. Ему следовало бы все-таки хоть что-нибудь сказать, ан нет: молчит как воды в рот набрал.

Сбив метлой снег с сапог, они вошли в хату. Жена Норчинского хлопотала на кухне, детей не было дома. Гость расстегнул кожух и поудобнее уселся на стуле. Норчинский, нервно потирая руки, смотрел на него выжидающе.

— Есть у меня к вам просьба, Войцех: я бы хотел встретиться с Матеушем, по очень срочному делу.

Войцех в задумчивости тер лысеющий затылок:

— С Матеушем? С каким таким Матеушем? У нас в деревне их несколько.

— Не прикидывайтесь! Вы отлично знаете, о ком речь, и я прошу вас связать меня с ним.

— А вы, собственно, кто будете?

— Зачем вам это знать? Во всяком случае, я не немец и не сотрудничаю с немцами. Такой же поляк, как и вы. У меня к Матеушу важное дело, но по некоторым соображениям идти к нему домой мне неудобно.

— Вот оно что… — Войцех снова почесал лысину.

Гость взглянул на него, но Норчинский не произнес больше ни слова.

— Я приду к вам в понедельник. Передайте Матеушу, что у меня к нему важное дело. Итак, в понедельник, в одиннадцать утра, не забудьте.

С этими словами он встал и протянул руку. Норчинский, сидя неподвижно, долго еще глядел ему вслед, но лишь только незнакомец скрылся из виду, он быстро встал и набросил полушубок…

* * *

Матеуш колебался долго: он не имел ни малейшего представления, кем мог быть таинственный гость. Внешность человека, описанного Норчинский, была ему совершенно незнакома. Все же он решил пойти на встречу. В назначенный час он пришел к Норчинскому. Дом, разумеется, тщательно охранялся людьми из отряда. В ожидании гостя хозяин принес бутылку самогона.

Около одиннадцати за окном захрустел снег под чьими-то шагами. Войцех, взглянув на улицу, утвердительно кивнул головой: он!

Потом он оставил их одних.

— Я секретарь здешнего комитета ППР, — начал гость. — Охрану вы можете снять. Я пришел один.

Матеуш бросил на него быстрый взгляд:

— Что вам надо от меня?

— Сейчас объясню. Мы работаем, как видите, на одной территории, и то, что мы действуем поодиночке, нам выходит боком. Я уже был у Каспшака, но с ним трудно договориться. Он считает, что единственная власть здесь — это он. Другие, по его мнению, не в счет, — разумеется, если не хотят ему подчиняться. Очень уж он властолюбив.

— Это верно, — согласился Матеуш.

— Вот я и пришел к вам, поскольку слышал, что человек вы умный и разбираетесь в обстановке. — Матеуш внимательно слушал, пожевывая хлебную корку. — Мы никого не принуждаем идти с нами. На все нужна добрая воля. Но это другой вопрос, а вот воевать нужно сообща.

Он говорил еще долго, и не всегда слова его были понятны Матеушу, — например, когда речь касалась теоретических установок партии. Он напомнил о том, как до войны они рука об руку вели борьбу за аграрную реформу, за школы. Матеуш молча кивал головой. Он и сам теперь понимал, что освобождение могут принести только советские войска и в будущем союз с коммунистами — единственно возможный путь. Но как быть с инструкциями сверху? И он решил схитрить — согласился на сотрудничество при условии, что оно будет выглядеть как случайное. Гость внимательно посмотрел на него и, видимо, все понял. Он остался доволен и тем, что местная организация по крайней мере не будет ему мешать.

А через несколько дней там, наверху, неизвестно как пронюхали о его встрече с пепеэровцем и порядком всыпали ему за нарушение инструкций. Матеуш кипел от негодования.

— Да ведь я же и создал здесь всю организацию! — возмущался он. — Тогда надо мной только посмеивались и никто не помогал. А теперь у меня боевой, хорошо вооруженный отряд, с которым все считаются. Так ведь и с коммунистами нельзя не считаться. Это реальная сила, они не болтают попусту, а делают настоящую работу, сражаются. У них большие партизанские отряды. Союз с ними принесет нам только пользу. Нужно трезво смотреть на такие вещи!

Однако он так никого и не убедил. С ним вроде бы и соглашались, но за глаза там, наверху, с той поры стали считать его красным.

* * *

В первых днях марта настала оттепель. Снег на дорогах стремительно таял, и вода ручейками стекала в Вепш. Однако в полях ничто еще не предвещало весны. Земля лежала белая, тихая, еще не пробудившаяся от зимнего сна. Если не было неотложных дел, из деревни никто не выезжал: лошади с трудом тянули даже пустые сани.

Как всегда в это время, люди вяло бродили от избы к избе. Соседи шли друг к другу, чтобы узнать последние новости о войне, посплетничать. Бабы — известное дело — судачили о родственниках, о детях.

У Зенека опять возобновились боли. Он почти не вставал с кровати, каждый шаг давался ему с трудом. Рана под лопаткой открылась. За ним терпеливо ухаживали Генек и сестры. Иногда заглядывал доктор Марциняк, делал перевязку, давал советы и, отказываясь от денег, уходил.

Лежа целыми днями дома и слушая болтовню матери и сестер, Зенек скучал и думал о Хельке, которая, как сообщил Генек, опять уехала по своим делам в Варшаву. На полях открылись первые большие проталины, и наиболее усердные хозяева уже начали вывозить навоз. Подводы вязли, лошади надрывались, но людям во что бы то ни стало хотелось опередить других. Старику Станкевичу такая спешка была не по душе. Всему свое время, считал он. Он не спеша обходил свой двор, осматривал постройки — тут поправит, там починит — и ждал, пока земля подсохнет.

В деревне поговаривали, что уж этим летом немцам наверняка придет конец, предсказывали решающее наступление русских, как только дороги станут проезжими. Кто-то принес известие, что вместе с русскими наступает и польская армия. Одни верили, другие с сомнением покачивали головой.

Если все, о чем говорили люди, было правдой, то близок конец и его боевой жизни, думал Зенек. Эта жизнь не была пустой и бесцельной. Но что потом?

Он лежал, менял бинты и думал, думал…

Наладив плуг, Станкевич выехал пахать поле под картофель. Поднялся и Зенек, бесцельно слонялся по дому, выходил на дорогу и с завистью смотрел на копошащихся в полях соседей. Он видел, как, спотыкаясь на своих кривых ногах, босой, с закатанными штанинами, шел за плугом Тымек Сорока, покрикивая на лошадей. Дойдя до края поля над рекой, он поворачивал плуг и, отерев рукавом пот со лба, снова врезал лемех в жирную, влажную землю.

Зенек тихонько побрел к нему. Они присели на опрокинутом плуге, закурили, сплевывая под ноги, обменивались скупыми фразами о земле и пахоте, о погоде, о войне, о своих стариках и Матеуше.

— Ну, Зенек, хочешь не хочешь, а работать надо! До вечера я должен здесь управиться, а завтра с утра начну пахать на Ольховце под картошку.

Оба тяжело поднялись. Зенек почувствовал, как что-то больно кольнуло в сердце: у всех дела, все куда-то спешат, только он один слоняется без дела. С ним и разговаривают-то словно одолжение делают. Да и о чем с ним говорить?

Он поковылял к реке, держась за ветви верб, склонившихся над самой водой, долго глядел на стремительно катившиеся вешние воды. Давно он здесь не был!

Зенек стоял на берегу до тех пор, пока не почувствовал, что ноги его коченеют. Тогда он вернулся домой.

В мае жители деревни впервые услышали далекие глухие удары орудий. Сомнений быть не могло: фронт приближался. Немцы сгоняли мужчин из деревень копать окопы и противотанковые рвы, поэтому все, кто помоложе, не ночевали дома и не показывались на полях. Охранники стали проверять пропуска при входе на территорию фабрики, при каждом удобном случае пускали в ход кулаки. Кое-кого забрали в гестапо.

* * *

Однажды вечером к Хелене пришел Кароль.

— Капут, Хелька!

— Кому капут?

— Как кому? Гитлеру!

— Ну и что ты теперь думаешь делать?

— Еще не решил, но думаю, время драпать.

— Правильно. Лучше всего к партизанам. К пепеэровцам. Я поговорю с Матеушем.

— А примут меня?

— Посмотрим.

Вскоре отряд, которым командовал Сук, пополнился еще одним бойцом. Вначале ему пришлось туго: товарищи дразнили его фрицем и адольфом. Потом оставили в покое. Кароль оказался боевым парнем, а поскольку он знал немецкий, то в отряде ему быстро нашлось дело.

* * *

Как-то ночью партизаны взорвали немецкий эшелон на перегоне около соседней станции. Немцы окончательно рассвирепели. По шоссе то и дело проносились автомашины и мотоциклы.

Александер установил круглосуточное наблюдение за шоссе. Деревня притихла в ожидании самого худшего. Бабы на всякий случай связывали добро в узлы и грузили на запряженные подводы, которые стояли наготове. И вот однажды немцы окружили деревню Шолаи. Местные ополченцы поднялись по тревоге. На помощь прискакал Гусар с кавалеристами. Спешно подтягивался с партизанами Сук. Гром тоже поднял своих людей.

Зенек поспешил вместе с другими на помощь деревне.

Потом все успокоилось. Жители Шолаев поодиночке возвращались домой и принимались за работу: рассаживали табак, окучивали свеклу, готовили инвентарь к сенокосу.

Гул орудий, доносившийся с востока, с каждым днем приближался. По небу проносились самолеты с красными звездами. Люди закидывали головы, смотрели им вслед, переговаривались. Все чаще они прерывали работу в поле и прислушивались к гулу фронта, надвигавшемуся со стороны темной полосы лесов.

Однажды вечером Зенек что-то мастерил в сарае, когда в дверях появился сын Шпачинских и передал ему записку от Хельки. Она умоляла во что бы то ни стало поскорее прийти к ней. Никогда еще она не звала его таким образом. Он пошел тотчас же и застал ее в слезах. Оказывается, в прошлую ночь к ней пришли несколько незнакомцев, которые угрожали ее убить за контакты с немцами. Кто были эти люди, она не знала, а сами они называли себя партизанами. Они велели приготовить к четвергу сто тысяч злотых и тысячу долларов — в противном случае пусть пеняет на себя.

Вся эта история была подозрительной. Зенек знал, что настоящие партизаны никогда так не поступали. Что-то здесь было не так. Он пошел к Матеушу, и тот выслушал его очень внимательно.

— Сдается мне, что это самые обыкновенные бандюги, — сказал он. — Ну что ж, посмотрим на этих мальчиков.

В четверг дом Шпачинских был взят под наблюдение. Вокруг него в засаде расположились самые лучшие стрелки из отряда Матеуша. Среди них были Зенек, Бенек, Стах Здобых, Тымек. Они разместились в соседнем сарае, на скотном дворе, в зарослях вокруг дома. Была уже полночь, а никто не появлялся. Когда небо на востоке уже начало светлеть, послышались тихие шаги, залаяли разбуженные собаки.

Ночных гостей было четверо. Сидевшие в засаде отчетливо видели автоматы, висевшие у каждого на груди. Двое из них притаились в кустах совсем рядом с ними, один остался у калитки. Четвертый тихонько постучал в окно Хельки.

— Партизаны, — в ответ на ее вопрос коротко бросил он.

Зенек затаил дыхание.

— Что еще за партизаны? — раздался из кустов голос Матеуша. — Не двигайся, сынок, а то пулю получишь, — добавил он спокойно, видя, как тот схватился за оружие. В следующее мгновение тишину разорвали автоматные очереди.

Сидевшие в засаде открыли огонь, и двое бандитов были убиты наповал. Двое других залегли и отстреливались короткими очередями, однако все пути отхода им были отрезаны. Кольцо сжималось.

— Бросайте оружие, иначе перестреляем вас как собак! — закричал Матеуш.

Они послушались и отбросили в сторону автоматы, с поднятыми руками подошли ближе. Все оказалось именно так, как предполагал Матеуш: к партизанам они не имели никакого отношения. Это была попросту бандитская шайка.

В таких случаях приговор был однозначен: за грабеж, за разбой — смерть.

* * *

Вскоре после этого случая Зенек с Хелькой пошли на реку. Она взяла его руку и все пыталась заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд.

— Что с тобой происходит, Зенек? Ты стал совсем другим. О чем ты думаешь?

— Так, ни о чем.

— Неправда, я вижу. Чем опять забита твоя голова?

— Отстань, я и так устал. — Он вытянулся на траве.

— Мне так тяжело! Ты становишься каким-то, — она задумалась, подыскивая подходящее слово, — каким-то странным. Ничего, вот кончится война — я тебя увезу отсюда. Поедем в Люблин или еще лучше — в Силезию.

Он резко поднялся:

— Что вы все заладили: вот кончится война, кончится война! А мне-то что от этого? Опять буду ходить один на реку, как Иванушка-дурачок! Опять все будут помыкать мной! Неужели ты этого не понимаешь?

Она молча смотрела на него, а потом очень тихо, почти шепотом, произнесла:

— Я все понимаю, Зенек, очень хорошо понимаю, лучше, чем тебе кажется… А вот Ирену ты должен выбросить из головы. Что прошло, того не воротишь…

Его лицо стало злым.

— А тебе какое дело до этого?

— Да пойми ты: вы с ней будете только мучить друг друга. А что дальше? Послушайся меня: уезжай отсюда и забудь о ней. Когда вы не будете видеться, ты сам поймешь: тебе только кажется, что ты ее любишь.

Он мял траву внезапно одеревеневшими пальцами и не мог поднять на нее глаза. Она продолжала тихим, мягким и спокойным голосом:

— Мы с тобой не так уж молоды, и у каждого в жизни что-то было, у каждого остались воспоминания. Но ведь жизнь идет, и нельзя жить одними воспоминаниями. Я тоже когда-то любила. Еще у нас, в Силезии…

Он искоса взглянул на нее, но она была все так же спокойна: перебирала пальцами веточку вербы, смотрела на реку и куда-то за нее, на выгоревшее под солнцем конское кладбище на Ольховце.

— Я очень его любила. Но когда пришли немцы, оказалось, что и он немец. Он даже притворялся, что по-польски не говорит. А после сам знаешь… Просто я хотела забыть обо всем, хотела отомстить ему… Ты сделал меня прежней. Я ведь знала и об Ирене, и о твоем несчастье. От людей ничего не скроешь. А теперь ты опять возвращаешься к прошлому? Зачем? Для чего бередить старые раны? Нужно думать о будущем, а не о том, что прошло. Ты мучаешь и себя, и ее… и меня… Да, жизнь у нас вкось пошла, и нелегко ее выпрямить. Но нужно попытаться. Попробуешь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Не знаю, — ответил он искренне. — Не знаю, Хеля.

— А ты возьми себя в руки. Еще не поздно.

Они сидели на реке до вечера, слышали, как мальчишки из села пригнали на водопой лошадей. Голоса неслись над водой. Кто-то затянул песню.

— Малькевич, — сказал Зенек вполголоса.

— Что? — не поняла она.

— Малькевича парень поет, — пояснил он. — Здорово поет, сопляк.

Мелодия была им незнакома, но Малькевич и впрямь пел хорошо — задушевно и мягко. Они сидели не шелохнувшись и старались разобрать слова.

«Месяц встал над рекой…» — донеслось до них. Они невольно взглянули вверх и рассмеялись. Тонкий серп луны, едва различимый в голубоватых сумерках, стоял высоко над их головами.

— Давай посидим еще, — сказала Хелька, — здесь так хорошо.

Малькевич запел новую песню. Зенек знал ее. Это была одна из многих русских песен, ставших популярными в Польше во время войны. Он повторял про себя ее слова:

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету.

Ночью нас никто не встретит,

Мы простимся на мосту…

— Грустная песня, — заметила Хелька. — Что он, не знает ни одной веселой?

— Может, и не знает.

Из деревни слышался скрип колодезного ворота и чьи-то голоса; испуганно закудахтала разбуженная курица, залаяла собака. По дороге глухо застучали копыта напоенных коней.

— Хорошо здесь, — повторила она.

Зенек кивнул. Он чувствовал, как его наполняет ощущение покоя. Не хотелось ни о чем думать. Он лег навзничь, жуя стебелек травы. Из-за пояса у него выскользнул пистолет и мягко упал в траву.

— Тебе приходилось стрелять из него?

— Да. В ту ночь под твоим окном…

— Ты думал тогда обо мне?

— Думал.

— Помнишь, что я тебе сказала, когда привезла его?

— Помню.

— И веришь мне?

— Верю.

* * *

Гул орудий становился все ближе и отчетливее. По ночам жители деревни выходили из своих домов и всматривались в даль. На горизонте дрожало едва заметное зарево. На шоссе ревели моторы немецких танков и автомашин.

Все чаще в небе показывались самолеты со звездами. Иногда видно было, как какой-нибудь из них попадал в лучи прожекторов, размещенных где-то под Люблином. Люди тогда нервно сжимали кулаки, с тревогой следя за светлой точечкой, плывущей в окружении ярких вспышек разрывающихся снарядов. И когда самолету удавалось вырваться из клещей прожекторов, когда белые полосы вновь начинали суматошно шарить по темному небу, все облегченно вздыхали.

Не проходило ни одной ночи без тяжелого гула моторов десятков машин, летевших на запад.

Зенек, как и другие, выходил вечерами на улицу и, закинув голову, вслушивался в далекий рокот самолетов, в приближающиеся артиллерийские раскаты. На сердце по-прежнему было неспокойно. Что принесет ему будущее?

Почти каждую ночь взлетали на воздух немецкие эшелоны. Поговаривали, что это дело рук отряда, которым командовал Сук, того самого, что проходил через их деревню. Некоторые — правда, их было меньшинство, — утверждали, что-это работа не пепеэровцев, а людей Каспшака, но им не очень-то верили. Слишком ярко запечатлелся в памяти у всех тот молодой смеющийся парень на рослом гнедом коне.

Никто не знал, кто он и откуда, но многие из молодых стремились к нему в отряд и пошли бы, даже несмотря на запрет Матеуша. Но где найти его? Сегодня Сук пускал под откос эшелон под Рейовцем, а на следующий день освобождал целый поезд с арестованными уже у самого Люблина.

В тот день, когда артиллерийская канонада подступила совсем близко, Зенек долго не мог заснуть. Лежа в темноте, он старался представить себе тех, кто сейчас бьет врага там, на недалекой уже линии фронта. Ему представлялись буденовки с красными звездами и гимнастерки, туго стянутые ремнями. Но прежде всего ему слышалось пение. Песня была широкой и раздольной, как река. Она хватала за сердце…

ГЛАВА V

А произошло это как-то сразу. Еще вечером по шоссе одна за другой тянулись колонны немецких машин, а уже на следующее утро через Вепш тяжело переправлялись мощные громады танков с орлами, нарисованными на башнях.

Значит, все же поляки?!

А потом появились и солдаты в выгоревших мундирах и конфедератках. Тут уж сомнений не было — поляки! Только знаки орлов отличались чем-то от довоенных.

Матеуш ходил с бело-красной повязкой на рукаве, на которой было написано название его организации, Каспшак тоже надел повязку.

Солдат-освободителей забрасывали букетами цветов, из домов выносили бидоны с молоком и бутыли с самогоном, угощали и целовали всех подряд. Солдаты в ответ улыбались каждому. Все новые и новые отряды проходили через деревню. В небольшом «козлике» проехал полковник, он улыбнулся Зенеку и что-то прокричал. Зенек помахал ему вслед рукой и рассмеялся.

Поляков сменили русские: На головах у них были совсем не остроконечные буденовки, а обыкновенные шапки или фуражки с красными звездами. На низких кудлатых лошадях прошла кавалерия, затем потянулись колонны автомашин и повозок, потом через Вепш переправлялись танки и снова пехота. Солдаты кричали что-то веселое, обращаясь к крестьянам, приветствуя их поднятыми над головой автоматами.

На одной из автомашин Станкевич прочитал написанное по-русски: «На запад! На Берлин!»

— Дойдут, — как бы про себя сказал старик и добавил, обращаясь к сыну: — Ну что же, а вот для нас война кончилась.

— А может, и нет… — ответил Зенек и вернулся во двор. Там он уселся на скамеечке под черемухой и продолжал наблюдать, как по дороге в поднятой сотнями ног пыли двигались все новые и новые отряды солдат.

Где-то послышалась песня, взметнулась на высокой ноте и умолкла, заглушенная топотом людей и рычанием моторов.

Зенек взглянул на автомат, стоявший у его ног. Дорогой ценой он ему достался. Теперь его придется сдать, и это будет означать возвращение к прежней жизни.

Из кузова проезжающего мимо грузовика махали руками польские солдаты, обращаясь к группе местных парней, многие из которых были с оружием.

— Эй, давайте к нам, немцев бить! — кричали солдаты.

— Пойдем, не беспокойтесь! — крикнул кто-то из группы и помахал им вслед карабином.

Зенек глядел вслед машине, и его лоб пересекали морщины.

— О чем задумался, сынок? — Это отец незаметно подошел к нему и уселся рядом.

— Да так, ни о чем.

— Ну вот и дождались наконец! Поперли этих бандюг! Вот силища! Видал? Танков, техники-то сколько! А чего только у нас некоторые про Россию не говорили…

— Да, — ответил Зенек рассеянно. Он продолжал не отрываясь смотреть на дорогу.

Наконец первый восторг, связанный с освобождением, прошел. В деревне остановилась на отдых рота советских солдат. Они располагались по хатам, знакомились с местными жителями, а по вечерам под баян распевали свои задушевные песни, в которых слышалась тоска по родине. На звуки баяна сходились люди со всей деревни и, усевшись вокруг певцов, слушали, а те, кто постарше, знавшие русский язык, заводили разговоры.

В помещении гминного полицейского участка теперь была военная комендатура. Здесь производилась регистрация всех, кто участвовал в партизанских отрядах. Здесь же сдавали оружие и получали взамен справку об участии в партизанском движении. С этого момента для людей начиналась новая жизнь.

Легализовались, однако, не все: некоторые выжидали, что принесет будущее. Не пошли в комендатуру и Зенек с Бенеком. Не помогли ни уговоры, ни угрозы Матеуша, Александера и отца.

— Никто мне оружия не давал, — упрямо твердил Зенек. — Я сам его добыл, и никто у меня его не отберет.

— Смотри, беду себе наживешь, — уговаривали его. — Был строгий приказ сдать оружие.

— Не сдам…

Бенек же вообще куда-то исчез, и все попытки разыскать его оказались безуспешными, хотя еще накануне многие видели его с автоматом.

Не сдал оружия и сам Александер, а вместе с ним еще несколько человек, изъявивших желание вступить в милицию. Александера назначили начальником местного участка. Он раздобыл где-то военный мундир со звездочками поручника, на рукав надел повязку и приступил к своим новым обязанностям.

В помещении гминной управы работала военная мобилизационная комиссия, состоявшая из офицера в звании капитана, двух сержантов и двух врачей: одного военного, другого местного. Молодежь шла на комиссию с радостью. Парни старались щегольнуть перед капитаном выправкой, воинскими знаниями, полученными в партизанском отряде, и все как один уверяли докторов, что абсолютно здоровы.

Доктор Марциняк знал их всех и без всякого осмотра признавал годными к защите родины. Капитан тоже не возражал. Подпись врача есть — и хорошо. Война еще продолжалась, армии нужны были люди.

В соседней комнате сидел Матеуш. Перед ним на письменном столе лежало подписанное уездным начальством назначение его на должность старосты. Теперь его место было здесь, за этим обшарпанным старым столом, а он не знал, с чего же ему начать. Понятия не имел, что должен делать староста в такой вот момент.

В комнату к нему ввалился запыхавшийся Александер:

— Как поживаете, староста? Может, помочь чем?

— Тут сам черт не поможет. Вот если бы Корчака нашел…

Корчак много лет работал секретарем гминной управы. Он был тихий, спокойный, всегда готовый услужить — и вдруг двое рослых милиционеров ведут его к представителю новой власти! При виде его Матеуш грозно зашевелил усами:

— Что же это вы, Корчак? Вы что, уволились? Я вас с утра дожидаюсь. Не дело это. Принимайтесь-ка за работу.

Испуганный человечек тихонько шмыгнул за свой стол: с новым старостой шутки плохи, ведь это сам Матеуш, грозный капитан Береза! Желая создать видимость напряженной работы, Корчак усердно шелестел какими-то бумажками, перекладывал их с места на место и ждал распоряжений начальства.

Матеуш тоже сидел в ожидании и подкручивал усы.

В конце концов он, так ничего и не придумав, решил закрыть правление и отправился домой. А Корчак забежал в корчму Колянека и опрокинул один за другим два стаканчика.

— Пан Колянек, слышали новость? У нас теперь новый староста.

— Слышал — Матеуш. Слава богу, мужик он справедливый и неглупый. В деревне порядок наведет.

— Но строгий — и не подступись…

— Начальство! Власть! Для того и власть, чтобы строгой быть, — важно заметил Колянек и налил себе рюмку. — А у кого совесть чиста, пан Корчак, тому никакая власть не страшна.

Призывников на станцию провожали всей деревней. Были и слезы, и бабьи причитания, но в меру, не так чтобы много, поскольку парни большей частью были неженатые. Все получили назначение в запасной полк, размещавшийся в Майданеке, в бывших казармах лагерной охраны.

Зенек долго смотрел вслед поезду, увозившему новобранцев, и махал шапкой. Поехали Тымек, Стах Здобых, Мариан Мазурек и другие. Взяли и Стаха Франчука, хотя тот и уклонялся под разными предлогами.

Ирена, провожая мужа, не плакала. Держа ребенка на руках, она смотрела на шумную толпу провожавших и отъезжавших, среди которых мелькало лицо и ее Стаха. Потом, когда рассаживались по вагонам, она протянула ему ребенка для поцелуя, сама коснулась губами его щеки и, не оглядываясь, пошла к своей подводе. Посадив сынишку на телегу, Ирена стала отвязывать вожжи и вдруг увидела идущего со станции Зенека.

— Поедешь со мной?

— Поеду. — Он взобрался на телегу и взял у нее вожжи. Кони двинулись легкой рысцой. Это были те же кони, которые когда-то возили его с Бенеком на задание. Он смотрел, как мускулы играют под гладкой конской кожей.

— Тебе хорошо, Зенек, тебя не возьмут.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Она прижалась щекой к головке ребенка и глядела куда-то вдаль.

— Да, мне хорошо. Меня не возьмут, — повторил он, как эхо. — Жаль тебе Стаха?

— Жаль не жаль, а… Ты же знаешь, как мы жили. Но все равно, что за дом без мужика? Теперь вот со свекровью будем.

— Тебе отец поможет, да и Мариан, он ведь вырос. Сколько ему?

— Осенью будет шестнадцать. И тоже, молокосос, в армию рвется.

— Как время летит! Помню, когда еще… когда еще я к вам ходил, он совсем малышом был. Сколько же лет прошло?

— Восемь, наверное, или семь. В каком году тебя… в каком году произошло с тобой несчастье?

— В тридцать пятом.

— Значит, уже почти девять лет.

— Летит время, летит! Скоро и сын твой вырастет.

Они обогнали одну подводу, другую. Зенек ни с кем не здоровался, ни на кого не обращал внимания. Люди, мимо которых они проезжали, обменивались многозначительными взглядами.

— Глупо как-то получилось, Иренка, — вдруг сказал он, погоняя лошадей. — Все могло быть иначе.

— Давай не будем больше говорить об этом. Я сама во всем виновата. Если бы я тогда была такая, как сейчас, все было бы иначе. Но я была тогда молодой, глупой, отца послушалась. Впрочем, я никого не виню. А что так получилось, так, может быть, это и к лучшему…

До самой деревни они больше не разговаривали. Он сошел у тропинки, ведущей к дому Дуткевича:

— Поезжай дальше одна. А то начнутся всякие разговоры.

И не успела она опомниться, как он поцеловал ей руку. Она грустно улыбнулась ему и хлестнула лошадей.

* * *

Генек начал работать в гмине, вначале писарем, а затем секретарем.

— Мне нужно иметь рядом своих людей, Генек, — объяснил ему Матеуш. — Корчак, может быть, и неплохой работник, но уже староват.

И Генек приступил к работе. Тихий, прилежный и вежливый в обращении с людьми, он быстро завоевал уважение и старосты, и крестьян. В свободные минуты он болтал со старостой и незаметно для самого себя начал делиться с ним своими переживаниями и заботами. Рассказал и о Галине.

— Я поговорю с Людвиком, — пообещал Матеуш. — Он умный мужик, не то что Беняс. Ему, понравится, что ты секретарь гмины. Наверняка не откажет.

— Может быть, лучше я сам?..

— Нет, сначала я поговорю. Я ничего прямо не скажу, только прощупаю его, а если почувствую, что он не против, тогда ты сам к нему сходишь. В таких делах нельзя действовать наобум. Надо выбрать подходящий момент. А ты при случае поговори с Зенеком: пусть, черт побери, сдаст свой автомат, а то, того и гляди, накличет на себя беду. Ишь как ему понравилось партизанить! Еще вступит в какую-нибудь банду — и посадят парня. А жаль было бы.

— Я уже не раз разговаривал с ним, но он уперся, и все. По-моему, надо пока оставить его в покое. Он не так уж глуп, чтобы вступить в банду. Для него это оружие много значит. Не торопите его, Матеуш. Он сам отдаст.

— Дай-то бог!

* * *

Зенек каждый день наведывался в сарай для телег и, достав из тайника автомат, старательно чистил его, потом не менее тщательно чистил парабеллум. Думал о Хельке. Что с ней? Ведь после освобождения она ни разу не показалась в деревне. Может быть, ушла вслед за войском на запад, в эту свою Силезию? До Силезии, говорят, еще далеко. Даже до Варшавы не дошли. А может быть, Хелька погибла? В последние дни Люблин сильно бомбили — вначале русские, а теперь немцы. А может, она просто забыла о нем? Может быть, нашла себе в городе кого-нибудь другого? Мало разве теперь повсюду здоровых парней? Одних солдат сколько! Потом Зенек вспомнил их последнюю встречу и успокоился. Неужели она лгала? Не может быть!

Он не раз вспоминал тот вечер над Вепшем, когда молодой Малькевич напевал свои грустные песни. Хорошее было время!

А теперь? Он расхаживал из угла в угол и не знал, что ему делать. Иногда заглядывал к красноармейцам и прислушивался к их певучему говору, пению. Ему нравилось, как они поют. Он вообще любил грустные песни, а солдаты в основном их и пели. Они по два-три года не видели своих семей, а некоторые — даже больше. Среди них были и ветераны финской войны, и участники Сталинградской битвы. Они рассказывали о пережитом охотно и с юмором. Зенек не все понимал, но кивал головой и смеялся вместе с ними.

Они узнали от людей, что он был партизаном, и неплохим, и с тех пор начали относиться к нему с уважением. С жалостью смотрели на его хромую ногу, даже показали его своему врачу. Ничего нельзя сделать, констатировал тот с грустью.

Дома Зенек обычно усаживался у окна и подолгу думал. Сколько надежд возлагалось на освобождение — и все понапрасну… Где санаторий Генека? Где обещанные Матеушем школы? Ему объясняли, что война еще не закончилась, что сражается Варшава и фронт остановился на Висле. Он вроде бы и понимал, но в душе считал, что все должно было бы быть иначе.

Осенью приступили к разделу земли — к земельной реформе, как это называли. Он смотрел на лихорадочную суету вокруг, но она его не волновала. По вечерам забегал возбужденный Генек и рассказывал, сколько гектаров земли и где уже разделили. Зенек слушал его без интереса.

Однажды поздно вечером его вызвал во двор Бенек.

— Ты не сдал оружие? — спросил он приглушенным шепотом.

— Нет.

— Я тоже. Еще повоюем!

— С кем? — удивленно спросил Зенек.

— Как это с кем? С коммуной! Не видишь, что ли, на место одних пришли другие?

— Глупости болтаешь!

— Нет, не глупости! Думаешь, все сдали оружие? Только для виду, так, мелочь всякую, а остальное припрятали. Я сам видел. Пойдешь с нами?

— Куда?

— В лес. Там создается отряд. Меня уже в него приняли и даже повысили в звании. Теперь я сержант, как и ты. Пойдешь?

— Нет.

— Почему?

— Не хочу стрелять в поляков.

— А разве большевики поляки?

— Набили тебе мозги всяким дерьмом, Бенек, вот и болтаешь глупости.

— Тогда почему же ты не сдал оружие?

— Потому, что мне так хотелось.

— Не сдал оружие и бороться не хочешь? Как же так?

— А вот так.

— Ведь ты теперь тоже нелегальный!

— Почему нелегальный?.. По лесам не шатаюсь, живу в своей деревне.

Бенек недоверчиво качал рыжей головой и подозрительно смотрел на товарища. Он ничего не понимал. Впрочем, и сам Зенек не все понимал. Он не мог даже самому себе объяснить, почему он не сдал оружие, почему не легализовался вместе со всеми. Он не раз встречал Матеуша, и каждый раз тот настойчиво уговаривал его сдать оружие.

— Вы мне его не давали. Я сам раздобыл его, — отвечал неизменно Зенек, и на этом их разговор заканчивался.

Матеуш ждал. Ждал и Зенек, хотя и не знал чего.

Хелька казалась ему теперь самым разумным человеком в мире. Как это она говорила? Не надо жить воспоминаниями, надо смотреть вперед. Но если там, впереди, ничего не видно?

И что толку от того, что ему расточали похвалы, что его наградили крестом за храбрость и присвоили звание сержанта? Сержант Брузда… Ну и что это ему дало? Матеуш — староста, Александер — комендант милиции. Генек, хотя и не был в отряде и даже не сделал ни одного выстрела, служит в гмине. А он, Зенек?

Может быть, Бенек прав? Может быть, и для него, Зенека, война еще не закончилась? Так что же ему теперь делать? Стрелять в Матеуша, который поступил на службу к коммунистам? Или повесить коменданта милиции Александера?

Он содрогнулся при одной только мысли об этом.

И Зенек снова и снова раскладывал на лошадиной попоне оружие, тщательно чистил и смазывал, разбирал и собирал, проверял работу механизмов, пересчитывал патроны, потом снова прятал оружие в хитроумный тайник. Держа в руках автомат или пистолет, он чувствовал себя прежним Зенеком, каким он был всего несколько месяцев тому назад. Не хромым придурком, а сержантом Бруздой. Сержантом? Какой из него, собственно говоря, сержант? Даже команду подать как следует не умеет. Зенек часто провожал взглядом Матеуша, когда тот вел парней к военному коменданту, слушал, как тот подает команды. Он, сержант Брузда, так бы не сумел.

Верно, что он стрелял как никто другой. Каждая его пуля попадала точно в цель, об этом знали все, а скоро узнали и красноармейцы. Однажды они дали ему пистолет и предложили попасть в небольшое зеркальце, установленное на другом конце двора. Он выстрелил и увидел, как оно разлетелось на мелкие осколки. Красноармейцы от восхищения даже зачмокали. Потом ему дали автомат, и он разрезал очередью пустую консервную банку ровно посредине. Демонстрировали свое мастерство и другие, но никто не мог сравниться с Зенеком. Эту забаву прерывал, как правило, старшина. Ругаясь, он грозил, что доложит капитану. Солдаты послушно расходились, но на другой день все начиналось сначала.

Вскоре рота отправилась на фронт и в деревне опять наступила тишина. По вечерам не было слышно ни баяна, ни дружного пения русских.

Красноармейцы перед уходом попрощались с Зенеком, посочувствовали ему, что он не может идти на фронт. Странно, но он не переживал из-за этого, смотрел на свою искалеченную ногу и грустно улыбался.

Генек сделал предложение Галине. Родителей это не удивило: Матеуш в разговоре со Станкевичем не раз упоминал о том, что Генек умный парень и далеко пойдет. Впрочем, старик с некоторых пор сам заметил, что его дочь, увидев товарища брата, краснеет. Предложение Генека он выслушал спокойно, однако с ответом не торопился, поглаживал усы и смотрел то на Генека, то на Галину:

— А ты хочешь выйти за него замуж?

Девушка кивнула головой и покраснела, потом взглянула на Генека. Тот был бледнее обычного, нервно курил и выжидающе смотрел на старика.

— Ну что же, бог с вами… Дело ваше.

Генек пожал Станкевичу руку. Галина продолжала молчать.

— Свадьбу сыграем не раньше рождества? — вмешалась по-деловому в разговор мать Галины.

— Да, пожалуй, — сказал Генек.

Зенек сидел молча, не знал, радоваться ему или нет. А впрочем, какое это имеет значение?

— Вот и породнились, — вывел его из задумчивости голос Генека.

Будущий зять наведывался к Станкевичам каждый день, рассказывал о своей работе, беседовал с Людвиком о политике. Они вместе читали газеты и обменивались мнениями по поводу обстановки на фронте. Старик Станкевич искренне полюбил парня и считал, что Галина сделала хороший выбор. А что у него не в порядке легкие, так ведь Стах Балабан столько лет живет с чахоткой и каких сыновей вырастил!

Поздней осенью снова стреляли в Матеуша. Он возвращался, как всегда, из гмины в сумерки, шел берегом Вепша, когда из кустов грохнул выстрел, потом второй. Матеуш инстинктивно бросился на землю и только благодаря этому остался жив. В кустах прошуршали чьи-то шаги, и наступила тишина.

С тех пор Матеуш всегда ходил в сопровождении Генека и только по шоссе. Оба вооружились пистолетами. Генек, который не умел обращаться с оружием, старался не дотрагиваться до кармана, в котором лежал пистолет. В случае чего толку от него было бы немного. Но вдвоем все же спокойнее.

Зенек, узнав о покушении на своего командира, сунул на следующий вечер в карман парабеллум и направился к шоссе. Он поудобнее расположился в стогу и взял под наблюдение шоссе от фабричного переезда до часовни. Когда Матеуш с Генеком прошли, он по тропинке вернулся домой. Так повторялось каждый вечер, до первого снега. Вскоре Зенек пришел к выводу, что Матеуша, видимо, оставили в покое.

Однако успокаиваться было рано. В один из декабрьских вечеров выстрелом в затылок был убит возвращавшийся домой секретарь местной ячейки ППР. Это убийство взбудоражило всю деревню. Вацлава Михальского знал каждый ребенок. Всю свою жизнь он проработал на фабрике, да еще обрабатывал небольшой участок земли — приданое жены, красавицы Мариси. Это был исключительно честный человек, хотя, может быть, и слишком резкий.

Похороны Михальского состоялись в воскресенье, поэтому людей собралось множество. С завода пришли члены ППР и ППС. Ксендз Голашевский вначале отказывался участвовать в похоронах, однако его упросила вдова убитого, которую старый ксендз и крестил и венчал, и даже крестил ее детей.

Во главе похоронной процессии шел причетник с черной хоругвью, за ним — ксендз, читающий вполголоса заупокойную молитву. Товарищи убитого, пепеэровцы, несли гроб. За гробом — вдова с детьми и братья убитого. Дальше — красные знамена ППР и ППС. Замыкала процессию толпа соседей, знакомых, родственников.

Произошла небольшая заминка, когда пепеэровцы выдвинулись со своим знаменем вперед и встали рядом с причетником. Ксендз энергично запротестовал: церковные похороны должны проходить по сложившемуся ритуалу.

Зенек ковылял вместе со всеми, слушал пересуды баб и разговоры мужчин. Все говорили только об убийстве, однако никто не мог ответить на вопрос, почему убили секретаря ячейки. Кому мешал Вацек Михальский? Такой честный и порядочный человек! Горяч был, это верно, но справедлив, и все его уважали.

Матеуш тоже шел в толпе. На похоронах он представлял власть. Он даже колебался, не сказать ли несколько слов у могилы, однако раздумал. Будут говорить другие. Не стоит превращать похороны в митинг.

Извлеченные из тайника колокола гудели как положено. Шедший рядом с Генеком Зенек не спускал глаз о колокольни. Только теперь он понял, что во время оккупации ни разу не слышал их звона.

Пришли на кладбище. Ксендз неторопливо исполнял свои обязанности, деловито и аккуратно.

— Прочтем «Отче наш» и «Марию» за упокой души светлой памяти Вацлава…

Все опустились на колени в пушистый снег. Те, кто держал красные знамена, не знали, как быть, неуверенно оглядывались по сторонам, потом тоже преклонили колена, не выпуская из рук знамен. Остался стоять только Зенек — опуститься на колени он не мог, бубнил, не задумываясь, про себя молитву, поглядывая на склонившиеся головы людей.

Ксендз Голашевский говорил недолго. Зато какой-то худой мужчина из Люблина, раскрасневшийся от мороза и волнения, всячески поносил врагов народной власти, так что Зенеку стало даже не по себе. На похоронах не место говорить о таких вещах.

Затем милиционеры Александера дали недружный залп и начали засыпать могилу. Зенек видел, как после похорон вдову повели домой. Удивительно, но она ни разу не заплакала, только прижимала к себе детей и призывала бога покарать убийц.

Тогда-то впервые приехали в гмину работники органов госбезопасности. Они пробыли там около двух недель, однако уехали ни с чем: люди молчали. Если даже кто что и знал, то постороннему все равно не сказал бы.

В сознании Зенека смерть Михальского была связана с посещением Бенека. Так вот, значит, как выглядит их борьба? «На место одних пришли другие», — вспомнил он. Может быть, это правда? Может быть, там, в лесу, знают лучше? Может быть, каждый честный поляк должен стрелять теперь в русских, как раньше в немцев?

Он вспомнил добродушных веселых красноармейцев, стоявших в их деревне. Как же в таких стрелять? А разве Михальский желал кому-нибудь зла? Он справедливо разделил графскую землю, себе не взял ничего — сказал, что ему хватит и того, что есть.

За неделю до праздников в деревне снова появился Бенек.

— Командир приказал, чтобы ты сдал оружие, — сказал он.

— Чей командир?

— Мой.

— Скажи своему командиру, чтобы он поцеловал меня в ж. . .

— Зенек, поберегись! Командир не любит шутить.

— Я тоже не шучу.

— Лучше отдай добром.

— Пусть придет и заберет, если он такой герой. Это что, он давал мне его, чтобы теперь отбирать?

— Дело твое… Только потом не жалей.

— Бенек, знаешь, что я тебе скажу? Не приходи-ка ты больше ко мне, иначе получишь в морду. Тоже мне партизаны! Из кустов человеку стрелять в спину!

— А разве ты не стрелял?

— Стрелял, но во врага. И я никогда не стрелял в спину. Всегда — в грудь. Даже в вооруженного.

— Я доложу командиру.

— Доложи, доложи. И не забудь добавить, что Брузда не разучился стрелять!

* * *

На второй день рождества состоялась свадьба Галины и Генека.

Стоя в костеле, Зенек вспомнил ту, другую свадьбу, несколько лет тому назад он тоже стоял в костеле, ничего вокруг не видя и не слыша, только чувствуя, что ему нанесли несправедливую обиду.

Он покосился направо, где стояли женщины, и увидел Иренку. Она снова стояла с выпиравшим вперед животом, как тогда, на пасху. Повернулся к алтарю. Галине очень шла фата, Генек в темном костюме выглядел торжественно. Отец стоял рядом со старым Щежаем, держа в руках фуражку. Обе матери всхлипывали.

В костеле было холодно, и над головами людей стояло облачко пара. Ксендз спешил. В притворе уже ждали следующие пары. Зенек снова взглянул на Иренку. Та как раз целовала Галину и Генека. Они говорили что-то друг другу, и Иренка улыбалась. Зенек небрежно чмокнул сестру в щеку, потом крепко, от всей души, обнял Генека:

— Желаю, чтобы тебе больше повезло в жизни, Генек, чем мне.

— Спасибо тебе, большое спасибо, Зенек!

Затем они уселись в сани и поехали в дом Станкевичей.

«Горько! Горько!» Зенек кричал вместе с другими. Увидев Иренку, он подошел к ней:

— Выпьем?

— Я не могу пить, мне нельзя. Забежала сюда лишь на минутку.

Он уселся возле нее, залпом выпил стакан водки, затуманенным взглядом окинул гостей:

— Для гостей несколько часов утехи, а им потом всю жизнь маяться.

— Почему? Разве все, кто женится, должны быть несчастными?

— А ты счастлива? — спросил он вызывающе.

— Не будем говорить об этом.

— Не будем, не будем! Ни о чем нельзя говорить! — И тут же он запел своим сильным голосом:

Гришка, Гришка,

Загляни в рюмку.

Лучше водка, чем девушка,

Она тебе не изменит…

Гости пели, стараясь перекричать друг друга, танцевали. В конце стола важно сидели старшие — оба отца, Матеуш, Александер.

…После Нового года отозвалась наконец Хелька, передала письмо с парнем из-за Вепша, ехавшим в отпуск. Она извинялась, что так долго ничего не сообщала о себе, писала, что не виновата, что при встрече все ему объяснит, обещала приехать, как только представится возможность.

И действительно, Хелька приехала, однако явилась почему-то не к Станкевичам, а к Щежаям. Галина не знала, как вести себя с ней. Ведь с тех пор столько воды утекло! Ждала мужа: тот лучше разбирался в делах Зенека.

Хелька сидела какая-то осунувшаяся и сникшая. Разговор не клеился. Спросила о Зенеке: что он делает, как чувствует себя?

Галина отвечала неохотно, осторожно, боясь сказать что-нибудь лишнее. Генек, как только пришел, тут же побежал за Зенеком. Когда они остались вдвоем, Зенек спросил:

— Почему ты не показывалась?

Оба чувствовали себя неловко, скованно сидели, не глядя друг на друга.

— Не могла. Посадили меня.

— Кто?

— Органы госбезопасности.

— За что?

— Кто-то донес на меня, что я гуляла с немцем.

— Но ведь это неправда!

— А это надо было доказать. Я рассказала о Кароле. Но он был на фронте. Пока его нашли… Впрочем, им-то некуда спешить.

— Не могла сослаться на меня, на Матеуша?

— Думаешь, не ссылалась? Сказали, что это не имеет для них значения. Их интересовали показания Кароля, поскольку он был в Армии Людовой.

— Ничего не понимаю! Ведь я тоже сражался!

— А ты думаешь, я что-нибудь во всем этом понимаю?

— Где же ты находилась?

— В Замке.

— И не могла дать о себе знать?

— Если бы могла, то дала бы. А теперь Кароля посадили. Его подозревают в том, что он был специально заслан в отряд Сука. Может, и меня опять посадят… Сук хлопочет за Кароля, но не знаю, что из этого выйдет. Сук теперь важная шишка: работает в каком-то министерстве или еще где-то.

— А сейчас он в Люблине?

— Да. Я была у него. Сказал, что сделает все возможное, чтобы помочь Каролю.

Она расплакалась, прижалась к его груди. Зенек рассеянно поглаживал ее волосы и не знал, что ей сказать. Он ожидал, что она поможет ему, посоветует, все объяснит, а она, наоборот, сидела возле него подавленная и расстроенная. А чем он может помочь ей? Ничем. Поэтому он гладил ее по голове и беспомощно повторял:

— Ну-ну, не реви… Не реви…

— Разве мы так представляли себе это, Зенек? — спросила она сквозь слезы.

А может быть, правы Бенек и его командир? Может быть, действительно появился новый враг, с которым надо бороться? Может быть, пора брать в руки автомат и стрелять, как и раньше, по тем, кто служит новой власти? В кого? В Матеуша и Александера? В Генека?

— Ну-ну, не реви… не реви…

— У меня больше нет сил, Зенек.

— У меня тоже. Не понимаю, что происходит. Слушаешь одного — кажется, что он прав, слушаешь другого — получается, что прав этот. Снова началась стрельба. Снова гибнут люди. Сам черт не разберет!

— Я боюсь! Сама не знаю чего… Так ждала освобождения, а теперь боюсь…

— Оставайся у нас. Только не знаю, как посмотрят на это старики. Я ждал тебя, Хеля, — сказал он тихо и поцеловал ее в мокрую от слез щеку… — Ждал… Чего стоит теперь моя жизнь? Одни пошли на фронт, другие — в милицию, учреждения. А я?.. Я ждал тебя, Хеля…

* * *

Вскоре она уехала в Люблин — хотела спасти Кароля. Она просиживала часами в коридоре на Спокойной улице, пытаясь поймать Сука. Тот рассеянно смотрел на нее и заверял:

— Делаю все, что могу.

Наконец весной в дверь ее квартиры постучался Кароль, веселый, улыбающийся, в мундире. Он переночевал у Хельки и поехал разыскивать свою часть, которая, форсировав Вислу, двинулась дальше на запад.

— Обижаться на них нельзя, Хелька. Я бы тоже такому, как я, не поверил. Выяснили. Теперь верят. Все в порядке… — сказал он на прощание.

ГЛАВА VI

Проснувшись, Зенек минуту лежал неподвижно, с открытыми глазами. Комнату заливал бледный свет луны. На полу отчетливо виднелась человеческая тень. Стук повторился. Снова задребезжало оконное стекло.

— Кто там? — Он приподнялся на кровати и уставился в окно. Поднялся со своей постели и отец.

— Зенек, вставай! Дядю Юзву грабят! — Зенек узнал голос двоюродной сестры. Он спустил ноги на пол, нашел брюки. Отец, тоже встал, вышел в сени и впустил девушку.

— Кто грабит?

— А я знаю? Прибежал к нам Казик и говорит, что запрягли лошадей и грузят добро на подводу.

— Много их?

— А я знаю? Я же там не была! Прибежал Казик…

Зенек торопливо одевался.

— Только будь осторожен, — предостерег его отец.

Но Зенек не слушал. Накинув пиджак, он доковылял до сарая, сунул за пояс пистолет, перебросил через плечо автомат. Отец стоял на пороге. Из-за его спины выглядывала мать. Проснулись сестры.

— Зенек, не ходи туда! Черт знает, кто они. Еще накличешь на себя беду.

Но он был уже за воротами. Рядом семенила Крыська и без устали тараторила.

— Да уймись же ты! — не выдержал Зенек. — Перестань чесать языком. Марш домой и — никому ни слова.

Он постучал в окно Генека:

— Дядю Юзву грабят! Я иду туда! — И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел. Генек поспешно одевался.

По двору метался луч электрического фонарика, слышны были приглушенные голоса. Зенек, держа палец на гашетке автомата и не спуская глаз со двора, пробирался вдоль изгороди. Тем временем Генек помчался к Матеушу, забарабанил в окно, повторил то, что ему сказал Зенек, и побежал к дому Александера.

Зенек уже отчетливо слышал бас дяди и причитания тетушки. Им отвечали незнакомые грубые голоса. Слов он пока не мог разобрать. Подойдя к самым воротам, он в слабом свете луны увидел стоявшего в дверях дома дядю, а рядом с ним всплескивающую руками тетушку. Чужие люди выносили вещи из дома и бросали на подводу, запряженную дядиными лошадьми.

— Не реви, баба, — прикрикнул один из них. — Все равно большевики отберут, лучше уж пусть своим достанется…

— О боже мой, боже мой! — причитала тетушка.

Потом они вывели из хлева телку и привязали к подводе. Бросившуюся к ней тетушку кто-то ударил ногой в живот так, что она закричала от боли. Открыли ворота и выехали на дорогу. Теперь на открытом пространстве Зенек в лунном свете отчетливо видел грабителей. Их было шестеро. Один шел рядом с подводой и правил лошадьми, другой подгонял телку, а четверо остальных шагали позади. У всех было оружие — Зенек только не мог разобрать, винтовки или автоматы.

Его удивило, что они прихватили с собой телку. Видимо, идти им было недалеко.

Стиснув зубы, он выставил вперед ствол автомата и нажал на гашетку, срезав очередью четверых, шедших сзади. Двое оставшихся кинулись в кусты. Оттуда загремели выстрелы. Перепуганные лошади взвились на дыбы, но Зенек успел схватить вожжи и уперся ногой в размякшую землю, с трудом удерживая лошадей. Вскоре выстрелы утихли. Возле лошадей будто из-под земли вырос дядя, и Зенек отдал ему вожжи.

Вдруг раздался винтовочный выстрел где-то в центре деревни, в ответ донеслись треск пистолета и грохот автомата.

Спустя некоторое время над четырьмя трупами склонились Матеуш и Александер.

— Что ты, парень, наделал? Придется арестовать тебя за нелегальное хранение оружия.

— Попробуйте! — Зенек отступил на шаг от Александера и выставил вперед ствол автомата.

— Не валяй дурака! Спрячь свою хлопушку. Надо что-то делать с этими трупами.

— А чего тут думать-то? За ноги — и в Вепш!

И Вепш поглотил еще одну тайну. Круги расходились все дальше и дальше, пока не исчезли совсем, и река снова потекла спокойно, как ни в чем не бывало.

— В следующий раз не валяй дурака! Я теперь даже рапорта не могу послать, а то придут и возьмут тебя за шиворот.

— А что я должен был делать? Вы же сами, Матеуш, когда-то за бандитизм ставили к стенке. Не помните?

— Помню. Но теперь другие времена: есть власть, есть милиция. Надо вначале доложить.

— Пока я докладывал бы, их бы и след простыл… Сами учили меня, что внезапность — это половина победы.

— Учил. Но пойми, парень, время партизанщины кончилось. И вообще, пора тебе наконец сдать оружие. — Зенек весь как-то ощетинился и инстинктивно выставил вперед ствол автомата. Матеуш махнул рукой: — А впрочем, делай что хочешь, только как бы не пришлось тебе потом пожалеть…

— Пугаете?

— Зачем мне тебя пугать? Но смотри, станешь в конце концов таким же бандитом, как Бенек.

— Откуда вы знаете о Бенеке?

— Я много чего знаю! Не путайся с ним. Спокойной ночи! — Матеуш и Александер направились в одну сторону, Зенек и Генек — в другую. Шли молча, не проронив ни слова. В некоторых окнах еще горел свет: испуганные выстрелами люди, видимо, не могли уснуть. Перед домом Генека остановились.

— Спокойной ночи, Зенек. При случае стоит обо всем этом поговорить. Ты, наверно, слышал, что солдаты ищут оружие по деревням? У кого найдут, того арестовывают. Пожалел бы отца!

— У меня не найдут.

— Ты очень самоуверен. Они умеют искать.

— А я — прятать. Спокойной ночи!

* * *

Зенек впервые поехал к Хельке в Люблин. Она снимала комнату на улице Венявского. Комната была уютная. Зенек робко сидел на краешке стула и смотрел на хлопочущую Хельку. Она казалась ему не такой, как в деревне, лучше. Хелька доставала из буфета всякую снедь, расставляла ее на столе, и по ее лицу было видно, что она рада приезду его и даже взволнована. Она выбежала из дома и вернулась с бутылкой водки.

— Не уедешь сегодня? Ладно? — спросила она.

— Если не выгонишь меня…

— Глупый!

Они ели и пили. Зенек впервые в жизни слушал радио. Внимательно прослушали фронтовую сводку, поговорили немного об этом. Потом зазвучала музыка. На Зенека напала какая-то странная грусть, и он почувствовал необходимость поделиться с Хелькой своими сомнениями. Он рассказал, что не явился в милицию, что прячет в доме оружие, что к нему приходил Бенек, предлагал вступить в лесной отряд… Жаловался, что не может понять многое происходящее вокруг.

— Что же это получается, Хеля? До войны Матеуш и многие другие требовали земельной реформы. Теперь пепеэровцы проводят реформу, а в них стреляют… Как же так? Ничего не понимаю! При немцах, когда Сук проходил через деревню, мы не разрешили его людям даже задержаться в ней — таков был приказ свыше. А теперь Сук занимает высокий пост, а Матеуш стал старостой, — выходит, тоже власть? Нет, что-то здесь не так! Либо я сошел с ума, либо мир перевернулся вверх тормашками! Ты что-нибудь понимаешь в этом, Хеля?

— Понимаю.

— Понимаешь? — Он присел на кровать, рассматривая в полумраке девушку. — Тогда скажи, что происходит.

— Скажу. — Она лениво потянулась, обняла его за шею. — Лучше не принимать все это близко к сердцу. Политика как баба — никогда не знаешь, с кем она пойдет в кровать, никогда не знаешь, что ей нужно. Перестань об этом думать, живи так, чтобы тебе себя не в чем было упрекнуть, а на остальное плюй. Понятно?

— Не очень, — честно признался он. Он не знал, говорит ли Хелька серьезно или подтрунивает над ним.

— Поменьше думай, Зенек! Все равно ничего не изменишь.

Когда утром он проснулся, Хельки рядом уже не было. Он прождал ее около часа.

— Где ты была?

— В городе. Были кое-какие дела.

— Какие же? Чем ты, собственно говоря, занимаешься?

— Тем, чем и раньше, торгую. Пока ничему другому не научилась. Когда все немного успокоится, закончится война, открою свой магазин, может быть, здесь, а может быть, у нас в Силезии. Тогда я приглашу тебя к себе.

— Не знаю, поеду ли я.

— Почему?

— А что я там буду делать? Ведь я же всю жизнь прожил в деревне. Здесь мне все знакомо, я знаю всех, и все меня знают. А там… — Зенек задумался, наморщил лоб, словно подыскивал самые убедительные слова. Хелька с беспокойством смотрела на него, но ничего не говорила. — Видишь ли, Хеля, я не могу тебе этого объяснить. Я здесь вырос, здесь потерял ногу, здесь сражался… сражался как мог, понимаешь?

— Понимаю, Зенек. Но почему ты не говоришь о том, сколько тебе довелось здесь страдать? Почему не вспоминаешь о тех годах, когда ты был в стороне от деревни, от людей? Забыл?

— Не забыл. К счастью, то время прошло. Теперь все иначе. Впрочем, я и сам не знаю. Мне это трудно объяснить.

— Ну и не объясняй! Я знаю, что тебя волнует. Подождем. Все как-нибудь уладится. А пока еще идет война.

Они вышли на улицу и отправились бродить по городу. Хелька заботливо вела Зенека под руку, прижималась к нему, а он с интересом приглядывался к жизни города. То и дело им попадались польские и советские патрули. Проверяли автомашины. Рестораны и кафе были забиты людьми, как будто бы те хотели наверстать упущенное за войну время: пили, пели. С песнями проходили войска. Зенек с завистью смотрел на солдат. Их жизнь была ясна. Они обучались, маршировали, пели, а затем отправлялись на фронт.

— О чем ты задумался? — с беспокойством взглянула на него Хелька. Она вдруг вспомнила, какое мрачное лицо у него было, когда он пришел предостеречь ее насчет Кароля. — О чем?

— Собственно говоря, ни о чем.

— Меня не обманешь.

— Понимаешь, смотрю на этих солдат и завидую им — даже не тому, что у них целы ноги, а тому, что они знают, что им делать. А я…

— Выдумываешь себе проблемы! Думаешь, этим солдатам все ясно? Они тоже наверняка многого не понимают. Тебе пора начать жить по-настоящему, а не дожидаться чего-то.

— Тебе легко говорить.

* * *

Он вернулся домой с еще более растревоженной душой. Разговор с Хелькой не помог.

Перед самой весной Иренка родила второго сына. Девятого мая деревня задрожала от выстрелов. Зенек выскочил из хаты и побежал к сараю. Его остановил отец.

— Куда ты? Война кончилась, не видишь?

Стреляли Александер и его милиционеры. Стреляли Матеуш и Генек.

А в конце мая ночью к нему пришли. Постучали тихонько в окно. На вопрос матери ответили: свои. Она медлила открывать дверь, тогда они забарабанили сильнее. Зенек замер в своей постели. Он чувствовал себя беззащитным: оружие лежало в сарае.

— Не открывайте, мама! — лихорадочно прошептал он. Теперь стучали уже прикладами. Он знал, что пришли за ним. Он помнил ту лунную ночь и четыре лежащих на дороге трупа.

Так нелепо кончить?

А те продолжали ломиться в дверь и ругаться. Он слез с кровати, нащупал топор под лавкой. Отец стоял рядом. Оба молчали.

— Откройте, — шепнул Зенек отцу.

Мать, стоя на коленях в кровати, бормотала молитву.

Щелкнула задвижка, и дверь медленно заскрипела. За ней никого не оказалось.

— Кто там? — тревожно бросил в темноту старик. — Кто там?

— Сын дома?

— Нет его. Уехал в Люблин.

— К своей девке?

— Не знаю. Он уже взрослый.

— Ну что ж, проверим! — Дверь неожиданно распахнулась, отшвырнув старика в сторону. На мгновение Зенек увидел ствол автомата и светлое пятно лица. Грянула очередь, ослепляя вырывающимся из ствола огнем. Зенек с силой опустил топор на голову нападающего и подхватил упавший автомат. Он прижался к косяку двери, дергал в темноте замок неизвестного ему оружия. Наконец автомат заговорил. В ответ последовали выстрелы со двора. Зенек переполз через порог, минуту лежал, тяжело дыша. На фоне скотного двора мелькнули чьи-то тени, и он тотчас же дал по ним очередь.

— Не валяй дурака, Станкевич! — крикнул кто-то. — Живым все равно не уйдешь!

Зенек стиснул зубы и послал в ту сторону еще одну очередь. Наверное, снова попал. Он смотрел на сарай. Если бы удалось каким-то образом пробраться туда… Однако со стороны сарая стреляли. Впрочем, стреляли отовсюду. Звенели разбитые оконные стекла, и глухо кряхтели от пуль деревянные стены хаты.

— Сдавайся, Станкевич!

Сколько осталось в диске пуль? Надолго ли их хватит? Стрелял он экономно, только наверняка, короткими очередями…

Зенек все же дождался подмоги: прибежали Генек, Матеуш и Александер и его милиционеры. Налетчики скрылись в направлении реки.

— Вот, возьмите, Александер. Трофейный… — Зенек протянул ему автомат.

Воцарилось молчание. Старик Станкевич тяжело вздохнул и сказал тихо, глухим голосом, будто бы обращаясь к самому себе:

— И это называется конец войны?

Мать дрожащими губами продолжала твердить молитву. Сестры сидели бледные, испуганно глядя на необычное оживление в хате. Зенек тяжело опустился на лавку. Только теперь руки его начали трястись. Он обхватил голову руками и не слушал, о чем шел разговор.

Утром к нему зашел Генек:

— Придется тебе на какое-то время исчезнуть отсюда, Зенек.

— А куда мне деваться? Под землю, что ли, провалиться?

— Поезжай хотя бы в Люблин. К Хеле.

— Если захотят, то и там найдут меня. Нет, останусь здесь.

— Они от тебя не отвяжутся. Нагрянут снова.

— Теперь буду умнее. Безоружным больше меня не застанут.

— А за что ты, собственно говоря, борешься? И вместе с кем? Против всех хочешь сражаться?

— А почему бы и нет?

— Не сможешь, парень! Все равно рано или поздно они тебя подкараулят — если не эти, то другие. Ступай в милицию, сдай оружие и уезжай куда-нибудь.

— Куда?

— Не знаю. Надо подумать.

— А ты заберешь мое хозяйство? Неплохо придумал.

Генек даже подскочил на стуле. Его бледное лицо покрылось кирпичного цвета пятнами.

— Ты что, с ума сошел? Зачем мне твое хозяйство? Я за тебя беспокоюсь. За тебя! Получишь пулю в лоб и даже не будешь знать за что!

— Буду. А обо мне не беспокойся. Я все равно никуда отсюда не уеду. Мое место здесь. И вообще оставь меня в покое! — Он бросил тяжелый взгляд на Генека. Лицо его стало серым, лоб покрылся морщинами, брови сдвинулись. — Если уж подыхать, то у себя дома. Я не собираюсь таскать свои кости по белому свету, понимаешь?

Генек кивнул, поднялся и, не попрощавшись, вышел.

Дома воцарилась гнетущая атмосфера. Отец, работая во дворе, вдруг неожиданно останавливался и, потирая щеку, грустно и задумчиво смотрел в сторону дома. Сестры поглядывали на Зенека исподлобья, настороженно. Мать плакала по углам и все время молилась.

Однажды в полдень Зенек оделся и направился в гмину к Матеушу. Пришлось довольно долго ждать в коридоре. Старосте было некогда: прошли уже те времена, когда он не знал, чем заняться. Генек делал вид, что не замечает Зенека.

Когда его наконец впустили, он вошел в комнату и, протянув старосте руку, тяжело опустился на стул:

— Я хотел поговорить с вами, Матеуш.

— Очень хорошо. — Староста вынул из кармана кисет и начал задумчиво скручивать из газеты козью ножку, затем протянул кисет Зенеку: — Ну, что тебя терзает? Рассказывай!

— Вы же знаете! — Зенек тоже свернул козью ножку, прикурил и отдал кисет Матеушу. Повторил: — Вы же знаете.

— Я же говорил тебе, парень, что рано или поздно этим кончится. Если бы ты вовремя сдал оружие, то ты бы во все это не впутался… А чем я теперь могу тебе помочь?

— Теперь-то я не могу отдать оружие. Наверняка нагрянут снова. С безоружным легче расправиться.

— Да, теперь ты не можешь отдать оружие… — повторил Матеуш. — Но как долго ты сможешь вести такую жизнь? Не выдержишь, сдашься. Власти уже начали разыскивать тех, кто нелегально хранит оружие. Ну и влез же ты в дерьмо, парень!

Зенек молча вертел в руках цигарку и старался не смотреть на своего командира. Ему нужен совет и помощь, а Матеуш объясняет ему, что он влез в дерьмо… Не за этим Зенек пришел сюда. Он поднял голову и взглянул в лицо Матеушу — знакомое, близкое, изборожденное морщинами, будто грубо вытесанное плотницким топором.

— Я думал, Матеуш… — начал он и вдруг умолк.

— Ну и что же ты думал?

— Думал, что вы мне что-нибудь посоветуете…

— А что я теперь могу тебе посоветовать? То же самое, что и Генек: сдай оружие и уезжай отсюда, подожди пока все успокоится.

— А куда я уеду?

— Ну хотя, бы к своей Хельке в Люблин. Город — как лес: в нем легко укрыться.

— Они меня и там найдут. У них всюду есть связи.

— Боишься? — Матеуш слегка согнулся над письменным столом и выжидающе смотрел на парня. Тот покачал головой:

— Что вы! Разве я когда-нибудь боялся? Вы что, не знаете меня? Просто все как-то глупо выходит. Если уж получать пулю, то надо хотя бы знать за что. А тут… — Он пожал плечами. — Сам черт не разберет… Говорите, в Люблин? И что же я там буду делать? Не воровать же?

— Школы уже открываются. Ты мог бы учиться.

— Скромненько сидеть за партой и поднимать руку: спросите меня, я выучил, да? Неужели ради этого я столько лет по ночам не знал покоя? Неужели ради этого воевал? Неужели? — Он повысил голос, лицо его вдруг покраснело: — Вы всегда говорили: кончится война — и все будет иначе. А что изменилось? Как был я хромым придурком, так и остался! Кому я такой нужен? Может, вам? Александеру? Отцу? Матери? Или Хельке?

Матеуш не прерывал его, опустил тяжелые веки и слушал. И лишь когда Зенек умолк, он встал со стула и подошел к нему, положил руку ему на плечо:

— Так, значит, ты считаешь, что я тебя обманул, да?

Зенек молчал, тяжело дыша.

— Обманул? Ну говори! Ведь ты же хотел со мной откровенно обо всем поговорить?

Зенек кивнул головой.

— Тогда говори! — повысил голос Матеуш.

— Вы говорили, после войны… после войны будет то, будет другое…

— Разве я обещал тебе, что после войны ты станешь старостой? Или воеводой?

— Нет.

— А что я тебе обещал? Что в школу пойдешь! В школу, дурак! И теперь повторяю тебе то же самое: в Люблине открывают школы, запишись. Мы поможем тебе: и я, и Александер, и Сук. А ты отказываешься. Чего ты, собственно говоря, хочешь?

— Сам не знаю…

— Так и надо было сразу говорить! Запутался, парень, и теперь не можешь разобраться. Думаешь, тебе кто-нибудь поможет? Нет, самому придется выбираться. Помнишь, как я заставлял тебя ходить? Помнишь? Ты мне поверил и теперь ходишь, конечно, не так как другие, но ходишь. И сейчас мне поверь: твое место не в деревне. Здесь ты дармоед. Вот когда выучишься, тогда станешь человеком и тебя будут уважать. Ты же неглупый парень. Не смотри на меня косо: ты сам хотел поговорить откровенно.

— Так что же вы мне посоветуете?

— Сдать оружие, идти в школу и забыть раз и навсегда о партизанских временах. Они прошли, миновали навсегда. Теперь надо смотреть вперед.

— Забыть, говорите? Забыть… А скажите откровенно, Матеуш, сколько фашистов вы убили во время оккупации? Только честно. Здесь нас никто не услышит. Убили хотя бы одного? Ну скажите!

Зенек встал и остановился напротив старосты. Тот смотрел на него в замешательстве, подергивая ус.

— Не хотите? Тогда я вам скажу. Вы никогда не стреляли в человека. А пистолет носили напоказ. Для этой работы у вас были такие, как я, Бенек, Стах, Ломоть. А теперь вы говорите: забудь? Попробовали бы вы забыть! Вам легко: у вас есть работа, люди вас уважают. А меня в школу?

Зенек сел, вынул кисет, стал медленно скручивать козью ножку, рассыпая табак на пол.

— Я воевал не ради почестей. Я никогда о них не думал. Воевал, потому что считал, что так нужно! Как вы этого не понимаете, староста?

Наступила тишина. Тяжело ступая, Матеуш подошел к окну. С минуту он смотрел на шоссе, на проезжавшие подводы, на спешащих куда-то людей, смотрел на окружающий мир, который с рождения был его миром, и вдруг понял, что вряд ли сможет жить где-нибудь еще. Матеуш снова взглянул на Зенека, который сидел с опущенной головой и курил козью ножку, положил руку ему на плечо.

— Делай что хочешь, — сказал он тихо, не глядя на парня. — Я свое сказал. Ты взрослый человек.

* * *

Во время сенокоса в деревню начали возвращаться люди, которых война разбросала по свету. Одним из первых вернулся Бронек Боровец. Исхудавший, весь покрытый чирьями, ходил он по хатам, навещал родственников и знакомых, которых не видел несколько лет, удивлялся, как выросли и парни, и девушки: когда он покидал деревню, они были еще детьми. Бронек зашел и к Станкевичам — они приходились ему дальними родственниками. Он поздоровался за руку с мужчинами, поговорил о том о сем и вскоре ушел. На нем была довоенная солдатская конфедератка, английский мундир и немецкие сапоги с короткими голенищами. Ходил он сутулясь, не спеша.

— Ну и постарел же парень… — готова была уже всхлипнуть мать. — Ведь он же не намного старше тебя, Зенек.

И начались подсчеты, сколько лет было Бронеку, когда родилась Галина, и сколько, когда родился Зенек… Получилось, что он старше Зенека на пять лет.

Спустя несколько дней люди видели, как Бронек зашел в помещение гминной ячейки ППР. Его встретили там с распростертыми объятиями, и через несколько недель он стал секретарем ячейки вместо молодого парня с завода, который выполнял эти обязанности после гибели Вацека Михальского.

Бронек разъезжал на велосипеде по деревням гмины, агитируя людей вступать в партию, однако спустя некоторое время повятовый комитет ППР сделал ему замечание, что надо заботиться не только о количественном росте партийных рядов.

Отец Бронека, старый Боровец, был искренне огорчен политической активностью своего сына.

— Ничуть ему лагерь не прибавил ума! — ворчал он. — Как был ветрогоном, так и остался. Я-то думал, что поможет мне по хозяйству на старости лет. Здоровье у меня уже не то.

Старик шел в поле, а Бронек продолжал вертеться среди людей. И Матеуш, и Александер предупреждали его, чтобы не ходил по вечерам в одиночку или хотя бы носил с собой оружие, напоминали о судьбе Михальского, однако Бронек не придавал значения их советам. Он ездил в Люблин, раз даже в Варшаву — говорили, что к Суку, которого он знал еще с довоенных времен. Постепенно Бронек все глубже вникал в проблемы деревни, от которой был оторван столько лет. Невозмутимый и спокойный, он завоевал уважение людей, старался каждому что-то объяснить, хотя, честно говоря, сам слабо разбирался в современных событиях. Вечерами он много читал.

Он и Генек пришлись друг другу по душе.

— Генек, ты должен вступить в партию, — заявил Бронек однажды. — Парень ты умный, пригодился бы. Я, как видишь, не больно грамотный…

— А мне-то это зачем? Не нужна мне никакая партия!

— Это ты зря говоришь, каждому что-то в жизни нужно. Ты непременно должен вступить. Хочешь, я завтра принесу тебе анкету? Заполнишь, подпишешь, и все.

— Ну и что дальше?

— Как это что? Будешь членом партии…

— Это не для меня.

— Почему не для тебя?

— Я же больной, браток. А кроме того…

— Что «кроме того»?

— Я столько всего повидал в жизни… Нет, это не для меня.

— Жаль! Ты образованный человек, учился. И доклад мог бы написать, и отчет. Жаль!

А через некоторое время он предпринял настоящий штурм на Зенека, однако тот сказал, чтобы его оставили в покое. Несмотря на это Бронек все чаще заходил к Станкевичам — вроде бы и по делу, но все заметили, что он поглядывает на Бронку. Красивая была девушка! Самая красивая из всех дочерей Людвика. Она была очень похожа на Зенека: такая же, как он, черноволосая и черноглазая.

Однажды в воскресенье Бронек пригласил ее на гулянье. Она отказалась: уже обещала пойти с Весеком Уленским, который приехал из города в отпуск и поражал теперь деревню своими элегантными костюмами. Бронек походил по комнате и, не долго думая, пригласил Владку. Та согласилась. Серьезная и молчаливая, она не пользовалась успехом у парней, выполняла всю тяжелую работу по хозяйству и, наверное, уже ни о чем не мечтала. И вдруг приглашение на гулянье! Владка разволновалась. Ведь Бронек — это не первый попавшийся деревенский парень. Он старше ее, серьезный человек. А что коммунист, какое это имеет значение?

Дома Владку проводили косыми взглядами, когда, надев выходное платье, она вечером вышла с Бронеком на улицу.

— Сплошь начальство лезет в нашу семью, — заметила, смеясь, Бронка.

— Тоже мне начальство! — фыркнул отец. — Сопляк. Балаболка.

Пришел Весек. В белой рубашке и при галстуке, довольный собой, он щелкал каблуками сшитых на заказ ботинок и будто невзначай то и дело поглядывал в висевшее на стене небольшое зеркало. Красивый парень, ничего не скажешь! Однако старик Станкевич имел о нем свое мнение.

— Как это тебя, Весек, директором сделали? — спросил он. — Ведь ты даже школы не окончил!

— Теперь, Людвик, школа не нужна, другое требуется.

— Да, мир вверх тормашками перевернулся! — проворчал недовольно старик. — Когда-то директор был важным человеком. А теперь? Эх…

Бронка шла по деревне гордая, и ее провожали завистливыми взглядами из-за занавесок. Ну и везет же дочерям Станкевича! Старшая вышла замуж за секретаря гминной управы. Эта ходит с директором. Владку провожает Бронек Боровец. Счастливицы! Только вот парень у них невезучий. Снова он начал избегать людей, сидит целыми днями у реки. Кому-то он, наверное, здорово насолил, если его пытались убить. Да, не повезло парню, нечего сказать! Несколько утешившись этим соображением, бабы, повязав платки, направились к кооперативу посмотреть на гулянье.

На лугу, огороженном срубленными березками, уже танцевали. Однако большинство расположилось за накрытыми столами. Зенек сидел на берегу реки, слушал музыку и голоса танцующих. Когда наступили сумерки, он поднялся и не спеша зашагал к лугу, поглядывая на качающиеся на столбах фонари, обернутые цветной бумагой. Остановился он возле самых березок. Там его заметил Бронек. Он был слегка пьян.

— Идем, Зенек, выпьем, — сказал он, обнимая Владку, которая обмахивалась платком. — Что ты сегодня такой неразговорчивый? Будь веселее! Война окончилась. Мы живы. Просидел бы ты почти шесть лет за колючей проволокой, тогда бы знал, как наслаждаться жизнью.

Зенек не сопротивлялся, когда Бронек вел его к столу. Усевшись, он залпом выпил протянутый ему стакан водки.

Вскоре к ним присоединились Генек с Галиной. Они не танцевали — Галина была в положении, — однако на гулянье пришли, как и большинство жителей деревни. Все же какое-то развлечение! Бронек, как умел, веселил компанию. Все смеялись, только Зенек сидел мрачный. К нему подсела Владка. Дома они почти не разговаривали друг с другом. Если Зенек и разговаривал, то обычно с Бронкой, а в последнее время с Галиной.

— Что с тобой, Зенек? Плохо себя чувствуешь?

— Да нет, хорошо.

— Я уж было подумала, что-то случилось, какой-то ты сегодня кислый.

— А тебе хорошо?

— Хорошо.

— Ну тогда радуйся и не приставай ко мне. Мне-то чему радоваться? Может быть, пойти и станцевать, а?

Владка вернулась к Бронеку.

— Что с ним? — кивнул он головой в сторону Зенека.

— А я знаю?..

— Он что, всегда такой?

— Почти.

— Бедняга! — сказал Бронек серьезно и на минуту задумался.

— Ну пей! — Генек пил редко, но, выпив, становился разговорчивым и веселым. — Пей, большевик! — И он чокнулся с Бронеком. — Хватит думать, хватит, тоже мне спаситель нашелся!

Выпил и Зенек. Когда все пошли танцевать, он встал и берегом реки вернулся домой. Однако спать ему не хотелось. Он уселся на скамейку под черемухой и просидел там до утра, время от времени погружаясь в дремоту — его убаюкивала долетавшая с луга музыка. Потом Зенек просыпался и смотрел на мерцавшие в небе звезды. Когда какая-нибудь из них падала, он задумывался: не его ли это звезда?

Подошли Бронка с Весеком, долго стояли у изгороди и целовались. Зенек слышал их шепот. Он не любил Весека и злился на Бронку за то, что она так нежничает с ним.

Вскоре они направились к реке. Он проводил взглядом их силуэты, темневшие на фоне уже светлеющего неба.

Зенек снова задремал. Его разбудили голоса возвращавшихся с гулянья людей. Он тяжело поднялся и пошел к реке. Дойдя до кустов, вдруг остановился: Бронка и Весек! До него доносилось их прерывистое дыхание… Зенек вернулся к дому и снова уселся на скамейку. Случайно увиденная картина все еще стояла у него перед глазами. В свете утренней зари он отчетливо видел смуглые упругие бедра сестры…

Он снова направился к реке и встретил их на полпути.

— С гулянья? — спросил Зенек.

— Да, — ответил Весек. — А ты куда так рано?

— Пойду немного проветрюсь. Вечером выпил. С непривычки голова болит.

Они зашагали к дому. Зенек обернулся: они шли, тесно прижавшись друг к другу. Ему стадо грустно. Он сидел и смотрел, на противоположный берег реки. Там, на невидимом сейчас в тумане лугу, он гулял когда-то с Иренкой…

Вернувшись с реки, Зенек, застал под черемухой Бронека и Владку.

— Что за ранняя пташка?! — удивился Бронек. — Присаживайся! Объясни Владке, что я не такой уж старый.

— А я этого и не говорила, — возразила девушка.

— Ну, юнцом тебя, Бронек, не назовешь. Ты старше меня, а мне уже скоро тридцать стукнет.

— А я, дружище, почти шесть лет просидел за колючей проволокой, света божьего не видел. Если эти годы отнять, то получится, что я моложе тебя! — шумно засмеялся тот. — А Владка ничего не хочет слышать, заладила: старый и старый.

— Тоже мне молоденькая! — покосился Зенек на сестру. — Ну, пойду спать. Спокойной ночи. Когда договоритесь, не забудьте пригласить меня на свадьбу. Танцевать не танцую, но выпить не откажусь.

* * *

Бронек начал чуть ли не каждый вечер приходить к Владке. Отцу не нравились эти ухаживания. Недовольна была и мать. Зато Зенек питал к секретарю ячейки искреннюю симпатию, на удивление старикам, подолгу разговаривал с ним, расспрашивал о делах.

Однажды вечером проводил его до ворот дома:

— Бронек, это, конечно, твое дело, но пистолет ты должен носить с собой.

— А зачем он мне?

— Как это зачем? Не слышал, что ли, что в деревнях творится? Скольких пепеэровцев убили! Взять хотя бы Михальского.

— А чем мне поможет пистолет? Если захотят, все равно из-за угла ухлопают.

— С пистолетом все же безопаснее. Ты же знаешь, они и сюда наведываются. Ведь рыжий Бенек у них.

— Откуда ты знаешь?

— Он приходил ко мне несколько раз.

— Зачем?

— Уговаривал, чтобы я присоединился к ним.

— А почему он именно к тебе пришел?

Зенек отвел глаза:

— Так, по старой дружбе. Вместе работали при немцах.

— Слушай, Зенек, если он придет к тебе еще раз, то сделай вид, что ты согласен. Может быть, удастся проникнуть в банду и разделаться с ними раз и навсегда.

— Нет, они ко мне больше не придут. А если и придут, то не затем, чтобы уговаривать меня вступить в их отряд.

— Не поладили?

— Было дело. А ты пойди к Александеру, пусть даст тебе какую-нибудь пушку. Сделай это ради меня.

— Ну, если ты так хочешь, попрошу. Только зачем зря оттягивать карманы?

* * *

А на следующий день в Бронека стреляли. Его подкараулили ночью возле хаты. Он несколько раз выстрелил в нападающих из нагана и спугнул их: они не ожидали, что он будет вооружен.

Вечером Бронек пришел к Станкевичам.

— Ты знал об этом? — спросил он Зенека.

— Нет.

— Александер мне сказал, что ты не сдал оружия. Видимо, у тебя с ними есть какие-то общие делишки…

— Нет. Ведь весной они хотели убить меня, разве ты не слышал?

После этого разговора Бронек начал избегать его. Зенек болезненно переживал это. «Это за мою-то заботу, — думал он. — За то, что я чуть ли не силой всучил ему пистолет! А он теперь поглядывает на меня подозрительно! Черт с ним! Теперь, даже если ему башку оторвут, я и пальцем не шевельну».

Владка не обращала внимания на ворчание родителей и брата, ходила грустная, когда Бронека не было, и моментально преображалась, как только видела его светло-русую голову.

— Не надо ему вашей земли и имущества, — отвечала она родителям, когда те говорили, что Боровцы — бедняки. — Проживет и без них.

— Если останется жив, — вмешался Зенек.

— А почему бы и нет? Ты, что ли, убьешь его, изверг?

Глаза его сделались страшными. Он тяжело поднялся и, подойдя к девушке, ударил ее по лицу. Она пошатнулась. Зенек ударил еще раз. Владка выбежала в кухню. Загремела посуда.

— Изверг! — снова крикнула она, повернувшись к брату.

Бросившись следом, он схватил ее за волосы, ударил головой о стену. Старики сидели невозмутимо, опустив глаза.

— Довольно, Зенек, — вмешался наконец Станкевич и, подойдя к дочери, прошипел ей прямо в ухо: — Можешь путаться с кем хочешь, только не в моей хате. Пепеэровца в доме не потерплю! Хочешь выйти за него замуж — выходи! Но тогда убирайся из дома! Не смей из-за него оскорблять брата!

Владка смотрела на отца широко раскрытыми глазами, не в силах выдавить из себя даже звука.

— Вы… вы… — прошептала она наконец. Потом убежала в комнату и, сидя в темноте, долго плакала.

Зенек вышел во двор. Он думал о том, что произошло. Какого черта все лезут в его дела? Каждый хочет поучать, каждый советует, только ничего умного от них он пока не услышал. Взять хотя бы Бронека. Ведь Зенек любил его и даже был готов сцепиться из-за него со стариками. А тот все время его в чем-то подозревает. Почему? Изверг, сказала Владка. А ведь он воевал, крест получил и звание сержанта. Правда, теперь все это не имеет значения… Хелька, пожалуй, права, надо отсюда уехать. Уехать туда, где его не знают. Начать жизнь сначала. Раз уж родная сестра так говорит, так чего ждать от чужих?

Он до поздней ночи слонялся по двору. Бронек в тот день не пришел, не пришел и на следующий. Владка ходила с опухшим от слез лицом, не глядела на брата и не разговаривала с ним. Он делал вид, что тоже не обращает на нее внимания, но на самом деле ему не раз хотелось подойти к ней и сказать, что все это нелепое недоразумение. Зенек хотел попросить ее передать Бронеку, что он относится к нему доброжелательно и не имеет ничего общего с теми, из леса. Однако проходили дни, а он все не решался поговорить с сестрой.

Зенек снова зачастил к реке, сидел на берегу и смотрел на конское кладбище, на карликовые, растущие на песке сосенки, на зеленые грядки картошки и лоскутки лугов, на золотящиеся поля созревающей ржи, на рощу, за которой раскинулся невидимый отсюда Друч. Неужели придется покинуть эти места, сдать оружие, купленное ценой собственной крови, и уйти к чужим людям?

Он оглянулся. Вдали среди деревьев и кустарников чернели и белели стены деревенских домов. Его родная деревня! Он знал здесь каждый дом, каждую тропинку и уголок, знал все. А там? Там ему придется начинать все заново. Правда, рядом с ним будет Хелька. Но сможет ли она заменить ему деревню и реку, людей, семью, оружие и воспоминания? Действительно ли она любит его?

Он лег на спину и уставился на плывущие в небе облака.

* * *

Во время жатвы Александера сняли с должности коменданта милиции. Вместе с ним уволили еще двоих ребят. На его место прислали из Люблина старшего сержанта Бараньского, здоровенного парня, говорящего с виденским акцентом. Александер был очень расстроен. Людям он объяснял, что сам отказался от должности, потому что запустил хозяйство, однако успокоиться не мог. Значит, ему не доверяют? А ведь он так старался! Его гмина была одной из самых спокойных в повяте. А что банды орудовали в этих местах, так где они только не орудовали! Если уж войско и органы госбезопасности не могут с ними справиться, то что может сделать он с шестью милиционерами?

Новый комендант оказался неплохим человеком. Он частенько заглядывал к Александеру, смущенно объяснял, что вовсе не стремился занять этот пост, что его назначили, а ему было неплохо и на прежней службе, расспрашивал своего предшественника о делах в районе. Александер не скупился на советы, охотно делился информацией. Однажды Бараньский спросил его:

— А кто такой молодой Станкевич?

— Мой бывший солдат. Калека. Очень смелый человек.

— Говорят, что он прячет оружие?

— Кто вам наговорил таких глупостей? Зачем ему оружие?

Вечером Александер пошел к Станкевичам и возле дома встретил Зенека:

— Зенек, новый комендант расспрашивал о тебе, интересовался, есть ли у тебя оружие. Я теперь тебе ничем помочь не смогу. Смотри не влипни опять в какую-нибудь историю.

Зенек молча выслушал его.

— Постараюсь…

Однажды после партийного собрания секретарь ячейки ППР попросил нового коменданта остаться.

— Вы знаете молодого Станкевича, комендант?

— Слышал кое-что о нем. Говорят, придурок и калека.

— Не такой уж он придурок, как людям кажется. Присмотрись к нему. У него оружие, и он якшается с бандой.

— Э-э-э… — протянул с сомнением старший сержант. — Зачем ему оружие? Мало ему, что ли, войны?

— Не знаю. Я располагаю такой информацией, и ее надо проверить.

— Понаблюдаю, только мне неловко как-то. Мой предшественник говорил…

— Ваш предшественник был его командиром. Они здесь все хорошо знают друг друга. А почему сняли вашего предшественника, вам не говорили?

— Нет.

— Вот видите! Если бы к нему не было претензий, не сняли бы.

— Это верно, — согласился Бараньский.

* * *

В воскресенье приехала Хелька. Как и в прошлый раз, остановилась у Щежаев. Они с Зенеком пошли к реке днем, на глазах у всех. Эта весть моментально облетела деревню. Людвик проводил их тяжелым взглядом, подумав немного, тоже зашагал к реке. Не успели они присесть, как он встал перед ними:

— День добрый.

— День добрый, пан Людвик! — улыбаясь, вскочила с земли Хелька. — Вот, соскучилась по вас и приехала.

— По мне?

— По вас тоже. Вообще по деревне. Ведь я прожила здесь несколько лет.

— Ну да, — неохотно согласился Людвик.

Зенек не поднимал глаз. Он не знал, чего хочет отец, зачем он сюда пришел. Что не с добром, в этом Зенек был уверен.

— Ну, что нового в Люблине? — продолжал разговор Станкевич.

— Да так, ничего особенного. Живем помаленьку.

— А к себе в Силезию не собираетесь?

— Да, собственно говоря, мне туда и ехать незачем. Отца нет в живых, матери тоже…

— И матери?

— Да, Кароль писал… Погибла в концлагере. Замучили ее… — Слезы навернулись Хельке на глаза.

— Так, значит, вы теперь одна?

— Есть еще дальняя родня.

— Дальняя родня — это уже не то.

Он вынул кисет, свернул козью ножку, закурил, не предлагая сыну. Долго смотрел на поднимавшуюся вверх струйку дыма, думал о чем-то и молчал. Наконец поднялся:

— Ну я, пожалуй, пойду. Не буду вам мешать. У вас есть о чем поговорить.

— А вы нам не мешаете, пан Людвик. Посидите с нами. У нас нет от вас никаких секретов.

— И вы это мне говорите? Разве я сам не был молодым и не знаю, как это бывает? Когда наговоритесь, заходите в хату.

Зенек обомлел.

Вечером они сидели за столом и не знали, о чем говорить. Сестры косились на Хельку. Мать то и дело бросала любопытные взгляды в сторону мужа, который расспрашивал девушку о ее жизни и при этом поглядывал на хмурого и упорно молчавшего Зенека. И только когда женщины вышли из комнаты, отец обратился к молодым с вопросом, которого они никак не ожидали:

— Так что вы решили? Жениться будете или как?

Они растерянно переглянулись. Зенек пожал плечами. Ему никогда не приходило в голову жениться на Хельке. Правда, они строили разные планы, говорили о том, как вместе уедут, но чтобы жениться… Хелька поиграла немного бахромой скатерти, а потом спокойно заявила:

— Я готова хоть сегодня идти под венец, только Зенек, никак не может решиться.

Старик бросил на нее быстрый взгляд:

— А может быть, он прав? Ну женитесь, а что потом? Ты же видишь, какой он.

— Я его не первый день знаю.

— Это верно. Но знаешь ли ты его по-настоящему?

— Поговорим о чем-нибудь другом, — вмешался Зенек. — Вы, отец, обо мне не беспокойтесь. Я уже взрослый и как-нибудь сам решу.

— А я ничего не говорю, — согласился Станкевич. — Только пора бы тебе обзавестись семьей. Прежнее время, сынок, кончилось, и дай бог, чтобы больше не вернулось. Надо серьезно подумать о жизни. Я жену тебе выбирать не буду. Если Хеля согласна выйти за тебя, бери ее — и живете. Даст бог здоровья — помогу.

Старик поднялся и вышел. Девушка повернулась к Зенеку:

— Вот видишь! Все отлично складывается. Отец согласен.

— Я в его согласии не нуждаюсь. Думаешь, если бы он был против, это бы меня остановило? Только я не женюсь.

— Почему?

— Не хочу, и все!

— Ведь не собираешься же ты всю жизнь жить один?

— А почему один? А ты?

— Я тоже хочу устроить свою жизнь. Хочу иметь мужа, как и все.

— Тогда ищи себе другого. Каждый берется за меня решать! Хватит!

Он обхватил голову руками, уставился на лежащую на столе скатерть. Хелька молча гладила его волосы, потом тихо заговорила срывающимся от слез голосом:

— Ты недобрый, Зенек. Несправедливый. Разве я чем-то обидела тебя? Я делаю все, что ты хочешь. А ты? Что ты для меня делаешь?

Он поднял голову, внимательно посмотрел на нее:

— Я знаю, Хеля. Но что я могу поделать, если я такой?.. Это не моя вина. Именно потому, что ты ко мне добра, я не хочу, чтобы ты была несчастна из-за меня.

Она тихо плакала, слезы катились по ее лицу. Правильно ли он поступил? Может быть, надо было согласиться? А если она решилась на это из сострадания? Если потом пожалеет, что вышла замуж за калеку? Если не сможет смотреть без отвращения на его изуродованную ногу? Если найдет себе другого, здорового? Что тогда? Тогда ему останется только метаться в бессильной злобе и выть, как собака.

Он взглянул на Хельку. Она сидела неподвижно, глядя в стену, щеки ее были мокрыми от слез. Ему стало жаль ее, захотелось сказать ей что-нибудь приятное, но, как назло, нужные слова не приходили в голову.

Он робко погладил ее руку. Будто бы только того и ожидая, она снова разрыдалась.

— Скажи, что все это неправда! Скажи! — просила она сквозь слезы.

— Супружество — это серьезная вещь, — сказал он после некоторой паузы. — Давай еще подумаем, подождем немного. Пусть все уляжется. Подождем, Хеля. Не такие уж мы старые.

* * *

Ночью Зенека разбудила стрельба. Все вскочили и начали поспешно натягивать на себя одежду. Зенек заковылял к сараю, вытащил из тайника автомат. Пистолет с того страшного дня, когда ломились в их дом, он всегда носил с собой. Прислушиваясь к стрельбе, Зенек отчетливо различал грохот гранат. Стреляли в районе Братова, и стрельба все усиливалась. Снова загрохотали гранаты. Отец, услышав гул моторов, вышел на дорогу.

— По шоссе идут автомашины с солдатами, — сказал он, вернувшись. — Стреляют, наверное, где-то возле Братова или в самом Братове. Там многие не сдали оружия… — Он присел возле сына я взглянул на автомат, который тот положил себе на колени. — Ты тоже не сдал… Как бы не было из-за этого неприятностей…

Зенек молчал. Ребят из Братова он знал с оккупации, слышал, что те, кто не сдал оружие, вошли в отряд, сформированный Гусаром. Поговаривали, что Михальского убили именно они. Зенек в это не особенно верил. Но ведь кто-то стрелял в секретаря ячейки, кто-то стрелял и в Матеуша, и в Бронека… Он поднялся и спрятал оружие, потом вышел на дорогу.

— Куда идешь? — спросил шагавший рядом отец.

— К Бронеку. Может быть, удастся что-нибудь разузнать.

— Не ходи к нему. Он волком на тебя смотрит. Как бы чего не вышло.

— А что он мне может сделать?

Бронека он нашел во дворе. Как и все, тот стоял и прислушивался к стрельбе. Неохотно протянул руку молодому Станкевичу.

— Что там такое, Бронек? — спросил Зенек, показывая толовой в сторону, откуда доносилась стрельба.

— Не знаю. Наверное, твои сражаются с солдатами.

— Какие еще «мои»?

— А ты что, не знаешь?

— Нет у меня никаких «своих». Для меня все одинаковы. Что ты ко мне прицепился?

Бронек не ответил. Они молча стояли рядом, вслушиваясь в грохотавшую ночь. На шоссе снова послышался гул автомашин.

— Войска едут, — заметил Зенек.

— Пожалуй, дадут им прикурить…

— Это, наверное, Гусар со своими.

— А ты откуда знаешь? — Бронек резко повернулся к нему.

— Ведь он не сдал оружие. Это, вероятно, его работа… И Михальский, и Матеуш, и ты…

— Откуда ты знаешь? — Он так и впился глазами в лицо Зенека. — Откуда?

— Я только догадываюсь. Я ведь знаю, кто не сдал оружия.

— Ты тоже не сдал.

Зенек колебался всего лишь миг:

— Не сдал. Но по другой причине. Если бы ты меня выслушал, то, может быть, и понял бы. Тебя здесь всю войну не было, поэтому ты многого не понимаешь.

— Почему ты избил Владку?

— Потому что она меня оскорбила. Извергом назвала. Никто не смеет упрекнуть меня в том, что я когда-нибудь поднял руку на невинного человека. А ты ведь знаешь, что здесь было.

— Да…

— Помнишь, как до войны все меня называли придурком? Помнишь?

— Помню.

— С тех пор многое изменилось. Я воевал, был ранен под Дручем, слышал?

Бронек молча кивнул головой. В стороне Братова снова усилилась стрельба, загрохотали гранаты.

— Крест мне дали, звание сержанта… И вот опять придурок? Ты тоже настроен против меня? А почему? Что я тебе плохого сделал? — И добавил тише! — Ты мне даже понравился… и я бы тебя поддержал перед отцом.

— При чем здесь старик? Если Владка согласится, то ему-то какое дело? Теперь уж не те времена…

— А какие?

Бронек подозрительно взглянул на Хромого.

— Какие, скажи? — повторил серьезно Зенек. — Я ни черта в этом не смыслю. При немцах все было ясно: здесь немцы, там свои. Служишь немцам — получай пулю в лоб. А теперь? И здесь и там поляки. Эти в тех стреляют, а те — в этих. Ну, например, там, — показал он в ту сторону, где стреляли. — Ведь солдаты — это поляки, и парни Гусара — тоже поляки. Слушаешь одного — выходит, что он прав, слушаешь другого — получается, что и тот прав. А Гусар — боевой парень. Если бы ты видел, как он брал Друч! Говоришь, другие времена… А какие?

Бронек пристально смотрел на него. Вряд ли этот парень притворяется. Он спрашивает серьезно. Однако Бронек ничего не мог ему объяснить. Он знал только, что прав. Но как доказать свою правоту этому парню?

— Поговорим в другой раз. Этого в двух словах не объяснишь. Это серьезное дело, Зенек. Но оружие ты должен сдать.

— Можешь сообщить куда следует, но я оружия не сдам. Оно может еще и тебе пригодиться, не забывай о Михальском.

* * *

Войско окружило отряд Гусара в Братове. Самого его накрыли в родной деревне, куда он иногда приходил. Он защищался отчаянно, хотя превосходство войска было подавляющим. Стрельба продолжалась до утра, однако Гусару удалось скрыться. Исчезли также Бенек и еще несколько человек. Их не оказалось ни среди убитых, ни среди захваченных. Пленных отправили в Люблин. Затем по окрестным деревням начали разъезжать работники органов госбезопасности и милиции, арестовывали тех, кто помогал банде. Из их деревни взяли Владека Малевского за то, что он якобы поддерживал связь с бандитами. У него нашли пистолет, хотя он сдавал оружие вместе с Матеушем. Допрашивали и старосту, вызвали в Люблин, на Спокойную улицу, однако быстро отпустили. Домой он вернулся каким-то подавленным, слушал людей рассеянно и несколько раз без всякой причины накричал на Генека.

* * *

Тогда же к Зенеку снова явился рыжий Бенек, вызвал его во двор. Несколько минут они стояли друг против друга, как нахохлившиеся петухи. Зенек сжимал в ладони рукоятку парабеллума, Бенек тоже не вынимал руки из кармана. В бледном свете луны они мерили друг друга взглядом, будто каждый хотел разгадать мысли другого.

— Пришел убить меня? — спросил наконец Зенек.

— Не пори чепухи! — шепотом ответил Рыжий. — Я пришел за помощью.

— Ко мне?

— А к кому же еще идти?

— К тем, кто приказал тебе стрелять в меня. Убирайся отсюда, гад, а то пущу тебе пулю в лоб! — Он выхватил из кармана пистолет.

Бенек даже не вздрогнул. Он стоял, широко расставив ноги, слегка наклонив свою огненно-рыжую голову, и смотрел на Зенека в упор:

— Послушай, Зенек, потом делай со мной что хочешь, а сейчас помоги. Они преследуют нас по пятам!

— Пусть преследуют! Мне-то какое дело?

— Это не мы в тебя стреляли, а Каспшак!

— Какой еще Каспшак?

— Не помнишь? Мельник. У него тоже отряд, только они не ушли в лес, как мы. Мы — другое дело, мы боремся только с коммуной, если и стреляем, то только в предателей — в пепеэровцев.

— А в Матеуша?..

— В Матеуша стреляли люди Каспшака, а не мы!

— Все вы хороши! Чего ты хочешь от меня?

— Чтобы ты меня спрятал на какое-то время. У тебя искать не будут: зять служит в гминной управе, секретарь ячейки ходит к твоей сестре. Пережду пару дней, а потом Гусар что-нибудь придумает. У нас еще остались люди.

Зенек смотрел на него исподлобья:

— А почему ты пришел именно ко мне?

— Потому что считаю тебя единственным другом. Вместе воевали. Не к Малевским же мне идти?

— Почему бы и нет? Ведь они вам помогали. Владека посадили — пистолет нашли. Иди к ним.

— Не пойду. Один раз у них побывал и больше не пойду.

— А помнишь, как ты мечтал стать офицером?

— И стану! Как только прогоним отсюда Советы…

— Кто прогонит? Ты? Гусар? Забыл о Братове?

— Там мы были одни. Но как только выступит Америка, Англия…

— Как в тридцать девятом?

— Что в тридцать девятом?

— Здорово они тогда нам помогли, правда?

— Ты, Зенек, ничего не понимаешь. Будет новая война. Америка и Англия выступят против Советов. Тогда мы возьмем верх.

— Тебе еще не надоело воевать?

— А разве это от меня зависит? Так спрячешь меня?

— Нет! — Зенек сказал это твердо, глядя ему прямо в глаза. — Потому что ты мразь. Стреляешь из-за угла в беззащитных людей.

— А разве ты не стрелял?

— Стрелял. Но тогда это было нужно. Теперь — другое дело. Убирайся!

— И теперь нужно. Коммуна — такой же враг.

— Твой враг? Боишься, чтобы у тебя имение не отобрали, голодранец?

Рыжий выхватил пистолет, однако Зенек опередил его, приставил ему дуло к груди:

— Спокойно! Ты же знаешь, что я стреляю лучше. Но ты был моим товарищем. Вместе воевали…

— Вот именно!

— Что «вот именно»? Поскольку ты был моим товарищем, я не отведу тебя в милицейский участок. Теперь убирайся и больше не приходи. А если тебе взбредет в голову меня убить, то помни, что я стреляю лучше. Ну, двигай отсюда! — Зенек подтолкнул его дулом пистолета в направлении ворот. — Иди берегом реки, а то кто-нибудь может тебя увидеть.

* * *

Вечером Зенек снова пошел к Бронеку. Они уселись на лавочку перед домом.

— Чего тебе? — спросил неприязненно Бронек.

— Когда-то ты обещал, что объяснишь мне кое-что.

— Тебе что, приспичило?

— Да. У меня был Бенек.

— Рыжий?

— Да. Он у Гусара. Просил, чтобы я его спрятал. Их преследуют органы госбезопасности.

— Ну и что? — насторожился Бронек.

Зенек прислонился к стене хаты и уставился в небо:

— Я его прогнал.

— Почему? Надо было задержать его и вызвать милицию.

— Мы месте воевали…

— Но он сейчас в банде. Он твой враг.

— Это его дело. Да и какой он мне враг! Я же не коммунист, а он говорит, что они борются только с коммуной.

— Тогда на кой черт ты рассказал об этом мне? Я же могу пойти и сообщить кому надо, что ты помог бандиту.

— Во-первых, я ничем ему не помог, а во-вторых, для меня он не бандит, а товарищ. Товарищ по оружию. — Он говорил не спеша, спокойно, тихо, не глядя на Бронека. — А пришел я к тебе, чтобы ты не думал, если что-нибудь со мной случится, что я был с ними заодно. Совесть моя чиста. Но живым я им не дамся. Бенек — человек мстительный.

— Ты должен сообщить в милицию.

— Нет.

— Как хочешь…

— Ты обещал объяснить мне, что происходит. Бенек говорит, что Америка и Англия готовятся выступить против Советов. Это правда?

— Глупости!

— Тогда чего же те, в лесу, ждут?

— Пойми, парень, это революция…

— Революция?

— Да! Мы экспроприировали помещиков и капиталистов, а они никак не могут с этим примириться, сопротивляются…

— А Бенек кто, помещик или капиталист?

— Ты все прекрасно понимаешь! Именно такие дураки, как он, рискуют из-за них головой.

— Бенек не дурак. Это люди ославили его придурком, как и меня. Бенек сказал, что будет война, что Советы получат по шее и тогда они, лесные, возьмут верх. Это правда?

— Никакой войны не будет…

Бронек говорил взволнованно. Он рассказал о классовой борьбе, о политике партии, о земельной реформе, о национализации промышленности.

Зенек слушал его, не прерывая, по-прежнему уставившись в небо и качая головой. Бронек жестикулировал, обращался к нему с вопросами, но не получал ответа.

— Все это для меня чересчур умно, Бронек, — отозвался наконец Зенек. — А ты-то хоть понимаешь, что происходит?

— Как тебе сказать… Понимаю, что идет борьба за справедливость.

— Ну ладно. Когда ты сделаешь предложение Владке? Девка ждет не дождется.

— Не горит.

— Твое дело. Когда у тебя будет время, скажи — забегу. Может быть, еще что-нибудь интересное расскажешь. Гусар — это тебе не книжные премудрости, его можно и пощупать. Пистолет носишь?

— Ношу.

— Я тоже. В случае чего помогу. Ты же почти мой зять.

* * *

Осенью стало заметно, что Бронка беременна. Мать отхлестала ее по щекам, отец осыпал бранью. Спрашивали от кого — не сказала. Упорно молчала.

— Я же тебе говорил: как бы не пришлось нянчить… — заметил Зенек, когда они остались вдвоем. — Женится он на тебе?

Бронка расплакалась:

— Не знаю. Он сейчас где-то на западных землях.

— Напиши ему. Поженитесь — и все будет хорошо. Старики успокоятся. Иначе они всю жизнь тебе отравят.

Бронка, не переставая плакать, кивнула головой. Зенек присел на порог. Ему было жалко сестру, но он не знал, чем ей помочь.

— Надо было сразу сказать. Нашли бы какой-нибудь выход. Можно было поехать в Люблин, к Хельке. Там есть доктора, что-нибудь сделали бы.

— Стыдно было.

Он вспомнил ее голые бедра там, у реки.

— А ему обязательно напиши. Если он начнет увиливать, я сам к нему поеду. Тогда пожалеет.

Он подошел к сестре и неожиданно погладил ее по голове. Та заплакала еще громче.

Весек не ответил на письмо Бронки. Не ответил и на второе. Она ходила с покрасневшими от слез глазами, пряталась по углам, избегала людей и разговаривала только с братом. Зенек как мог утешал ее, однако он плохо разбирался в этих женских делах.

— Директор, черт побери! — ворчал он. — Сделал девке ребенка, а теперь в кусты! Подожди, попадись только в мои руки!

Однажды, когда отец заорал на Бронку, Зенек встал со скамьи и подошел к старику.

— Не кричите на нее, — сказал он спокойно.

— А твое-то какое дело? Тоже мне защитник нашелся! — рассердился старик. — На мою голову позор, а не на твою!

— На ее, — показал Зенек на сестру, — на ее голову! Она и так уже сыта им по горло. Хватит ее ругать.

— Это почему же?

— А потому!.. — крикнул вдруг он, глядя на отца сузившимися от злости глазами.

Старик бросился было на него, но одумался, тяжело опустился на скамью:

— Да, нечего сказать, дождался радости от детей! Таким тоном разговаривать с отцом… Одна ребенка себе нагуляла…

— Не говорите так, отец! Она не первая и не последняя. А позор не только на вашу голову, но и на мою.

В это время пришло известие, что Стах Франчук в последний день войны потерял на фронте ногу. Теперь он лежал в госпитале в Быдгоще. Иренка ходила заплаканная. Мать Франчука не показывалась на улице.

На второй день рождества Бронек Боровец сделал предложение Владке. Родители были в растерянности Старик Станкевич не знал, что ответить Бронеку. Мать беспомощно смотрела на него. Поэтому всю инициативу взял в свои руки Зенек.

— Хочешь за него замуж? — спросил он сестру.

Она уставилась на него в замешательстве. Отвечать брату? Он старше ее, это верно, но ведь в доме есть отец и мать. Бронка вопросительно взглянула на отца, потом перевела взгляд на мать. Оба сидели с каменными лицами.

— Вы что-нибудь имеете против меня? — спросил спокойно Боровец.

Старик замялся.

— Как бы тебе сказать… — начал он нерешительно. — Мы тебя знаем с детских лет… ничего против тебя не имеем… Только время нынче ненадежное…

— Почему ненадежное?

— Все говорят, что так долго не продержится…

— Глупости!

— В таком случае все решено, — вмешался Зенек. — Против него вы ничего не имеете, Владка согласна, — значит, не о чем больше и говорить. Объявляйте о помолвке и играйте свадьбу.

Молодые с признательностью взглянули на него. Старик озадаченно крутил ус.

— Так… — начал Бронек. — Только венчаться в костеле не будем.

— Как так? — Старики словно по команде повернулись к нему.

— Зарегистрируем в гмине гражданский брак… — Он смотрел на них спокойно, не опуская глаз.

— Как же так? Без венца? — Мать даже всплеснула руками. — Не позволю, чтобы моя дочь без венца…

— Мы ничего против тебя не имеем, — перебил ее старик. — Женитесь, хотя не знаю, будет ли она с тобой счастлива: времена сейчас ненадежные. Но без венчания в костеле не согласны! Либо вы обвенчаетесь, либо не отдадим Владки!

— А почему вы решаете за Владку? Она уже совершеннолетняя, может делать что хочет. — Бронек повысил голос: — Корову, что ли, продаете? Отдадим, не отдадим… Я хотел по-хорошему договориться с вами обо всем, как с родителями. А если нет, то сделаем все сами, без вас.

— Боже мой! — охнула мать.

Владка сидела вся красная, не отрывая глаз от пола.

— А ты что скажешь на это? — спросил ее шепотом брат.

— Я все равно согласна, — ответила Владка шепотом.

— Ну, говорить, кажется, больше не о чем! — прервал Зенек оханье матери и кряхтенье отца. — Ты, Владка, согласна выйти за него без церковного брака? — громко спросил он.

— Да.

Мать заплакала, отец что-то бормотал себе под нос.

— Владку я заберу к себе, — сказал, поднимаясь, Бронек. — От вас мне ничего не надо. Дадите ей какую-нибудь перину — хорошо, нет — и так как-нибудь перебьемся. Свадьбу сыграем через две недели, в субботу. Приглашаю.

Он пожал руку мужчинам и вышел. Старики долго еще сидели молча.

Владка соглашалась на все, что предлагал Бронек, однако ей было чего-то жаль. Жаль всего того, что уже вошло в традицию: может быть, фаты, торжественной музыки органа?

* * *

В хате снова воцарилась тяжелая атмосфера. Беременная Бронка, Владка, согласившаяся выйти замуж за пепеэровца без венчания, хромой Зенек…

Старик Станкевич временами оставлял работу и глубоко задумывался. Слишком много забот свалилось сразу на его голову. Он не знал, что делать. Пригрозить дочери лишением наследства? Но ведь Бронек ясно сказал, что им ничего не нужно, и Владка с ним согласилась. Или выгнать из дома ту, вторую, с животом? И что дальше? Остаться с хромым угрюмым сыном, который все меньше считается с его мнением? Сейчас другое время, объясняли ему. Для него это время оказалось трудным, непонятным, жестоким. Всю жизнь он тяжело трудился, воспитывал как мог детей и мечтал, что на старости лет кто-нибудь из них приютит его у себя. А тут на тебе! Остался только Зенек, единственный сын, который все еще живет воспоминаниями об оккупации и хранит в тайнике автомат. Генек, говорят, снюхался с коммунистами. Соседи уже несколько раз язвительно спрашивали Людвика, когда и он запишется в ППР.

* * *

Брак регистрировал Генек. Такую церемонию он проводил впервые и поэтому особенно тщательно готовился к ней, тем более что он должен был регистрировать брак собственной свояченицы с самим секретарем ячейки.

Его голос слегка дрожал, когда он произносил заученный заранее текст. Генек с некоторым беспокойством смотрел на побледневшую Владку и угрюмого Бронека: будто бы и не на свадьбе… Выражения лиц немногочисленных гостей тоже были далеко не праздничными.

Свидетелями стали Зенек и кузина Бронека Стефа, которая училась в гимназии в Люблине. Из гостей пришли Матеуш, комендант милиции Бараньский, несколько друзей и Бронка. Не было ни стариков Станкевичей, ни Боровцев.

Затем запорошенными снегом тропинками направились к хате жениха, поели, выпили и вечером разошлись. Владка осталась, ежась под враждебными взглядами свекра и свекрови.

Родители Бронека демонстративно не разговаривали с невесткой. Впрочем, они ее и не считали невесткой — без венчания-то!

Владка слонялась по хате, не зная, за что взяться. Старуха со злостью вырвала у нее помойное ведро, когда она захотела помочь по хозяйству. Владка с нетерпением ждала Бронека, а когда старики уснули, долго плакала и жаловалась мужу.

— Ничего, Владя, — говорил он, гладя ее по голове. — Проживем как-нибудь.

К родителям она не заходила — боялась встречи с хмурым отцом и плачущей матерью. Навещала иногда Галину. Сестра не упрекала ее, но Владка чувствовала, что и она не одобряет ее решения.

Однажды она встретила на дороге Зенека и, притоптывая на морозе, долго разговаривала с ним. Он утешал ее, уверял, что все уладится, старики одумаются.

— Помнишь, как было со мной? Все уже поставили на мне крест, сделали из меня придурка. А потом все переменилось. Так и с тобой будет. Не переживай! Бронек о тебе заботится?

Она кивнула головой.

— Это самое главное. А об остальном не беспокойся, все как-нибудь уладится. Бронке еще хуже. Тот подлец ни слова ей не ответил. Она вся извелась, как бы не сделала чего-нибудь с собой. Может быть, ты с ней поговоришь? Женщине всегда удобнее.

— Когда гуляла с ним, меня не спрашивала.

— А ты, встречаясь с Бронеком, девицей осталась? Думаешь, я ничего не знаю? — Владка залилась румянцем. — Поговори с ней. А я займусь Весеком.

— Зачем? Если он не захочет, все равно не женится. Оставь его в покое. Многие вырастили детей в одиночку, и она справится. Надо было раньше думать!

— Конечно, но раз уж так получилось, надо ей помочь.

— А чем ты ей поможешь? Ты сам нуждаешься в помощи. Что у тебя с Хелькой? Почему она больше не приезжает. Поссорились?

— Да нет, как-то так получается. Она очень занята. Торгует, ездит на западные земли, в Варшаву…

Зенек избегал взгляда сестры. Ему не хотелось признаваться, что после того памятного приезда летом в их отношениях с Хелькой появился холодок. Случались минуты, когда им не о чем было говорить. Хельке было непонятно упорство Зенека. Она считала, что теперь, когда война кончилась, когда жизнь вошла в прежнюю колею, не время мучиться надуманными проблемами, забивать себе голову прошлым. Живая и энергичная, она не могла понять постоянно во всем сомневающегося парня.

* * *

Ранней весной снова активизировались банды. В Духачеве, расположенном в десяти километрах от их деревни, убили двух ормовцев[7]. В Шолаях исчез пепеэровец, даже трупа не нашли. В их гмину зачастили работники органов госбезопасности. Они обшарили все окрестности, ходили по деревням и расспрашивали людей, некоторых вызывали в правление гмины и милицейский участок и вели бесконечные допросы. Несколько человек посадили. Наконец вызвали и Зенека. Он был полон самых дурных предчувствий — догадывался, о чем его будут спрашивать.

Ему велели сесть и долгое время не обращали на него внимания. В комнате было двое молодых парней, занятых просмотром каких-то бумаг. Зенек сидел, боясь пошевелиться, настороженно наблюдал за их движениями, рассматривал их. Оба были его лет, и у обоих — серые от усталости лица с темными кругами под глазами.

— Станкевич Зенон, да? — спросил наконец один из них, невысокого роста.

— Да.

— Были в партизанах?

— Да.

Парень порылся в бумагах. Другой, чуть повыше ростом, поднял голову от бумаг и уставился на Зенека.

— Не заявили об этом?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю… — Зенек неопределенно пожал плечами.

— Оружие есть?

— Нет. Был пистолет. Другого оружия не имел. Отдал друзьям, они отнесли в милицейский участок. Еще в прошлом году.

— Хватит болтать! Что вы мне тут сказки рассказываете? — И парень сразу повысил голос: — Говори, где оружие, или подохнешь в тюрьме!

Внутреннее напряжение прошло. Зенек уже был абсолютно спокоен.

— Я же сказал вам, что оружия у меня нет. А посадить меня вы можете. Это ваше право.

— Еще рассуждает! Придется поговорить с тобой иначе — так, чтобы у тебя пропало желание шутить!

Второй сидел молча, не спуская с Зенека глаз.

— А я и не шучу.

— Говори, где оружие? — Парень вышел из-за стола и подошел к Зенеку. — Сдашь добровольно — учтем. Ну?

— Нет у меня оружия.

— А Валяха Бенедикта знаешь?

— Знаю.

— Откуда?

— Выросли в одной деревне. Были в одном отряде. Вместе ходили на задания.

— Где он теперь? — Высокий пристально смотрел на него.

— У Гусара…

— Откуда ты знаешь? — спросили оба почти одновременно и многозначительно переглянулись.

— Он был у меня.

— Когда?

— В прошлом году, летом, когда солдаты разгромили их отряд в Братове. Он хотел, чтобы я его спрятал у себя на некоторое время.

— А ты?

— Прогнал его.

— Почему? Надо было согласиться и дать знать куда следует. Ты знаешь, что они убивают людей?

— Знаю.

— За то, что ты ему помог, пойдешь в каталажку.

— Ничем я ему не помогал.

— Но и не сообщил о нем?

Зенек молчал.

Обшарили всю хату, однако оружия не нашли. Вечером приехала автомашина, и Зенека увезли в Люблин. Старый Станкевич ходил к Матеушу, переборол себя и пошел к Бронеку. Те беспомощно разводили руками:

— Сам виноват…

Наконец Станкевич решил поехать в Люблин к Хельке. Та встретила его радушно, а услышав, что Зенека арестовали, расплакалась. Они долго думали, как спасти парня, однако так ничего и не решили. Тогда старик отправился на Спокойную улицу, но вернулся ни с чем. Потом Хелька поехала в Варшаву, надеясь попасть на прием к Суку, просидела там неделю — и безрезультатно. На обратном пути она заехала в свой родной городок, хотя у нее там никого не осталось, посмотрела на уже начавшие зарастать бурьяном развалины родного дома.

Она снова вернулась в Варшаву, решив добиться своего, даже если бы ей пришлось ждать целый месяц. Через неделю ей удалось наконец попасть к Суку.

* * *

Тем временем начали возвращаться с войны ребята. Первым появился, в деревне Тымек Сорока, потом Ромек, Стах и другие. Последним пришел на костылях Стах Франчук: правая нога была отрезана у него по колено. Люди смотрели на него с сочувствием. Он целыми днями сидел в хате, на вопросы отвечал сквозь зубы, отрывисто, Иренки и детей словно не замечал. По деревне поползли слухи, что молодой Франчук повредился умом.

* * *

Перед жатвой два события взбудоражили деревню: вернулся Зенек Станкевич и Матеуша сняли с должности старосты. На его место назначили Завадского из Шолаев, близкого друга Матеуша со времен оккупации, члена его отряда. Люди диву давались и с сомнением качали головой: если бы пепеэровца, то это еще можно было бы понять, но почему Завадского?..

Поэтому о Зенеке быстро забыли, хотя нашлись и такие, которые утверждали, что за всем этим что-то кроется.

Он никому ни о чем не рассказывал, любопытных отсылал за информацией в Люблин, на Спокойную улицу, однако пошел к Бронеку и выложил ему все, что передумал. Зенек не чувствовал за собой никакой вины.

Бронек слушал его, не прерывая, когда он отрывистыми фразами рассказывал о своем пребывании на Спокойной улице. Молча курил сигарету.

— Тебе, Зенек, никто ничем не поможет, ты должен сам во всем разобраться. Ты чертовски запутался и должен наладить наконец свою жизнь. Иначе будешь мучиться без конца. Я не хочу тебе зла, но и помочь тоже не могу. Ты же знаешь мои возможности. Единственный выход для тебя, по-моему, — это признаться во всем честно и откровенно, сдать оружие и взяться за работу.

— Тебе легко говорить: сдать оружие, признаться честно и откровенно… А если посадят?

Дома его ожидало много новостей. В его отсутствие Бронка родила дочку. Все с неприязнью смотрели на маленькое кричащее существо. Бронка ходила какая-то напуганная, затравленная, ни с кем не разговаривала.

Зенек никогда не интересовался детьми, на мальчика Галины в свое время едва взглянул. Однако дочурку Бронки он полюбил. Зенека тронуло, что судьба немилостива к девочке с самого рождения. Оставаясь наедине с племянницей, он причмокивал губами и протягивал ей палец, который она хватала своими пухленькими ручонками. Когда однажды Бронка дала ей шлепка, он сделался мрачнее грозовой тучи:

— За что бьешь ребенка? Чем он виноват? Разве он просился на свет?

Спустя некоторое время по деревне прошел слух, что Весек женился. Бронка плакала по ночам. Погибли все надежды. Старуха Уленская расхваливала людям невестку.

— Из города, — рассказывала она, — образованная… Из хорошей семьи.

Однажды ее остановил на дороге Зенек.

— Говорят, Весек женился? — спросил он, прикидываясь, что ничего не знает.

— Да, женился… — взглянула на него в замешательстве старуха.

— А что будет с ребенком?

— С каким еще ребенком?

— Как это «с каким»? С его ребенком. С тем, который родился у нашей Бронки.

— Ты что, спятил?

Она поспешила прочь. И прежде слышала она подобные разговоры, но не верила им, избегала как могла болтливых кумушек. Однако это похоже на правду, если об этом говорят сами Станкевичи. И этот придурок с жуткими глазами… От них только и жди неприятностей! И как раз теперь, когда Весека перевели на хорошую должность и он женился…

Откровенно говоря, невестка ей не очень понравилась. Она казалась избалованной, чересчур ученой: не нашла даже, о чем поговорить с родителями мужа, а может быть, и стыдилась их… Однако старуха не принимала это близко к сердцу. Главное, что Весек вышел в люди.

* * *

Однажды Зенек встретил на дороге Стаха Франчука. В мундире и военной фуражке, тот с трудом ковылял, опираясь на костыль. В первую минуту Зенек хотел было обогнать его, но потом раздумал и, поравнявшись с ним, остановился. Однако тот прошел мимо, сделав вид, что не заметил его.

— Знакомых не узнаешь?

Стах остановился и неуверенно взглянул на него.

— Не узнал? Это же я, Станкевич. Зенек…

— Узнал. Конечно, узнал. Не очень-то ты изменился. Как живешь? — Стах говорил тихим, усталым голосом.

Зенек увидел вблизи его серое, усталое лицо и почувствовал жалость. Он молча рассматривал Франчука. Тот тоже стоял молча, навалившись всем телом на костыль.

— Тяжело? — заговорил первым Станкевич, показывая взглядом на ноги. Стах глянул на Зенека подозрительно, но в его голосе не было издевки.

— Тяжело, — признался Стах. — Чертовски тяжело.

— А я уже успел привыкнуть. Для тебя же это только начало… Как дома?

— Бабы ревут. Ужас! Лучше бы меня совсем укокошили.

Они прислонились к изгороди, закурили.

— Видишь теперь, какова жизнь калеки?

— Да… Я причинил тебе столько зла.

— Теперь мы квиты, не стоит больше говорить об этом. Что ты собираешься делать дальше?

— Еще не знаю. Мне назначили пенсию, правда маленькую. Наверное, уеду в город, там легче жить и нога не так нужна, как в деревне. Может, поступлю в школу…

— В какую школу?

— Говорят, в Шолаях должна открыться какая-то школа — кооперативная или торговая. Может быть, туда, и подамся: от дома недалеко. Там будет видно. А ты? Что ты собираешься делать?

— Пока не знаю.

— Ты же не сдал оружия. Тебя вроде бы даже арестовывали?

— Да, — ответил Зенек как-то рассеянно и попрощался со Стахом. Обернувшись, он увидел, как тот неуклюже ковыляет по грязной дороге.

* * *

По всей стране развернулась подготовка к референдуму. Бронек Боровец буквально разрывался на части. На стареньком разбитом велосипеде разъезжал, он по деревням, проводил собрания, созывал митинги. Часто не ночевал дома.

Члены ПСЛ[8] тоже не теряли времени даром. Одним из их наиболее активных деятелей в гмине был Матеуш. Временами он встречался с Бронеком в какой-нибудь деревне и даже выступал на том же собрании, причем Бронек в таких случаях часто оказывался побежденным. Ему трудно было тягаться с опытным оратором. На него нередко посматривали косо, иногда прямо спрашивали, сколько ему платят за эту агитацию.

Домой Бронек возвращался совершенно разбитым, ни с кем не разговаривал. До поздней ночи он читал присланные из повята брошюры, а на другой день как мог объяснял крестьянам смысл происходящих в стране перемен, с жаром доказывал необходимость ликвидации сената, закрепления границы по Одеру и Нейсе.

Он очень огорчался, что принимали его равнодушно, а временами даже враждебно, в штыки. Как же так? Ведь народная власть дала крестьянам землю. Он напоминал им об этом. В ответ тотчас же раздавались голоса:

— На что нам земля, если нечем ее обрабатывать?

— Лошадей дайте!

— Семян!

— Строительных материалов!

Бронек пытался объяснить, что нельзя требовать все сразу, что народная власть еще бедна, что в наследство ей досталась разрушенная и разоренная страна, однако не мог никого убедить. Агитаторы из ПСЛ пользовались этим и кричали на собраниях:

— Народная власть дала вам землю?! Ну и что из этого? Зубами грызть ее будете, что ли?

А батраки свое:

— Лошадей!

— Зерна!

— Стройматериалов!

На помощь Бронеку прислали из города несколько агитаторов, однако толку от них было мало. Они говорили горячо, проникновенно, но зачастую не разбирались в деревенских делах и допускали досадные промахи, вызывавшие в зале взрывы смеха.

Как-то Зенека уговорили пойти в Жулеюв на собрание батраков, где должны были выступать Боровец и Матеуш. Они с Генеком договорились идти вместе. Дорогой почти не разговаривали.

С трудом они втиснулись в помещение, где уже собрались батраки, пришло также немало людей из окрестных деревень и с завода. Зенек осмотрелся и увидел вокруг знакомые лица. Крестьяне тихо переговаривались, ожидая начала собрания. Он вопросительно взглянул на Генека. Тот улыбнулся и показал головой на сколоченную наспех из досок трибуну.

На нее поднялся Бронек. Размахивая руками, он объяснял собравшимся, чем они обязаны новой власти. Его слушали с интересом, но затем посыпались вопросы: как будет с лошадьми, с зерном?.. Бронек растерялся. Он объяснял, что не все сразу, что страна разорена, что их справедливые требования будут учитываться по мере возможности, но никто его уже не слушал.

Потом на трибуну поднялся Матеуш. Пункт за пунктом он опровергал сказанное Бронеком. Крестьяне одобрительно загудели. На каждое слово Бронека у Матеуша был готовый, внешне убедительный аргумент. Однако Зенеку чем-то не нравилось его выступление. Он не мог бы конкретно сказать, чем именно, но ему казалось, что если бы Матеуш выступал первым, то Бронек тоже сумел бы опровергнуть все его аргументы. Он взглянул на стоявшего теперь в углу зятя, покрасневшего до корней волос, нервно потирающего руки.

— Вы же всегда выступали за реформу, Матеуш! — выкрикнул неожиданно из зала Зенек и сам испугался собственной смелости. Все головы повернулись в его сторону. Бронек с надеждой посмотрел на него.

— Был и буду! — загремел на весь зал Матеуш. — Но не за такую! Что нам дала эта реформа? Только наплодила кучу нищих! Вроде бы имеем землю, а обрабатывать ее нечем.

— А вы за какую реформу? — Зенек был теперь спокоен, смело смотрел на Матеуша, не обращая внимания на ропот в зале.

— За постепенную.

— За какую?! — изобразил удивление Зенек. — Постепенную? Что-то вы, Матеуш, все перепутали. Я же помню, как вы еще перед войной требовали провести реформу — полную и без возмещения убытков! Даже спорили с министром Понятовским, хотя это наш земляк!

Зал разразился смехом. Лицо Бронека повеселело, он смотрел на Зенека с любопытством и восхищением.

— Что ты понимаешь в политике! — отмахнулся от Зенека Матеуш.

— Кое-что понимаю — вы же сами меня учили. — Снова раздался смех. — Стало быть, только вы понимаете? Кто же вас просветил? Вы говорите, что такая земельная реформа нам не нужна. Верно! Мне не нужна! Мне и своей земли хватает… только работать на ней я не могу. А другим? Вот взять хотя бы тебя, Петшак, — обратился он к стоявшему ближе всех крестьянину в поношенном немецком мундире. — Если бы тебе перед войной его сиятельство граф дал морг земли, то ты бы его от радости поцеловал в голую ж. . . и не требовал бы лошади. А теперь получил пять гектаров, так тебе и еще лошадь подавай и зерно… Может быть, тебе еще что-нибудь нужно? Говори, не бойся! Бронек запишет и завтра все привезет.

Снова раздался смех. Петшак, весь красный, растерянно смотрел на Зенека.

— А я ничего и не говорю! — защищался он. — Мне и этого достаточно.

— Дайте мне договорить! — крикнул Матеуш. — Зенек, не мешай собранию!

— Я тоже пришел на собрание! Я совершеннолетний и могу говорить все, что думаю. Надеюсь, вы не скажете, что мне за это платят, Матеуш? Вы же меня знаете.

— Не мешай, Зенек! — уже спокойным, чуть ли не угрожающим тоном сказал Матеуш.

— А почему вы молчали, когда Бронеку не давали говорить? Скажите откровенно, Матеуш, кто вам платит за то, что вы поливаете грязью польское правительство, что плюете в свое собственное гнездо?

Удар достиг цели. Матеуш побагровел. Зал потрясенно затих. Если бы Зенека спросили, что заставило его выступить против своего командира, он не смог бы ответить. Может быть, ему стало жаль Бронека? А может, в нем заговорило подсознательное чувство справедливости?

— Это не польское правительство! — Матеуш перешел на почти истерический крик. Он уже не владел собой, не задумывался, что говорит. — Его нам навязали…

— Тогда зачем же вы служили ему? Почему согласились стать старостой?

— Я потом отказался!

Не отдавая себе в этом отчета, он перешел к обороне. Зенек не выбирал выражений и говорил без обиняков, не заботясь о реакции зала. А зал явно склонялся на его сторону.

— Я отказался! — повторил Матеуш.

— Неправда, вас выгнали! Вы сами не знаете, чего хотите, только людям голову морочите. Если бы вас оставили старостой, то вы бы сейчас не надрывали глотку, а делали все, что велит правительство, хотя оно нам якобы и навязано! Я никогда не лез в политику, но теперь скажу: я буду голосовать трижды «за»!

В зале поднялся шум. Матеуш медленно спустился с трибуны и, весь красный, сгорбившийся, пробирался через зал к Зенеку. Казалось, что он сейчас бросится на парня.

— Ты еще глупый щенок! Я сделал тебе столько добра, а ты говоришь мне такие вещи! Зачем ты лезешь в дела, в которых ни черта не смыслишь?

— Почему не смыслю? Разве вы опровергли то, что я сказал? Могу еще кое-что добавить: легче всего выступать против. Стоит лишь влезть на трибуну и на все, что предлагает Бронек, говорить «нет». А вы придумайте сами что-нибудь такое, за что бы я захотел проголосовать!

Бронек тоже что-то кричал, но его никто не слушал. Некоторые подходили к Зенеку и одобрительно хлопали его по плечу.

Возвращались в деревню втроем.

— Никак не пойму, Зенек, что ты за человек… То поступаешь как законченный реакционер, то как пепеэровец. Скажи, кто ты на самом деле? — спросил Бронек.

— Если бы я знал…

— Ты должен чаще ходить на собрания.

— А зачем? Народная власть ничего мне не дала и ничего не отобрала — разве что несколько месяцев свободы. Это ваше дело — вы и деритесь. А я хочу жить спокойно. Веришь теперь, что у меня нет ничего общего с теми?

— Верю. Но оружие ты должен сдать.

— Теперь? Меня же сразу посадят.

— Я тебе помогу.

— А что ты можешь?..

С тех пор Зенека стали считать красным. Больше всех недоумевал Матеуш. Он никак не мог понять, что произошло с парнем. Ведь он всегда был далек от политики, и вдруг выкинуть такое…

Думали об этом и Бронек с Генеком, однако ничего путного придумать не смогли.

— Он тебя любит, вот и все, — подытожил наконец Щежай. — Наверное, пожалел тебя. А все же подумай, не стоит ли сагитировать нескольких парней из отряда Матеуша. Люди их знают, считают героями. Одно их слово значит больше, чем целый доклад городского лектора. Ты сам видел, как слушали Зенека. Подумай об этом.

Ночью органы госбезопасности арестовали Каспшака. У него нашли оружие и нелегальную литературу. В деревне поднялся шум, однако, когда выяснилось, что Каспшак был главарем банды, люди успокоились.

— При немцах не был таким героем, — говорили они, — а теперь решил наверстать упущенное.

На стенах по-прежнему виднелись лозунги «Трижды «да».

* * *

Перед самым референдумом приехал к родителям Весек с женой. Они сидели на берегу реки, ходили в Жулеюв. Надо сказать, что это была отличная пара. Он невысокий, в сером костюме, она тоже небольшого роста, худенькая, элегантная. Люди с завистью смотрели на них. Везет же Весеку!

В тот вечер Бронка долго плакала в сарае.

* * *

День святого Антония был в Жулеюве престольным праздником. Несмотря на то что день был будний, никто во всем приходе не работал. На праздник пришли даже те, кто почти не бывал в костеле. Престольный праздник превратился в большое народное гулянье. Отовсюду съехались торговцы с гипсовыми фигурками, святыми образками и четками, с лотереями и со сладостями, отдающими крахмалом, разложили свой товар на лотках и начали громко кричать, наперебой расхваливая его. У костела причитали нищие. За кладбищем ржали привязанные лошади. Шум многих тысяч голосов заполнил деревню.

Колокола гудели не переставая. Ксендзы поочередно служили мессу и сновали среди прихожан с подносами для сбора пожертвований. Звон монет сопровождался невнятным бормотанием священнослужителей…

Трактирщики заготовили на этот день больше, чем обычно, водки и колбасы. Бараньский взял себе в помощь трех милиционеров из Древенной и прохаживался с ними между лотками, весь красный и потный.

Зенек не пошел в костел, с утра сидел хмурый и задумчивый, то и дело поглядывая на спящую в люльке Ханю.

В полдень он вытащил палку, которой давно не пользовался, одел Ханю и взял ее на руки. Девочка, выспавшаяся и веселая, хватала его пухленькими ручонками за волосы и что-то беззаботно лопотала. Тяжело опираясь на палку, Зенек направился в Жулеюв.

Еще издали он услышал гул голосов. Из трактира Колянека доносилась песня:

Ястреб бросился к двери,

Закричал: «Хенде хох!»

Немцы руки поднимают,

А от страха глаза лезут у них на лоб…

Ханя, напуганная непривычным шумом, прижалась к Зенеку и своими большими черными глазами с беспокойством поглядывала на валившую мимо толпу. Обгонявшие Зенека люди удивленно оборачивались, но он не обращал на них внимания. Он шел, тяжело опираясь на палку, с ребенком на руках, волоча по пыли свою хромую ногу. Зенек долго кружил по базару. У одного из лотков купил Хане леденец на палочке. Поговорил несколько минут с измученным Бараньским. Потом прошелся по деревне. Ханя начала капризничать. Зенек уже хотел было возвращаться домой и вдруг увидел их.

Они шли веселые, смеющиеся, держась за руки, она в ярком платье в цветочек, он в сером костюме. Весек раскланивался со знакомыми, объяснял что-то жене. Уже пьяный Тымек вытянулся перед ним, приложил руку к фуражке, и они оба залились звонким смехом. Вдруг лицо Весека посерьезнело: он увидел Зенека с ребенком на руках. Спрятаться было некуда. Зенек не спеша двигался навстречу ему.

— Привет, пан директор! Что, уже нагулялись?

— Как поживаешь, Зенек? — спросил Весек, и глаза его беспокойно забегали. — Здешний герой, — обратился он к жене, — досталось немцам от него.

— Добрый день! — улыбнулась Зенеку женщина.

Ханя, устав, спала, положив головку ему на плечо.

— Везет тебе, Весек, в жизни, правда? — заговорил Зенек.

Стоящие поблизости люди начали прислушиваться к их разговору. Пьяный Тымек затянул солдатскую песню:

Анеля, ты мне писем не писала — ха-ха!

Анеля, ты одна верной мне осталась, ха-ха!

Потом, пошатываясь, подошел к ним:

— Пан директор, может, выпьем по стаканчику? — и разразился бессмысленным смехом. Однако никто не поддержал его. Тымек внимательно посмотрел на окружающих и до него, видимо, дошло, что происходит нечто серьезное.

— Везет тебе, Весек, — повторил Зенек и бросил мрачный взгляд на нервно переступающего с ноги на ногу Уленского. Его жена, ни о чем не догадываясь, с умилением смотрела на спящего ребенка.

— Ваша дочурка? — спросила она.

— Нет, сестры… и вашего мужа!

Все вдруг умолкли. Весек взял жену под руку:

— Идем, Эля…

— Куда ты так спешишь? Подожди, поговорим немного. У нас ведь есть о чем поговорить!

Сорока помутневшими глазами враждебно смотрел на Весека. А люди все подходили и подходили. Зенек не спускал тяжелого взгляда с лица Уленского.

— Хорошо тебе — директором стал, женился! Жена у тебя красивая. А кто твоего ребенка будет воспитывать?! Бронка? Я? Нам, значит, краснеть от стыда перед людьми, а ты будешь жить себе припеваючи?

— Ты что, с ума сошел? Чего тебе от меня нужно? — Весек снова потянул жену за руку: — Идем!

Зенек преградил ему дорогу:

— Куда, пан директор?

Весек оттолкнул его. Зенек пошатнулся. Люди вокруг возмущенно зашумели.

Встав поустойчивее, Зенек ударил Весека палкой по голове раз, другой. Толпа окружила их плотным кольцом, а Зенек все бил и бил. Палка глухо барабанила по спине и голове Весека.

— Так ему и надо! — возмущались люди. — Поднять руку на калеку! С ребенком!

— На Зенека руку поднял? На него? — рвался вперед Сорока. Его еле удержали. Весек, защищая голову руками, пытался проскользнуть между людьми, но его не пускали. Его жена испуганно кричала.

— В другой раз не распускай рук! — гремел Зенек. — Не с такими справлялся! В последний раз спрашиваю: что будет с ребенком?

Сорока снова начал рваться к Весеку.

— Сделать девке ребенка каждый дурак может! — визжал он тонким голосом. — А потом ноги в руки — и к другой? Свинья!

— Выбирайте выражения! — вмешалась Уленская.

— А иначе что? — ощетинился Тымек, косо взглянув на нее. — Тоже полезете в драку? Защищая честь мужа?

— Ну так что будет с ребенком и Бронкой? — обратился Зенек к молодой женщине. — Может, вы мне скажете?

Она густо покраснела, губы ее дрожали от еле сдерживаемого плача.

— Пошел отсюда, мразь! — повернулся Зенек к Весеку. — И не попадайся больше мне на глаза, иначе пожалеешь.

По шоссе, вся в слезах, бежала Бронка. Она не знала, что с ребенком. Толпу она увидела издалека, замедлив шаг, разглядела брата и темную головку дочери, потом увидела Весека и его жену. Бронка шла все медленнее. Люди расступились перед ней. Без слов, ни на кого не глядя, она взяла ребенка на руки и понесла домой. Зенек молча пошел за сестрой. За ними брел, пошатываясь и проклиная все на свете, Сорока.

Весек еще минуту стоял как вкопанный, потом взглянул на жену. Она не поднимала глаз.

— Ты обманул меня! Подло обманул!

— Эля, я тебе все объясню!

— Нечего объяснять! Ты обманул меня!

Он пошел следом за ней, вытирая носовым платком окровавленное лицо. Собравшиеся на шоссе люди проводили его молчанием.

Незадолго до референдума в Бронека стреляли. Тяжело раненного, его увезли в больницу в Люблин.

Владка ходила как во сне, часто теряла сознание. Мать Бронека целые дни проводила в костеле, молясь за жизнь сына.

День референдума прошел спокойно. Некоторое время это спокойствие сохранялось, но сразу же после жатвы начали полыхать стога хлеба и овины. Пожары возникали преимущественно на участках членов ППР, и ни у кого не было сомнений, чья это работа.

Зенек достал из тайника автомат и подолгу сидел ночами на дворе, прислушиваясь, не идут ли; кружил вдоль плетней по деревне, невидимый, настороженный, грозный; быстро проскальзывал возле овинов Щежаев и Боровцев, высматривал, следил. Под утро он валился в овине на снопы свежескошенного хлеба и погружался в неспокойный сон.

Зенек ждал, сам не зная чего. Он был уверен, что что-то случится. Что-то должно было случиться.

Поехал в Люблин навестить зятя в больнице. Они сидели друг против друга, тихо разговаривая. Зенек рассказывал, что происходит в деревне, перечислял сожженные хаты, овины, стога. Бронек, слушая, кусал губы.

Раны заживали плохо. Немного походив по больничному коридору, Бронек снова вынужден был лечь в постель. Он сразу приуныл, пригорюнился, и Зенек стал прощаться. Бронек поблагодарил шурина за посещение, передал всем поклоны, и они расстались со странным облегчением.

Зенеку вспомнилось, как он сам так же вот лежал, прикованный к постели на долгие недели. Однако это было давно, во время войны. Почему же стреляют теперь?

Зенек пошел на улицу Венявского, но Хельку дома не застал. Хозяйка сказала, что та должна скоро вернуться, и предложила подождать. Она придвинула парню стул и угостила чаем, а Хелька все не возвращалась. Зенек начал уже думать, что она вообще не вернется: нашла себе другого и, может быть, сейчас с ним. А с другой стороны, имеет ли он право чего-то требовать от нее? Она была добра к нему. А он? Что он сделал для нее?

Хозяйка, не старая еще женщина, развлекала гостя как умела: хвалила Хельку за расторопность, жаловалась на дороговизну, на правительство, потом снова рассказывала о Хельке.

Наступил вечер. Последний поезд ушел. Зенек лежал одетый на кровати в комнате Хельки и курил одну самокрутку за другой. Он нервничал из-за того, что девушка не возвращается, что он остался здесь, а там, в деревне, могут прийти и сжечь хату его, Бронека или Генека… Встав, он походил по комнате: туда и обратно, как в камере. Потом рухнул на кровать и в конце концов уснул.

Разбудили его чьи-то голоса. Когда он открыл глаза, в комнате было темно. Разговор доносился из прихожей. Зенек узнал голос Хельки, она говорила что-то быстро и весело, и ему показалось, что она пьяна. Хельке отвечал какой-то незнакомый женский голос и ворчливый мужской. Зенек весь внутренне напрягся и лежал не шевелясь, затаив дыхание. Хлопнула дверь на кухне, зашумела пущенная из крана вода. Теперь голоса звучали приглушенно. Зенек задумался. Значит, так? Он тяжело поднялся с кровати и пригладил волосы. Посмотрел в темноте на будильник — половина второго. На ощупь надев шапку, он осторожно подошел к двери и стал потихоньку открывать ее, боясь, что раздастся скрип. Потом, осторожно ступая, прошел через прихожую и отодвинул засов. Из кухни долетали веселые голоса женщин. Ему удалось выйти из дома незамеченным.

На улице он всей грудью втянул чистый воздух. В Саксонском саду уже начинали щебетать пробудившиеся птицы. Зенек пошел вниз по Липовой улице к станции. Первый поезд отходил в пять часов.

Притулившись в углу на свободном кончике лавки, Зенек равнодушно смотрел на суетившихся людей. Гул голосов убаюкивал его, сливаясь с шарканьем сотен ног и пыхтением паровозов. Кто-то тронул его за плечо. Он вскочил как ужаленный.

Перед ним стояла Хелька.

Несколько минут они смотрели друг на друга без слов.

— Поздоровался бы, — сказала она наконец.

Он молчал.

— Что с тобой опять стало? Какая муха тебя укусила? Только что Павлякова сказала мне, что ты приходил. Идем! — Хелька взяла его под руку.

Он не сдвинулся с места.

— Где ты была?

— Ходила в город по делам.

— До двух часов ночи?

— Мои дела не всегда уладишь днем.

— Кто это был с тобой?

— Подруга с мужем. Они еще спят у меня. Идем!

— Нет. Мне пора возвращаться домой. — Он взглянул на часы. До отхода поезда оставалось двадцать минут. — У нас теперь неспокойно. Я должен быть дома.

— Но поздоровайся наконец со мной!

Зенек чмокнул ее в щеку. Хелька взяла его под руку и почти силой увела со станции. Они перешли через Быхавскую площадь и направились в сторону Липовой улицы. Зенек хмурился, молчал. Она называла его глупышкой, упрекала, что он сразу же предполагает самое плохое, а стоило бы немножко больше ей доверять. Он слушал и думал о чем-то другом.

— Ты знаешь, что Бронек в больнице?

— Знаю. Ведь Владка была у меня.

— Всего его изрешетили. Быстро не оправится. Кончится когда-нибудь эта дьявольская стрельба?

— Хочешь, чтобы стрельба кончилась, а сам за пазухой таскаешь пистолет?

— Я — это другое дело.

— Каждый так говорит.

— Ты не веришь мне?

— А ты мне веришь?

— Не знаю… Я уже, пожалуй, никому и ни во что не верю. Ты помнишь, как я верил Матеушу? А теперь он людей баламутит, отговаривает голосовать.

— А ты голосовал?

— Разумеется.

— Трижды «за»?

— Допустим. А ты нет?

Хелька улыбнулась:

— Ты, пожалуй, еще в ППР запишешься.

— А что в этом плохого?

— Ты что, не видишь, что делается?

— А чего бы ты хотела? Никакая власть такого не потерпит…

— Я говорю не только о Польше. Америка уже понемногу спорится с Советами. Наверное, война будет.

— Чепуха! — Зенек хотел сказать что-то еще, но не нашелся. Аргументов не было.

Несколько минут они шли молча. Поднялись вверх вдоль кладбища, потом миновали казармы, — скорее, это были бараки. Часовой у ворот держал в руках винтовку с примкнутым штыком. На нем был костюм из тика, на голове круглая шапка с синим ободком.

— КБВ[9]… — объяснила Хелька, глядя на солдата, который улыбнулся ей. — Специальное формирование.

Зенек тоже взглянул на солдата. Тот размеренным шагом ходил перед воротами: три шага — поворот назад, три шага — поворот назад.

— Специальное формирование для борьбы с лесными бандами. Здесь одни коммунисты, — информировала его Хелька шепотом, хотя улица была пуста.

— Откуда ты знаешь? — спросил он равнодушно.

— Люди все знают.

В этот момент над бараками раздались звуки трубы. Играли подъем. В чистом воздухе звуки разносились далеко. Потом по казарменному плацу затопали сотни ног.

Дошли до Саксонского сада, присели на лавку, еще мокрую от ночной росы. Хелька взяла его за руку:

— Нам нужно поговорить, Зенек. Так продолжаться не может…

— Как?

— Я здесь, ты там. Я тоже хочу жить, как другие женщины. Хочу иметь мужа, дом, детей…

Он молча кивнул.

— Слышишь? Ведь я уже не девчонка! Все обманываешь меня, тянешь время, не можешь решиться. Ведь так ты вгонишь себя в гроб! Ходишь как снятый с креста, на людей смотришь как на волков.

— Чего ты хочешь от меня?

— Чтобы ты наконец решился и сказал, согласен ли сыграть свадьбу.

— Что ты так спешишь?

— Спешу или нет, но это слишком долго тянется. Люди уже надо мной смеются.

— Смеются? Потому что я хромой?

— Перестань! Я не об этом говорю! Смеются, что ты не хочешь жениться на мне.

— Людей стыдишься? Когда-то это тебя не беспокоило.

— Это было давно. Зенек, ты меня не обманываешь?

— Нет.

— Тогда разговаривай со мной как с человеком. Если ты имеешь в виду то, что было раньше, то это я тебе уже, кажется, объясняла. А если ты считаешь, что я лгу…

Зенек чувствовал себя усталым, разбитым. В голове какая-то пустота, не хотелось говорить. Внезапно он вспомнил маленькую Ханю и резко встал с лавки:

— Я должен ехать, Хеля! — Он поцеловал ее в щеку. Она прильнула к нему. — Должен… Боюсь, как бы дома чего не случилось. А обо всем этом мы поговорим. Приезжай в воскресенье. Сегодня у меня голова не работает.

Она проводила его на станцию и подождала, пока отошел поезд.

По мере приближения к дому беспокойство все сильнее охватывало Зенека. Он одним из первых соскочил с поезда и подошел к стоявшему на перроне милиционеру из Жулеюва:

— Добрый день!

Тот посмотрел на него удивленно.

— В деревне спокойно?

— Пока ничего не случилось.

— Два дня меня не было дома, а теперь такие времена…

— Верно, времена нелегкие…

— Ну, спасибо. До свидания.

Люди работали в поле: убирали остатки овса и ячменя, косили по второму разу клевер. Кругом царила тишина. Зенек шел не спеша и только теперь, когда уже успокоился, начал думать о своем разговоре с Хелькой.

* * *

После престольного праздника все чаще стал заглядывать к Станкевичам Тымек Сорока. Встречали его без особой радости. Он много пил, напившись, становился злым и задиристым. Бронка молчала, не отвечала на его явные ухаживания. Только Зенек изредка болтал с ним. Однако Тымек упорно просиживал у них целые вечера, а потом, разочарованный и огорченный, шел в какую-нибудь из жулеювских пивных и пил там, пока не валился с ног. Он не жаловался ни на кого, не клял свою судьбу, иногда только, пьяный, возвращаясь нетвердой походкой домой, бормотал ругательства в адрес Бронки, ее родителей и Зенека. Переждав несколько дней, он снова шел к Станкевичам, не отрывал глаз от стройной фигурки Бронки и вздыхал. Раньше Тымек не осмелился бы даже мечтать о ней. Ведь она была одной из самых красивых девушек в деревне, а он, со своими кривыми ногами и прыщавой физиономией, не мог считаться даже симпатичным. Однако теперь, когда с ней случилось такое несчастье, Тымек полагал, что она с благодарностью должна принимать его ухаживания. Кто же ее теперь возьмет с ребенком?

Бронка притерпелась уже к своему новому положению. Она заботилась о малышке, была благодарна Зенеку за его любовь к ребенку. Старики также примирились с судьбой. «Божья воля!» — твердили они и ласково смотрели на внучку. В семье воцарилось спокойствие. Было по-домашнему уютно и хорошо. Ханя была особенно привязана к Зенеку, увидев его, жмурила глазки и беззвучно смеялась. Он брал ее на руки, щекотал небритой щекой и укачивал, мурлыкая странные мелодии собственного сочинения.

Вечером, как обычно, Зенек доставал из тайника оружие и шел на свой добровольный пост. Он был убежден, что ходит не напрасно.

Из окрестных деревень доходили вести об убийствах, грабежах, поджогах. В округе действовало по крайней мере шесть вооруженных банд. Их командиры считали себя героями, борющимися с коммуной. С неизменной жестокостью они убивали пепеэровцев, милиционеров, даже учителей или безоружных крестьян, которые имели несчастье не угодить им. Особенно известным стал Гусар. В его банде как будто был и Лех Каспшак, который после ареста отца ушел в лес. Известен был и Запас, рыжеволосый Запас — Бенек Валях.

Зенек удвоил бдительность.

* * *

Хелька, как и обещала, приехала к ним в воскресенье, всем привезла подарки. После обеда они с Зенеком пошли к реке. Поля по обеим ее сторонам лежали уже пустые, зеленели только картофель и свекла. От реки веяло осенним холодом. Они уселись на берегу, смотрели на ивы, которые за эти годы так разрослись, что почти заслонили реку.

— Надумал? — спросила Хелька внезапно.

— Ты о чем?

— О свадьбе.

— Да. Женюсь на тебе. Свадьбу, однако, справим только весной. Может, на пасху.

— Почему? Ведь можем на рождество.

— Не спеши. Пусть все это как-то уляжется.

— Что уляжется?

— Ну все…

Для виду она немножко надулась, но была довольна.

— Если бы раньше надумал, мы уже могли бы иметь такого ребенка, как Ханя.

— А что ты так спешишь с ребенком?

— А когда я буду детей воспитывать? Когда мне будет пятьдесят лет?

— Тоже правда, — признал Зенек.

Дома они сообщили о своем решении. Отец встретил его без удивления, мать захлюпала было носом, а Бронка только смотрела на них исподлобья, но не обмолвилась ни словом.

Но когда брат возвратился со станции, Бронка перехватила его в сенях:

— Зенек, ты действительно женишься на Хельке?

— Да. А почему ты спрашиваешь? — удивился он.

— Я только так… Понимаешь, мне интересно… интересно, не будет ли тебе мешать… не будет ли тебе мешать, что она, знаешь… что у нее было столько до тебя…

Зенек нахмурил брови, комок подкатил ему к горлу. Хотелось оборвать сестру, однако он произнес спокойно:

— Зачем ты спрашиваешь?

— Понимаешь… я не знаю, как это бывает. Ты парень, ты лучше знаешь… ну, может меня тоже… сможет взять какой-нибудь парень, хотя… хотя у меня есть Ханя?

Он прижал сестру к себе, поцеловал, как никогда прежде, и тотчас же застыдился.

— Не печалься. Встретишь и ты настоящего парня, который полюбит тебя и будет уважать. Теперь другие времена. Наверняка найдешь хорошего парня. О Весеке не думай. Не стоит. Он свинья.

— Я о нем и не думаю.

— Ну и хорошо! А о том, что ты спрашиваешь… Конечно, иногда немножко… Но все здесь, пожалуй, зависит от девушки. Если она тебя любит, то все забудется. А Хелька ко мне добра.

— Знаю.

— Тымек к тебе ходит. Он неплохой парень. Сейчас что-то запил. Если бы не это…

— Вечно пьяный!

— Знаю, поэтому ничего и не говорю. Ты еще не старая, подожди. А в случае чего приходи ко мне. Со мной можешь говорить откровенно обо всем.

— Спасибо, Зенек! — Бронка приподнялась на цыпочки и поцеловала брата.

Потом они не смотрели друг на друга — стыдились своей внезапной нежности.

* * *

Ему показалось, что на дороге мелькнула какая-то тень. Зенек до боли напряг зрение, однако ничего не заметил. Всюду была тишина. Вновь что-то замаячило на фоне белой стены дома. Теперь уже не было сомнения: под стеной хаты притаился человек. И он не с добрыми намерениями пришел сюда, если скрывался в тени.

Зенек выставил в том направлении дуло автомата и ждал. Человек стоял не шевелясь. Потом с дороги метнулся еще один, прильнул к окошку.

В хате спал и Бронек и его семья: родители, жена, ребенок. Он возвратился из больницы несколько дней тому назад, но почти не выходил во двор, был слаб и как-то подавлен. Владка, однако, вся светилась от счастья. Муж дома, она снова видела его. Станкевичи, поняв, что он действительно любит их дочь, простили ему то, что он отказался венчаться с ней в костеле, и признали его зятем.

Мелькнула еще одна тень и притаилась где-то возле хлева. Сколько же их? У Зенека вспотели ладони, сжимавшие автомат. Он готов был сражаться с целым отрядом.

Зенек смотрел на колеблющиеся тени. Вспомнилось, как сам он не так давно скрывался у оград в тени, потом бросался, как ястреб, на какого-нибудь немца. Ему стало тошно. Он попытался представить себе, что чувствуют теперь они, прижавшись к стене хаты. Потеют ли у них руки, как у него?

Зенек услышал осторожный стук в окошко и еще больше напрягся, крепче стиснул автомат. Стук повторился, потом еще раз. Послышался плач ребенка в хате. Зенек медленно поднял автомат, прицелился в того, что был слева, и на какое-то мгновение вновь почувствовал себя тем Зенеком, каким был несколько лет назад. Тот, у дома, не думал, наверное, что стук в окно будет его последним движением.

Зенек плавно нажал на спусковой крючок и мгновенно перенес огонь на второго, справа. Тот, что был возле хлева, бросился к дороге, отстреливаясь длинными очередями. Пули настигли бандита в воротах.

Предчувствие не обмануло Зенека. Пришли! Пришли добить раненого Бронека… На его счастье, их было только трое. Ему повезло.

На следующий день в деревню приехали работники органов госбезопасности и солдаты, осматривали убитых, что-то писали и спрашивали, кто с ними расправился. Никто не мог дать ответа.

Зенек стоял неподалеку, на дороге, и разглядывал положенные в ряд тела. Никого из убитых он не знал. Рядом стоял Бронек. Обернувшись, он встретил взгляд Зенека. В течение долгой минуты они молча смотрели друг на друга. Потом Зенек повернулся и пошел в хату.

В деревне вновь не было конца домыслам. Кто стрелял? В конце концов сошлись на том, что Боровца по ночам охраняют солдаты или милиция.

Это подняло авторитет Бронека. Если его так охраняют, значит, ценят!

Через несколько дней в деревню приехали две автомашины с солдатами, которые разместились по хатам. Люди были убеждены, что вызвал их Боровец.

Солдаты небольшими группами выходили из деревни, потом возвращались, иногда маршировали всем отрядом и пели фронтовые песни. Они пробыли в деревне две недели и уехали — как будто в Ксендзопольцы.

Приближались выборы в сейм. Снова из города приезжали агитаторы, снова задавали им заковыристые вопросы, на которые они часто не могли ответить.

Зенек, несмотря на просьбы Бронека, не пошел ни на одно собрание. Целыми днями он играл с Ханей. На его глазах девочка сделала первые шаги. Он радовался, подбрасывал ее высоко в воздух, однако Ханя, почувствовав раз твердую почву под ногами, рвалась на землю. Тогда он отпускал ее и внимательно следил за ее неуверенными движениями.

Галина и Владка косо смотрели на эту его привязанность к Хане. На их мальчишек он почти не обращал внимания. Есть они, ну и хорошо.

Тымек приходил по-прежнему, на колкости Бронки не обижался. Однажды Зенек не выдержал и выложил все начистоту:

— Чего ты таскаешься сюда, Тымек? Разве не видишь, что Бронка не хочет с тобой разговаривать?

— Почему?

— Потому что ты пьешь как сапожник.

— Только поэтому?

— Откуда мне знать? Может, только поэтому, а может, и нет… Тратишь, парень, время зря. Поищи себе девушку где-нибудь в другом месте.

Тымек призадумался, однако приходить не перестал. Зенек тоже больше не возвращался к этой теме. Он привык к Тымеку. Ведь они были приятелями, воевали вместе, а то, что парень запил, так пили многие, особенно те, кто был в партизанах и на фронте…

Время от времени Зенек ходил на Вепш. Теперь, осенью, река снова стала полноводной, залила низкий противоположный берег. Зенек стоял, держась за кусты, и смотрел на тихо плещущуюся внизу воду. Он вспоминал погожий вечер, когда сидел здесь с Хелькой, а молодой Малькевич напевал свои печальные мелодии. Хелька говорила тогда, что не нужно оглядываться назад, надо смотреть вперед, в будущее. Легко ей говорить! А те трупы, что плыли по реке? А партизанский отряд? Враги, убитые люди, сожженное добро, наконец, спрятанное оружие, которое не дает ему покоя?..

Иногда, идя по берегу, он останавливался на том месте, где когда-то встретил Иренку. Однажды он задумался: Иренка не вышла за него, потому что он был хромой, променяла его на здорового Франчука, а теперь тот тоже хромой. Судьба…

Любил ли он ее когда-нибудь по-настоящему? Может, его просто мучило уязвленное самолюбие? Что он чувствовал тогда, на их свадьбе? Что чувствовал, когда с автоматом собрался на крестины?

Иногда Зенек встречался со Стахом, болтали о том о сем. Стах в школу не пошел, решил подождать еще год, а пока нашел работу на фабрике — подсобным рабочим. Он сделал себе протез и весьма ловко им пользовался, а вечерами отстегивал с облегчением и, кляня его, бросал в угол. В хозяйстве ему помогал младший брат Ирены, Мариан. Жилось им, в общем, неплохо.

Зенек даже зашел как-то к ним домой. Выпили тогда четвертинку и вспоминали прошедшие времена.

* * *

Началась осенняя распутица. Без особой нужды люди не выходили из дома.

Однажды дождливым вечером пришел к Станкевичам Матеуш. Старик собирался поставить новый овин, поэтому говорили о стройматериалах, расходах и сроках.

— Ну а ты как живешь, большевик? — обратился Матеуш к Зенеку.

Тот насторожился и ничего не ответил, смотрел исподлобья.

— Что молчишь? Почему не отвечаешь? Со старым знакомым не хочешь разговаривать?

— Почему не хочу?.. Вам что-то нужно от меня?

— Да так, поговорить. В партию уже вступил?

— Нет. И не вступлю.

— Что так?

— Какое вам дело до этого?

— Разумеется, никакого.

— Тогда и не спрашивайте.

Отец посмотрел на сына искоса и ничего не сказал.

Хелька забега́ла время от времени, рассказывала о том, что уже приготовила для их свадьбы. Теперь она хлопотала о более удобном жилье. Ведь не будут же они снимать угол! Правда, это трудное дело, нужно хорошо заплатить. Зенек слушал ее рассказы и приходил к выводу, что его все это совершенно не волнует. Однако, чтобы не обижать Хельку, он внимательно все выслушивал и даже задавал вопросы. Она была радостно озабочена и счастлива, считала сначала месяцы, а потом дни до свадьбы, а как только оставались одни, ласкалась к нему.

Дождь продолжал лить, окутывая все туманным покрывалом. Зенек плохо чувствовал себя в такую погоду. Он вставал поздно, ложился рано, но сон не приходил. Зато в бессонные ночи приходили воспоминания. Тяжелые пережил он времена, но тогда по крайней мере известно было, что к чему, кто враг, кто друг. Теперь все перемешалось. Вроде бы все поляки, а один на другого волком смотрит. Революция… Но революция должна принести справедливость. Бронек говорит, что после выборов реакцию прижмут и будет порядок. Матеуш и ему подобные говорят, что коммуна развалится и вернется правительство из Лондона, настоящее польское правительство, поносят «молокососов», которые дорвались до власти.

Зенек запутался во всем этом. Кто прав? Раньше Зенек что-то значил. С ним считались Матеуш и Александер. И ребята тоже. Он продвигался по службе, получил крест. И что из этого? Кому он теперь нужен?

Ну ладно, поженятся они с Хелькой. Это даже хорошо. Девушка знает, чего хочет и в жизни, и в любви. Она искренна, любит его… А любит ли? Почему выбрала именно его, хромого Зенека? Ведь столько здоровых парней охотно бы женились на ней! Кто поймет этих баб? Взять хотя бы Галину. Пошла за чахоточного, а как счастлива! Или Владка… Правда, Бронек не калека, зато в любой момент может получить пулю… Кто их поймет, этих баб?

ГЛАВА VII

Осенняя распутица, темные ночи благоприятствовали лесным бандам. Полыхали дома и овины, хлева и стога. Часто по горизонту разливалось зарево. А трупов вокруг было все больше.

В Мельни зверски убили всю семью учителя — жену и четверых детей.

За Вепшем, в Череневе, застрелили милиционера, который один возвращался с поста.

В Шолаях обстреляли кооперативную школу и убили ни в чем не виноватого парня.

Людей охватил страх. На ночь они запирались в хатах, старательно закрывали ставни, не впускали в дом незнакомых, хоть ты околей у порога!

Зверствовали Гусар, Лата, Кобус, Крамаш и несколько более мелких предводителей банд. Они переходили с места на место. Солдаты безуспешно преследовали их, прочесывали леса, проводили обыски в деревнях. Но через несколько дней горизонт вновь багровел от пожаров, а к сельской больнице мчались во весь опор возы с ранеными.

Люди в деревне, видя все это, озабоченно качали головами:

— Не сильна же эта власть, если с такими сопляками не может справиться!

А власть удваивала и утраивала свои силы. В деревнях создавались отряды ОРМО. Вооружили почти всех членов партии. Солдаты внезапно, приезжали в деревни, подозревавшиеся в сотрудничестве с бандами, и переворачивали все вверх дном. Работники органов госбезопасности ухватывались за самые ничтожные следы и искали.

Бронек дважды получал письма с угрозами, что если не прекратит своей деятельности, то получит пулю в лоб. Он скрыл эти письма от жены. Прочитал их вместе с Генеком и Зенеком, потом отвез в Люблин. Там беспомощно развели руками:

— А чем мы вам, товарищ, можем помочь? Людей у нас мало, все в разъездах. Вы сами должны что-то сделать. Организуйте ОРМО, не расставайтесь с оружием…

Бронек возвратился домой еще более подавленный. Если там, наверху, не сумели найти выход, то что может сделать он, секретарь гминного комитета? На сколько человек в гмине он может рассчитывать? Кроме членов партии, почти ни на кого. А в самой деревне? На Генека, нескольких других парней, может, еще на Зенека, хотя насчет него никогда ничего нельзя сказать заранее. Не доходят до него никакие политические аргументы. Он все еще живет как в партизанском отряде: ему бы только стрелять! Хуже всего то, что часть членов партии, до недавнего времени очень активных, явно капитулировала. Они просто испугались.

Впрочем, боялся и сам Бронек. Героем он никогда не был. Спал как заяц. Малейший шум срывал его с кровати. Бронек выхватывал из-под подушки пистолет и вслушивался в ночную тишину. Нервы были напряжены до предела, и любой пустяк выводил его из равновесия.

Потом предупреждение получил и Генек — «за сотрудничество с коммуной», как было написано. Он также отвез письмо в Люблин, не сказав о нем никому, кроме шурина.

Тымек по-прежнему проводил вечера у Станкевичей. Там к нему привыкли, и, если он не показывался несколько дней, им чего-то не хватало. Тымек смело возвращался ночью домой один, на предостережения людей отвечал, что ему бояться нечего: он не коммунист и не ормовец.

Однако он ошибся. Однажды вечером, когда он, пьяный, возвращался из Жулеюва, навстречу вышли трое и направили на него автоматы:

— Тымотеуш Сорока?

Он стоял на кривых, слегка подгибавшихся ногах, еще не понимая, в чем дело, и старался в темноте разглядеть хоть что-нибудь своими затуманенными глазами.

— Сорока?

— Да, — пробормотал он наконец. — Это я…

— Напился как свинья, — сказал один из тройки.

— На свои… — попытался объяснить Тымек, но получил по зубам вместе с поучением:

— Когда тебя не спрашивают, молчи!

Тымек вытер кровь с разбитой губы. Постепенно ясность мысли возвращалась к нему.

— Ходишь к Станкевичам?

— Хожу к Бронке, — произнес он.

— С Боровцем тоже видишься?

— Да… иногда…

— Выведешь его завтра вечером на дорогу.

— Но… я ведь…

Тымек снова получил по зубам и замолчал.

— Давал, сволочь, присягу польскому правительству? Настоящему польскому правительству?

— Вроде да…

— Никто тебя от нее не освобождал! Делай, что тебе говорят, а не сделаешь — получишь свое. Ты должен во что бы то ни стало вывести Боровца на дорогу завтра вечером.

— Зачем?

— Это тебя не касается! Делай, что тебе говорят!

Они исчезли так же внезапно, как и появились. С минуту Тымек стоял ошарашенный на шоссе, потом пошел домой. Однако заснуть он не мог: его мучила жажда, терзала изжога, в голове шумело. Только под утро, немного придя в себя, он осознал всю тяжесть положения.

Он должен вывести Бронека на дорогу! Его наверняка хотят прикончить или увести с собой, и он должен им в этом помогать! Присягал, говорят… Ясно, что присягал. Однако и теперешнему правительству он присягал — когда служил в запасном полку. Черт их разберет с этими присягами! Пару слов человек скажет, а потом всю жизнь к нему цепляются. Присяга присягой, но чтобы Бронека на смерть выводить… Ведь они были дальними родственниками по матери. Бронек пепеэровец, конечно, но ведь свой парень…

Тымек ворочался в кровати до утра, а на рассвете с чугунной головой и распухшей физиономией пошел к Станкевичам. По дороге он боязливо оглядывался по сторонам. Черт знает, каких они здесь имеют осведомителей, если им все так точно известно…

Зенек еще спал… Тымек разбудил его, вывел в сени и прерывистым шепотом рассказал, что с ним случилось этой ночью.

Сонный Зенек не мог понять, в чем дело, смотрел на Тымека подозрительно, полагая, что тот еще пьян — несло от него, как из винной бочки.

— Ну скажи, что мне теперь делать? Не послушаюсь — влепят пулю в лоб, и все! Послушаюсь… Но как же так — своего на смерть?

— Идем к Бронеку, — решил наконец Зенек.

— Иди сам, я тут подожду. Может, за мной кто следит? Может, они только так… чтобы увидеть, что я сделаю?

Размышляли долго. Самым разумным было бы Бронеку на какое-то время уехать в Люблин или к родным под Пулавы. Таким образом он выручит и Тымека: если Бронека не будет в деревне, бандиты не смогут обвинить Тымека в том, что он не выполнил поручения.

Вечером Зенек притаился с автоматом вблизи хаты Тымека. Он видел, как Тымек вошел внутрь и через несколько минут вышел, видел, как подошел к нему какой-то мужчина и с минуту они поговорили. Потом мужчина исчез, и Тымек остался один. На этот раз обошлось. Но ему приказали, как только вернется Боровец, сразу же сообщить им, а остальные указания ему передадут, когда придет время.

Тымек ходил задумчивый и напуганный, даже пить перестал. Он все время вертелся вокруг Зенека и наконец обратился к нему с просьбой:

— У тебя, наверное, есть какой-нибудь пугач?.. Одолжи мне. Я буду чувствовать себя спокойнее.

Но Зенек пистолета ему не дал, а посоветовал вступить в ОРМО. Там и оружие получит.

— А это совсем неплохая мысль, — согласился Сорока. — Но если те узнают, что я в ОРМО, то мне конец.

Однажды Тымек получил вызов в гминную Раду Народову. Строя всяческие догадки, он медленно шел по шоссе в сторону Жулеюва, кланялся знакомым, однако ни с кем не останавливался поболтать, как обычно. Вызов в те неспокойные времена не сулил ничего хорошего.

Сняв шапку, Тымек вошел в комнату, в которой сидел Генек:

— Вызывали меня?

— Подожди, — Генек исчез за дверью и через минуту вышел: — Входи!

Тымек с опаской прошел в комнату. За столом сидели два незнакомых ему человека.

— Тымотеуш Сорока? — спросил один из них.

— Да.

— Садитесь. Знаете, кто мы такие?

— Нет.

Человек достал удостоверение и сунул Тымеку под нос, но тот даже не взглянул. Ладони у него вспотели, и на лбу выступили капельки пота.

— Бронислава Боровца знаете? — Они смотрели на Тымека без какого-либо любопытства, официально.

— Знаю. Это мой дальний родственник. Секретарь ячейки.

— Вот как? Вы получили указание выманить его вечером из дома?

— Я ничего не знаю… пристали ко мне…

— Не выкручивайтесь. Мы знаем все. Речь идет о том, чтобы вы нам помогли.

— Да… но я… не знаю…

— Молчите и слушайте! — прервал второй. — Через несколько дней возвратится Боровец. Делайте все так, как вам тогда указали. Об остальном не беспокойтесь. Только не вздумайте рассказывать об этом кому-нибудь! Понятно?

— Понятно… Но что будет со мной? Ведь они мне этого не простят!

— Не беспокойтесь, все будет в порядке.

— Им, наверное, кто-то доносит. Откуда они знают обо всем?

— Это не ваша забота. Делайте, что вам говорят.

Тымек возвращался с тяжелой головой, кляня свою судьбу. Попал, как говорится, между молотом и наковальней: или эти, или те свернут ему голову. Задумавшись, он не заметил соседа, который внезапно оказался рядом с ним.

— Что это ты такой озабоченный? Зачем вызывали?

— Не знаешь, Феликс, зачем крестьянина в гмину вызывают? — ответил Тымек. — Какая-то у них там чепуха с налогами получается. Говорят, что укрыл полтора гектара. Как будто я их спрятал за пазуху! Велят платить задолженность. А ведь ты знаешь, около станции у меня треть гектара, возле дома гектар без нескольких аров… Ты хорошо знаешь, ведь мы соседи. Всего семь с половиной. А они — ни в какую, твердят, что девять…

Сосед взглянул на него внимательно, потом попрощался и пошел своей дорогой. Тымек облегченно вздохнул. Феликс давно ему не нравился. Что-то чересчур уж им интересуется, выспрашивает мать и сестру о нем, иногда заходит в хату и шарит взглядом по углам.

Прозрение пришло внезапно. Он остановился как вкопанный, хотел даже возвратиться и рассказать обо всем, но потом раздумал: ведь ему велели вести себя так, словно разговора в гмине и не было.

С дрожью ожидал он того дня, когда Бронек появится в деревне. Вода заливала картофель в яме — у Тымека не было сил как следует ее укрыть. Бывали дни, когда он забывал о лошадях, которые стояли у пустых яслей, и слонялся из угла в угол, мысленно прощаясь с этим светом. Однажды он даже пошел на исповедь. Ксендз Голашевский посмотрел на него удивленно, но, не спрашивая ни о чем, повел в исповедальню.

* * *

Бронек приехал дневным поездом. Он подсел на подводу, ехавшую в Жулеюв, и стал рассказывать, что был на курсах в Люблине, а теперь вот возвращается.

Тымек, увидев его, совсем приуныл. Теперь уже все! Он зашел поздороваться с родственником и стал расспрашивать, где тот так долго пропадал. Боровец повторил ему свою байку о курсах.

Поразился также и Зенек, когда увидел зятя.

— Жить тебе надоело? — спросил он, поздоровавшись. — Какого черта ты приехал?

— Так нужно… — оборвал его Бронек, и больше к этой теме они не возвращались.

Потом, когда они на минуту остались одни, Бронек быстро шепнул:

— А ты со своей пушкой лучше не показывайся. Все будет хорошо, запомни! Не суйся в это дело. Не высовывай носа из хаты, что бы ни услышал, ясно?

— Ясно, — ответил Зенек, хотя ничего не понял.

Прошло несколько дней. Люди часто видели, как Тымек заходил в хату к Боровцу и подолгу сидел там. Все удивлялись этой неожиданной дружбе.

Однажды вечером Тымек получил сигнал из леса: пора!

На негнущихся ногах он пошел к Бронеку. Посидели минутку, поговорили. Потом он попросил Бронека выйти с ним во двор: он якобы должен сказать тому кое-что. Бронек слегка ухмыльнулся, надел плащ, и они вышли.

И все завертелось, хотя не раздалось ни одного выстрела. Кто-то громко застонал. Тымек получил сильный удар в затылок, покачнулся, ткнулся головой в стену и потерял сознание.

Когда он очнулся, то почувствовал, что кто-то льет ему воду на голову. Тымек осторожно открыл глаза, постепенно осмотрелся в полутьме. За столом сидели Бронек и какой-то незнакомый мужчина. Услышав стон, они повернулись в его сторону.

— Больно? — улыбнулся незнакомец.

Сорока пощупал затылок:

— Немного…

— Это по ошибке. Ты все выполнил хорошо. Теперь держи язык за зубами. Если будут спрашивать, скажешь, что вывел Боровца на дорогу, но там никого не было, понял? Если прикажут что-нибудь еще, сообщи Боровцу.

— Знаете, — начал Тымек неуверенно, потирая ноющий затылок, — мне кажется, что этот мой сосед Феликс им обо всем доносит. Очень уж он мной интересуется…

Тымек рассказал, как встретился с Феликсом, возвращаясь из гмины. Незнакомец с минуту помолчал, а потом похлопал его по плечу:

— Не обращай на это внимания. Там видно будет.

Бронек искренне удивился, когда однажды к нему явился Александер. Они молча пожали друг другу руки. Бронек придвинул гостю стул, предложил сесть.

— Вы знаете, что я в политику не вмешиваюсь, — прямо начал Александер, — и никогда не вмешивался. При немцах делал то, что мне приказывали. Ни в чем дурном я не замешан.

Бронек молча кивнул.

— Теперь я тоже ни во что не вмешиваюсь, — продолжал Александер. — Служил в милиции, потом меня уволили, но я претензий не имею. Речь идет о брате. О Матеуше.

Бронек посмотрел на него с интересом.

— Видите ли, Бронислав… — Александер почему-то обращался к нему как к старшему по возрасту. — Видите ли, он запутался немного в теперешней политике. Ему всегда кажется, что крестьянин — это самое главное, и он готов всячески отстаивать его интересы. Но он честный человек. Вы ведь знаете его еще с довоенного времени.

— Знаю, — согласился Бронек. — Только для него самое главное — зажиточный крестьянин. О бедняке он не думает. А чего вы хотите от меня?

— Я хотел вам сказать, что с лесными бандами у него никогда не было ничего общего.

— А почему он сам ко мне не пришел?

— Как вам сказать… Вы с ним часто спорили на разных собраниях, и ему как-то неловко. Но я говорю вам: он честный человек и не пошел бы на такое… Вы мне верите?

— Пожалуй, да… Ведь я давно знаю вас и вашего брата. Скажите ему, пусть не тревожится. А лучше всего было бы, если бы он мне помог. Его здесь все знают и уважают. Пусть как-нибудь зайдет ко мне сюда или в комитет. Поговорим.

Александер вышел довольный. Он выполнил просьбу брата. Об остальном пусть сам заботится.

* * *

После всех этих событий Тымек почти совсем перестал пить: боялся, что к нему придут, а он будет пьян и даже не сможет сопротивляться. Если трезвый, это уже другое дело. Он заменил, что и Бронка стала посматривать на него более ласково. Вечерами Тымек старался не ходить в одиночку, да и днем внимательнее смотрел по сторонам.

Перед самыми праздниками бандиты вновь напомнили о себе: они обстреляли двух парней, членов Союза борьбы молодых[10] из школы в Шолаях, возвращавшихся вечерним поездом из Люблина. Председатель школьного правления Союза носил белую овечью папаху. По ней, видимо, его и узнали, и, как только он поставил ногу на ступеньку вагона, по железу простучала автоматная очередь. Ребята мгновенно отпрянули назад и проехали на одну станцию дальше — до Ксендзопольцев. Там они переночевали в отделении милиции и возвратились в интернат утром.

На следующий день в школу приехали работники органов госбезопасности. Они допрашивали учеников и учителей — видимо, подозревали, что кто-то в школе работает на лесные банды. Однако, не найдя никаких следов, они уехали. Через несколько дней членам Союза выдали оружие. В школе был создан отряд ОРМО.

Заведующий школой ворчал, что вместо учебы дети занимаются политикой и военным делом. Впрочем, какие же это были дети? Здесь учились парни из партизанских отрядов, бывшие фронтовики, были даже офицеры. Все они имели жизненный опыт, только в учебе отстали. Многие осваивали программу двух классов за один год, чтобы быстрее пополнить недостаток в кадрах.

Председатель школьного правления Союза борьбы молодых, бывший подпоручник армейской контрразведки, был боевым и настойчивым парнем. Он неустанно расширял свою ячейку и вскоре мог гордиться самой многочисленной организацией Союза в воеводстве. Он пытался даже агитировать молодежь и в деревне, однако в Шолаях его приняли с недоверием, даже враждебно, и в Союз вступили лишь двое.

В целом атмосфера в школе была нормальной. Вместе пели, устраивали танцы, причем на гармошке играл бывший боец Армии Людовой, ныне член Союза борьбы молодых; аковец[11] — на скрипке, член Вици — на гитаре.

За председателем Союза кто-то следил. Через несколько дней после инцидента на станции, когда он вечером возвращался из Жулеюва, в него несколько раз выстрелили из укрытия. К счастью, парень вовремя бросился на землю и таким образом спасся. Он сообщил обо всем Боровцу, но тот лишь беспомощно развел руками и посоветовал быть осторожнее.

Девчата из школы вообще не принимали участия в общественной жизни. Их политические взгляды менялись в зависимости от того, к кому в данный момент они питали симпатии. Председателя школьной организации Союза борьбы молодых любили почти все девчата: это был красивый умный парень, один из лучших учеников в школе. Они были потрясены, когда узнали о покушении на его жизнь, и шумно возмущались.

А скоро в одной из девичьих спален нашли напечатанную на машинке записку: «Не вмешивайтесь не в свои дела».

Легко установили, что неизвестный воспользовался школьной машинкой. Следовательно, кто-то действовал в стенах школы. Только кто?

Записку наверняка подбросила одна из девушек: парня заметили бы в спальне. Но какая? И по чьему указанию?

Союз инвалидов прислал в их школу трех солдат-калек. Они пришли прямо из госпиталя, ходили в мундирах, с наградами на груди, держались все время вместе и спали рядом. Один из них, однорукий, выразил желание вступить в Союз борьбы молодых, остальные угрюмо посматривали на своих здоровых товарищей и явно им завидовали, особенно молодой, восемнадцатилетний танкист с обожженным лицом, без ушей.

Они старательно учились, сидели ночами. Однако они опоздали на три месяца к началу учебного года, и наверстать упущенное было нелегко. Учителя, в большинстве своем воспитанники подпольных школ и университетов периода оккупации, помогали им как могли. Постепенно эти тихие, скромные ребята завоевали всеобщую симпатию — за исключением, пожалуй, однорукого. Тот был задирист и агрессивен на собраниях, в отношениях с товарищами проявлял свойственную некоторым инвалидам злость и недоброжелательность. Как и все члены Союза, он получил оружие и, удивляя товарищей, ловко управлялся с ним своей единственной рукой, в случае необходимости помогая себе зубами. На фронте он был поручником, служил в разведке, был награжден орденом Красного Знамени. Руку ему оторвало миной уже после войны, и он никак не мог с этим смириться.

* * *

Праздники прошли спокойно, хотя некоторые предсказывали, что банды вновь зашевелятся.

Приближался день выборов[12]. Уже подготавливали помещения, на стены вешали плакаты, призывы голосовать за блок демократических партий. Иногда их срывали или рядом наклеивали воззвания партии Миколайчика.

В соседней гмине разгромили избирательный участок. Тотчас же на всех остальных участках поставили посты ормовцев. В Жулеюве участок, размещенный в здании школы, охраняли члены Союза борьбы молодых. Службу несли по два человека, сменяясь через несколько часов. Стоял на посту даже однорукий инвалид, хотя никто его в охрану не назначал. И именно на него напали возле самой стены школьного парка, когда он вечером возвращался с дежурства. Его товарищ не потерял самообладания и выстрелил из винтовки в сторону нападающих. Он не особенно верил в эффективность своей обороны, хотел только дать сигнал товарищам, находившимся в школе. Однорукий также не растерялся, несмотря на то что одна из первых пуль попала ему в живот. Прислонившись к стене, он стрелял из нагана в черневшие тут и там фигуры, целился спокойно, хотя темнота постепенно застилала его глаза.

Когда пришла помощь, однорукий был уже без сознания. На школьной лошади его отвезли в больницу. Там под утро он скончался.

* * *

Все выяснилось внезапно. В один из морозных вечеров, уже после праздничных каникул, в школе арестовали Сабину Низиолек. Пришли трое, тихо, во время ужина, и ждали в кабинете заведующего школой, не объяснив, зачем пришли. Заведующий нервно потирал ладони и смотрел на гостей с ужасом и некоторой злостью. Сам он политикой не занимался. Он считал, что Польше нужно теперь лишь как можно больше образованных людей, и делал все в этом направлении, стараясь дать своим ученикам побольше знаний. Поэтому его очень сердило, что его ученики занимаются чем-то еще кроме учебы.

Заведующий сидел как на раскаленных углях, стараясь угадать, с чем пришли незваные гости. Те молчали, спокойно слушали доносившееся из столовой пение.

Когда ужин кончился и в коридорах здания зазвучали шаги, они попросили заведующего позвать Сабину Низиолек.

Она спустилась по лестнице, напевая мелодию последней песни, и у порога застыла как вкопанная. Заведующий посмотрел на нее испытующе. Один из гостей движением руки пригласил ее войти и попросил заведующего оставить их одних.

На следующий день Сабина не явилась на уроки. Не пришла она и на другой день.

Во время ужина заведующий тихим, срывающимся голосом сообщил своим подопечным, что их соученица арестована: он не знает — за что, однако просит, чтобы все сохраняли спокойствие и ради бога бросили заниматься всем, что не связано с учебой. Слишком много жертв.

Заведующий тяжело уселся за стол, подпер голову руками и задумался. Но мелодия песни вернула его к действительности.

Маршем подпольным среди зарева пожаров

Идем водрузить новые знамена.

Кто жив, кто в сердце вольность сохранил —

Вперед с нами служить Польше!

За несколько дней до выборов выпал обильный снег. Завалило дороги, даже шоссе. Люди, как когда-то, выходили расчищать завалы, как и раньше, руководил ими неутомимый, слегка подвыпивший Норчинский.

Деятельность банд почти прекратилась. Войска, которые прежде обшаривали местность наугад, теперь действовали необычайно успешно. Лесные банды разбивались на мелкие группы и оседали по деревням, у сочувствующих им людей. Ходили слухи, что в их деревне скрываются несколько человек из банды Гусара, шепотом называли даже их фамилии, но большинство в это не верило.

Вечерами, как обычно, соседи собирались поболтать, как всегда, жаловались на высокие налоги, иногда читали «Газету людову»[13] и «Глос люду»[14] и сравнивали сообщения.

Снова начал появляться на людях Матеуш. Он очень изменился, полысел и поседел, прибавилось морщин на лице. Матеуш выслушивал жалобы, читал вместе с людьми газеты, однако в дискуссии не вступал. Но однажды у Станкевичей, прочитав в «Глосе люду», что Миколайчик стал духовным вождем лавочников, «крестьян с Маршалковской»[15] и политических спекулянтов, Матеуш печально покачал головой и сказал скорее себе, чем другим:

— Да-да, они правы…

Часто Матеуш задумывался: какую ошибку допустил он в обращении с людьми, что потерял свой авторитет и остался в одиночестве? Ведь перед войной и в период оккупации его слово много значило в деревне, а с Бронеком Боровцем никто особо не считался: он казался фантазером, мечтателем, и Матеуш не принимал его всерьез.

Теперь положение изменилось, и Матеуш вынужден был признать, что многое изменилось к лучшему.

Однако ему было жаль своего прошлого. Матеуш не мог простить себе, что все хорошее, появившееся в деревне, было принесено не такими, как он, старыми крестьянскими вожаками. Пришли другие и за несколько месяцев решили вопросы, которые столько лет казались неразрешимыми. В них стреляли, жгли их дома, убивали близких, а они держались и не думали отступать.

Поэтому Матеуш смотрел на них с восхищением и завистью. Поэтому сторонился людей. Поэтому, переламывая себя, старался установить контакт с Бронеком Боровцем, которого даже старики теперь величали Брониславом. Матеуш страдал оттого, что его бывшие бойцы ушли от него к коммунистам. Он пытался доказать самому себе, что те притягивают парней иллюзией власти, высокими постами, почестями… Однако он тотчас же опровергал собственные аргументы. Что имел Бронек, кроме ран и постоянной тревоги? Что имели другие? Матеуш все чаще приходил к выводу, что чужими для него были не только пепеэровцы, но и бандиты, стрелявшие в них из-за угла.

Несколько раз он встречался с Бронеком — вроде бы случайно. Они разговаривали вежливо, осторожно, словно прощупывая друг друга.

Враг ли Матеуш? На этот вопрос Бронек не мог найти ответа. Ведь он помнил, как активно Матеуш включился в проведение аграрной реформы — в него даже стреляли, следовательно, он не был с теми. Бронек помнил, что, будучи старостой, Матеуш делал все в соответствии с требованиями новой власти и никто не мог заподозрить его во враждебной деятельности. Лишь потом он открыто выступил против аграрной реформы и ППР, открыто присоединился к иным лозунгам. Кто же он на самом деле?

Секретарь ячейки слишком слабо разбирался в тайнах человеческой души, плохо знал движущие силы, толкающие людей на те или иные поступки. Но где и когда мог он узнать это? До войны ли, когда молодым парнем он слушал малопонятные ему речи? Или из нелегальной коммунистической печати? А может, в течение тех шести лет за колючей проволокой лагеря для военнопленных, когда он жил мечтами, что после войны будет лучше, что настанет наконец, справедливость?

Он знал, что Матеуш пользовался в деревне большим авторитетом, и рад был бы иметь в нем союзника. Однако все их беседы оканчивались безрезультатно. Бронек чувствовал, что Матеуш не до конца искренен с ним, и поэтому ждал, что принесет будущее.

* * *

Зимой в деревне ничего не происходит. Это самое скучное время года. Порой кто-нибудь выберется в лес или поедет в город, а после возвращения делится своими впечатлениями и наблюдениями. Зима в деревне — это время ухаживаний. Не имеющие никаких занятий парни просиживают у девушек целые дни и уходят поздним вечером, чтобы на следующий день возвратиться сразу после обеда. Они беседуют со стариками о политике, вспоминают, как сражались у партизан или в армии, шутят с девчатами, однако все это делается как-то вяло, медлительно, без подъема.

Тымек неизменно приходил к Станкевичам. Пить он перестал, но теперь другое беспокоило стариков — он все более сближался с Бронеком. Родители не хотели такой же тревожной жизни и для второй дочери. А Бронка все ласковее смотрела на кривоногого Сороку, особенно тогда, когда он возился с Ханей. Тымек искренне полюбил малышку, и Ханя также тянулась к нему, отдавая предпочтение только Зенеку. Между парнями началось тайное соперничество — каждый старался превзойти другого в нежности и ласке к девочке.

Бронка уже полностью пришла в себя, ее даже не очень тронуло известие о том, что Весека бросила жена. Она осталась равнодушной и тогда, когда узнала, что Весек хотел бы установить с ней контакт. Сказала об этом брату — теперь она ничего не делала, не посоветовавшись с ним.

— Делай как считаешь нужным, — ответил Зенек. — У вас ребенок, но ты вспомни, сколько натерпелась из-за него, сколько стыда пережила. Для меня он гнида! Но у вас ребенок…

Бронка выслушала брата молча, но все письма Весека оставляла без ответа. Зенек втайне был доволен этим.

Шансы Тымека возрастали.

* * *

Однажды морозным днем в деревню вновь пришли солдаты и разместились в пустом помещении кооперативного склада. Группами человек по пятнадцать они ходили в другие деревни и возвращались замерзшие, покрытые инеем. Хозяйки приглашали их в дом погреться. Они улыбались, благодарили, но в хаты не заходили.

Выборы прошли спокойно, как и референдум. Однако в эти дни все, кто имел оружие, законно или незаконно, не расставались с ним ни на минуту. Зенек тоже носил за поясом свой парабеллум, хотя при виде солдат холодная дрожь пробегала по его спине.

Бронек был недоволен результатами выборов у себя в районе: часть жителей гмины все-таки голосовала за партию Миколайчика. Но в повяте ему объяснили, что расстраиваться нечего, в его гмине и так достигнуты большие успехи.

Войска по-прежнему размещались в деревне. Солдаты установили даже кое-какие контакты с людьми. Когда в одно из воскресений молодежь устроила танцы, на них неожиданно пришли десятка полтора солдат — почти все без оружия, только двое или трое с автоматами. Они стоили у стены, наблюдали за танцующими, тоскливо поглядывали в сторону буфета.

Сначала на них смотрели недоверчиво, боязливо, но скоро перестали обращать внимание. Сорока, который вытянул на танцы Бронку и был поэтому в хорошем настроении, успел уже немного выпить, его лицо расплывалось в улыбке и выражало готовность всех осчастливить. Он подошел к стоявшему среди солдат капралу.

— Старший сержант Сорока, — представился Тымек, протягивая капралу руку и дружески улыбаясь. — Танцуйте, ребята, — стал приглашать он. — Чего-чего, а девчат у нас хватает! Танцуйте.

Солдаты выжидающе смотрели на капрала. Им явно хотелось потанцевать, да и сам капрал вряд ли от этого отказался бы. Однако им столько наговорили о бандах в этом районе, что они остерегались разбиваться на мелкие группы. Кто его знает, может, этот подвыпивший старший сержант тоже бандюга? Капрал стоял, без всякого выражения глядя перед собой.

Тымек удивленно посмотрел на солдат, глуповатой улыбкой маскируя свое смущение, и возвратился к Бронке. Она сидела за столиком вместе с Владкой, зятем и братом.

— Нелюдимые какие-то… — сказал Тымек. — Приглашаю их по-человечески, а они смотрят на меня как на стенку. Выпьем! — Он поднял стакан. Выпили. Когда заиграл оркестр, он подхватил Бронку и скрылся в толпе танцующих. Пошли танцевать и Бронек с Владкой.

Оставшись один, Зенек стал смотреть на стоявших у стены солдат, внимательно разглядывая их мундиры, ботинки. Перехватив взгляд одного из солдат, он дружески улыбнулся и жестом пригласил его к столу, но тот не отреагировал. Жалко, Зенек охотно поговорил бы с ними, расспросил о теперешней армии. Он на минуту задумался, потом встал и направился к солдатам.

— Что это вы держите ребят возле себя, пан капрал? Пустите их к людям. Пусть потанцуют, выпьют. Когда же они будут развлекаться? Когда состарятся или станут хромыми, как я? — И он показал на свою покалеченную ногу.

— С войны? — поинтересовался кто-то.

— Нет.

— В партизанах?

— Вроде того… Ну пошли, выпьем по маленькой. Одному скучно, а танцевать не могу. — Зенек взял под руку светловолосого высокого солдата и потянул к столу. Солдат взглянул на капрала.

— Иди, только не напивайся! — напутствовал его капрал.

Сели за стол.

— Выпьете? — Солдат заерзал на скамейке, косясь на капрала. Зенек засмеялся: — Начальство строгое? Не бойтесь! Я тоже был человеком военным, хотя и хромой. Знаю, что значит командир, и не буду уговаривать. Но ведь потанцевать вы можете? Думаю, что капрал не запретит…

— Конечно нет.

— Так чего же вы стенку подпираете? Выбирайте девушку и танцуйте. Они военных любят.

— Мы здесь никого не знаем.

— Меня уже знаете. Моя фамилия — Станкевич. — Сейчас кого-нибудь для вас найдем.

Оркестр перестал играть, и сестры вернулись к столу. Солдат мгновенно вскочил.

— Сидите! — Тымек схватил его за плечо и почти силой усадил на скамейку. — Мы не кусаемся! — Он взял бутылку и разлил водку по стаканам. — Выпьете с нами?

К ним подошел капрал, хотел что-то сказать, но Бронек прервал его:

— Садитесь, капрал, выпейте с нами. Рюмка вам не повредит. Моя фамилия Боровец.

— Секретарь ячейки ППР, — добавил Зенек.

Выражение лица капрала смягчилось. Он выпил. Выпил и солдат, а когда начал играть оркестр, смущенно склонился перед Бронкой. Он деликатно обнял ее за талию и начал танцевать, не глядя на партнершу и не говоря ей ни слова. С лица его не сходил яркий румянец.

Бронка украдкой разглядывала своего партнера. Он ей понравился. Высокий, со светлыми кудрявыми волосами, он краснел, как девица, а после танца, проводив ее на место, поцеловал ей руку. Сидевший за столом капрал с жаром что-то рассказывал. Среди танцующих все чаще мелькали солдатские мундиры.

Солдат украдкой смотрел на Бронку и удивлялся, видя такую красавицу рядом с кривоногим уродом.

Между тем капрал не давал Зенеку сказать ни слова, да и от водки тоже не отказывался. Через четверть часа Станкевич уже знал все о своем новом знакомом.

Солдат сидел молча, смотрел на танцующих, потом опять пригласил Бронку на танец. По-прежнему танцевали молча. Наконец Бронка не выдержала:

— А вы умеете разговаривать?

— Умею.

— Почему же молчите?

Солдат пожал плечами и покраснел:

— Мы не знакомы…

— Как это не знакомы? Танцуем уже второй раз! — И она ободряюще улыбнулась.

— Вы здесь живете?

— Нет, в соседней деревне. Там, где вы разместились.

— Да? Я никогда вас не видел.

— Я вас тоже.

— Я не бываю в деревне.

— Развлекаешься, Дануся? — крикнул в их сторону какой-то щербатый солдат.

— Как он сказал? — заинтересовалась Бронка.

— Дануся.

— Кому это?

— Мне.

— Вас зовут Дануся? — рассмеялась она.

— Нет. Хенек. Но так меня все называют…

— Почему.

— Не знаю. — Он моментально покраснел от шеи до корней волос.

— Почему этого парня, пан капрал, называют Данусей? — спросила Бронка, когда возвратилась к столу после окончания танца.

— Потому что он застенчив, как девушка, — объяснил капрал со смехом. — А женщин он боится.

— Ну что вы говорите… — пробормотал солдат.

Бронка смотрела на него с интересом.

* * *

Однажды ночью он приснился Бронке, — наверное, потому, что она часто о нем думала. Вежливый, неразговорчивый Хенек чем-то отличался от всех парней, которых она до сих пор знала. Бронке очень хотелось его увидеть. А собственно, зачем? Он побудет здесь немного и поедет дальше. Так к чему все это?

Когда она замечала на дороге солдата, то всматривалась в него: не Хенек ли это, случайно? Несколько раз Бронка встречала капрала, который кланялся ей издалека, видела и других, которые были на танцах, — всех, только не Хенека.

Встретил его Зенек. Они поздоровались за руку и с минуту стояли молча. Солдат, как всегда, покраснел.

— Зашли бы как-нибудь к нам, — предложил Зенек. — Поговорили бы.

— Времени нет. Служба!

— Другие же ходят.

— Да, это правда. Спасибо, зайду.

Вечером он пришел, поздоровался, поцеловал женщинам руки, чем покорил старуху Станкевич, и умолк, не знал, с чего начать разговор.

— Вы из города будете или из деревни? — прервал молчание отец.

— Из города… собственно, из местечка… Несколько тысяч жителей.

— Скучно в деревне, а?

— Нет, почему? — Он смущенно мял шапку в руках.

— В армии давно? — продолжал расспрашивать Станкевич.

— Осенью минул год.

— Скоро домой?

— Не знаю, — пожал плечами парень. — Когда отпустят…

— Я тоже, дорогой мой, в армии служил, еще тогда, в двадцатом году. Знаю, что это такое.

— Вам нравится наша деревня? — вступил в разговор Зенек.

— Красивая, большая.

— А девушки как? Красивые?

— Да… — Хенек бросил быстрый взгляд на хлопотавшую в кухне Бронку, увидел ее стройные ноги, а потом, когда она несла на стол яичницу, высокую грудь и смуглое лицо.

Зенек принес бутылку водки. Парень сначала отказывался, но в конце концов все же выпил и покраснел еще больше. Все чаще он стал посматривать на Бронку, напряженно размышляя. Правда, он не видел здесь того кривоногого, но не было сомнений, что маленькая девчушка, вертевшаяся под ногами, — дочка этой красивой женщины. Хенек почувствовал себя неловко, взглянул на нее, она поймала его взгляд и улыбнулась. Как это понимать? Он всегда думал, что деревенские женщины очень стыдливы, а эта поглядывает на него и улыбается…

Хенек вышел от них поздно вечером, чуть пошатываясь. Провожал его Зенек, приглашал заходить еще.

Родители хвалили парня, говорили, что симпатичный, вежливый… Мать даже всплакнула в фартук, что забрали, мол, парня из дома и неизвестно, что его еще ждет…

Бронка молчала. Когда на другой день пришел Тымек, она была с ним неприветлива, как раньше, не слушала, что он ей говорил. Но Тымек привык уже к смене ее настроений. Он разговаривал с Зенеком и отцом, играл с малышкой, ушел, однако, раньше, чем обычно. Мать накинулась на Бронку.

— Чего ты добиваешься? Мучаешь Тымека, не разговариваешь с ним… Кто тебя возьмет с ребенком?

— Не ваше дело! В советах не нуждаюсь!

— Уже один раз сама себе насоветовала!

Дочь повернулась к матери со злым лицом, с минуту смотрела на нее, словно хотела что-то сказать. Когда мать вышла, Зенек спросил сестру:

— Нравится тебе этот солдат, а, Бронка?

Она отвернулась:

— Какое тебе дело?

— Никакого. Но солдат сегодня здесь, завтра там, а Тымек всегда на месте. Впрочем, не забывай о Хане. Парень он молодой, наверное, моложе тебя. Захочет ли взять тебя с ребенком?

Слезы потекли у нее по щекам. Отвечать было нечего — Зенек был прав. Однако, когда Бронка подумала, что станет женой Тымека, что-то сдавило ей горло. Она, пожалуй, самая красивая в деревне девушка, должна выйти за кривоногого Тымека, над которым все смеются? Ее охватило жгучее чувство обиды и ненависти к Весеку, потом перед глазами возникло лицо Хенека, его робкая улыбка…

* * *

Приближение пасхи заставляло Зенека как-то странно волноваться. Когда он обещал Хельке, что женится на ней, до праздников было еще далеко и в нем теплилась подсознательная надежда, что что-нибудь случится, что-то помешает… Между тем пролетали недели, месяцы, и дело шло к тому, что придется выполнить обещание.

Хеля часто к ним заходила. Родители, кажется, полюбили ее, а Бронка — наверняка. Не раз они подолгу шептались по углам о своих женских делах.

Сбылась наконец мечта Генека — он поехал в санаторий в Закопане. Присылал оттуда длинные письма, хвалился, что дело обошлось без операции, что состояние его легких явно улучшилось, и если дальше так пойдет, то, может быть, ему даже удастся закончить прерванную войной учебу.

Галина долго плакала над этим письмом, потом в резких выражениях ответила ему, чтобы не думал ни о какой учебе, так как у него есть хозяйство и работа. Чего ему еще надо?

Галина почувствовала здесь опасность для себя. Она никак не могла представить себе Генека образованным. Сейчас она ему нужна, а что будет, когда он вылечится, закончит учиться? Зачем ему простая деревенская женщина? Не найдет, что ли, себе другую, более молодую? Ведь она старше его…

Старик Щежай, когда она прочитала ему письмо, обрадовался: его сын будет образованным человеком, будет что-то значить среди людей! Сбудется мечта его жизни…

А Генек писал, что наводил справки в Ягеллонском университете в Кракове и в Люблинском университете и ему ответили, что зачтут годы довоенной учебы. Галина читала эти письма и плакала.

Однажды у Станкевичей была Хелька, пришел и Хенек, они немного выпили и разговаривали о том о сем. Солдат уже освоился в этом доме, где все относились к нему доброжелательно и стали почти родными.

Хелька занимала его как могла, жеманилась, кокетничала. У Зенека от этого даже в сердце начало покалывать. Однако солдат держался отчужденно — он боялся таких агрессивных женщин. Тайком бросал он нежные взгляды на Бронку. Хельку это задело, она почувствовала себя обиженной. Парень, видать, неглупый, образованный, а пялит глаза на какую-то деревенскую гусыню, к тому же еще с прижитым ребенком! И чем больше она злилась, тем больше кокетничала с ним.

Все вздохнули с облегчением, когда Хенек наконец ушел.

— Ну и кривлялась же ты! Не стыдно? — сказал Зенек, подойдя к девушке. Глаза у него блестели, лицо было злое и ожесточенное.

— Я еще незамужняя, — отрезала она, — чтобы мне нельзя было слова никому сказать. Вот женишься на мне, тогда и будешь учить, как мне себя вести.

Зенек замолчал, однако почувствовал, что между ними что-то произошло. Она еще никогда не была такой. А может, притворялась? Может, только разыгрывала любовь? Может, это только комедия?

Хенек не показывался несколько дней. Все думали о нем, особенно Бронка и Зенек. Ведь оба находились в одинаковом положении — их мучала ревность.

Зенек встретил Хенека однажды на дороге. Замерзший, весь в снегу, тот возвращался с несколькими товарищами в часть.

— Почему вы не показываетесь у нас? — спросил он, когда Хенек остановился, чтобы поздороваться.

— Времени нет. Как только выберу свободную минутку, обязательно зайду. — Румяное от мороза лицо солдата покраснело еще больше. — Обязательно зайду, — повторил он.

Зенек рассказал о встрече. Бронка сделала вид, что это ее не интересует, но вечером вновь была неприветлива с Тымеком.

Хенек пришел к ним через два дня. В воротах он встретил Зенека. Поздоровались. Хенек явно хотел поговорить, он переступал с ноги на ногу, краснея при этом немилосердно.

— Пан Станкевич, — начал он наконец, — я хотел бы вас кое о чем спросить. Только не обижайтесь на меня и не подумайте ничего плохого. Я хотел бы спросить… — Он внезапно замолк, достал из кармана сигарету, закурил. Зенек продолжал молчать, выжидающе глядя на парня. — Я хотел бы спросить… ваша сестра… пани Броня… замужем или нет?

— А зачем вам это знать? — спросил Зенек нелюбезно.

— Собственно, вы правы… Однако вы можете мне ответить?

— Конечно, могу. Она не замужем. У нее внебрачный ребенок. От одного директора.

— А этот директор что, собирается на ней жениться? — Лицо парня напряглось.

— Нет, не собирается, потому что женился на другой.

— Спасибо вам. Я так и думал. А тот пан, что приходит, тот, Сорока… Я сразу понял, что он ей не муж.

— Нет. Но он хочет на ней жениться.

Расстались. Зенек пошел к Бронеку, а солдат — в хату. Он сидел, вежливо отвечал на вопросы и наблюдал за Бронкой.

Когда остались одни, он внезапно встал и подошел к ней:

— Пани Броня! Мы скоро уедем отсюда. Можно ли… Можно мне будет написать вам, когда я буду уже в казармах?

Бронка вся вспыхнула, однако ответила довольно резко:

— А зачем?

Хенек не смотрел на нее, уставился взглядом в пол. Его лицо покрывалось все более ярким румянцем, и Бронке вдруг стало как-то не по себе. Он поднял глаза — и она показалась ему еще красивее, чем обычно. С минуту он обиженно смотрел на ее смуглое лицо.

— Ну так я пойду, пани Броня… Извините. — Он натянул шапку на голову. Бронка забеспокоилась. Ни за что на свете она не отпустит его! Он не может так уйти!

— Хенек, подождите, вы меня не так поняли… Я только… только хотела вам сказать… Ведь вы знаете, что у меня ребенок… внебрачный… Поэтому я так сказала…

— Я знаю, что у вас ребенок, пани Броня.

Они стояли друг против друга в смущении.

— Можно мне написать? — спросил он почти шепотом.

— Напишите. Но какой смысл? — ответила она тоже шепотом.

— Все на свете имеет свой смысл.

— Садитесь. Сейчас придет брат.

— Я встретился с ним на дороге. Пожалуй, он не скоро вернется.

— Ну так посидите со мной…

— Спасибо. — Он присел на краешек стула.

* * *

Однако солдаты не уехали из деревни ни на той неделе, ни на следующей. Они кружили по окрестностям, то тут то там производили обыски, порой что-то находили, кого-то отвозили в Люблин.

Товарищи заметили, что Хенек ходит к Станкевичам, и не упустили случая поиздеваться над застенчивым парнем. Они то сожалели, что Дануся потеряет невинность, то восхищались, что он имеет уже готового ребенка.

Хенек стойко переносил насмешки, но в душе у него что-то надломилось. Бронка нравилась ему, и не только из-за красоты, однако один вид маленькой Хани вызывал у него спазму в горле. Может быть, поэтому он и молчал, когда товарищи насмехались над ним. Несколько раз он намеревался поговорить с Бронкой, спросить, как это произошло, любит ли она еще того, но никак не решался, боялся: Бронка — человек гордый, самолюбивый. Может, лучше возвратиться в город, в казармы? Может, когда он не будет ее видеть, все как-то уладится само собой? После недавнего разговора она больше не возвращалась к этой теме, а он ждал, чтобы она заговорила первая. Идя к ней, он каждый раз надеялся, что вот наконец сегодня что-то выяснится.

Но все оставалось по-прежнему, и он уходил еще более очарованный, но по-прежнему терзаемый противоречивыми чувствами.

Она также ждала первого слова с его стороны. Несколько раз Бронка перехватывала его недоброжелательный взгляд, направленный на Ханю, и временами сама смотрела на дочку со злостью. Ожила ненависть к Весеку. Неужели ее будущее действительно беспросветно? Неужели она должна прожить всю жизнь с кривоногим Тымеком? В такие минуты она мысленно прощалась с Хенеком и давала себе слово, что скажет ему обо всем прямо, ничего не скрывая.

Однако, когда он приходил, Бронку охватывал страх. Она отвечала улыбкой на его робкую улыбку и с волнением следила за его движениями. Ей очень хотелось, чтобы он взял малышку на руки, поговорил с ней, как Зенек, как Тымек…

Снег толстым слоем еще лежал на полях, когда Хенек пришел сообщить, что завтра уезжает. У Бронки перехватило дыхание.

— Если вы позволите, я напишу вам, пани Броня.

— Хорошо. Я ведь уже согласилась.

— Я давно хотел с вами поговорить, но все как-то не получалось…

— Можем и сейчас поговорить. — Бронка сосредоточенно смотрела на шапку, которую он вертел в руке, и ждала, что, может, хоть теперь он скажет что-то такое… что-то такое, от чего мир станет более светлым. — Ну так говорите.

— Теперь уже нет смысла. Я уезжаю. Может, уже никогда не увидимся. Вы выйдете замуж за этого Сороку…

— Вы как-то сказали, что все имеет смысл, а теперь говорите совсем другое. Я не пойду замуж за Сороку.

— Почему? Жизнь есть жизнь. Мы не всегда можем делать то, что хотели бы, порой все получается наоборот. До свидания. — Он подошел к ней, взял ее слегка дрожавшую руку, поднес к губам и поцеловал. — Всего вам доброго, пани Броня.

Он стоял задумчивый, с какой-то болезненной улыбкой, потом вынул из кармана шинели резиновую куклу.

— Отдайте это Хане. Ничего другого подарить, к сожалению, я не в состоянии. Вы знаете, каково в армии. — И он улыбнулся виновато.

Бронка, вертела куклу в руках, кукла под ее пальцами слегка попискивала. Она переводила взгляд с Хенека на куклу и обратно и вдруг схватила его за руку, притянула к себе и крепко поцеловала. Он впился в ее губы. Тело ее обмякло, дыхание стало коротким и прерывистым. Она изо всех сил прижималась к нему, гладила его по кудрявым волосам, потом расплакалась. Тихонько всхлипывая, она жаловалась ему на судьбу.

В комнате заплакала Ханя. Утирая по дороге глаза, Бронка пошла к дочери. Хенек стоял посреди кухни. Ощущение счастья целиком охватило его.

Она принесла малышку, еще заспанную, розовую. Хенек подошел, взял Ханю на руки. Он держал ее неумело, осторожно, потом прижал к себе и поцеловал.

* * *

На следующий день Бронка стояла вместе со всеми и смотрела, как солдаты грузят на автомашины ящики с боеприпасами, улыбаются людям, машут руками знакомым, поторапливаемые окриками капралов.

Увидела она и Хенека. Он нес в руках большой алюминиевый котел. Хенек улыбнулся Бронке, а она вынула из кармана резиновую куклу и показала ему. Он остановился на минуту и снова улыбнулся. На глазах людей они не осмелились заговорить друг с другом.

Потом Бронка видела сквозь слезы, как автомашины, взбивая пушистый снег, тяжело поднимались в гору, в сторону шоссе. Солдатам махали все, махала и она. Ветер донес обрывок песни:

Уходил, говорил, я об этом знаю хорошо,

Что вернешься, а может, и нет.

Потом мелодия потерялась в шуме ветра, утих гул моторов. Люди медленно разошлись по домам.

Возвратившись домой, Бронка пошла в хлев и, прислонившись лбом к стене, долго плакала. Резиновая кукла в ее руках тихо попискивала.

После отъезда солдат Тымек почувствовал себя более уверенно. Снова он почти каждый день приходил к Станкевичам и просиживал у них до ночи. Однако Бронка не обращала на него ни малейшего внимания, а когда он спросил ее о чем-то, ответила весьма нелюбезно.

Зенек только качал головой.

* * *

В конце зимы вернулся Генек, немного поправившийся, порозовевший. Он показывал всей семье рентгеновские снимки. Родные ничего в них не понимали, но одобрительно кивали головами — они любили Генека и искренно радовались улучшению его здоровья. Рядом с ним Галина забыла о своих печалях, ходила веселая, щебетала, как девчонка. Об учебе не вспоминали.

Вскоре после своего возвращения Генек вступил в партию. Бронек сиял, старик Станкевич только качал головой. Впрочем, Генек не изменился — как и раньше, был приветлив и доброжелателен к людям. Только с Зенеком поговорить но душам ему не удавалось.

Зенек хмурился все больше, ко всему относился скептически. О намеченной свадьбе с Хелькой он говорил неохотно; если спрашивали, отвечал, что еще не знает, получится ли что из этого. В ответ наиболее дотошным лишь раздраженно пожимал плечами.

Генек поехал в Люблин узнать, есть ли возможность продолжить прерванную войной учебу, и вернулся сияющий: будет учиться! Галина вновь загрустила.

* * *

Хелька почти ежедневно появлялась около казарм на Липовой улице — высматривала Хенека. Она не могла сама себе объяснить, почему ее тянуло к этому парню. Видела его лишь пару раз, а думала о нем с каждым днем все больше. Ей так приглянулся застенчивый солдат с лицом херувима, что она забыла о Зенеке, забыла, что назначила свадьбу на пасху.

По воскресеньям Хелька смотрела, как выбритые, аккуратно одетые солдаты, топая подкованными ботинками, высыпали из ворот казармы. Она искала глазами Хенека в длинных колоннах, когда солдаты с песнями шли в кино, — и напрасно. А фамилии она его не знала. Несколько раз Хелька даже заговаривала с солдатами в шапках с синими ободками, но те не смогли сказать ей ничего конкретного, зато давали понять, что лучше не искать ветра в поле, а переспать с кем-нибудь из них. И Хелька решила поехать к Станкевичам. Может, Бронка получила от Хенека весточку?

Бронка приняла ее почти враждебно, на вопросы отвечала невнятно. Кончилась их былая дружба и откровенность.

— Ты знаешь, что Хелька приезжала разузнать о Хенеке? — сказала брату Бронка, едва за Хелькой закрылась дверь.

— Глупости говоришь, — ответил он внешне равнодушно, но его снова обожгла ревность. — Зачем он ей?

— Откуда я знаю?..

— А ты тоже не можешь его забыть? И что это вы все за ним бегаете? Что ты в нем нашла, Бронка? Парень как парень.

— Он не похож на других.

— Это о каждом можно сказать. Я тебе советую выкинуть его из головы. Солдаты — народ непостоянный.

— Хенек не такой.

— Много ты понимаешь! Я Хельку знаю уже столько лет, а видишь, что она выкидывает? Помоложе ей захотелось! Не буду им мешать. Поеду к ней и поговорю окончательно.

— Не надо, Зенек! Стыда не оберешься…

— Поеду!

Через несколько дней он поехал в Люблин и там на перроне столкнулся с группой солдат, сходивших с варшавского поезда. Среди них был Хенек, вместе с товарищами он тащил ящик. Заметив Зенека, он подошел к нему, улыбнулся, они пожали друг другу руки.

— Вы в Люблин или из Люблина? — спросил Хенек.

— Только что приехал.

— В город идете? Мы можем пойти вместе. — Он отошел, поговорил с молодым хорунжим и возвратился. — Хорунжий разрешил мне идти отдельно. Поговорим.

Станкевич заметил, что здесь Хенек не был таким робким и молчаливым, держал себя весьма свободно.

— Это хорошо, пан Хенек, так как я, между прочим, и к вам имею дело.

— Ко мне? — покраснел Хенек. — Может, пани Броня… получила мое письмо?..

— Не знаю. Девушки скрывают такие вещи. А вы всерьез о ней думаете, пан Хенек?

— Не знаю…

— Впрочем, это ваше дело, я просто так спросил. Я к вам по другой причине. — Он с минуту смотрел на парня, нервно подергивающего винтовку за плечом.

Отряд солдат шел посредине мостовой, разбрасывая ботинками в разные стороны снег и распевая песню о девушке, которая не хотела ждать солдата, а он потом вернется, и сердце у нее защемит…

— Я хотел бы поговорить с вами о Хеле, — сказал Зенек.

— О какой Хеле? — искренно удивился солдат и посмотрел на Зенека вопросительно. — Я не знаю никакой Хели.

— Вы встречали ее у нас, помните? Это моя невеста.

— А-а! Но ведь… поверьте мне, пан Станкевич, честное слово… я даже с ней не разговаривал! Ведь это ваша невеста.

— Вот именно потому, что она моя невеста, я и хотел с вами поговорить. К вам я не имею ни малейших претензий, речь идет о ней.

— Я слушаю.

Солдаты пели теперь, что не обидят девушку, так как она сирота.

Зенек с минуту шел молча, слушал слова песни.

— Видите, я калека. Уже двенадцать лет. Был в партизанах.

— Я знаю. О вас мне рассказывали в деревне.

— Я уже устал… постарел…

— Что вы говорите! — возразил Хенек убежденно.

— Ну, может, я еще и не стар, но, во всяком случае, старше вас… Хелька за вами бегает! — выдавил он наконец из себя.

— За мной? Пан Станкевич, это какая-то ошибка! Ведь я…

— Я уже сказал: к вам у меня нет никаких претензий. Разве вы виноваты, что нравитесь бабам? Бронка влюблена в вас по уши, а теперь и эта втрескалась…

— Бронка? Пани Бронка?

— Да. Ну с ней вы сами разбирайтесь. Речь идет о Хельке. Я хочу, пан Хенек, чтобы вы мне помогли.

— Если только смогу.

— Она делает все, чтобы с вами встретиться. Была даже у Бронки, хотела узнать вашу фамилию. Но вы мне поможете?

— Если только смогу, — повторил солдат. — Провались я на месте, пан Станкевич, если я дал хоть какой-то повод… Мне очень неприятно!

Шагавшие по мостовой солдаты изливали теперь в песне тоску по родному дому, жаловались на тяжелую и горькую солдатскую судьбу.

— Дело не в том, дали вы повод или нет… Я прошу вас встретиться с ней. Сделайте это для меня. Я хочу ее проверить, вы понимаете меня?

— Понимаю.

— Потом вы мне все расскажете — все, чего она хотела, что говорила. А если… если между вами что-то будет… ну, вы понимаете… то тоже скажете мне. Вам, может, трудно это понять, но я хочу полной ясности.

— Хорошо, пан Станкевич, я помогу вам, хотя, честное слово, ничего не понимаю. Все как-то внезапно…

— Встретимся, когда у вас будет побольше времени, я тогда все объясню. Наверняка вы меня поймете. Вы человек толковый.

Липовая улица поднималась круто вверх. Солдаты перестали петь. Временами они посматривали на товарища, шедшего свободным шагом рядом с хромым мужчиной. Некоторые знали Станкевича.

— Хенека шурин.

— Брат той, у которой ребенок…

— Окрутят нам Данусю, ей-ей…

— Получит бабу с приданым…

Зенек засопел, убавил шаг. Хенек шел рядом молча.

— Как вы собираетесь поступить? — нарушил наконец молчание солдат.

— Просто скажу ей вашу фамилию, и пусть делает что хочет.

— Договорились, у меня только одна просьба: когда будете уезжать, зайдите в казармы, я дам вам письмо для Бронки. Так она скорее получит. Хенек улыбнулся. — А может, она ко мне как-нибудь приехала бы. Я столько хотел бы ей сказать…

— Вы мне скажите, а я ей передам.

— Скажите ей, что я ее люблю.

— Будьте осторожны с этой любовью. Мне когда-то тоже казалось, что я люблю. А получилось из всего этого дерьмо.

— Хелю любили?

— Нет, другую. Вы, наверное, знаете ее. Из нашей деревни. Она вышла замуж, дети уж теперь. Ничего хорошего, брат, из любви не получается, только муки и огорчения. Скажите мне вашу фамилию, я зайду перед отъездом.

— Гаек. Хенрик Гаек. Шестая рота. Нужно только попросить у ворот. А об этом деле не беспокойтесь: все будет как вы хотите.

Они расстались у казарм, тепло попрощавшись.

* * *

Хелька посмотрела на него удивленно, однако ничего не спросила.

— Встретил по дороге Гаека.

— Какого Гаека?

— Ну того солдата, что ухаживает за Бронкой.

— А-а… Ну и как он поживает?

— Известно, как живут в армии! Поговорили немного. Он влюблен в Бронку по уши.

— По делам приехал? — сменила Хелька тему разговора.

— Да. Сейчас возвращаюсь.

— Не переночуешь?

— Пожалуй, нет.

— Куда ты так спешишь?

— Собственно, никуда, но зачем я буду тебе мешать. — Он говорил все это спокойно, внешне равнодушно, однако, хотел, очень хотел, чтобы не отпустила его Хелька, задержала, как когда-то. Смотрел на нее выжидающе.

— Оставайся! Что ты будешь по ночам таскаться? И без тебя там ничего не случится, теперь у вас спокойно.

— Какое там спокойно! Притихли, потому что снег выпал, неудобно им по снегу. Пока Гусар на свободе, никогда не известно, что он выкинет. Я ведь его хорошо знаю. Свирепый, сукин сын.

— Был с ним вместе в партизанах?

— Да. Мы сражались вместе под Дручем, оба были ранены. Смелый был мужик и неглупый. Теперь вот поглупел.

— Почему же поглупел?

— Конечно, поглупел! Против кого он идет?

— Рано или поздно схватят его.

— Да…

Лежа уже в постели, Зенек спросил ее внезапно:

— Не изменяешь мне?

— Что тебе опять взбрело в голову? — Хелька даже приподнялась на локте. — Что ты плетешь?

— Так только спросил. Одна ты в городе, а мало ли тут парней? И вообще, ты изменилась, уже не такая, какой была прежде.

— А какая? Что ты болтаешь?

— Не знаю. Так, нашло на меня что-то. Скоро наша свадьба, все как-нибудь уладится. Сначала поживем у нас в деревне. Квартиры здесь у тебя ведь еще нет?

— Нет, но к вам я не пойду. Хватит с меня деревни!

— А может, я тебе надоел?

С минуту Хелька не отвечала. Он ждал в темноте, затаив дыхание.

— Не пойму я тебя, Зенек! Сам крутил, откладывал свадьбу, а теперь другую песню запел. Что с тобой?

— Я сам не знаю. Но раньше все у нас было как-то проще, правда?

— Успокойся. Я не изменилась. И не изменяю тебе.

— Верю…

* * *

После его отъезда Хелька пошла к казармам. Она долго колебалась, прежде чем решилась подойти к часовому, выглядевшему таким грозным и неприступным.

А потом она сидела с Хенеком в клубе и не знала, о чем с ним говорить. Объяснила, что решила навестить его, как знакомого, почти родственника, ведь они с Бронкой не чужие друг другу…

Хенек слушал молча, не прерывая ее. Он видел, что Хелька плетет чепуху. Ну и пусть!

— Я живу недалеко, на улице Венявского, в нескольких шагах отсюда. — Хелька была в полузабытье и чувствовала, как кровь стучит у нее в висках… Она смотрела на его красивый, как у девушки, рот, на светлые волосы. — Когда получите увольнительную, то, пожалуйста, заходите… Ведь мы почти родные. Посидим, найдется что-нибудь выпить.

— Я не хожу в увольнение.

— Почему? Ведь Люблин красивый город. И девушки здесь красивые.

— Меня девушки не интересуют.

— Вот как? — Хелька поднялась и встала рядом с ним. Она чувствовала, что поступает глупо, но уже не владела собой. Хенек взглянул на нее удивленно. — Вас не интересуют девушки? Такой парень — и хочет жить без женщины?

— Этого я не сказал.

— Что ты, дитя, знаешь о женщинах? Что ты знаешь? Ты имел уже какую-нибудь в своей жизни? — Бессознательно Хелька гладила его по волосам, и он не отталкивал ее руку, ему было даже приятно. — Приходи ко мне… — Она снизила голос до шепота: — Приходи, не пожалеешь…

Туман застилал ей глаза, кровь в висках застучала еще сильнее. Хелька чувствовала, что еще мгновение — и она бросится к нему на шею, начнет целовать.

Хенек встал.

— Я должен идти. Сейчас начнутся занятия, — сказал он хриплым голосом, прерывисто дыша, глядя на ее высокую вздымающуюся грудь. Хелька перехватила его взгляд и напряглась еще сильнее.

— Глупышка, — прошептала она. — Что ты упрямишься? Приходи в воскресенье! — И прижалась к нему. Хенек не сдержался, сильными руками наклонил ее голову и целовал, пока хватило дыхания, потом неожиданно отстранил ее от себя. Он смотрел на нее все еще бессмысленным взглядом, весь красный, с растрепанными волосами. Хелька улыбнулась ему как-то беспомощно. — Придешь? — Она попробовала заглянуть ему в глаза, но он отвел взгляд в сторону.

— Нет.

— Почему?

— А Зенек?

Улыбка исчезла с ее лица, сменилась неприятной гримасой.

— Какое тебе до него дело?

— Ты поступаешь… мы поступили по отношению к нему нечестно.

— Не думай об этом.

— Не могу. Он несчастен.

— Глупый ты!

— Может быть… но не приходи ко мне больше. Я тоже к тебе не приду. Я люблю Бронку! — вырвалось у него совсем неожиданно.

— Глупый ты! — повторила она. — Разве Бронка лучше меня? С прижитым ребенком…

— Это тебя не касается… Ну иди, у нас сейчас занятия. — Как бы в подтверждение его слов на плацу заиграла труба. — Слышишь? Иди же! — И он подтолкнул ее к дверям. Она стояла не шевелясь, ошеломленно глядя на него.

— Я не нравлюсь тебе?

— Не будем об этом говорить. Нет смысла. — Хенек козырнул и вышел, стуча подкованными ботинками.

Какое-то время Хелька стояла посреди комнаты, разъяренная и униженная. Когда она проходила через ворота, ей казалось, что солдаты смотрят на нее насмешливо и с состраданием. Дома она бросилась на кровать и долго плакала.

* * *

Ранней весной вновь зашевелились банды. Под Хрубешувом, как рассказывали, они задержали целый поезд, ограбили пассажиров, а милиционеров, офицеров и членов ППР расстреляли под насыпью. Люди, впрочем, говорили, что это сделали оуновцы[16], а не поляки.

Зенек снова принялся чистить автомат. С Хелькой все было кончено. Получив известие от Хенека, он поехал в Люблин. Не кричал. Не ругался. Стоял поникший, постаревший на десять лет посреди комнаты и спокойно говорил ей, что о ней думает. Сказал, что не хочет ее жалости, если у нее нет любви. Сам даже удивлялся, что речь течет ровно и складно. Потом вышел не спеша, старательно прикрыв за собой дверь.

Хелька хотела побежать за ним, что-то объяснить, однако не могла оторвать от пола внезапно отяжелевшие ноги.

Она знала, в чем дело, хотя на эту тему между ними не было сказано ни одного слова, и даже была склонна признать его правоту. Но почему он сразу с ней порвал? Ведь она была так к нему добра! А как ее отблагодарил этот хромой?

Хельку охватила ярость. Она чувствовала себя обиженной и оскорбленной.

Лежа в темноте с широко открытыми глазами, она вспомнила все, что они пережили вместе — плохое и хорошее.

Несмотря ни на что, Зенек любил ее и верил, что она верна ему. А она вскружила себе голову сопляком, который посмеялся над ней, унизил и выгнал. Кто же больше виноват? Пожалуй, она.

Перед глазами стояло серое, угрюмое лицо Зенека. «Я не хочу, чтобы меня жалели», — говорил он. Жалела ли она его? Может быть… Почему она не объяснила ему всего? Почему позволила ему уйти?

Хелька вскочила, взглянула на часы: слишком поздно! Последний поезд уже ушел.

«Поеду завтра», — решила она. Однако через минуту ее вновь охватило сомнение. Зачем, собственно, ей туда ехать? Чтобы посмотреть на его упрямое лицо и встретить ироническую улыбку? Как она могла позволить ему уйти?

Хелька заснула под утро. На следующий день она встала разбитая, с головной болью, села, растрепанная, за стол и бездумно уставилась в какую-то точку за окном.

Потом вынула из буфета бутылку водки и налила полный стакан.

Зенек сообщил обо всем родителям спокойно. Мать расплакалась, а отец только пожал плечами.

Бронка смотрела на серое, осунувшееся лицо брата, на его сжатые губы, и ей было грустно, тем более что она сама чувствовала себя счастливой. Хенек слал ей длинные письма, заверял в своей любви, писал обо всем, о чем не отваживался сказать: как он тоскует, как она ему снится…

Бронка отвечала ему, писала, что счастлива, что не может дождаться их встречи. Однако поехать к нему она не хотела — боялась злых языков, боялась потерять его из-за сплетен.

Бронку очень тревожила судьба брата. Снова он остался наедине со своими мыслями — как она, когда родила Ханю. Но у нее была дочь, да и он, Зенек. Бронка вспомнила, как он защищал ее, как отплатил Весеку за ее позор, как утешал, проявляя полное понимание и чуткость. А теперь с ним случилась беда. И может быть, как раз из-за нее, Бронки? Может быть, не нужно было говорить о Хеле? Как-нибудь все бы обошлось…

Снова Зенек будет сторониться людей. Снова пойдет к реке…

Старики все больше молчали, не поднимали глаз на сына. Он и сам их избегал. В доме царила тишина, нарушаемая только щебетанием Хани.

Малышка забралась к дяде на колени и что-то лепетала. Зенек прижался щекой к ее головке, от нее пахло молоком и мылом. Он погладил темные волосы девочки, поцеловал ее.

У Бронки глаза наполнились слезами. Она выскочила из хаты, хлюпая сандалиями по размокшей земле, перебежала двор и вошла в хлев. Коровы лениво повернули головы, смотрели на нее темными влажными глазами, размеренно двигая челюстями. За загородкой кони позванивали цепями. Резко пахло снегом, навозом и молоком. Бронка прислонилась к стене. Слезы стекали по ее щекам и капали на грудь. Она слушала знакомые звуки конюшни, хлева и постепенно успокаивалась. Когда подошел брат, она вздрогнула от неожиданности.

— Что ты тут делаешь? — спросил он тихо.

— Ничего… — Бронка старалась утереть слезы. Он приблизился к ней и в полумраке посмотрел ей в лицо.

— Плачешь? Почему? — Зенек погладил ее по щеке и посмотрел на свои мокрые пальцы — С Хенеком что-нибудь?

— Нет. — Спазма сжала ей горло. — Ты… как ты будешь жить?..

Он рассмеялся хрипло, неприятно:

— Обо мне не беспокойся! Как-нибудь проживу. Куска хлеба для брата, думаю, не пожалеешь?

— Не говори так, Зенек. Ведь ты знаешь… У тебя есть я, Ханя… Она тебя любит, Зенек!

— Успокойся. Лучше подумай о себе: тебе ребенка воспитывать. Из-за меня не плачь. Так уж в жизни получается: если богом обижен, то и люди тебя обижают. Ничем тут не поможешь. Господь бог знает, что делает. К Хельке у меня тоже нет претензий. Она была добра ко мне. Но сколько можно жалеть хромого придурка!

— Не говори так! — закричала Бронка так громко, что даже кони на миг перестали жевать корм. — Не говори так! Ты не придурок! Ты ничем не хуже других, слышишь?!

— Хотелось бы верить… Ну, иди в хату, небось Ханя плачет.

— А ты?

— Сейчас приду.

— Идем вместе!

Он посмотрел на нее исподлобья, но послушно вышел из хлева.

Над разлившимся Вепшем закричала чайка.

— Слышишь, Бронка? Чайки прилетели… Помнишь, когда-то я катал тебя по реке в корыте? Искупались тогда мы оба. Ну и выдрал же меня отец! Тогда у меня была еще здоровая нога…

ГЛАВА VIII

В окрестностях еще бродили остатки банд, то грабили какой-нибудь кооператив или лавочника, то стреляли в кого-нибудь, спасались бегством от солдат или милиции, от отрядов войск госбезопасности и ормовцев.

Еще гуляли на свободе Гусар и его верный друг Запас. С ними находилось десятка полтора других бандитов, которые не воспользовались амнистией и не сложили оружия.

Не воспользовался амнистией, чтобы сдать оружие, и Зенек. Уговаривали его все: родители, зятья и сестры. Но он уперся.

— Не отдам, — твердил Зенек упрямо. — Не они давали его мне, не им и отбирать.

И все начиналось сначала. Зенека то стращали карой, то взывали к его совести: ведь может пострадать вся семья!

— Не отдам! Пусть приходят и забирают!

Пробовала уговорить его и Бронка, но Зенек цыкнул на нее и велел заниматься своими делами. Спрашивали, на кой черт ему нужна эта железяка, в кого он будет стрелять. Зенек не отвечал, молча смотрел в сторону.

По деревням ездили солдаты, извлекали оружие из тайников, из-под крыш, из-под перин. Работники органов госбезопасности цеплялись за малейшие следы.

Некоторые ночью бросали оружие в Вепш, другие закапывали его, сами не зная, зачем. Те, кто не сдал его вовремя, теперь боялись поверить в амнистию и с учащенно бьющимся сердцем прислушивались по ночам к шуму моторов ехавших по шоссе автомашин.

Но были и такие, которые прекрасно знали, зачем они прячут хорошо законсервированные автоматы и винтовки. Они ждали только сигнала — начала войны.

Одним из таких людей был Феликс, сосед Тымека. Всю зиму прятал он у себя в доме двух «лесных братьев», а сам внимательно наблюдал за жизнью деревни и дважды в месяц ходил на мост и оставлял под поручнем донесение, написанное на вырванном из тетради листке. Донесение исчезало, и Феликс знал, что оно дошло по назначению.

Ранней весной «жильцы» покинули дом Феликса, наказав ему держать тайник в готовности и пообещав, что скоро все окончится — вспыхнет война. Надо только набраться терпения.

Когда Феликс остался один, его охватил страх. Ведь его соседом был друг пепеэровца — Тымек Сорока. Одно неосторожное движение, одно неудачно сказанное слово — и он погиб!

* * *

Хелька так и не поехала к Станкевичам. Несколько раз она ходила на станцию, однажды даже купила билет, но всегда в последнюю минуту возвращалась домой: не могла решиться. Она не знала, как примет ее Зенек, и чувствовала, что очень виновата перед ним.

Когда она встречала кого-нибудь из деревни, то спрашивала о Станкевичах, о Зенеке. Ей отвечали общими словами, уклончиво, а кое-кто откровенно крутил пальцем около, виска.

* * *

Река вернулась в русло. После весеннего оживления Вепш снова тек спокойно, лениво. В деревне зацвела сирень, потом жасмин и черемуха. Люди, занятые повседневными делами, поглощенные работой, не заметили даже, что в деревне что-то изменилось.

Зенек, предоставленный самому себе, часами смотрел на покрытые белыми цветами кусты. Потом снова сидел у реки, уставившись на воду. Ни с кем, кроме маленькой Хани, он не разговаривал.

В деревне работали от зари до глубоких сумерек: пахали и сеяли, сажали картошку, табак, свеклу. В погожие дни дома оставались только старики и дети, остальные шли в поле.

В тот день Тымек распахивал под картофель самый нижний участок поля на выселках — оттуда только несколько дней назад сошла вода. Было тихо и безлюдно. На этих размокших участках приступали к работе поздно — иначе лошади и инвентарь вязли в земле. Тымек немного поспешил. Лошади с трудом вытаскивали ноги из мокрой земли, и на каждом развороте приходилось вытирать загрязненный отвал плуга. Немного рановато, это правда, но всю остальную землю он уже обработал, а во время весенних работ сидеть без дела дома не хотелось. Весной каждый день на учете.

Не спеша идя за плугом и глядя на отваливающиеся черные, блестящие глыбы земли, Тымек размышлял о своих делах. С Бронкой, пожалуй, ничего не выйдет: вскружила себе голову каким-то солдатом. А жаль! Красивая она и работящая, и не бедна к тому же. Ей причитается, кажется, шесть моргов хорошей земли, а может, и больше. Он мог бы отдать эту землю сестре, а сам остался бы на своих семи с половиной… Что поделаешь, не вышло… А собственно, чем он мог понравиться ей. И красотой, и умом бог обидел его. Не умеет он, как другие, говорить льстивые слова, на которые девушки так падки. Тымек думал, что теперь, когда у Бронки ребенок от Весека, она будет покладистой, однако ошибся: она предпочла какого-то парня из чужих краев, о котором ей ничего не известно. Ну что же, не вышло с Бронкой… А жаль!

Потом он решал, посадить ли табак возле дома или же отдать этот участок бабам под огород. Он предпочитал табак: осенью было бы меньше возни. Но бабы тоже по-своему были правы — овощи лучше иметь возле дома…

Тымек вытащил плуг и палкой соскреб с отвала липкую землю, потом перевернул его, присел на него и вытащил кисет. Лошади стояли неподвижно. По дороге от моста ехали двое мужчин на велосипедах. Тымек взглянул на них без всякого интереса. Мало ли там людей ездит и ходит! Той дорогой до Романовки ближе, чем через фабричный мост. Он смотрел, как они соскакивают с велосипедов и переносят их через наиболее сырые участки дороги. Затянувшись несколько раз едким махорочным дымом, Тымек не спеша встал и с прилипшей к губам цигаркой посмотрел на солнце: до захода оставалось совсем немного времени. Он окинул взглядом поле: должен успеть. Завтра заборонит, разметит, а послезавтра, как просохнет, можно будет сажать. Взяв вожжи, Тымек свистнул лошадям, и те не спеша тронулись. Лемех с легким чавканьем вошел в землю. Тымек побрел за плугом по борозде, возле дороги повернул, взглянул мельком на двух велосипедистов. С такого расстояния рассмотреть их было трудно. Он пошел обратно к лугу, покрикивая на лошадей, и заметил, что те двое стоят возле его поля, видимо, хотят спросить дорогу. Наверное, нездешние.

Он снова пошел за плугом в их направлении, подхлестывая время от времени коня, который отставал.

— Сорока? — спросил один из незнакомцев, когда Тымек приблизился к ним.

Тымек взглянул на мужчину. Он видел его впервые.

— Да, Сорока. А в чем дело? — И побледнел, увидев в руке у того пистолет. — В чем дело? — спросил он тише.

* * *

Долго лежал Тымотеуш Сорока, партизан и солдат, на своем поле. Кровь постепенно впитывалась во влажную землю. Испуганные выстрелами лошади неподвижно стояли невдалеке и терпеливо ждали голоса хозяина. С наступлением темноты они медленно пошли к мосту, таща за собой плуг.

* * *

На землю уже сыпались, как белые снежинки, лепестки отцветавшей черемухи, когда в деревню пришел отряд солдат. Он вошел тихо, ночью и разместился у реки на лугу, где обычно устраивались гулянья. Люди с беспокойством смотрели на солдат, справедливо полагая, что их неожиданный приход связан с убийством Тымека Сороки.

Жалели его все. Он вырос в деревне, был задиристым мальчишкой и подростком, потом остепенился, почти образцово вел хозяйство на полученной в наследство от отца земле. Жили втроем, с матерью и сестрой, в добром согласии. А что пил, так это дело житейское…

На похороны собралось много народу. Товарищи Тымека вели под руки мать и сестру покойного. Другие несли на плечах гроб.

Среди участников печального шествия был и сосед Сороки Феликс. Когда он увидел, как снимают с воза мертвого Тымека, камень свалился у него с сердца — он больше не будет иметь под боком опасного человека. Однако теперь, когда Феликс шел за гробом того, кого знал с рождения, когда слушал проклятия людей, моливших о божьей каре для убийц, ему стало не по себе. Нужно ли было так поступать?

Шел за гробом и Зенек. Шла Бронка. Шли хмурый Бронек и пытающийся сдерживать кашель Генек. Люди бросали комья земли на гроб Тымека и молились за упокой его души.

А через несколько дней в деревню пришли солдаты. Они сидели у реки и не приставали к девчатам, идущим по дороге, не пели и не смеялись. Деревня притаилась, не спуская с них глаз.

Паника началась тогда, когда обнаружили, что деревня полностью окружена. Солдаты не выпускали никого, даже в Жулеюв, хотя это совсем рядом, даже на дальние поля возле станции или на выселках.

Это было что-то новое. Деревня замерла. Люди угрюмо посматривали в сторону Вепша, где сновали солдаты.

Постовые у шоссе были неумолимы. Всех посторонних, приходящих в деревню, они задерживали и запирали на мельнице.

* * *

В тот день Хелька наконец приняла решение. Почти бегом она бросилась на станцию и, не глядя ни на кого, стараясь ни о чем не думать, купила билет и села в поезд.

Когда сошла с поезда, ноги у нее подгибались от волнения. Она прошла через почти пустой зал ожидания и свернула на дорогу, ведущую в деревню. Проходя мимо редко стоящих здесь хат, Хелька не поднимала головы, шла глядя под ноги, на серую дорожную пыль.

Будь что будет!

Хелька уже подходила к больнице и различала даже окна в низком приземистом строении, которое когда-то было обычной придорожной корчмой. Незадолго до войны здешние крестьяне добились, чтобы ее превратили в больницу, крохотную больницу с одним врачом и несколькими медсестрами.

Осталось только пересечь шоссе, свернуть на дорогу — и с пригорка будет видна добротная хата Станкевичей.

Но Хелька не дошла до шоссе. Из кустов, окружающих больницу, вышел солдат. Он отдал честь и попросил предъявить документы. Перепуганная Хелька протянуло ему старую кеннкарту[17]. Посмотрев вокруг, она увидела в кустах второго солдата с направленным на нее автоматом. По спине пробежали мурашки. Хельке сделалось как-то не по себе. Тревожно смотрела она на перелистывавшего документ парня, на его запыленные ботинки, небритое лицо и покрасневшие от недосыпания глаза, стараясь успокоиться, убедить себя, что это обычная в здешних местах проверка документов. Но когда, проверив документ, солдат велел ей идти за ним, она испугалась не на шутку, начала объяснять, что жила здесь несколько лет, что идет к знакомым, что совесть у нее чиста.

— Не мое дело, — отрезал солдат. — Таков приказ.

Хельку привели на мельницу. Через покрытые мукой маленькие оконца проникало мало света. В полумраке она разглядела лица людей, сидевших на мешках. Все были возбуждены, строили самые различные предположения. Не отвечая на расспросы, она закрыла лицо ладонями и беззвучно расплакалась.

Ведь надо же, чтобы именно сегодня, когда после стольких мучительных раздумий и бессонных ночей она решилась приехать сюда и выяснить все до конца, случилось с ней такая история! Как ей не повезло! Слезы текли у нее между пальцев и тяжело падали в белую пыль, покрывавшую пол.

Снаружи, было тихо, только у мельницы слышались мягкие шаги часового. Он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию.

* * *

Возле реки началось непонятное движение. Люди, скрываясь за заборами, за занавесками в окнах, смотрели, как солдаты тяжело поднимались с травы, поправляли на себе ремни, примыкали к винтовкам штыки, которые вопреки словам песни вовсе не блестели на солнце, а были матовыми и невзрачными, как жала.

Солдаты собрались группами по десять — пятнадцать человек, потом медленно начали подниматься по тропинке в деревню.

Одна группа шла прямо к дому Феликса. Он увидел их издалека, однако не двинулся с места. Не отходя от окна, сказал жене:

— Вроде идут за мной. Если что, ты ничего не знаешь. Следи за хозяйством. Я скоро вернусь.

Та подскочила к нему:

— Ты что, старый?

Он молча показал на несколько серых фигур, шедших гуськом по дорожке вдоль плетня. Над их фуражками покачивались штыки. Они шли прямо к его избе. Феликс спокойно вышел из дома навстречу солдатам и поклонился им. Он был уверен, что его тайник не найдут и даже если его заберут, то все равно он скоро возвратится. Сопляки! Идут с таким важным видом…

Однако Феликс просчитался. Вскоре он стоял возле аккуратно сложенного на глиняном полу оружия — автомата, двух винтовок и нескольких гранат, — потом угрюмо смотрел на развороченный тайник, в котором не так давно скрывал двух бандитов.

Солдаты спокойно осматривали все хозяйственные постройки, простукивали стены, кололи штыками в стогах сена, ковыряли навоз в хлеву.

Феликс глубоко вздохнул. Все пропало! Не спасет его теперь ни Гусар, ни бог, ни дьявол! Все пропало!

* * *

Зенек сидел под черемухой. Прижавшись к нему, Бронка умоляла:

— Сделай что-нибудь! Ведь тебя заберут!

— У меня не найдут.

— Нашли у Феликса и Малевских! Они тоже думали, что все хорошо спрятано. Сделай что-нибудь, Зенек!

— А что я должен делать? — Он вытянул перед собой покалеченную ногу и с интересом разглядывал ее. — Не видишь, что их всюду полно?

Мать, всхлипывая и причитая, стояла в комнате на коленях перед почерневшими образами. Ее стонущий голос был слышен через открытые окна и действовал на нервы.

— Твоей защиты просим, святая божья матерь…

Хмурый отец сидел у окна и барабанил пальцами по столу, время от времени бросая быстрый взгляд на сына. Бронка громко заплакала.

— Перестань! — промолвил Зенек тихо, не поворачивая головы.

Солдаты вели по дороге все новых людей. Он знал их всех, однако и не подозревал, что у них есть оружие. Оказывается, было. Арестованные шли мрачные, с низко опущенными головами. За ними несли автоматы, винтовки, пистолеты.

* * *

— Зенек, они уже у Зарыхтов…

— Ну и что из этого?

— Сделай что-нибудь! — Бронка с мольбой смотрела на брата покрасневшими от слез глазами, держа его за рукав рубашки.

Он медленно повернул голову и взглянул на нее:

— А что ты мне посоветуешь?

— Не знаю…

* * *

Бронеку Боровцу не сиделось на месте. Он вставал, беспокойно смотрел в окно, ходил по избе и снова садился, смотрел на беременную жену, у которой все валилось из рук. Потом вышел в сени, на улицу, посмотрел на дорогу и вернулся в избу.

Может, пойти туда? Но чем он поможет Зенеку, если найдут оружие. Бронек курил одну самокрутку за другой.

Зенек не слушал ничьих советов… Теперь все получат по заслугам. Похоже на то, что солдаты не скоро отсюда уйдут. Прочесывают основательно. Выгребают все… Почему же он не слушал? Ведь была амнистия, ничего бы ему не сделали. А теперь…

* * *

Хелька подошла к дверям, начала прислушиваться. Часовой с кем-то разговаривал, однако разобрать слов не удавалось. Она услыхала только громко произнесенное «Так точно!».

Постучала кулаком в дверь, минуту подождала и снова постучала.

— Что нужно? — услыхала она наконец.

— Я хотела вас кое о чем спросить. Откройте.

— Что вы хотите? — Солдат говорил спокойно, не повышая голоса.

— Не могу же я кричать через дверь. Откройте.

— Зачем? Я хорошо вас слышу. Спрашивайте.

— Откройте!

— Нельзя. Таков приказ!

Опять приказ! Как легко всегда прикрываться приказом! Почему у нее нет такого права? Зенек тоже часто ссылался на приказ: этого нельзя — приказ. Это необходимо сделать — приказ. Почему никто не приказал ему сдать это идиотское оружие и начать жить по-человечески.

— Скажите мне: что там происходит, в деревне? — с мольбой прошептала Хелька, почти прикасаясь губами к неотесанным доскам дверей.

— Не знаю. Отсюда не видно! — весело ответил солдат и почему-то прыснул со смеху.

— У вас там, в деревне, есть кто-нибудь? — спросила с сочувствием сидевшая рядом женщина.

— Жених.

— Много солдат пришло в деревню, голубушка. Наверное, оружие ищут.

— Что?!

— Я говорю, оружие.

Хелька закрыла лицо ладонями.

— А здесь, миленькая, — продолжала женщина, — не так давно застрелили какого-то парня. Он пахал в поле…

— Вы не знаете, как его звали? — спросила Хелька, у которой перед глазами встал Бронек Боровец.

— Не знаю. Молодой. В партизанах был и в армии.

Хелька уже не слушала.

* * *

— Перестань реветь! — Зенек тяжело встал с лавки, выдвинув вперед покалеченную ногу. — Перестань реветь! Сделаю, как захочу.

Он пошел к сараю. Отец с беспокойством наблюдал за ним, даже поднялся со стула, но тотчас же уселся снова. Зенек шел не спеша, не поднимая головы. Он не взглянул ни на сестру, которая осталась под черемухой, ни на отца, сидевшего у окна.

Двери сарая тихо заскрипели. Этот столь знакомый скрип напомнил ему о тяжелых, но добрых временах, когда он, партизан, пробирался сюда, скрываясь от любопытных взглядов, за автоматом или приходил почистить оружие.

Нащупав в полумраке холодную сталь автомата, Зенек на какой-то миг заколебался, потом решительно вынул оружие из тайника и повесил на плечо. Вытащил и пистолет — парабеллум, который подарила ему Хелька.

Он вновь заколебался. «Ради тебя я ничего не побоюсь», — вспомнил он слова, когда-то сказанные Хелькой. Что с ней сейчас? Правильно ли он тогда поступил? Собственно, ничего страшного не произошло. Должен ли один ее глупый поступок перечеркнуть все то, что их до сих пор связывало?

Засунув пистолет в карман и достав патроны из тайника, Зенек высыпал их в карман штанов и тщательно ощупал тайник: ничего не осталось. Он направился к дверям. Солнечный свет на миг ослепил его, и он остановился, словно заколебавшись, но тут же пошел дальше через двор.

Путь ему преградила Бронка:

— Зенек, опомнись! Не делай глупостей!

— Это не глупости! Для меня это не глупости, понимаешь?!

— Что ты хочешь делать?

— То, что должен был сделать давно…

Бронка смотрела на него, ничего не понимая, потом приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Оглянулась беспомощно на отца. Тот неподвижно сидел у окна, уставившись на сына тяжелым взглядом.

Зенек подошел к отцу:

— Не сердитесь на меня, отец! Больше я не буду делать глупостей. Тоже хочу жить как человек. До свидания!

Он отвернулся и быстро заковылял к калитке. Старик не пошевелился, не произнес ни слова. Бронка плакала, закрыв лицо руками.

Выйдя за ворота, Зенек остановился на минутку, наморщив лоб и покусывая губы, еще раз посмотрел на дом, на сестру и отца и пошел к школе.

На пустой дороге его быстро заметили. Бабы прильнули к стеклам окон:

— Придурок идет с автоматом…

Наиболее осторожные прятались в погребе, не сомневаясь, что через минуту начнется стрельба.

Он шел подтянутый, сжимая рукой ремень автомата. В кармане в такт его шагам тихонько побрякивали патроны.

Увидал его и Боровец, стиснул руками край стола.

— Зенек идет… — процедил он сквозь зубы, обращаясь к жене. Та с побелевшим лицом бросилась к окну.

Зенек прошел мимо их хаты, не повернув головы. Несколько солдат посмотрели на него с удивлением, но не задержали. Он продолжал вышагивать по середине улицы.

Солнце клонилось к закату. Его красноватый отблеск освещал лицо Зенека, делал его четче.

Пройдя поворот, Зенек увидел школу. Возле нее сновало множество солдат, стояли автомашины. На мгновение у него перехватило дыхание, как перед прыжком в холодную воду. Однако он не замедлил шага и продолжал идти, как в строю, держась рукой за ремень автомата.

На него обратили внимание только возле самой школы. Несколько солдат направили на него автоматы.

— Не стрелять! Может, это какой-нибудь ормовец!

Они спокойно ждали. Зенек подошел к группе стоявших и глазами поискал офицера:

— Пан капитан, я принес оружие. Докладываю, что в своих не стрелял. Совесть у меня чиста!

— Да-а… — только и промолвил офицер.

Но Зенек уже не видел его. Он смотрел через голову на реку, которая горела в лучах заходящего солнца.

Примечания

1

Немецкие строительные команды. — Прим. ред.

2

Польская молодежная организация, работавшая под руководством Крестьянской партии. — Прим. ред.

3

Тюрьма в Люблине. — Прим. ред.

4

Так называли бойцов Армии Людовой — вооруженных отрядов, действовавших под руководством ППР. — Прим. ред.

5

Поляк — уроженец Силезии (польск.). — Прим. ред.

6

ППР — Польская рабочая партия. — Прим. ред.

7

ОРМО — бригады содействия милиции. — Прим. ред.

8

ПСЛ (Польске Стронництво Людове) — Польская крестьянская партия, действовавшая в Польше в первые послевоенные годы и выступавшая против социалистического переустройства страны. — Прим. ред.

9

Корпус внутренней безопасности. — Прим. ред.

10

Польская молодежная организация, работавшая под руководством Польской рабочей партии. — Прим. ред.

11

Член Армии Крайовой — подпольной военной организации, существовавшей в Польше в период оккупации и подчинявшейся лондонскому эмигрантскому правительству. — Прим. ред.

12

Выборы в Законодательный сейм состоялись 19 января 1947 года. — Прим. ред.

13

Орган Крестьянской партии. — Прим. ред.

14

Орган Польской рабочей партии. — Прим. ред.

15

Одна из центральных улиц Варшавы. — Прим. ред.

16

Члены «УПА» — так называемой «Украинской повстанческой армии», сотрудничавшей с фашистами. — Прим. ред.

17

Удостоверение личности, выдававшееся немцами в период оккупации. — Прим. ред.

Content

Темная река

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

Примечания