Николай Окладников

Острог на Печоре: О государевой крепости, протопопе Аввакуме и его соузниках

Посвящается 500-летию Пустозерска

Николай Окладников

От автора

В 1958 году судьба привела меня в столицу Ненецкого автономного округа город Нарьян-Мар, где я прожил 20 лет. Здесь я увлекся изучением истории Печорского края, и в особенности истории, основанного в 1499 году первого русского заполярного города Пустозерска, который сыграл видную роль в освоении Крайнего Севера.

История Пустозерска меня привлекла еще и потому, что в нем находился в заточении и был сожжен на костре вождь и идеолог русского церковного раскола, выдающийся русский писатель протопоп Аввакум Петров.

После переезда на постоянное место жительства в Архангельск у меня появилась возможность значительно пополнить знания по интересующей меня теме за счет ознакомления с большим количеством краеведческой литературы и архивными материалами.

Неоценимую услугу в этом оказали мне работники Государственного архива Архангельской области, сотрудники отдела «Русский Север» областной библиотеки имени Н. А. Добролюбова, за что я выражаю им глубокую признательность.

В мае — июне 1992 года в составе историко-географической экспедиции «Ушкуйники-92» мне посчастливилось принять участие в переходе на парусно-гребных лодках по древнему Северному водно-волоковому пути из Архангельска в низовья Печоры, до того места, где ранее находился Пустозерск, предстоявшему 500-летию которого и была посвящена экспедиция, в ходе которой удалось получить дополнительные данные по истории Печорского края и Пустозерска.

Изучение и обобщение всех накопленных мною за эти годы материалов и позволило мне написать эту книгу. С ссылками на конкретные источники я постарался осветить в ней историю Пустозерска и как можно подробнее рассказать о протопопе Аввакуме и его сподвижниках. Насколько мне удалось это сделать, судить читателям.

Н. Окладников

Государева крепость

Древние волоки

Пути сообщения имели огромное значение для освоения и развития Русского Севера, особенно таких отдаленных его районов, каким являлся Печорский край. Через него издревле проходили основные пути сообщения, по которым новгородские ушкуйники и землепроходцы, ратные, торговые и промышленные люди ходили в Западную Сибирь.

Наиболее древними путями сообщения были водно-волоковые. В средние века из Подвинья в бассейн Печоры было два основных водно-волоковых пути, издревле освоенных новгородцами, — Южный и Северный.

Южный водно-волоковой путь, связывавший бассейн Северной Двины с бассейном Печоры, проходил по Вычегде и Выми с переволоком в левый приток Печоры — реку Ижму. Связь правого притока Северной Двины — реки Вычегды с бассейном Печоры осуществлялась по четырем волоковым сообщениям.

Первый волок образовывался сближением двух речек: Кедвы Вымской, являвшейся левым притоком Выми, и Кедвы Ижемской, представлявшей собой левый приток Ижмы. Протяженность этого волока составляла около двенадцати верст.

Второй волок, находившийся на расстоянии 35 верст юго-восточнее первого, соединял правый приток Вычегды — реку Вымь с рекой Ижмой посредством притока Выми — реки Шонвуквы с притоком Ижмы — рекой Ухтой. Несколько юго-западнее находился волок между реками Елвой и Ирвой, соединявший бассейн Вычегды с бассейном Мезени. Именно через этот волок шло заселение с Выми верховьев реки Мезени. Этот путь имел первостепенное значение для Удорского края (расположен в верхней Мезени и в бассейне ее притока — реки Вашки) вплоть до первой половины XX века.

Третий волок, соединявший левый приток Печоры — реку Ижму с рекой Вычегдой, образовывался соединением двух одноименных речек: Чери Вычегодской и Чери Ижемской — левого притока Ижмы. Это был наиболее короткий волок, протяженность его составляла всего 600 сажен. Им можно было пользоваться только летом. А весной и осенью сообщение между Вычегдой и Ижмой осуществлялось через другой волок, который находился севернее первого, примерно в 30 верстах от истока Чери Вычегодской, где расстояние между обеими реками составляло около восьми верст.

Четвертый волок, соединявший бассейн Вычегды с бассейном Печоры, проходил в месте сближения притока Печоры — Мылвы Печорской с Мылвой Вычегодской, образующей левый приток Вычегды. Этот волок до начала XX века в летнее время был единственным путем сообщения между Печорским краем и долиной Вычегды, а во времена Великого Новгорода через него пролегал торговый путь к низовьям Оби и в Югорскую землю.

Северный водно-волоковой путь связывал бассейн Северной Двины с бассейном Печоры через реку Мезень. Основными артериями выхода на этот волок были правый приток Северной Двины — река Пинега, реки Кулой и Мезень. Переход с Пинеги на Кулой проходил через четырехверстный Пинежский волок, расположенный в месте наибольшего сближения Пинеги с истоком Кулоя. Из устья Кулоя в устье Мезени переходили по Мезенской губе. Связь между Мезенью и Печорой осуществлялась через следующие четыре волоковых сообщения.

Первый волок находился в месте наибольшего сближения правого притока Мезени — Мезенской Пижмы и левого притока Печоры — реки Цильмы. Его протяженность составляла около 15 верст.

Второй волок находился у истока Мезенской Пижмы в месте ее наибольшего сближения с притоком Печоры — Печорской Пижмой и проходил через Ямозеро, откуда берет начало этот приток Печоры. Протяженность его — 5 верст.

Путь этот был проложен вожгорскими крестьянами по инициативе мезенского исправника Михаила Ершова в первой половине XIX века, но вскоре был заброшен ввиду сильной заболоченности и резкого обмеления Мезенской Пижмы, по которой в ее истоках практически было невозможно проезжать на лодках.

Третий волок находился в месте наибольшего сближения верховьев Мезени с Печорской Пижмой. Он через Ирво-Елвинский волок, соединявший бассейн Вычегды с бассейном Мезени, был связан, как нам известно, с рекой Вымью, то есть с Вычегодской водной магистралью.

Этот путь широко использовался еще в конце XIX — начале XX вв., через него можно было также выйти на приток Печоры — реку Ижму. По этому маршруту (через Ижму, озеро Вясленое, Вымский волок, с выходом на приток Мезени — реку Пыссу, через Глотову слободку) «водяным путем, которым бережным» везли в 1680 году из Пустозерского острога опального боярина Артамона Матвеева и его сына Андрея, которые царским указом были сосланы на Мезень. 30 июля на специально заказанных каюках они вместе с домочадцами в сопровождении 20 стрельцов во главе с бывшим пустозерским воеводой Гаврилом Тухачевским, назначенным на новое воеводство в Кевролу и на Мезень, выехали из Пустозерска через Ижму к Вымскому волоку. Так как на каюках через малые речки и волоки «проитить было немочно», то от Вымского волока до Глотовой слободки добирались на специально нанятых «малых лодках». На Мезень, в Окладникову слободку, они приехали девятого октября.[1]

Однако основной путь, связывавший Мезень с Печорой, проходил в другом месте, по Пезскому волоку. Он пролегал в верховьях правого притока Мезени — реки Пезы и через систему двух Волоковых озер выходил в верховья левого притока Печоры — реку Цильму. Протяженность его составляла пятнадцать верст.

Этот древний водно-волоковой путь был хорошо известен русским еще в XI веке, и хотя он был не очень удобным для плавания, значительно уступая Южному пути, тем не менее новгородцы в своих походах на Печору и в Сибирь пользовались в основном им, как более освоенным и обжитым: «здесь можно было идти людьми, а не пустым местом» и в случае нужды обратиться за помощью к местным жителям.

К тому же, как известно, в X―XI вв. южные пути на восток по Каме и ее притокам проходили по территории, заселенной волжскими болгарами, а с установлением татаро-монгольского владычества приходилось считаться и с татарами, которые до середины XIII века безраздельно господствовали в Западной Сибири и на камских выходах к ней. К тому же и объединение русских земель вокруг Москвы отторгло от Великого Новгорода такие важные для него города, как Вологда и Устюг Великий, которые обеспечивали выход новгородцев на Печору и в Югру.

Древний Северный водно-волоковой путь в течение пяти столетий (XI―XV вв.) был главной дорогой на Печору и в Зауралье и играл большую роль в жизни Русского Севера. Этим путем летом 1499 года шел один из отрядов московских воевод, совершивших поход в Югру и «зарубивших» на своем пути по наказу московского царя Ивана III в низовьях Печоры порубежную государеву крепость — город Пустозерск, который сыграл огромную роль в продвижении русских на крайний северо-восток Европы, в Западную Сибирь и в Мангазею — центр северной меховой торговли.

Участники похода составили «Указатель пути в Печору, Югру и к реке Оби». В этом «Дорожнике» наряду с другими сведениями было дано подробное описание Северного водно-волокового пути на Печору через Пезский волок. Известный немецкий дипломат Сигизмунд Герберштейн, который длительный период проживал в Москве и встречался с предводителем похода в Югру старым князем Семеном Курбским, включил «Дорожник» полностью в свою книгу «Записки о московских делах», изданную в Вене в 1549 году.

Сигизмунд Герберштейн писал, что, поднимаясь по Пезе на северо-восток после трехнедельного пути, встретишь реку. Оттуда «пять верст волокут суда (в два озера) и открываются две дороги. Одна из них, с левой стороны, ведет в реку Рубиху (Rubicho), по которой можно добраться в реку Чирку (Czircho). Другие волокут суда иной дорогой, более короткой: из озера прямо в Чирку; из нее, если не задержит погода, через три недели попадешь к устью реки Цильмы (Czilme, Cilma), впадающей в большую реку Печору…».[2] Описание этого пути дано также в «Книге Большому Чертежу» — географическом описании карт XV — начала XVI веков, составленном в конце XVI века.

И хотя с открытием новых, более легких маршрутов на Печору и в Сибирь этот путь потерял былое значение, для жителей Печорского края в летнее время до конца XIX века он оставался основной дорогой на Архангельск, пока не был построен Печорский тракт — прямая дорога от Койнаса на Мезени до Усть-Цильмы на Печоре.

Обслуживание пути через Пезский волок было возложено на мезенских и усть-цилемских крестьян в качестве «подводной повинности», которую они несли «деньгами и натурою».

В одном из документов 1623 года предписывалось: «А случитца ехати через тот волок в Пустоозеро воеводам и стрельцам, или каким нибудет служилым людям… и тех воевод и ратных людей через тот волок возити всеи Мезенские волости крестьяном на своих сошных подводах».

Крестьяне Усть-Цилемской слободы в своем наказе в законодательную комиссию во времена Екатерины II, жалуясь на тяготы, которые они несут по обслуживанию этого пути, указывали на трудности пути по Пезе «против воды», когда идти приходилось не только на гребях, но и бечевой, а то и лазом, толкаясь против течения шестами.[3]

Но самым трудным на этом пути было преодоление 15-верстного Пезского волока, о чем свидетельствуют все путешественники, побывавшие на нем. Первый из них — член Петербургской Академии наук ботаник Александр Иванович Шренк, который проезжал через Пезский волок летом 1837 года, направляясь из Мезени в Пустозерск. В своей книге «Путешествие к северо-востоку европейской России через тундры самоедов к северным Уральским горам», изданной в Санкт-Петербурге в 1855 году, он дает подробное описание пути через этот волок.

На высоком правом берегу Рочуги, притока Пезы, у начала Пезского волока стояли избы для временного проживания ямщиков. Они были обязаны держать здесь восемь лошадей для перевозки путешественников и их лодок через волок. Работы эти выполнялись по договору с общиною Койнасской волости.

Она находилось на реке Мезени почти около впадения в нее Пижмы; «хотя волость эта значительно отдалена отсюда, однако к ней приписана большая часть селений, расположенных вдоль Пезы, ровно как и Пезский волок».

Лодки и груз на берег Рочуги к началу волока поднимали с помощью специально установленных воротов. Каждую лодку по волоку тащили четыре лошади. Их впрягали гусем, одну за другой, так как узкая дорога не позволяла использовать другую упряжь. Груз через волок перевозили на специально устроенных санях. В каждые впрягали по одной лошади.

Наиболее трудным было преодоление болот, в которых лошади «безпрепядственно вязли» и люди всякий раз общими усилиями вытаскивали их.

Волоковые озера, расположенные на половине волокового пути, были соединены между собой виской. Их общая протяженность составляла около двух верст. Озера преодолевали на лодках, а лошадей переводили по берегу.

Самым трудным было преодоление второй половины волока, от Волоковых озер к Чирке. Эта половина, как пишет Александр Иванович Шренк, «самая несносная», так как на протяжении двух верст проходила по топкому болоту, где даже не было кустарника, корни которого могли бы несколько укрепить почву. На болоте лошади вязли «по самую грудь». Поэтому, как замечает Шренк, еще очень недавно ездили по Рубихе на маленьких лодках, чтобы из озер попасть к Чирке, причем затруднительная дорога сухим путем сокращалась наполовину, а самая непроходимая ее часть оставалась совершенно в стороне. Ручей этот был так назван потому, что лодочники, жившие по берегам Рочуги, всякий раз вырубали ивовые кустарники, окаймлявшие ручей. Делалось это для углубления фарватера. «Но вот уже несколько лет, как вырубка кустарника прекратилась, и ручей в течение этого времени до того оброс, что нет никакой возможности ехать по нему».[4]

Известный исследователь водных путей России Николай Павлович Загоскин, повествуя о препятствиях, которые приходилось преодолевать первопроходцам на водно-волоковых путях Русского Севера, отмечал, что перед этими трудностями приполярных путешествий бледнеют черноморские подвиги киевских руссов с их набегами на Византию, с их переходами через днепровские пороги и степные междуречные волоки благодатной стороны «нынешняго отечества нашего».[5]

Северный водно-волоковой путь через бассейн реки Печоры был связан с Печорским «черезкаменным» путем, по которому новгородские ушкуйники и землепроходцы, а также ратные, торговые и промышленные люди ходили «за Камень» — Уральский хребет, в низовья реки Оби и в Мангазею.

Печорский «черезкаменный» путь был наиболее древним для сношения с Зауральем и, как свидетельствуют археологические раскопки, хорошо известен ранее населявшим Север финским племенам. Именно от них узнали о нем русские. Этот путь от устьев Цильмы и Ижмы шел вверх по Печоре и далее по ее притоку Усе. Из Усы первопроходцы попадали в ее приток Собь, из Соби в Елец, а из Ельца через волок переходили в верховья другой Соби, впадающей в Обь. Перевалив за Урал, обскою Собью входили в Обь, так как «иной дороги, опричь Соби реки, через Камень летним путем» не было. От устья Соби было два пути: один шел вверх по Оби на Березов и Тобольск, второй — вниз по Оби до ее устья и через Обскую губу в Мангазею, расположенную на восточном побережье Тазовской губы, составляющей часть той же Обской губы.

В XVI–XVII вв. для перехода через Урал пользовались еще и правыми притоками Печоры — реками Илычем и Щугором. Поднимаясь по ним, подходили к Среднему Уралу, далее входили в Северную Сосьву и шли на Березов, а оттуда — на Обдорский острог.

Печорский «черезкаменный» путь считался тяжелым и опасным. Он проходил через горные кряжи. Общая протяженность его второй ветви — через Илыч и Щугор — составляла более трех тысяч верст. Реки и речки преодолевали на мелких судах: набойных лодках или однодревках. Через волоки их тащили на катках, перевозили на оленях и собаках.

Уже в конце XVI века «черезкаменным» путем Печорою рекою ходили «в судех великими товары…» многие люди из Пустоозера, с Пинеги, с Мезени и с Ваги.[6] Этим путем ездили в Сибирь воеводы, шли войска и перевозили «для поспешания» государеву соболиную казну.

Чаще всего им пользовались для перевозки мехов из Сибири, так как доставка по нему тяжелых грузов стоила очень дорого. К тому же проезд по «черезкаменному» был возможен только летом.

В непосредственной связи с Печорским «черезкаменным» путем был «Мангазейский морской ход» — «морем окияном мимо Пустозерский острог». Этим путем поморы пользовались уже в первой половине XVI века и продолжали ходить по нему до 1620-х годов, пока его не закрыли из-за угрозы проникновения иностранцев на Обско-Енисейский Север.

По словам промышленников, опрошенных в 1617 году, они ходили морем, «которого лета льды пропустят», в Обскую губу и в Мангазею «для промыслов своих лет по двадцати, и по тридцати и больше…».[7]

Поморы ходили в Мангазею не одиночными судами, а ватагами по сто пятьдесят человек. Так, например, известный полярный исследователь профессор Владимир Юльевич Визе свидетельствует, что в 1610 году в Мангазею ходило из поморья шестнадцать кочей, в 1613-м — 17. На каждом коче было десять человек. Путь этот шел вдоль побережья Северного Ледовитого океана.

Выйдя из устья Северной Двины, кочи плыли «подле берег и через губу пособным ветром с запада на восток… влево море, а вправо земля», огибали полуостров Канин и далее, пересекая Чешскую губу от мыса Микулкин на мыс Святой Нос, шли вдоль берега до полуострова Русский Заворот, обходя который входили в Печорскую губу, или «Сухое море», как ее называли в XVII веке.

Чтобы избежать длительного пути вокруг полуострова Канин, иногда пользовались Чешским волоком: река Чижа, впадающая в Белое море, — река Чеша, впадающая в Чешскую губу Баренцева моря. Через Чешский волок кочи промышленников перевозили, «наймуючись», кочевавшие по окрестным тундрам ненцы.

После выхода в Печорскую губу, обогнув Медынский Заворот, шли к Югорскому Шару. В Карскую губу кочи промышленников направлялись двумя путями. Когда встречался лед, кочи двигались вдоль берега на реку Кару и оттуда шли на Ямал. Если же льда не было, то — через Карскую губу, напрямик.

Во избежание длительного и опасного обхода Ямала морем русские мореходы проходили через Ямал по волоку: между рекой Мутной, впадающей в Карскую губу, и рекой Зеленой, впадающей в Обскую губу. Между этими небольшими и мелководными речками волок проходил через озера.

Морской переход совершался на «малых кочах», поднимавших до четырехсот пудов груза, с командой до десяти человек.

Путь через «Мангазейский морской ход» был долгим и занимал в среднем 3–4 месяца. Иногда из-за непогоды и непроходимых льдов кочи промышленников возвращались в Пустозерск и зимовали там. Морской путь был опасным и трудным: разбушевавшееся море разбивало лодьи и кочи. Потому промышленные и торговые люди пользовались им в основном только в промысловых целях, для перевозки различных товаров, «хлебных припасов», а также для доставки в Архангельск продуктов промысла.

Старинные тракты

Сухопутные тракты являлись одним из важнейших видов транспортных сообщений на Русском Севере. Сначала они предназначались для почтовых перевозок и только потом стали преобразовываться в обывательские или торговые. Все они содержались за счет натуральной повинности населения. Расходы распределялись по уездам в зависимости от количества жителей. На каждом тракте имелись станции или постоялые дворы, где для перевозки почты и проезжающих содержались сменные лошади. Станции обслуживались станционными смотрителями, которых в народе называли кушниками.

Все старинные тракты из Подвинья на Печору шли через Пинегу.

Тракт Архангельск — Пинега проходил по берегам рек Северной Двины и Пинеги, переходя с одного берега на другой, отчего в летнее время имел несколько перевозов. От Архангельска до Холмогор он шел через станции Уемская, Лявленская, Косогорская, а от Холмогор до Пинеги — через станции Усть-Пинежская, Нижне-Паленгская, Угзенская, Кузоменская, Вешкомская и Юрольская. Общая протяженность этого тракта составляла 207,5 версты, в том числе от Архангельска до Холмогор — 70,5 и от Холмогор до Пинеги — 137. Тракт считался конвойным. В царское время по нему гнали на Пинегу, Мезень и Печору этапы ссыльных, а в советское — репрессированных.

Старинный тракт Пинега — Усть-Цильма от города Пинеги до станции Усть-Ежугская (Березницкая) на протяжении 66,5 версты шел вверх вдоль левого берега реки Пинеги, проходя через станции Пилегорская и Усть-Поченская (Прилуцкая). Далее, с переправой на правый берег реки Пинеги, на протяжении 103,5 версты — до станции Большенисогорской, расположенной на левом берегу реки Мезени, тракт шел Мезенской Верхней тайболой, проходя через станции Кокорная, Колодливая, Чубалажская, Залазная и Комшанская. От станции Большенисогорской через станцию Усть-Важскую (Лешуконскую) тракт выходил на станцию Пылемскую, расположенную на правом берегу реки Мезени, и далее — до станции Вожгорской шел вверх по правому берегу этой реки через станции Селищинская, Ценогорская, Белощельская, Палощельская, Усть-Кымская, Койнасская, Засульская, Лебская. Протяженность его от станции Большенисогорской до станции Вожгорской составляла 194 версты. От станции Вожгорской тракт проходил тайболой по льду Мезенской Пижмы и Ямозера через замерзшие болота — на село Усть-Цильму. В Вожгорской тайболе, протяженность которой составляла 280 верст, было построено восемь станционных изб, которые обслуживались кушниками из бедного крестьянского сословия. Это были станции Промойская, Шагамасская, Чстласская, Пижемская, Крестовская, Мыльская, Усицкая и Кислая. Для проезжающих здесь содержались до восьми сменных лошадей. Общая протяженность тракта составляла 644 версты, расстояние по нему от Архангельска до Усть-Цильмы — 851,5 версты.

Этим путем зимой 1667 года после осуждения на Соборе за церковный раскол везли из Москвы в Пустозерск протопопа Аввакума и его сподвижников: попа Лазаря, соловецкого инока Епифания и протопопа Никифора. Ехали они на четырех ямских подводах в сопровождении сотника Федора Акишина и десяти стрельцов.

По зимнику через тайболу, оставляя за собой узкую санную тропу с глубокими выбоинами, ухабами и раскатами, шли в Пинегу и Архангельск обозы, груженные рыбой, мехами, шкурами, салом морского зверя и другими товарами, которыми был богат Печорский край. Этим же путем, трясясь и чертыхаясь, ехали чиновники, направляясь по делам службы в забытый Богом Запечорский край.

К этому тракту примыкал и зимний тракт Мезень — Усть-Цильма. Он начинался в Окладниковой слободе на Мезени. До станции Большенисогорской он шел вверх по реке Мезени через станции Заозерская, Дорогорская, Палугская, Бугаевская (Юромская). От станции Большенисогорской зимник пролегал по тому же пути, по которому проходил тракт с Пинеги до Усть-Цильмы. Общая протяженность тракта Мезень — Усть-Цильма составляла 603 версты, в том числе от Мезени до станции Большенисогорской — 135,5.

По зимнику через Вожгорскую тайболу в декабре 1856 года проезжал с Мезени в Печорский край известный русский писатель-этнограф Сергей Васильевич Максимов. Он писал, что «приводилось чаще опрокидываться: повалится кибитка на бок, зарывшись до половины в снег, и протащится таким образом вперед до той поры, пока не услышит форейтор-ямщик задыхающегося голоса из кибитки, вопиющего о пощаде и помощи. Соскочит он с лошади, кое-как поставит сани на копылья и в сотый раз удивится причине такого злоключения, промолвив: „Со всеми, почесть, начальниками эдак-то!“.»

Станционные низенькие полуразвалившиеся избушки-кушни, где меняли лошадей, «черные снаружи, с двумя маленькими дырами вместо окон», из которых валил «не пар, а горький дым», выглядели довольно уныло. А их обитатели — кушники, оборванные, грязные от копоти и дыма, прибитые одиночеством и нуждой старцы, производили жалкое и мрачное впечатление на проезжающих.[8]

Зимний тракт Усть-Цильма — Пустозерск проходил через станции Хабарицкая, Бугаевская, Лабазская, Шишеловская, Климовская, Шапкинская, Щучья, Тошвинская, Великовисочная и Пылемская. Общая протяженность его составляла 253 версты. Расстояние пути, проходившего через Вожгорскую тайболу, составляло от Архангельска до Пустозерска — 1104,5, а от Мезени — 856 верст.

Печорский тракт. В 1891 году Усть-Цилемская, Ижемская и Пустозерская волости выделились из Мезенского уезда в самостоятельный Печорский уезд. Он был самым богатым уездом Архангельской губернии. В связи с этим было принято решение о строительстве Печорского тракта — прямой дороги от Койнаса до Усть-Цильмы через Печорскую тайболу. Строительство грунтовой дороги было начато в 1892 году. Руководить работами поручили чиновнику по крестьянским делам Мезенского уезда Попову и исправнику Печорского уезда Соломко.

На строительство этой дороги привлекли сотни мезенских и печорских крестьян со своими лошадьми и подводами. Крестьяне, живя в шалашах и палатках, питаясь впроголодь, работая в неимоверно трудных условиях, за год с небольшим построили дорогу. Через два года после начала строительства открылось летнее движение по этому тракту. В Печорской тайболе, через которую он проходил, построили 10 станционных домиков, на которых содержалось по четыре почтовых лошади. Это были станции Касамская, Нижнесульская, Фоминская, Верхнесульская, Борковская, Сенская, Валская, Фатеевская, Усть-Мыльская, Усть-Усинская.

Открытие нового тракта имело большое значение для развития Печорского края. Он стал основной торговой и почтовой артерией, связавшей Печору с Архангельском, Пинегой и Мезенью не только зимой, но и летом. Зимний тракт на Усть-Цильму через Вожгорскую тайболу и Ямозеро был закрыт. Но тем не менее им еще продолжали пользоваться вплоть до 20-х годов нынешнего столетия, в основном для вывоза рыбы с Ямозера.

Участок Печорского тракта на территории Мезенского уезда, строительством которого руководил Попов, проходил в обход топей, по более сухим и ровным местам.

Совсем другую картину представляла вторая половина тракта — от Усть-Цильмы до станции Борковской. Исправник Соломко переложил ответственность за строительство этого участка дороги на подчиненного ему урядника, а вырубку леса и корчевание пней сдал подрядчикам. Последние, пользуясь отсутствием контроля, ради личной выгоды выбирали для трассы места, где лесу меньше, — по тундре и болотам. Настил тонул, и лошади по брюхо вязли в трясине, в результате чего проезд был очень трудным и утомительным. Так продолжалось несколько лет.

В январе 1896 года этим путем проезжал из Архангельска в Пустозерск художник Александр Алексеевич Борисов, направляясь в Печорский край и на остров Вайгач. Вот как он описывает свое путешествие: «Путь от реки Пинеги к реке Мезени и в особенности от Мезени до Печоры совершается очень медленно; это потому, что здесь среди бесконечной лесной тайболы нет ни деревень, ни поселков, только стоят по дороге, верст 25―30 один от другого, убогие станционные домики.

На каждой станции обыкновенно три лошади для перевозки почты и разных должностных лиц или лиц, едущих по казенной надобности. И вот, бывало, приедешь на станцию, а лошади только что увезли почту или арестанта, захворавшего по дороге, или еще кого-нибудь и что-нибудь.

Нечего делать, жди, жди, когда лошади вернутся назад да снова их выкормят; это пройдет по меньшей мере часов 9-10. Убийственно скучно тянутся такие часы! Хорошо еще, если день: можно пойти побродить по лесу и написать что-нибудь; а если ночь или вечер? Боже, что это за невыносимая пытка: комната маленькая, дымная и, в довершение всего, еще клопы и тараканы.

На реке Печоре движение идет несколько быстрее: там уже много деревень и лошадей и ждать так, как в тайболе — по 10 часов, не приходится; если нет лошадей на станциях, всегда есть вольныя. Но и здесь, как и в тайболе, встречаются огромные обозы с рыбой и птицей. Иногда они бывают возов по 200―300 сразу. И хорошо, если возы эти идут тебе навстречу! Ямщик кое-как загонит своих полудохлых лошадей, на которых ты едешь, в сторону, в снег наравне со спиной лошади, а повозку обыкновенно ямщики извоза спихнут в снег. Пройдет обоз, лошадей кое-как вытащишь из снега и едешь дальше. А вот беда, если обоз идет туда же, куда и ты, ну тогда поезжай сзади его шагом, обогнать его уже немыслимо; дорога узкая-узкая, как корыто, а стороной снег в три аршина. Ну и едешь до самой станции шагом».[9]

В 1897 году были произведены новые изыскания трассы Печорского тракта: его улучшили и проложили в обход топких болотистых мест. Теперь почта из Архангельска до Усть-Цильмы доставлялась за семь дней. Протяженность тракта составила 261 версту, что позволило путь от Архангельска до Мезени сократить на 70 верст.

Печорский тракт долго служил верой и правдой людям. Через него переправлялся основной поток грузов с Печоры в Архангельск, Пинегу и Мезень и обратно. Этой дорогой широко пользовались в трудные годы Великой Отечественной войны — по ней шли обозы с грузом, везли людей на фронт. Ну, а почта по тракту ходила еще и после войны.

Нужно отметить, что в середине XIX века вынашивался план строительства тракта с Мезени на Печору по Пезе через Пезский волок с выходом на Усть-Цильму. Но губернские власти сочли, что это строительство «весьма затруднительно, так как пролегает он по местам топким и почти необитаемым». К тому же для его обслуживания потребовалось бы тринадцать станционных изб, а это для казны было весьма накладно.

Зимний тракт Мезень — Пустозерск. Существовавший с незапамятных времен, он пролегал через Канинскую и Тиманскую тундры. Протяженность его составляла 550 верст.

Начинался тракт с Кузнецовой слободы на Мезени (в 1780 году вошла в состав города Мезени) и шел до Неси вдоль правого берега реки Мезени и по Канинскому берегу Мезенской губы, проходя через станции Пыя, Семжа, Прелая, Мгла. От Неси он поворачивал на восток, через Вижас, Ому и Снопу шел до станции Пешской на реке Пеше (ныне деревня Верхняя Пеша). Оттуда через Тиманскую тундру выходил на левый приток Печоры — реку Сулу, к устью впадавшей в нее речки Соймы. Далее — вниз по Суле, и, проходя через станции Коткино и Сульская, выходил на село Великовисочное, стоявшее на левом берегу Печоры. Затем вниз по реке и через станцию Пылемец, что на правом берегу Печоры, выходил на Пустозерск.

По причине глубоких снегов и частых метелей этим путем ездили в основном на оленях, да и то когда промерзали непроходимые топкие болота и становились многочисленные речки, находившиеся на этом пути. Так, холмогорский стрелец Степан Христофоров, доставивший в 1692 году с Мезени в приказ Розыскных дел челобитную опального князя Василия Васильевича Голицына, следовавшего в ссылку в Пустозерский острог, на вопрос: «Кузнецкая слобода, в которой остановились Голицыны, от Пустоозерскаго острога в скольких верстах, и из той слободы сухим путем проехать мочно ль, и в которое время?» — ответил, что «до Пустоозерскаго острога ехал четыре недели, а иные его братья, которые посылаются наскоро гонцами, поспешают от той слободы в Пустоозерской острог и в три недели, а меньше того доехать не мочно, потому что от той слободы до Пустоозерскаго острога дороги и саннаго пути на лошадях нет, а ездят все на оленях в малых санках по два человека в санках, и ночуют они, едучи, на степи и на лесу, потому что от той слободы до Пустоозерскаго острога городов, и слобод, и деревень никаких нет, и лесу только в двух местах: в одном месте верст на сто или на сто пятьдесят, а в другом месте лесу верст на двести, а промеж лесов — степи…».[10]

Позднее, когда на этом пути в устьях рек в Канинской и Тиманской тундрах возникли постоянные поселения, тракт становится более обжитым, и по нему стали ездить и на лошадях, так как для сообщения поддерживались санные пути.

Этот зимник использовался в основном для проезда и перевозки грузов с Канино-Тимании на Мезень и обратно: вывозили в Мезень рыбу, в основном навагу, с рек Канино-Тимании.

Для проезда через этот тракт из Архангельска, Холмогор и Пинеги пользовались прямым зимним трактом Пинега — Мезень. Он проходил по реке Кулой: через Кулойский Посад, расположенный в 34 верстах от Пинеги, затем по просеке, пролегающей в лесах Мезенской Нижней тайболы, через станции Березовская (Тайбольская), Малонемнюжская, Староизбенская выходил на станцию Лампоженская (Лампоженская слобода, позднее село Лампожня), расположенную в семнадцати верстах от города Мезени на луговом острове. Это был ближайший путь от Пинеги до Мезени, общая протяженность его составляла 146,5 версты.

Этим трактом в декабре 1664 года везли в ссылку в Пустозерск протопопа Аввакума с семьей. Но по прибытии на Мезень, в Окладникову слободу, мезенский воевода Алексей Цехановецкий не смог отправить его дальше, так как мезенские и кеврольские крестьяне, возмущенные непомерными поборами и произволом местных властей, подняли бунт, отказавшись дать прогонные деньги и подводы, чтобы везти ссыльных и стражников в Пустозерск.

Так волею судьбы протопоп с семьей остался в ссылке на Мезени в Окладниковой слободе, где пробыл полтора года. Этим же путем в феврале 1666 года везли Аввакума с Мезени в Москву на суд Собора.

В январе 1682 года здесь же проезжал опальный боярин Артамон Матвеев с сыном Андреем, возвращаясь из мезенской ссылки в Москву после царского помилования.

По замерзании рек и озер этот путь, проходивший по ровной дороге, без гор и крутых спусков, был сравнительно легким и наиболее коротким. Так как содержание длинного и трудного летнего тракта с Пинеги на Мезень обходилось дорого государственной казне, то по проекту, утвержденному в 1828 году, было принято решение обратить сей зимник в постоянно действующий тракт, с выходом на деревню Кимжу на Мезени. Все работы намечалось провести за два года.

Однако губернское начальство, задумав устройство дороги, не предполагало тратить на ее строительство средства из государственной казны. Все расходы возложили на крестьян Пинежского и Мезенского уездов. Но сил и средств не хватало, и работы продвигались крайне медленно. При таких темпах дорога не могла быть сооружена не только через два года, как это намечалось, но и через пять лет. Поэтому в 1833 году было принято решение к разорительным работам по строительству дороги привлечь казенных (государственных) крестьян Ижемской волости Мезенского уезда, отдаленного от устраиваемого тракта почти на тысячу верст.

Но ижемские крестьяне отказались повиноваться губернским властям и в течение пяти лет не исполняли их предписания. Они несколько раз посылали своих ходатаев в Петербург к министру внутренних дел Дмитрию Николаевичу Блудову и министру государственных имуществ Павлу Дмитриевичу Кисилеву с прошениями «войти в бедственное положение всей Ижемской волости, перетерпевшей и без того от шестилетнего неурожая хлеба» и освободить их от обременительных повинностей, связанных со строительством дороги. С этим же прошением они обращались также в Сенат. Длительная тяжба с властями благодаря вмешательству архангельского гражданского губернатора Александра Николаевича Муравьева (бывшего декабриста) в конце концов закончилась тем, что сооружение этой дороги в болотистой и непроходимой местности было признано невозможным и по высочайшему повелению все работы были прекращены.[11] А для проезда летом с Пинеги на Мезень продолжали пользоваться прежним почтовым трактом.

«Зарубили» городок

Летописные источники свидетельствуют о том, что район нижней Печоры и Среднего Урала был достаточно хорошо известен русским, сначала ладожанам, а затем и новгородцам, уже в XI веке. Так, в древнейшей русской летописи «Повести временных лет» под 1096 годом летописец сообщает, что «слышах преже сих и лет, яже сказа ми Гюрятя Рогович Новгородец, глаголя сице: „яко послах отрок свой в Печеру, люди, иже суть дань дающе Новугороду; и пришедшю отроку моему к ним, а оттуду иде в Югру, Югра же людье есть язык нем, и соседят с Самоядью на полунощных странах“. Югра же рекоша отроку моему: „дивьно мы находим чюдо, егоже несмы слышали преже сих лет… суть горы заидуче [в] луку моря, имже высота ако до небесе, и в горах тех кличь велик и говор… и в горе той просечено оконце мало, и туде молвят, и есть не разумети языку их, но кажют на железо, и помавают рукою, просяще железа; и аще кто даст им нож ли, ли секиру, [и они] дают скорую противу“».[12]

Как мы видим из этого сообщения, новгородцы не только облагали печорские и югорские племена данью, но и вели с ними меновую торговлю, обменивая железные изделия на меха.

Поход Гюряты Роговича на Печору и в Югру не был первым, а тем более единственным, и имел немалую предысторию.

Это подтверждает запись, сделанная в Ипатьевской летописи, где летописец повествует о том, что в 1114 году он посетил Ладогу и беседовал там с ладожанами и ладожским посадником Павлом, который рассказал о том, что «еще мужи старии ходили за Югру и за Самоядь…».[13]

То, что экспедиция Гюряты Роговича имела немалую предысторию, подтверждает также готский историк Иордан. Он сообщает, что еще в VI веке славянские племена вели торговлю с Югрой, занимавшей в то время земли по обоим склонам Северного Урала, а также с другими обитателями Европейского и Сибирского Севера.

Русские летописи отмечают, что в IX веке Печора и Югра находились в зависимости от киевских князей и постоянно платили им дань.

Таким образом, проникновение новгородцев на Печору и в Югру в XI–XII вв. было не новым и проходило по давно проторенным путям. Новгородцы проникали в эти земли в интересах феодальной знати с целью увеличения территории взимания дани и расширения торговых связей.

Причем власть Новгорода над этими северными областями была чисто номинальной. Новгород не имел здесь постоянной администрации, а ограничивался лишь периодическим направлением в эти земли своих дружин для сбора дани, которые нередко встречали вооруженное сопротивление со стороны обитающих здесь племен. Так, новгородские сборщики дани, шедшие в Югру в 1187 году, «были перебиты в Печоре». В 1193 году новгородцы, пошедшие ратью за Урал, в Югру, во главе с воеводой Ядреем, в результате столкновения с югорскими племенами были также перебиты, «спаслось только 80 человек, которые с великою нуждою добрались до Новгорода».[14]

Но и эти серьезные неудачи не привели к ликвидации даннических отношений между Югрой и Новгородом. Югра продолжала платить Новгороду дань со своих «станов, островов и урочищ». А Новгород в своих договорных грамотах с тверскими, а затем и московскими князьями в XIII―XV вв., перечисляя свои владения, неизменно называет северные земли Югру, Печору и другие как «волости новгородьскые».

Еще в первой половине XIV века великий князь московский Иван Данилович (Калита) посылал на Печору ватаги своих сокольников за ловчими птицами — кречетами и соколами, а подчиненное Новгороду население — по Двине, Пинеге, Кулою и Мезени — обязывалось давать «с погостов корм и подводы по пошлине» для ватаг великого князя. В некоторых местах, например на волоке Пинежском, сидели великокняжеские приказчики, и новгородцы обязывались в те места «не ходить и не вступаться». Позднее походы московских сокольников в те края становятся регулярными, и новгородцы не мешают им в этом. На путях, которыми шли сокольники, создавались заимки, и жители их несли различные повинности в пользу московских князей.

Борьба между Москвой и Новгородом за Север и его богатства была длительной и нередко сопровождалась военными столкновениями.

Присоединив к себе Вологду и Великий Устюг, Москва усиливает свое влияние в Припечорье и в Зауралье.

Еще в первой половине XIV века устюжские князья, опираясь на поддержку Москвы, не раз преграждали новгородцам свободный проезд из Сибири. Новгородские летописи сообщают, что в 1323 году возвращавшиеся из Сибири новгородские дружины пленили, а собранную ими дань отправили ко двору великого князя московского.[15]

Наряду с этим Москва организует свои, независимые от Новгорода, экспедиции на Печору и в Югру. Так, в 1465 году был организован поход «в Югорскую землю» устюжанина Василия Скрябы, которому помогал великий князь Василий Ермолаевич с вымичами и вычегжанами. В результате похода они «полону много вывели, и землю за великого князя привели. А князей югорских Колпака да Течика к великому князю Ивану Васильевичу и на Москву привели, и князь великий их пожаловал югорским княжением и на них дань возложил и на всю землю Югорскую…».[16]

Помимо военных походов Москва с помощью церкви предпринимает ряд мирных акций для закрепления своего господствующего положения на Печоре и в Зауралье. В этом ей активно помогают пермские епископы, которые выступают посредниками в установлении мира между зауральскими князьями и Москвой.

После поражения Новгорода (1471 год) и присоединения его к Москве (1478 год) к Московскому государству отошли и новгородские владения на севере. Стремясь закрепиться на присоединенных землях, Москва предпринимает новые, более мощные военные экспедиции в Сибирь через Печорские земли. В 1483 году великокняжеские воеводы князь Федор Курбский Черный и Иван Салтык Травин, а с ними устюжане, вологжане, вычегжане, вымичи, сысоличи, пермяки организовали большой поход на вогуличей и их князя Асыку. Разбив Асыку на реке Полыми, московская рать по рекам Иртышу и Тавде вышла на Обь реку Великую в Югорскую землю. В результате похода югорские князья были взяты в плен и обложены данью.[17]

Для окончательного подчинения вогульских князей в 1499 году Москва предпринимает новый, доселе небывалый грандиозный военный поход в эти края. Летом по наказу великого князя московского Ивана III через Печору «в Югру» было послано войско под предводительством воевод Семена Федоровича Курбского, Петра Федоровича Ушатого и Василия Ивановича Гаврилова (Бражника — Заболоцкого), «а с ними ярославцы, ветчаны, устюжаны, двиняне, важане, пенежане да князи Петр да Федор дети Васильевы Вымского с вычегжаны, вымичи, сысолечи…».[18]

Все войско, состоявшее из трех отрядов, насчитывало 4024 воина: в отряде Ушатого — 1920, Курбского — 1804, Василия Гаврилова — 300.

Отряд Ушатого двигался на Печору Северным водно-волоковым путем через Пезский волок. Сообщая об этом, летописец пишет: «Шедщу князь Петр Ушатой с вологжаны, двиняны, важаны Пенегою, Колою (Пинегой, Кулоем. — Н. О.), Мезенью, Пезою, Чильмою (Цильмою. — Н. О.) на Печору — реку на Пусту, идучи самоядцев за князя великого привели».[19]

Какими путями двигались отряды Курбского и Гаврилова, летописец не сообщает, но ряд исследователей, в том числе Сергей Владимирович Бахрушин, Олег Владимирович Овсянников, полагают, что они шли на Печору Вымским волоком.[20] Однако, например, исследователь Петр Григорьевич Сухогузов считает, что версия о возможном пути движения отрядов Курбского и Гаврилова на Печору Вымским волоком должна быть решительно отвергнута по следующим основаниям.

В упомянутом нами русском «Дорожнике», полностью приведенном в книге немецкого дипломата Сигизмунда Герберштейна «Записки о московитских делах», в разделе «Путь к Печоре, Югре и до самой Оби» очень подробно перечислены реки и пункты, по которым шел отряд Ушатого. Они же нанесены на составленную им карту Московии.

В то же время на карте и в тексте приведенного им русского «Дорожника» отсутствуют реки Вычегда, Вымь, Ижма и городок Усть-Вымь. Имеется лишь краткое замечание, что существует другой, более легкий и короткий путь за Урал — через Пермь, под которой Герберштейн подразумевает область Перми на Верхней Каме. В другом месте своей книги Герберштейн, описывая область Перми, кратко упоминает о пути с Устюга в Пермь по рекам Двине и Вычегде с выходом через волок на реки Колву и Каму.[21]

По мнению академика Бориса Александровича Рыбакова, указанный русский «Дорожник» Герберштейн получил лично из рук старого князя Семена Курбского, возглавлявшего всю московскую рать в походе «в Югру» в 1499 году, с которым он встречался, будучи в Москве, и имел длительные беседы.

Невозможно предположить, чтобы Курбский двигался на Печору другим путем, не указанным в русском «Дорожнике». Других путей Курбский не знал, иначе он обязательно сообщил бы о них Герберштейну, которому рассказал о всех деталях своего похода. Отсюда П. Г. Сухогузов и некоторые другие исследователи делают вывод, что отряды Курбского и Гаврилова шли на Печору тем же путем, что и отряд Ушатого.[22]

Очевидно, по той же причине летописец не посчитал нужным описывать путь этих отрядов, а свой рассказ, относящийся к этому событию, изложил так: «А князь Семена да Василия Бражника со вятчаны, устюжаны, вычегжаны сождався здесь, городок заруби для людей князя великого». Переждав здесь осень («осеновав»), все войско зимней дорогой двинулось за Урал.[23]

Так на одном из рукавов Печоры, рядом с озером Пустое, «в месте тундряном, студеном и безлесном» была «зарублена» «порубежная государева крепость» — заполярный городок Пустозерск. Он стал главным опорным пунктом в движении русских на крайний северо-восток Европы и в северо-западную Сибирь.

В XVI–XVII вв. Пустозерск был промысловым, административным и культурным центром огромного Печорского края, территория которого с севера на юг простиралась от Баренцева моря до реки Вычегды, с востока на запад — от Урала до реки Мезени.

С конца XVIII века, с открытием новых, более легких и удобных путей в Сибирь, Пустозерск теряет свое былое значение и постепенно приходит в запустение. В начале 60-х годов нынешнего столетия отсюда в соседнюю деревню Устье был перевезен последний дом. Но более подробный рассказ о Пустозерске у нас еще впереди.

Первый острог

Как свидетельствуют археологические раскопки, проведенные в районе Пустозерска Арктической археологической экспедицией Санкт-Петербургского института истории материальной культуры Российской академии наук под руководством доктора исторических наук Олега Владимировича Овсянникова, Пустозерск был «зарублен» не на пустом месте, а на территории древнего святилища аборигенного населения здешних мест, именуемого в русских летописях «печера».

Они проживали здесь до прихода ненцев и имели давние устойчивые связи с русскими. В ненецких легендах это аборигенное население тундры упоминается под названием «сиирти», «сихирти». В результате проведенных раскопок Олег Владимирович доказал, что первый русский острог был возведен не на том месте, где ныне стоит памятник Пустозерску, а в трех километрах от него на северо-восток, на берегу речки Гнилки.

В этом месте речка впадает в Городецкий Шар. Когда-то там было древнее святилище чудского племени печера, которое к моменту описываемых событий в значительной мере потеснили ненецкие племена, пришедшие сюда с востока.

Обнаруженные во время раскопок предметы (огнива, топоры, ножи, бронзовые подвески и другие) свидетельствуют о том, что привезены они сюда, на нижнюю Печору, русскими купцами и промышленными ватагами из северных районов Руси (Новгорода, Ладоги, Подвинья).[24]

В конце XIII — начале XIV столетия, когда святилище прекратило свое существование, на месте его возник своеобразный торговый центр, где пришлое русское население обменивало свои товары на пушнину и другие продукты северных промыслов.

Летописные источники и материалы археологических раскопок позволяют сделать твердый вывод, что промысловые и военно-промысловые ватаги из Новгорода Великого и из Старой Ладоги уже в XI–XII веках ходили в район нижней Печоры, как в хорошо известный им край, а район Пустозерска служил им своего рода транзитным пунктом в их продвижении дальше на северо-восток.

Летом 1940 года известный геолог, доктор геолого-минералогических наук Георгий Александрович Чернов нашел четыре стоянки доисторического человека на берегах Городецкого озера вблизи Пустозерска, присвоив им номера с 1-го по 4-й.

Одна из этих стоянок, пустозерская № 2, была обнаружена на месте древнего городища, несколько западнее протоки реки Гнилки. Здесь на большом яру ученый собрал двести кремневых отщепов, девять наконечников разной формы, семь различных скребков и незаконченное орудие, а также сорок фрагментов глиняной посуды с ямочно-гребенчатым орнаментом (от восьми сосудов).[25]

Установлено, что находки, обнаруженные Георгием Александровичем Черновым на этой и других пустозерских стоянках на берегах озера Городецкого, относятся к I и II тысячелетиям до нашей эры. Значит, уже в те древние времена этот район был обжит человеком.

По сообщению старейшего жителя Пустозерска и великолепного знатока его истории Александра Михайловича Спирихина, кремневые наконечники стрел находили и раньше, пустозерские старики называли их «грозовыми стрелами» и, зашивая в кожу, привязывали к матице невода, чтобы рыба лучше ловилась.

Поэтому не случайно московскими воеводами, шедшими в 1499 году с русской ратью в Югорскую землю на Вогуличи, это место было избрано сборным пунктом. И шли они сюда не наугад, а с опытными проводниками и заранее имели строгий государев наказ — поставить здесь «порубежную государеву крепость».

Можно понять, почему ими для постройки города было выбрано это место. Рядом большое озеро, которое в те времена называлось «кормчим», так как водилось в нем много всякой рыбы, кроме семги. Недаром пустозёра (жители Пустозерска. — Н. О.) говорили, что у них круглый год рыба под окном.

По воспоминаниям Калерии Петровны Микушевой (оно записано краеведом Александром Александровичем Тунгусовым) «рыбы было тогда в озере — хоть ковшом черпай». Ловили ее тут круглый год артелями по четырнадцать человек.[26]

Но само место было пустое — «тундряное, студеное, безлесное», и поэтому, возможно, отсюда и возникло название Пустозерска как города, поставленного на месте пустом у озера, а отнюдь не потому, что озеро было пустым — не рыбным. Правда, следует заметить: в этих местах в отдельные годы вследствие суровых зимних морозов и недостаточного снежного покрова вода в озерах промерзала на большую глубину и по этой причине из-за недостатка кислорода рыба вымирала. Но так как эти озера через виски и протоки имели сообщение с Печорой, то в последующем поголовье рыбы быстро восстанавливалось. Возможно, один из таких заморов рыбы произошел в озере Городецком в зиму с 1498 на 1499 год, что послужило основанием назвать его Пустым.

Возможно также, что озеро, на берегу которого был «зарублен» Пустозерск, назвали Пустым, «так как в нем не водилось ценных пород рыб», сюда не заходила семга. Этой версии придерживался Александр Шренк.

Александр Михайлович Спирихин свидетельствует: среди пустозерцев бытовало два предания о причинах названия города Пустозерском. Одно объясняло это тем, что когда первые люди пришли сюда, то место было пусто, дико и никем не обжито и само озеро, возле которого был «зарублен» городок, было безымянным. Отсюда и Пустоозеро или Пустозерск. Другое предполагает такое объяснение: уже тогда жители знали, что это место в последующем будет пустым, так как его занесет песком.

Ненцы называли Пустозерск Санэр Харад (Селение на Печоре).

То, что первый Пустозерский острог «зарублен» на месте древнего святилища на берегу речки Гнилки, подтвердили археологические раскопки, проведенные здесь под руководством Олега Владимировича Овсянникова в 1987 году. Тогда были обнаружены остатки древнего городища: рвов, вала, деревянных оборонительных сооружений, в том числе острожных башен, воротного проема. Удалось также установить, что крепостная стена острога представляла собой тын «из вертикально поставленных бревен диаметром 15―20 см».[27]

Как известно, Пустозерск был основан в 1499 году московской ратью во время похода «в Югру». На месте, где по указу великого князя велено было «зарубить град», строевого леса не было, и надо полагать, что отряды московского войска, идя «на Печору-реку на Пусту», на пути своем заготовляли его и сплавляли по Печоре к озеру Пустому. Вероятнее всего, они заготовляли лес по рекам Цильме и Ижме.

Отметим, что рать отряда Ушатого состояла сплошь из жителей Севера, всю жизнь имевших дело с лесом и водой, людей мастеровых. Опыт и мастерство их весьма пригодились при заготовке и сплаве леса и строительстве острога.

Пробыв у Пустоозера более трех месяцев, московская рать построила городок, укрепила его по русскому обычаю острогом. В день «Введения Пречистой Богородицы», 21 ноября 1499 года, она двинулась по зимнику на лыжах через тундру к подножию Полярного Урала. Выйдя на просторы Северной Азии, войско продолжило путь дальше на собачьих и оленьих упряжках в глубь Югорской земли. Воеводы с боем захватили первый вогульский городок Ляпин. Затем отряды Семена Курбского и Петра Ушатого «поймали» еще «33 городы, да взяли 1009 лутших людей, да 50 князей привели. Да Василей Бражник взял 50 городов…». Успешно завершив поход, воеводы «все бог дал здорово» благополучно возвратились в Москву «на Великий день» — вдень Пасхи 1500 года.[28]

Вскоре после того, как московские дружины оставили «зарубленный» ими острог, он был заброшен.

На основании проведенных в этом районе археологических раскопок Олег Владимирович Овсянников предполагает, что первый острог был заброшен потому, что оказался на месте, затопляемом паводковыми водами. Очередной весенний паводок разрушил его, и поэтому возведение нового острога пришлось перенести на другое, более высокое, незатопляемое место, на одном из мысов Пустоозера, которое имело выход к протоке Печоры — Городецкому Шару.[29]

По свидетельствам бывших жителей Пустозерска, на месте старого городища на берегу Гнилки раньше часто встречали пни (стойки) от древних построек. И чтобы не забыть, где был «зарублен» первый городок, на этом месте стоял крест. Место это у местных жителей до сих пор носит название «Городище».

Таким образом, на территории Пустозерска находятся два урочища: «Городище» (именно тут найдены остатки острога 1499 года) и «Городок», «где до 1762 года находился Пустозерский острог и посад».[30]

Усташ-град

В Разрядных книгах, где более подробно описывается поход московской рати в Югру в 1499 году, сказано, что русские войска «пришли в Печору реку до Усташу града; тут воеводы саджались князь Петр со князем Семеном Курбским да с Василием Ивановичем Гаврилова. Да тут остановились и город зарубили».[31]

Что это за «Усташ-град» и где он стоял, до сих пор точно не установлено. Если на том месте, где «зарубили» первый острог, то, как замечает Олег Владимирович Овсянников, зачем рубить новый город, если рядом уже был град?

Некоторые из исследователей в XIX веке считали, что этот «град» был расположен в устье реки Усы, позднее другие исследователи считали, что это русское промысловое становище названо по имени его основателя или владельца.[32]

Известный краевед Севера Александр Александрович Тунгусов считает, что «Усташ мог быть Устьем, то есть поселением на устье реки Гнилки или Усть-Пустозерской виски», в том месте, где «зарублен» первый острог. Он полагает, что к приходу московской рати здесь находилось какое-то рыбацкое становище.

Чтобы получить окончательный утвердительный ответ на этот вопрос, как считает Олег Владимирович Овсянников, необходимо продолжать исследование всех известных памятников древности в низовьях Печоры. В то же время он считает, что зафиксированный в русской летописи городок под названием Усташ, около которого остановились русские дружины в 1499 году, не обязательно был действующей крепостью. Скорее всего, в летописи зафиксирована историческая память, что когда-то здесь был город.

На основании этого Олег Владимирович делает предположение, что этот город находился в районе Пустозерского городища у речки Гнилки, где им при археологических раскопках были обнаружены остатки древнего города.[33]

Подтверждением этому служит также тот факт, что Сигизмунд Герберштейн в своей книге «Записки о Московии», подробно описывая «Путь к Печоре, Югре и до самой реки Оби (Obi)» на основании русского «Дорожника», не упоминает ни о каком городе Усташе. Он говорит вполне определенно о том, что, спустившись из Цильмы на Печору, через шесть дней пути путешественники достигают города и крепости «Пустозерска (Pustoosero), около которого Печора шестью устьями впадает в океан».[34]

Если бы такой город существовал, он непременно был бы указан в русском «Дорожнике», который Герберштейн полностью включил в свою книгу.

Отметим также, что на европейских картах XVI–XVII столетий в районе нижней Печоры кроме Пустозерска обозначен еще и второй город — Печора. Правда, на одних картах он указан на левом берегу Печоры, на других — на правом.

Это можно объяснить тем, что западноевропейские путешественники, попадая в устье Печоры, нередко называли стоявший здесь острог не Пустозерском, а Печорою, и это название перешло на карты мореплавателей. Судя по тому, какое описание они дают посещенному ими городку, который они называют «Печора», речь идет не о каком-то другом городке, а о Пустозерске.

Нормандец Пьер Мартин де Ламартиньер участвовал в качестве судового врача в датской торговой экспедиции к северным берегам «Московии» в 1653 году. Датчане побывали в низовьях Печоры. В книге «Путешествие в северные страны…» Ламартиньер пишет, что корабли экспедиции достигли острова «Борандай» (Варандей. — Н. О.). «По сему мы собрались на совещание, и было тотчас же решено» отпроситься на берег. Там путешественники повстречали местных жителей, которые согласились за плату дать оленей и проводников для дальнейшего путешествия.

«Через 15 часов беспрерывной езды, с одною только остановкой для кормежки оленей мохом, не встретив никакого жилища, мы заметили трех охотников, шедших впереди нас, которых мы нагнали у одного холма. Один из них был одет в роскошное платье московитскаго покроя, доходившее ему до пят, подпоясанное кушаком, шириной пальца в 4; платье это было из волчьяго меха, шерстью наружу и было белое, как снег, а края ворота черные, как каменный уголь (gez), круглая шапка, вроде матросской, из черной лисицы, штаны и чулки из оленьей, а сапоги из рыбьей кожи, на подобие варангерских. Двое других были в таком же платье, также (sic) из медвежьей шкуры, шерстью вверх, в сапогах из рыбьей кожи: каждый из них был нагружен дюжиной шкур медведей, волков, белых лисиц (песцов), несколькими горностаями и соболями очень хорошаго сорта: под этими шкурами у каждаго были кроме этого обрезанные медвежьи окорока, еще со шкурой. Что касается того, который был одет в волчьи и оленьи меха, он нес только дюжину белых воронов да семь соболей, подвешенных к поясу.

Приблизившись к нему, один из наших проводников… слез с саней, а на его место сел этот господин, рядом с нашим подручным, что меня… очень удивило. Он ехал с нами еще более часу, и мы не встретили никакого жилья. Потом поднявшись на вершину горы, мы увидели слева море, а под горой много домов, построенных один близко к другому, как бы вроде маленького городка, куда олени нас и привезли; и мы сошли у дома того, который занял место нашего проводника. По той угодливости, которую ему оказывали все жители городка, называвшегося Вичора, прибежавшие высадить нас из саней, мы догадались, что это важный господин.

Он променял на табак и водку все свои шкуры, за исключением… соболей, которых он оставил у себя, не имея права их продать, ибо великий князь Московский, котораго они называют царь (zaar), приказал их все оставлять, для себя, и никто, под страхом телеснаго наказания, не смеет продавать соболей иначе, как с разрешения его или его довереннаго, находящегося при каждом магазине. Если кто-нибудь продаст соболя случайно, то только крадучись, а те, кто их купит, тоже должны прятаться, ибо если доверенный или воевода того города, где товары досматриваются, найдут между мехами такие, которые куплены у кого-нибудь иного, а не у великого князя… то это повлечет за собой конфискацию всего товара.

Борандиец этот, променял нам все шкуры и зная, что нам хочется их выменять еще, послал своих слуг по другим хижинам… жители принесли нам все, что имели, а мы приобрели за табак и водку.

Выменяв таким образом, по крайней мере, 500 шкур разнаго сорта, мы попросили нашего хозяина дать нам барку, чтобы отправить одного матроса с нашим товаром на суда; он дал свое согласие и приказал приготовить принадлежавшую ему барку, сделанную ввиде гондолы, широкую в средине и острую с обоих концов, всю из дерева, без гвоздей и какого бы то ни было железнаго крепления; барка имела по средине одну мачту из соснового дерева, к которой крепился большой квадратный парус, сделанный из полотна, вытканаго из мочала, снасти были тоже из мочальных веревок; на барке было два деревянных якоря, очень тяжелых, привязанных к канатам из того же материала, что и снасти…

Отправив барку с матросом и двумя борандайцами, наш уполномоченный, двое его подручных и проводники устроили с хозяином пирушку, а я в это время с двумя нашими матросами отправился в городок и очень удивлялись его постройкам, расположенным между двумя горами, достигавшими одной мили в высоту: все хижины были сделаны очень тщательно из рыбьих костей (каркасов), покрыты также рыбьими костями, проконопачены мохом сверху и обложены вокруг дерном столь хорошо, что внутрь не может проникнуть никакой ветер иначе, как через двери, устроенныя на подобие печного устья, и через крышу, в которой устроено окошко или отверстие, куда проникает свет.

Я видел тут множество женщин, детей, из коих одни занимались плетением рыболовных сетей, все из той же древесной коры, другия делали из нея паруса, напоминающие наши очень тонкие циновки; третьи делали из рыбьей кости боевые топоры, ножи, наконечники дротиков и стрел, некоторыя же приготовляли одежды из медвежьих шкур, сшивая их мочальными же нитками, при помощи игл, сделанных из рыбьих костей…

Вернувшись в жилище нашего хозяина… решили… взять барку, в виду удобства путешествия по воде, и ехать в Печору… куда и прибыли через 15 часов. Печора — маленький городок, расположенный на берегу небольшого моря (залива), которое носит его имя.

Мы отправились в замок (острожек) представиться губернатору (воеводе), который, собственно говоря, ничто иное, как приказчик великаго князя; все воеводы страны, которою владеет великий князь Московитский, таковы, так как между Московитами нет никакой знати…

Этот воевода был московит, одетый, по моде своей страны, в цветное сукно, отливавшее фиолетово-красным цветом; с ним мы выпили превосходнаго меду, сладкого и крепкаго, как испанское вино, и водки с пряниками…

Когда мы купили все меха, отмеченные печатью великаго царя… он решил нас угостить… Стол длился 8 часов, пили мед и водку; все это ударило нам в голову и заставило нас лечь спать на медвежьих шкурах, за неимением постелей».[35]

В 1960 году научный сотрудник Нарьян-Марской сельскохозяйственной опытной станции Николай Петрович Пядышев в дельте Печоры, на ее правом берегу, близ бывшей деревни Ортино, или Ортинской, что в 70 километрах северо-восточнее Нарьян-Мара, обнаружил древнюю стоянку человека, расположенную в 3–4 километрах от берега Печоры и в 50 метрах от находившегося близ нее небольшого озера. На этой стоянке он обнаружил кремневые орудия (наконечники стрел, копий, скребки и др.), а также несколько десятков фрагментов керамики, принадлежащих девяти сосудам, украшенных ямочным и гребенчатым орнаментом. Все находки датировались периодом бронзы.[36]

Археологические раскопки, проведенные в этом районе под руководством Овсянникова в 1987―1989 годах, выявили здесь признаки древнего городища: остатки крепостных сооружений, в том числе вала и рва, и следы деревянного сооружения типа острога.

На территории городища при раскопках было найдено много различных предметов, в том числе железные ножи, наконечники стрел, фрагменты медной посуды, изделия из бронзы (рукоятка ножа, бляха), фрагменты бронзового и серебряных браслетов, подвески и стеклянные бусы.[37]

Все это даст основание сделать предположение, что обозначенный на картах XVI–XVII веков в низовьях Печоры город Печора и есть Ортинское городище. Вероятно, произошло то же самое, что и с упомянутым городом Усташ.

Картографы обозначили его на картах, хотя он к тому времени уже не существовал. Такое на древних картах допускалось.

В русском «Дорожнике» город Печора, как и город Усташ, не упоминается.

Пустозерск (XVI–XVII вв.)

В 1502 году, как сообщает летопись, «повеле князь великий Иван Вымскому Федору правити на Пустеозере волостью Печорою, а на Выме не быти ему, потому место Вымское не порубежное».[38]

Так была образована волость Пустозерская с центром в «порубежной государевой крепости», а пермский князь Федор Васильевич Вымский стал первым правителем этого края. Это был тот самый князь Федор Вымский, который вместе со своим братом Петром «с вычегжаны, вымичи, сысолечи» участвовал в походе под предводительством московских князей в 1499 году «в Югру», во время которого «зарублен» Пустозерск.

Федор Васильевич правителем Пустозерска был назначен не случайно. Человек бывалый, опытный, знакомый с обстановкой в этом пограничном районе, он умел вести дела с немирными зауральскими племенами, которые своими набегами создавали нестабильную обстановку на северо-востоке Российского государства. К тому же Вымский был и незаурядным дипломатом.

В 1485 году от имени князя московского он заключил мир с кодскими (хантскими) князьями Молданом, Питкеем, Сонтой и Пынзеем. Возможно, потому московский царь Иван III и поставил Федора Васильевича и его брата Петра во главе одного из отрядов московской рати, отправленной в Сибирь в 1499 году с целью окончательного присоединения ее к Московскому княжеству.

С назначением Федора Вымского правителем Пустозерской волости началось строительство Пустозерска на новом месте, где ныне стоит памятник городу.

Строили его в основном из леса, который поставлялся весной плотами за пятьсот верст с Ижмы. Сюда же была перенесена часть сохранившихся построек из городка, ранее возведенного на берегу Гнилки.

Один из документов 1768 года сообщает: «Оной Пустозерск стоит на берегу озера углом по компасу на восточную и полуношную стороны, в длину и ширину на четверть версты, а озеро впало от города вниз в двадцати верстах в реку Печеру».[39]

Говоря о месте расположения Пустозерска, посетивший его в сентябре 1837 года Александр Шренк отмечает: «Находясь на береговом мысе, впадающем в озеро Пустое, местечко это с трех сторон окружено водою, так что во время наводнения или вообще, когда вода на прибыли, оно совершенно отделяется от материка и представляет собой настоящий остров, который, впрочем, никогда не потопляется водою».[40]

Как долго пробыл Федор Вымский в Пустозерске и какова дальнейшая судьба этого человека, нам неизвестно. Но можно с уверенностью сказать, что благодаря ему и его преемникам «порубежная государева крепость» на Печоре росла и укреплялась.

Во второй половине XVI столетия Пустозерск представляет собой уже довольно крупное поселение и становится важным промысловым и торговым центром Крайнего Севера, через который шла меновая торговля с «самоядью». Отсюда промышленные и торговые люди отправлялись «за Камень» — за Урал, в низовья Оби и Енисея, в те места, где находилась сказочная «златокипящая» Мангазея.

Первая перепись — «дозор» Пустозерска — была проведена в 1563–1564 годах писцами Якимом Романовым и Никитой Путяниным, но она, к сожалению, до нас не дошла. Второй «дозор» провели в 1574–1575 годах писцы Василий Третьяков Дементьев сын Агалин и подьячий Степан Федоров сын Соболев. После них ни в XVI, ни в XVII веках писцов и дозорщиков в Пустозерске не было.

Книга-платежница с «дозора», проведенного в Пустозерске в 1574–1575 годах, сохранилась в Центральном государственном архиве древних актов (ЦГАДА) и полностью приведена академиком Петром Алексеевичем Садиковым в его книге «Очерки по истории опричины», изданной в 1950 году (стр. 463―483). Она содержит самые подробные сведения о Пустозерске второй половины XVI века и частично приводит данные о первой переписи.

Согласно книге-платежнице, в 1574 году в Пустозерске было «дворов царевых и великого князя тяглых, непашенных русских и пермяцких сто сорок четыре дворы: а людей в них русаков и пермяков двести восемьдесят два человека».

Если иметь в виду, что при этом учитывалось только мужское тяглое население, то общая численность населения в Пустозерске в то время составляла более тысячи человек.

В книге-платежнице названы имена всех 282 пустозерцев. Это дает возможность установить, откуда они родом и чем занимались. Например, Иванко Псковитин, Якуш Елисеев, сын Щелкунова вологжанина, Якуш Шалакуша, Федка Ерш кулоянин, Игнаш Калинин сын волчанин, Харка немнюженин, Перша Казибирдеев новокрещен нагайской, Михалко Тулунтаев новокрещен нагайской, Пашко Иванов сын кузнец, Оверкейко плотник, Чаща сапожник, Ониска Иванов сын дворник, Васка Рожечник, Хляба Четочник, Гриша Михайлов сын скорняк, Игнаш Леонтьев сын скорняк и другие.

Многие фамилии до сих пор сохранились среди жителей нижней Печоры. Из числа русских — Дитятевы, Кожевины, Никоновы, Шевелевы, Пономаревы, Поповы, а выходцы из Пермской земли — Сумароковы, Хабаровы, Филипповы, Бараковы, Истомины, Корепановы, Ушаковы.

Пустозерцы из числа пермяков (нынешних коми), кроме общих для всех жителей Пустозерской волости морских и речных рыбных тоней, имели «на сторонних речках и висках, хто чем владеет изстари» до семидесяти сараев, куда они выезжали летом для лова белой рыбы «про свою нужду».

Тони эти — «на устье Печоры-реки и от Болванские и Пустозерские» — были пожалованы им еще Иваном III за участие в московских правительственных экспедициях в Печорский край и в Югру в 1491 и 1499 годах.

Освоив эти уловистые места, пустозерские пермяки поставили со временем вместо летних сараев дворы. Так возникли вокруг Пустозерска промысловые поселения — жиры «для рыбных и иных промыслов», на месте которых в последующем возникли деревни, села.

В то время «около Пустозерские волости верст по сту и по двесте и болши» в 19 чумах проживала «самоядь Пустозерская царева и великого князя тяглая некрещеная» — 49 человек, которые, как сообщается в книге-платежнице, «на лесу и по тундрам зверей бьют да у пустозерцев олени пасут, тем ся и кормят».

Немалым было тягло, которое несли в пользу государя и царской казны в виде дани — ясака жители Пустозерска и Пустозерской волости. Согласно книге-платежнице с них шли поборы в казну с «дворов и животов и с промыслов и с рек и с озер и с тонь морских и речных за рыбную ловлю и со птичьих и со звериных ловищь и со всех угодий», а также «с сенных покосов», да и с них же сверх того брали «царю и великому князю в казну с улова десятую рыбу семгу чем хто ни уловит». В общем, брали со всего, чем пользовались жители Пустозерской волости.

С присоединением Сибири на пустозерских крестьян пала повинность по перевозке грузов и пассажиров по Сибирскому пути — ямская гоньба, а также они должны были давать кров и пищу проезжающим по этому пути, помогать таможенным сборщикам, а в случае необходимости помогать стрелецкому отряду отражать набеги воинствующих ненцев.

Согласно той же книге-платежнице «самоядь Пустозерская» обязана «давати царю и великому князю дани» с каждого лука (с лиц мужского пола, владевших луком) «по два песца белых на год… а не будет песцов… по алтыну за песец… на год».

Сбор дани — ясака с ненцев осуществляли старшины племен. В отдаленные земли, отстоявшие от острога на сотни верст, для сбора ясака нередко посылали казаков и служилых людей. Время ясачного сбора обычно назначалось зимой и приурочивалось к открытию торговой ярмарки.

В Пустозерске находилось хранилище ясачной казны-ясака, взимавшегося не только с ненцев печорских тундр, но и с «иногородцев», кочевавших за Уралом. Так, например, в Пустозерске проживал «данщик» Петр Вислоухов, о котором в книге-платежнице отмечено: «Да Пустозерской ж данщик Петр Вислоухов да целовальники Якуш Шалакуша да Кирилко Кузмин збирают царя и великого князя дани с Югорские самоеди по шти сороков соболей на год».

Печорские промыслы — «рыбные ловища», «кречатьи и сокольи седбища» — издавна привлекали на пустынные берега Печоры и на морское побережье промышленников с Двины и Пинеги, которые ездили сюда на «рыбные ловли наездом» и занимались промыслом не только рыбы, но и морского зверя.

В Пустозерском уезде по морскому берегу «от Романовские избушки по Варандей остров» двинянам и пинежанам исстари принадлежало семнадцать тоней, которыми они владели «по государеве цареве и великого князя по оброчной грамоте».

Пришлое население Пустозерского уезда приносило значительные доходы государственной казне. Так, двиняне и пинежане с принадлежавших им тоней на морском побережье обязаны были давать в «казну» пустозерским властям «оброку по шести рублев на год» да сверх того «с тех же тонь с улову десятую рыбу семгу чем хто ни уловит».

С образованием опричины в 1565 году двиняне и пинежане, сразу же после «поимания» их родных мест в опричину, стали платить этот денежный и натуральный налог в опричинную четверть, которая, очевидно, являлась для них главной финансовой инстанцией в Москве. В связи с чем в книге-платежнице дозорщики Агалин и Соболев сделали следующую запись: «А пустозерские таможники Третьяк Коровин с товарищи и целовальники сказали про ту десятую рыбину, что у них в волости теми тонями владеют двиняне и пеняжане, а в государеву казну за ту десятую рыбу оброку не дают тому десять лет, а про оброк не ведают же — дают ли они государю в казну с тех угодий по шти рублей на год, что в книгах написано; а сказали, что учали двиняне и пеняжане тот оброк платити в Четверть дьяка дружины Володимирова, как Двиньская земля приписана была к государеве опричине».

Поморские промышленники приходят «на морские островы» и «бьют зверь моржа, а царю и великому князю в казну дают с того своего промыслу десятую кость, зуб лутчей, а емлют у них тое десятину пустозерские целовальники».

Пустозерск посещали «люди прихожие казаки», которые «ходят на морской промысел и в Югру з гостьми», то есть являлись наймитами и выполняли обязанности проводников и охранителей торговых людей, которые ходили с товарами за Уральский хребет для торга «в Югре» (бассейне реки Оби) с жившими там племенами. С этих «прихожих людей» пустозерский данщик взимал «на государя явки по две денги с человека».

Все это способствовало росту и укреплению Пустозерска как главного опорного пункта Московского государства на его северо-восточной окраине.

В книге-платежнице отмечается, что по сравнению с первой переписью, проведенной в 1564 году Якимом Романовым и Никитой Пятуниным, количество дворов в Пустозерске увеличилось на сорок семь, а тяглое мужское население возросло на шестьдесят девять человек.

Пустозерск в то время представлял собой населенный пункт городского типа с посадом, а острога в городке не было. Это подтверждает пустозерский воевода Иван Неелов, который в своей отписке, отправленной в Москву в августе 1669 года, ссылался на «Платежницу» (1574) с Пустоозерских дозорных книг Василия Третьякова сына Агалина и подьячего Степана Федорова сына Соболева. Он сообщал царю, что в этой ветхой книге «писано волость Пустоозерская да Усцелемская слободка, а острогу и тюрьмы в Пустоозере не было…». Из этой же отписки мы узнаем: строительство острога на новом месте возобновилось лишь в 1665 году, а возводили его ижемцы, пустоозерцы и стрельцы.[41]

В 1586 году к существовавшей с начала XVI века Пустозерской волости были присоединены Усть-Цилемская и Ижемская слободки с отведенными их населению угодьями. До этого они входили в состав Вымской земли, занимавшей территорию в бассейне рек Выми и Вишары. В начале XVII века Пустозерскую волость преобразовали в Пустозерский уезд (вероятнее всего, это произошло в 1606 году, когда был образован Яренский уезд).

Материалов по описанию Пустозерского острога сохранилось крайне мало. Одним из первых дал описание Пустозерска с приложением детального плана города голландский посол, юрист и географ Николай Витсен в своей книге «Северная и Восточная Татария», изданной в Амстердаме в 1692 году.

По мнению Владимира Ивановича Малышева, план Пустозерска был составлен Витсеном со слов Андрея Артамоновича Матвеева, который, как нам известно, вместе с отцом находился в пустозерской ссылке в 1676―1680 годах, а впоследствии стал двинским воеводой, а затем и русским послом в Голландии.

На плане Витсена мы видим незначительное число построек, которые рассеяны по периметру неправильного четырехугольника, с северной и с северо-западной стороны обнесенного частоколом, который отнюдь не играл роль оборонительного сооружения, а защищал город от снежных бурь со стороны тундры. Жилые дома теснятся на оконечности полуострова, ближе к озеру. Поодаль от них постоялый двор, съезжая и воеводская избы, монастырь — подворье Красногорского монастыря («для лова красной рыбы»), крепость, справа от нее под одним номером показаны все имевшиеся в то время в Пустозерске четыре церкви (соборная Спасо-Преображенская, Николая Чудотворца, Введения Пречистыя Богородицы и великомученика Георгия), и выше, над крепостью, показана тюрьма для политических преступников, в которой содержались протопоп Аввакум и его соузники.

Что касается крепости-острога, то он представлял собой четырехугольник с пятью башнями высотой пять сажен. Четыре из них, расположенные по углам, были глухие, а пятая находилась на обращенной к Пустозерской губе северной стороне и была проезжей, то есть служила воротами. Стены острога были выполнены из врытых в землю и заостренных вверху бревен высотой в три сажени. А общая длина их составляла восемьдесят две сажени. Под стенами был вырыт ров, который окружал острог со всех сторон.

Острог строили пустозерцы с участием служилых людей, а также усть-цилемских и ижемских крестьян, причем последних привлекали в принудительном порядке. Так, в своей челобитной царю ижемские и усть-цилемские крестьяне писали, что «в прошлом во 175-м (1667. — Н. О.) году воевода Василей Диков [в] Пустоозерском остроге острожную поделку нас поневолил, днем держал на правеже, а к ночи в железа сажал и в тюрьму метал».[42]

Согласно книге Николая Витсена гарнизон Пустозерского уезда в то время составлял сто стрельцов. В черте острога имелось 20 домов горожан, не считая домов стрельцов и ссыльных.

По описанию 1670 года, в Пустозерском остроге кроме съезжей и воеводской изб, постоялого двора, крепости и тюрьмы, четырех церквей и подворья Пинежского Красногорского монастыря, которые указаны на плане Витсона, находились также таможня, купеческий двор и амбары торгового человека Бородина. Всего здесь было более ста жилых и иных построек.

Согласно Переписной книге Пустозерского острога 1679 года, составленной воеводой Гаврилой Тухачевским, в «Пустозерском остроге на посаде и в жирах (поселениях. — Н. О.) посадцких тяглых с монастырским, опричь церковных причетников, 53 двора, да нищих и вдов восемь дворов, а людей в тех дворах 268 человек, да бездворных и нищих 107 человек».[43]

Основную часть населения Пустозерского посада составляли крестьяне, промышленные люди и торговцы. Во главе посада стоял выборный сотский, подчинявшийся воеводе, назначенному верховной властью.

Воеводское правление в Пустозерске, как и по всей России, было введено с середины XVI века. Воеводы обычно менялись через 1―3 года. Их частая сменяемость ограждала население региона да и само государство от лихоимства чиновников на местах.

Пустозерские воеводы ведали обороной, контролировали суд, на должном уровне поддерживали правопорядок не только в Пустозерске и его округе, но и приписанных к нему Усть-Цилемской и Ижемской слободках. На них возлагалась и ответственность за поддержание пожарной безопасности в остроге и на посаде. Пустозерские воеводы по своему социальному положению были, в основном, дворянами и иногда представителями захудалых княжеских родов. Имеющиеся архивные документы бояр среди них не упоминают.

В подчинении воеводы находились подьячие, приставы, тюремные сторожа. Они обычно были «поверстаны в государеву службу» и получали определенное жалованье.

Приставы выполняли разовые поручения воеводы, в том числе несли полицейскую службу. Подьячие отвечали за ведение делопроизводства. Они происходили из местных жителей и «верстались» на свободные места (освободившиеся в результате смерти или отказа от дел прежнего подьячего, а также по другим причинам).

В аппарате управления Пустозерского острога были и выборные из числа посадских людей — сотский, таможенный голова, ведавший таможенными сборами на территории уезда, и целовальники.

В «Крестоприводной книге Пустозерского уезда 27 июля — 1 августа 1682 года среди посадских людей называются соцкой Исак Созонов, таможной голова Степан Микитцын; ларечной целовальник Ивашко Недосеков; целовальники ж чарочные: Ивашко Бараков, Ермолка Шевелев; острожные целовальники: Ивашко Голубков, Афонько Тырчюев», отвечавшие за содержание острога, хранение боеприпасов и имеющегося вооружения, за сбор кабацких денег и доходов от продаж.[44]

При вступлении в должность воевода получал от верховной власти наказы: обязан у прежнего «взяти острог и осторожные ключи, и наряд и в казне зелье и свинец и всякие пушечные запасы», принять документацию, хранящуюся в Приказной избе. Воеводе строго-настрого наказывалось следить за стрелецким гарнизоном, чтобы стрельцы не воровали, «посацким и приезжим торговым людям насильства никоторого не чинити».

Поскольку Пустозерский уезд жил за счет привозного хлеба, то на воеводу, как главу местной власти, возлагался контроль за завозом в Пустозерск и в уезд муки и других хлебных припасов. Воевода отвечал за исправный сбор податей и выполнение повинностей крестьянами уезда.

Особенно строго он должен был следить за своевременным и полным сбором данщиками «государевой дани» с пустозерской «окологородной самояди».

А вообще воевода обязан был, «будучи в Пустозерском остроге, о государевых делах радеть, во всем государю прибыли искати».

Хотя указом Петра I от 3 ноября 1699 года в поморских уездных городах было введено правление волостных старост-бурмистров, Пустозерском продолжали управлять воеводы.

Со второй половины XVIII века Пустозерском и волостью управляли специально назначаемые властями приставы, которые назывались комиссарами, хотя народ по-прежнему называл их воеводами.

Торговые связи

Главными занятиями пустозерцев являлись рыбные и морские зверобойные промыслы. Промысловики ежегодно в июне выезжали в устье Печоры и Болванскую губу, где ловили омуля, нельму, сига и другую белую рыбу, но основным продуктом промысла была семга, лов которой обычно начинали после 20 июля. В устье Печоры и в Болванской губе пустозерцы также ловили и били белух, морских зайцев и моржей.

Излюбленным местом морских зверобойных промыслов пустозерцев являлся район Югорского Шара. Ежегодно здесь, на южном берегу, у устья речки Никольской, собиралось до десяти карбасов. Как только море освобождалось ото льда, «промышленники начинали добычу моржей и морских зайцев, предпринимая порой далекие путешествия…». Для этих промыслов они плавали также на Вайгач, Новую Землю и Колгуев, где также отстреливали диких оленей, белых медведей и ловили песцов.

Не ограничиваясь промыслом морского зверя в окрестных угодьях и на ближайших арктических островах, пустозерцы на своих «неуклюжих баркасах… в конце XVI и в начале XVII вв. пускались морем в Обскую губу и далее в р. Таз и в Мангазею».[45]

Большое место в занятиях пустозерцев занимала охота на песцов, лисиц и других пушных зверей, а также на лебедей, гусей, уток и куропаток. Перо и пух этих птиц пользовались большим спросом. Продукты своих промыслов сбывали приезжим купцам, преимущественно чердынским, обменивая их на муку, крупу, соль, сахар, чай, а также на одежду, обувь, шерстяные и ситцевые ткани, различные металлические изделия и другие необходимые товары. Часть продуктов своих промыслов пустозерцы вывозили для продажи в Великий Устюг, Соль Вычегодскую, а зимой на оленях «аргишами» — десятками саней отправляли рыбу в Пинегу, Холмогоры, Архангельск, в Лампожню и Окладникову слободу на Мезени, нанимая ненцев. Отвозили рыбу санными обозами на лошадях.

Говоря о занятиях пустозерцев, Александр Иванович Шренк пишет:

«Разведение домашних животных в Пустозерске довольно ограничено; самую важную роль играет рогатый скот: здешние коровы, происхождения от холмогорской породы, довольно рослы и дают много молока… Лошади здешних обитателей отличаются своим ростом и крепким сложением и образуют смесь русских лошадей с жеребцом датского происхождения, который несколько лет тому назад был приведен сюда из Мезени с целью облагородить племя. Из домашних птиц, кроме кур, здесь ничего не держат».[46]

Видное место в хозяйственной деятельности пустозерских крестьян занимало оленеводство. Зажиточные имели до пятисот и более оленей, которых пасли для них в тундре ненцы.

В межсезонный период, особенно зимой, пустозерцы плели веревки из привозной пеньки и вязали сети, выделывали шкуры, изготовляли меховую одежду и обувь, ремни из кож морских зверей для оленьей и конской упряжи, а некоторые мастерили различные поделки из моржовых клыков и бивней мамонтов. В Нарьян-Маре в краеведческом музее хранится позвонок мамонта, который в свое время обнаружил в тундре и сдал в музей старейший житель Пустозерска Федор Дрыгалов.

Ежегодно зимой во время ясачного сбора проводилась торговая ярмарка. К этому времени к Пустозерску ежегодно «подкочевывало» до 2–3 тысяч самоедов с оленями, пушным товаром и «рыбьим зубом». Сюда же съезжалась не только «пустозерская самоядь», но и из-за Урала «подкочевывала карачейская самоядь большими партиями», привозя «полученные от мангазейских самоедов меха».[47] Приобретаемую у них пушнину и оленьи меха пустозерцы отвозили на ярмарки в Мезень, Пинегу, Холмогоры и Архангельск.

Александр Шренк писал, что ненцы привозили в Пустозерск те же самые предметы, которые теперь составляют их богатство, то есть меха, «но только в то время между ними попадались также сибирские бобры и дорогие мангазейские соболи, которых ловили не только сибирские иомады, продававшие их Пермякам, но и кочующие в Уральских горах Самоеды. Последние для этой цели всякий раз отправлялись в Мангазею и доставшуюся им здесь добычу продавали частию в Пустозерске, частию на славившейся в то время мезенской ярмарке». Далее Шренк сообщает, что на торговую ярмарку в Пустозерск привозились в небольшом количестве «окаменелая слоновая кость (очевидно, имеется в виду мамонтовая кость. — Н. О.), а также куски весьма ценнаго в то время горнаго хрусталя, который попадался в кварцевых породах арктического Урала и на берегах и на островах Карского моря».[48]

Каждую зиму на ярмарку съезжались купцы из Архангельска, Холмогор, с Пинеги и Мезени, а также из Вологды и даже из Москвы. Крестоприводные книги Пустозерского уезда 1682 года сообщают, что в том году в Пустозерске, в Усть-Цилемской и Ижемской слободках находились по торговым делам торговые люди из Холмогор, Соликамска, Великого Устюга, Яренска, а также с Пинеги, Мезени и Выми, всего 29 человек. Из этих же книг мы узнаем, что в том же году посетили Пустозерск, Усть-Цилемскую и Ижемскую слободки торговые люди, которые «ехали из Сибири в русские городы», 49 человек, «да тех же торговых людей работные люди» 28 человек. Это были торговые люди из Яренска, Великого Устюга, Лальска, из Соли Вычегодской, с Пинеги и других мест.[49] Все они вносили немалый вклад в пустозерскую «казну».

В дни оживленной ярмарочной торговли с особым усердием звонили колокола пустозерских церквей, зазывая прихожан и приезжих гостей, чтобы заполучить с них приношения в церковную казну в виде денег, мехов, оленей, оленьих постелей, камусов, рыболовных сетей. Потом все сбывалось с публичных торгов.

В летнее время оживленным местом торговли пустозерцев с ненцами Большеземельской тундры и острова Вайгач было русское промысловое становище Никольское, расположенное на южном берегу Югорского Шара у устья речки Никольской, где стояли две избы и часовня, построенные когда-то пустозерскими промышленниками. Позднее русский купец-золотопромышленник А. М. Сидоров построил здесь торговую базу: церковь, большой дом с кладовыми, трехэтажный склад норвежского типа и амбары.

В эти места ненцы ежегодно весной пригоняли своих оленей на летние пастбища. Они свозили в Никольское все, что ими было добыто за время долгой полярной зимы и что можно было продать или заложить приезжающим сюда русским торговцам: шкуры белых медведей, моржей и морских зайцев, моржовые клыки, сало морзверя, рыбу, пух и прочие продукты своих промыслов. Причем, как правило, скупщики спаивали ненцев и овладевали продуктами их промыслов за бесценок.

Не ограничиваясь местной торговлей, пустозерцы ежегодно предпринимали путешествия «на реку Усу под Камень» в Роговый городок, который располагался на впадающей в Усу речке Хальмер-Ю, или Большой Роговой, и служил складочным пунктом для запрещенных товаров, привозимых из Сибири. «Местечко это обязано было своим происхождением тому обстоятельству, что правительство к концу XVI века учредило таможни в Березове, в Верхотурье и в других северных городах Сибири».[50]

В Роговый городок пустозерцы «сваживали самоядь из-за Урала, с Кызыма, с Обдора и с Куновати и вели с ними оживленный меновой торг. Не довольствуясь этим они нанимали оленей у пустозерской каменной самояди, у своих знакомцев и другов, перевозили товары за Камень и партиями в несколько десятков человек ходили по тундрам к березовской самояди» и уже в начале XVII века «держали окрестных инородцев в кабале, ссуждали их товарами и ходили к ним для своих старых долгов».

Так, устюжанин Мишка Кондаков в своей челобитной царю в 1641 году писал: «В прежних, государь, годех изстари родители мои, дед и отец и дядя, жители Пустозерского городка, и торги, государь, у них и промыслы были с той карачейской и закаменною самоядью большие, и тех родов, государь, многие люди им были должны; в Пустеозере и на Обдори за них плачивали твои государевы ясаки и давали им в долги русские товары».[51]

Однако их деятельность за Уралом не ограничивалась только «торгами с карачейской и закаменною самоядью». Еще в XVI веке они ходили на Таз и Енисей и обманным путем взимали там дань с окрестных инородцев, чинили «обиды и насильства».

Так, Борис Годунов в 1601 году, давая наказ воеводам князю Василию Масальскому и боярину Савлуку Пушкину, посланным на реку Таз для организации строительства опорного пункта Московского государства — Мангазеи, писал, что «преж сего приходили к ним в Мангазею и Енисею вымичи, и пустозерцы, и многих государевых городов торговые люди и дань с них имали воровством (обманом. — Н. О.) на себя, а сказывали на государя, а в государеву казну не давали, и обиды и насильства от них были им великие, и государь, жалуя Мангазейскую и Енисейскую самоядь, велели у них в их земле поставить острог и велели их от торговых людей и от всяких людей всех обид беречи…».[52]

Кречатьи помытчики

На Руси с древних времен любимым увлечением удельных князей и царей была соколиная охота, то есть охота с применением ловчих птиц — соколов и кречетов. Упоминание об этом мы находим не только в исторических источниках, но и в таких литературных памятниках древности, как «Слово о полку Игореве», «Поучения Владимира Мономаха» и других. Красочно описал соколиную охоту во времена Ивана Грозного известный русский писатель Алексей Константинович Толстой в своем знаменитом романе «Князь Серебряный».

Известно, что ловчие птицы входили в состав дани, выплачиваемой русскими князьями Орде. Они являлись непременным атрибутом средневековой дипломатии, пользовались большим спросом у иноземных правителей, особенно на Востоке. Имеются сведения о постоянных обращениях турецких султанов, которые просили русских царей послать им в подарок ловчих птиц.

Изображение пернатых охотников широко использовалось в геральдике. По мнению специалистов-исследователей, Георгию Победоносцу на эмблеме Москвы предшествовал всадник с соколом на руке. Какое-то время эмблемы эти соседствовали, существуя параллельно. Причем сокольничему отдавалось предпочтение. Образ этой птицы появлялся даже на монетах удельных княжеств. Его чеканили сыновья и племянники Дмитрия Донского. И только при Иване III верх взяла эмблема с изображением Георгия Победоносца, но всадник с соколом на руке все еще встречался на монетах того времени.

Отсюда понятно, сколь большой спрос был на ловчих птиц на Руси в те времена. В немалых количествах их доставляли из Сибири, с Севера, в том числе с Печоры.

На Севере с давних времен проживали «кречатьи помытчики», которые отлавливали пернатых хищников для царского двора. На Архангельском Севере этим в основном занимались крестьяне Куростровской, Ухтостровской Богоявленской и Ухтостровской Троицкой волостей Двинского, позднее Холмогорского, уезда и отчасти пинежские крестьяне.

Ловчие птицы были в то время основной данью, которую платили московским великим князьям крестьяне таких древних поселений, как Окладникова слобода на Мезени, Усть-Цильма на Печоре и другие.

Согласно царским грамотам крестьяне этих поселений со всех пожалованных им царем угодий обязаны были давать великому князю в год «по кречету или соколу, а не будет кречета или сокола, ино за кречета или сокола оброку рубль…».[53]

Не случайно на памятнике, установленном в селе Усть-Цильма в июле 1992 года в честь его 450-летия, скульптор Анатолий Неверов изобразил основателя Усть-Цильмы Ивана Ластку с соколом на руке. Взор ловца устремлен за реку Печору, на устье Цильмы. Он как бы оглядывает кречатьи седбища, где и поныне высоко в небе кружат кречеты и орлы.

Промысел ловчих птиц вели ватагами-артелями, во главе которых стоял «ватащик». Кроме того, в них входили служившие «наймиты» (за деньги) и «третники» (из доли улова).

Московские князья на основании особых соглашений с Новгородом еще задолго до московской колонизации Севера посылали свои ватаги за ловчими птицами на Терский и Зимний берега Белого моря, на Канин и Печору, издревле славившиеся «кречатьими и сокольими седбищами». Подчиненное Новгороду население, где проходили эти ватаги, обязано было давать «с погостов корм и подводы по пошлине».

Ватагам предоставляли полную самостоятельность в управлении своими делами, освобождали их от дани и повинностей, ограждали от посягательств местных властей. В «Грамоте великого князя московского и князя новгородского Ивана Даниловича (Калиты. — Н. О.), новгородских посадника Данила и тысяцкого Аврама на Двину (датированной 1328―1341 гг. — Н. О.) о поручении в ведение Михайло Печерской стороны…» сказано: «От великого князя от Ивана… и от всего Новагорода к двинскому посаднику на Колмогоры, и к боярам двиньским. Приказал есмь Печерскую сторону Михайлу, а ходит на море в двадцати человек; а вы, бояре двиньские, не вступайтеся в гнездные потки, ни в места; а погост Кеврольский Волок ведает Михайло по пошлине, како то было при моих дядях и при моем брате при старейшем; а Микифору ненадобе вступатись ни во что ж, ат ходит Микифор в Михайлове ватазе».[54]

Другой грамотой, датированной этими же годами, Иван Калита освобождает от дани и повинностей «сокольников печерских, кто ходит на Печеру, Жилу с други, а се их имена: Жила, Олюша, Василко, Степан, Карп, Федец, Острога, Бориско, Кузма, Дмитрок, Власий, Микитца Иванов сын и Семенец, Кондрат, Чешко, Семенец, Григор, Степанец, Савица».[55]

Какие сочные и выразительные имена были у этих сокольников! А имя Чешко так и хочется связать с Чешской губой. Не оно ли лежит в основе этого названия?

О том, насколько дорожили своими сокольниками московские князья и как оберегали их, свидетельствует и такая запись в грамоте, данной печорским сокольникам: «…кто ли, через мою грамоту, что у них возьмет, и яз, князь великий, кажню, занеже ми люди те надобны. А приказал есми их блюсти Меркурью: и ты, Меркурей, по моей грамоте, блюди их, а в обиду их не выдавай никому».[56]

Наибольшего развития промысел ловчих птиц в России достиг в XVII веке при царе Алексее Михайловиче, который снискал широкую известность как великий почитатель и знаток соколиной охоты.

Он сам написал соколиный устав. При нем был учрежден специальный придворный чин — сокольничий, которому подчинялись кречетники и сокольники, обязанные смотреть за ловчими птицами, охранять и обучать их. Эти люди проживали в специально основанной для них Сокольничей слободке. Здесь же, рядом с большим лесным массивом, находилось Сокольничье поле (плац для обучения ловчих птиц). Сейчас этот район расположен в городской черте. Известен он как московские Сокольники.

Подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин в книге «О России в царствование Алексея Михайловича» писал: «Да в том же Приказе (в приказе Тайных дел. — Н. О.) ведомо царская летняя потеха, птицы, кречеты, соколы, ястребы, челики, и иные; а бывает теми птицами потеха на лебеди, на гуси, на утки, на жеравли, и на иные птицы, и на зайцы, и учинен для тое потехи под Москвою Потешной двор; да для тое ж потехи и для учения учинены сокольники со 100 человек, и на том дворе летом и зимою бывают у птиц беспрестанно, и днюют и ночуют, по переменам, человек по 20, а честию те сокольники против жилцов и стременных конюхов, — люди пожалованные денежным жалованьем и платьем, погодно, и поместьями и вотчинами, и, будучи у тех птиц, пьют и едят царское; а будет у царя всяких потешных птиц болши 3000, и корм, мясо говяжье и боранье, идет тем птицам с царского двора; да для ловли и для учения тех же птиц, на Москве и в городех и в Сибири, учинены кречетники и помощники, болши 100 человек, — люди пожалованные ж; а ловят тех птиц, под Москвою и в городех и в Сибири, над озерами и над болшими реками на берегах по пескам, голубми и сетми; и, наловя, тех птиц привозят к Москве болши 200 на год; и посылаются те птицы в Персию с послы и куды лучится, и Перситцкой шах те птицы от царя принимает за великие подарки, и ставит ценою те птицы рублев по 100 и по 200 и по 500 и по 1000 и болши, смотря по птице; да на корм тем птицам и для ловли емлют они, кречетники и помощники, голуби во всем Московском государстве, у кого б ни были, и имав, привозят к Москве ж, а на Москве тем голубям устроен двор же и будет тех голубей болши 100000 гнезд, а корм, ржаные и пшеничные высевки, идут з Житенного двора».[57]

Помимо различных льгот правительство давало «кречатьим помытчикам» деньги на ежегодные издержки по промыслам. На эти средства ватаги покупали и строили суда, приобретали снасти и особые кибитки для доставки отловленных птиц в Москву.

Промысел обычно начинался с Петрова дня и продолжался иногда до Николы Зимнего.

Пойманных птиц до отправки в Москву содержали сами помытчики, получая за каждую птицу «две деньги в сутки». Доставляли птиц по зимнему первопутку и везли с большими предосторожностями. Чтобы они не поломали перьев, не побились и не заболели в дороге, их везли в особых возках или прикрепленных к саням повозках, обитых изнутри овчинами, рогожами или войлоком. Для прокорма птиц полагалось брать с собой голубей и кур из расчета «на кречета по гнезду голубей и по куряти» на день. Иногда ловчих птиц везли до Вологды на судах, а оттуда уже на санях в Москву.

О том, какое большое внимание уделяли московские власти своевременной доставке ловчих птиц в Москву и бережному отношению к ним, свидетельствует грамота царя Алексея Михайловича от 24 февраля 1662 года о перевозке ловчих птиц, отправляемых из Сибири в Москву, данная воеводам и приказным людям.

В ней записано: «По нашему, Великого государя, указу велено Сибирским кречатьим помытчикам с нашими птицами из Сибири ездить к Москве, во все годы, зимним путем; на которые городы Сибирские кречатьи помытчики с нашими птицами учнут ездить к Москве, и воеводам нашим и приказным людям тем помытчикам под наши птицы велеть давать подводы сколько надобно, и отпущать их к Москве тотчас, без задержания; а будет воеводы наши и приказные люди учнут им, кречатьим помытчикам, со птицы чинить задержанье, и от того нашим птицам учинится какая поруха, и тем от нас, Великого государя, за то быть в великой опале и в наказанье, а поместья их и вотчины описаны будут на нас, Великого государя.

Да ведомо нам, Великому государю, от помытчиков: как с нашими птицами ездят к Москве, и в городех и по дороге на ямах ямщики тех птиц осматривают и сани поднимают и опускают небрежно, и дорогою ездят скоро, и от того птицы помирают; и воеводам и нашим приказным людям, кречатьим помытчикам и ямщикам приказывать накрепко, чтоб они наши птицы дорогою везли бережно, а сани осматривали с великим бережением, и везли тех наших птиц в Москву наскоро, чтоб от того нашим птицам порухи никакие не было; а будет ямщики учнут сани осматривать небрежно и дорогою ездить скоро, и помытчикам про то извещать в городех воеводам и приказным людям, и по тому извету сыскивать; да будет от того небереженья нашим птицам учинится поруха и по сыску ямщикам за это уничить наказанье, бить кнутом, чтоб и впредь нашему, Великого государя, указу быть противным не повадно было».[58]

Помытчики обязаны были поставлять в Москву строго определенное количество ловчих птиц. Причем как недолов, так и перелов считался невыполнением обязательств, а недолов даже наказывался штрафом до 10 рублей за каждую недоловленную птицу.

Так, на основании указа Правительствующего сената 1731 года было «повелено двинским кречатьим помытчикам птиц ловить и в Москву привозить кречетов по двадцати, челигов кречатьих (молодых кречетов. — Н. О.) по тридцати повсегодно бездоимочно, а на улов тех птиц, и на строение, и на покупку судов, и на покупку всяких снастей и провианта, и для отвозу в Москву, и на покупку саней, и на корм, и на прочие расходы вместо предопределеннаго жалования и других бывших расходов давать им за кречетов за цветных по шести рублев, за простых по пяти рублев, за челигов за цветных по четыре рубли, за простых по три рубли за птицу…».[59]

Кроме специальных ватаг сокольников поставкой ловчих птиц по добровольному обязательству с разрешения начальства занимались нижние чины Архангелогородского гарнизона и солдаты военной команды Пустозерского острога. Они ловили кречетов на Печоре и оттуда через Архангельск доставляли их в Москву, за что сверх издержек получали соответствующее вознаграждение.

В июне 1768 года в Пустозерск «для поимания ловчих птиц с тамошними солдаты» были отправлены двинские «кречатьи помытчики» Иван Тошаков и Иван Алферов.

«На подводы… и на покупку пороху и свинцу для стреляния птиц и на корм птицам и на прочия необходимыя расходы» им было выдано в Архангелогородской губернской канцелярии 60 рублей. Чуть позже, в августе, с той же целью отправлен и Григорий Петров. Ему на одну подводу выдали «прогонных денег» 9 рублей 96 копеек.

14 января 1769 года Григорий Петров привез в Архангельск на четырех подводах восемь кречетов и челигов, пойманных с участием пустозерских солдат. «Для охранения тех птиц» с ним послали из Пустозерского острога солдат Федора Мезенцева, Луку Барышева и Петра Олохова, которые после доставки птиц в губернский центр были отправлены обратно в Пустозерск.

В следующем году двинские «кречатьи помытчики» с участием пустозерских солдат поймали в Пустозерском уезде четырнадцать ловчих птиц. Из них до Архангельска солдаты Дмитрий Мезенцев и Петр Олохов довезли лишь одиннадцать. Три кречета погибли в дороге.[60]

Власти обязывали пустозерских крестьян предоставлять кречатьим помытчикам подводы для доставки пойманных кречетов и соколов до Архангельска и корм для них. Из-за этого между пустозерцами и помытчиками возникали конфликты, о чем свидетельствует сохранившаяся в Пустозерской воеводской канцелярии жалоба «кречетников Сидорка Заборцова на пустоозерцев о недачи кречетом корму», о чем указано в Росписном списке, составленном 1 августа 1670 года при передаче Пустозерского острога Иваном Саввиновичем Нееловым Григорию Михайловичу Неелову.[61]

Государев хлеб

Жители Пустозерска и уезда не имели пахотных земель, так как «место тундряное, студеное и безлесное и порою тундра с водою смерзается». Они питались исключительно привозным хлебом, который, в основном, выменивали на рыбу и покупали на средства, вырученные от ее продажи. Благополучие крестьян целиком зависело от улова рыбы. Так, в своем наказе, направленном в Екатерининскую законодательную комиссию в 1767 году, пустозерские крестьяне сообщали: «В Пустозерском остроге и в деревнях пахотных земель и никаких хлебных и овощных севов не имеетца, и никогда севу не бывало.

А по жалованной из Новгородского приказу в прошлом 1699 г. грамоте даны нам рыбные, звериные горние промыслы, вместо пахотных земель. И на которую промышленную рыбу привозимые из верховных городов хлебные припасы муку вымениваем, и покупаем не по большей части, и от того себе пропитание имеем…»[62]

Но бывали годы, когда вследствие необычайно суровой зимы и холодного лета уловы были плохими, а семга, являвшаяся главной промысловой рыбой на Печоре, вообще не подходила. По свидетельству Александра Шренка, посетившего эти края в 1837 году, таким было лето 1813 года, когда лед из Городецкого озера вообще не выносило и летом по льду этого озера ходили как зимой. И такие годы повторялись.

Плохие уловы рыбы, а также неудачные промыслы морского зверя часто приводили к тому, что отдельные крестьянские семьи нищали и голодали и нередко от голода умирали. В Переписной книге Пустозерского уезда 1679 года не раз встречаются такие фразы: «умерли с голоду всей семьей в прошлых годах», «обнищал до конца, скитается меж дворы з женою и детьми», «кормятся по миру работой и христовым подаянием».

Находившийся в ссылке в Пустозерске с 1678 по 1680 годы боярин Артамон Сергеевич Матвеев в одной из своих челобитных писал: «…в Пустозерском жители многие гладом тают и умирают… Пустозерских, государь, жителей всегдашняя пища борщ, да и того в Пустозерском нет, привозят с Ижмы, и такая нужда в тамошней стране повсюду, на Туре и на Ижме, на Устьцильме и в Пустозерском остроге». Матвеев замечает: не видел еще такой нужды, «как на свете почал жить».[63]

Однажды, когда у боярина под весну из всех хлебных припасов осталось «токмо три сухаря», его выручили местные жители, поделившись с ним ржаной мукой и другими продуктами, чтобы не дать «от бесхлебицы той… неизцельно оцынжать и от глада того безвременно погибнуть». Видя бедственное положение боярина и его домочадцев, сжалился и сам воевода Тухачевский, ссудив Матвееву муки из своих хлебных запасов. И очень ценно для нас замечание, сделанное Матвеевым по этому случаю. Он пишет, что «все из нарочитых жителей острога того… ко всем нещастье имеющим там быть в ссылке по премногу человеколюбивы и всякими вышеупомянутыми харчами зело ссудливы».[64]

Хлебные припасы, как-то рожь, муку, крупы, для обмена их на рыбу и другие продукты северных промыслов, как известно, привозили в Пустозерск и уезд в основном чердынские купцы, а также отчасти новоусольские и усть-сысольские. Государственные же хлебные припасы — «государев хлеб» — доставлялись в Пустозерск с Двины — из Холмогор и Архангельска. Так, в 1621 году было прислано из Холмогор в Пустозерск «хлебных запасов двесте пятьдесят чети ржи и муки, двести пятьдесят чети овса». 4 августа 1734 года было принято в остроге в казенный магазин «присланного из города Архангельского провианта, а именно: ржи пятсот девяносто четыре четверти, круп овсянных тридцать три четверти».[65]

Приход и расход «государева хлеба» в Пустозерске строго учитывался, так как им выдавали жалованье служилым людям.

В Росписном списке, составленном 1 августа 1670 года, указано: «Государева хлеба в остроге старых давных годов и присыльного с Колмогор… в запас сухого и моребойного (подмоченного в морской воде во время перевозки морем. — Н. О.) семнадцать четвертей ржи… ис того ж числа московскому сотнику стрелецкому Лариону Ярцеву и стрелцом, что на карауле у тюрмы ссыльных по государеве грамоте и по памяти съезжей избы таможенному голове Игнатию Корепанову с острожными целовальники велено выдать помесячно на корм на… сентябрь двенадцать чети три четверика ржи. А досталь тое ржи по памяти ж велено выдать ему ж голове и целовальником пустозерских стрелцом Федке Шадре с товарыщи, и целовальнику и самоядцу Палху Ихвалы для морского ходу в Югорский шар и на Вайгач для рудяных отысков. Да к тому ж достальному хлебу из спорного Иванова хлеба Маслова велено выдать Федке ж Шадре с товарыщи полтретьи чети ржи».[66]

Учет прихода и расхода государева хлеба возлагался на специально назначаемых из состава Пустозерского гарнизона служилых лиц. Так, 8 марта 1732 года на основании императорского указа Архангелогородской губернской канцелярией «обретающиеся» в Пустозерском остроге роты прапорщик Федор Мезенцев и капрал Алексей Ногин были определены «Пустозерской магазеи к приходу и расходе провианта… впредь на три года».[67]

Записи в «Приходно-расходных книгах провиантского магазина» о выдаче хлебного провианта воинской команде Пустозерского острога дают нам сведения о количественном составе этой команды и о нормах выдачи хлебного провианта на каждого ее члена. Так, 25 октября 1734 года «по данному из Пустозерской канцелярии указу выдано, обретающимся в Пустозерске при роте офицеру, капралу, рядовым и прочим служителям, всего сто сорок девять человек, за октябрь месяц ржи по два четверика, круп по осмой доли четверика. Итого муки 37 четвертей два четверика, круп две четверти два с половиной четверика и одна осмая».[68]

28 февраля 1765 года за март того же года штатной воинской команде Пустозерского острога из сорока пяти человек выдано провианта: «Муки по два четверика, круп по осмой доли четверика. Итого муки на всех одинадцать четвертей два четверика, круп пять четвериков с половиной с осмой долею четверика».[69]

Хлеб являлся единственным продуктом, который выдавался в Пустозерском остроге ссыльным и заключенным. На муку они выменивали рыбу, мясо, соль, одежду, обувь…

По весьма умеренной цене муку из казенного магазина в ограниченном количестве отпускали жителям Пустозерска и волости, а также кочующим ненцам. Однако не в таком количестве, чтобы удовлетворяло их потребность. Поэтому часть местного населения ежегодно зимой на своих оленях отправлялись в Обдорск (ныне Салехард) для покупки муки, к тому же в Обдорске сибирская мука была вдвое дешевле, чем чердынская. Отдельные из весьма зажиточных пустозерцев закупали в Обдорске муку не столько для своих нужд, сколько для продажи и обмена на рыбу и пушнину.

Этим занимались и пустозерские воеводы, которые муку и другие хлебные припасы закупали у приезжих купцов на Печоре. Так, земский целовальник Ижемской и Усть-Цилемской слободок Григорий Терентьев от имени крестьян этих слободок в своей челобитной, отправленной царю в 1660 году, жаловался на то, что весной «противо льду» приезжают в сопровождении стрельцов в Ижемскую слободку пустозерские воеводы и, «живучи в Ижемской слободке, у приказчиков у приезжих людей закупают хлебные запасы пудов по сот по пяти и по шести и увозят в пустозерский острог в наших судах и на наших подводах для ради своих морских зверобойных, рыбных и песцовых промыслов», чем «нам сиротам чинятся убытки… а у нас, сирот твоих, хлеба не родится и, погибая хлебною нуждою, скитаемся…».[70]

Хлебные припасы для казенного магазина в Пустозерск иногда доставляли на своих судах мезенские крестьяне. По архивным документам, например, видно, что 15 июня 1765 года в Пустозерский казенный магазин от подрядчика Мезенского уезда государственного черносошенного крестьянина Ивана Мелехова у поверенного его Федора Личутина подрядного принято провианта: «муки сто девяносто пять четвертей четыре четверика, круп двенадцать четвертей четыре четверика. Под тем всем провиантом сто сорок четыре куля рогожных».[71]

Нередко суда, привозившие хлебные припасы в Пустозерск, гибли. Опальный князь Василий Голицын в одной из своих челобитных царю, отправленной с Мезени в 1691 году, пишет, что от Архангельского города в Пустозерск «ходят только лодьи с вашим, великих государей, хлебом и промышленники для звериныя ловли, и часто те лодьи разбивает на море, и люди, и хлебные запасы, и промышленники пропадают».[72]

А иногда доставляемых казенных хлебных припасов просто не хватало до следующего завоза. Поэтому для выдачи хлеба ссыльным и хлебного жалованья служилым людям пустозерские воеводы вынуждены были закупать его у чердынских и других купцов, которые доставляли в Пустозерск муку для обмена ее на продукты промыслов и частично для продажи. Так, 18 июля 1779 года «по указу из Пустозерской воеводской канцелярии принято в Пустозерский казенный магазин от чердынских купцов Николая Удникова и Василия Чепина на дачу находящейся здесь воинской команде провианта: муки ржаной сто двадцать две четверти два четверика и четвертина». Того же числа для той же цели было принято в этот магазин от чердынца Трофима Угленского крупы ячневой пятнадцать четвертей.[73]

При этом покупать муку у купцов приходилось по весьма дорогой цене, и расходы на ее покупку вызывали беспокойство у местных чиновников. Пустозерские воеводы Леонтий и Иван Неплюевы в своей челобитной царю в 1672 году писали: «А покупают в Пустоозерском остроге муку дорогою ценою, перед русскою, вологоцкою, ценою втрое и вчетверо, и дороже. И в том твоей, великого государя, казне чиница убыль большая».[74]

Голод, крайняя нужда и произвол воевод заставляли пустозерских крестьян покидать свои дома и уходить в русские и сибирские города, где было «мочно прокормиться».

Пустозерский воевода в 1671 году писал в Москву, что в предшествующем году «из Пустозерского острогу, из Ижемской и Усть-Цилемской слободок тяглые крестьяне двадцать два человека с женами и с детьми, со всеми семьями сбежали в русские и сибирские города».[75]

Будучи наслышаны от своих земляков и от проезжих торговых и промышленных людей о неслыханных богатствах «златокипящей» Мангазеи, пустозерские крестьяне нередко бежали туда. В 1623 году мангазейские воеводы сообщали в Москву о том, что в Мангазею «приезжают бегаючи с Мезени, Пустозера и с Выми всякие люди от государевых податей, а иные от воровства и от своей братьи, от великих долгов и, приезжая-де в Мангазейский город, живут в Мангазейском уезде».[76]

В «Переписной книге» за 1679 год переписчик сообщает, что жители 23 домов Пустозерска «сбежали в русские города». И несмотря на то что людей этих давно не было, посадские люди и крестьяне пустозерских слободок продолжали за них платить подати.

Краевед Александр Александрович Тунгусов приводит любопытный документ, в котором земские старосты, выборные сотские и десятские от имени пустозерских крестьян жалуются:

«А которые вышеписанные посацкие (тяглые крестьянские) люди померли или разъехались в прошлые давние годы, покинув дома свои для хлебных нужд и иных скудностей в русские городы и уезды для прокормления с тех дворов всякие по все годы по окладу подати и оброки платили мы все посацкие (тяглые крестьянские) люди во все годы без недоимки…»[77]

Чердынские купцы

Для Печорского края жизненно важным был завоз хлеба, а также других продуктов и товаров первой необходимости. В этом отношении, начиная со второй половины XVIII века, важное значение имели торговые связи Печорского края с Чердынью-городом, основанным на Каме в 1472 году и являвшимся крупным торговым центром Прикамья.

Чердынские купцы везли на Печору муку, крупы, соль, кожу, обувь, шерстяные и ситцевые ткани, пряжу, коноплю, пеньку, посуду, различные металлические изделия, сахар, чай, пряники, кедровые орехи, пряности. Обменивали их на рыбу, сало и шкуры морзверя, моржовые клыки, пушнину, дичь, а также различные продукты оленеводства и животноводства.

Торговый путь на Печору от города Чердыни шел на север по рекам Колве и Вишерке до Чусовского озера, затем по Чусовскому озеру и реке Березовке до Усть-Еловской пристани, которая находилась в трех верстах от левого притока Березовки — Еловки. Здесь чердынские купцы построили несколько амбаров, в которых хранились товары, предназначенные для перевозки на Печору.

От Чердыни до Усть-Еловской пристани грузы обычно сплавлялись в крытых баржах. На пристани их перегружали на более мелкие суда, чтобы по большой воде сплавить до Печоры. В большинстве случаев грузы складировались в амбары и хранились до зимнего пути.

От Усть-Еловской пристани путь шел по притоку Еловки — речке Вогулке. Проплыв семьдесят верст, торговцы подходили к десятиверстному Печорскому волоку. Здесь суда и грузы перетаскивали и перевозили на приток Печоры — речку Волосницу, а по ней через девяносто верст выходили на Печору.

Протяженность всего водно-волокового пути от Чердыни до Печоры составляла три тысячи верст. Особенно трудным было плавание по речке Вогулке, которая «две сажени ширины и, протекая между болотистых берегов, настолько мелководна, что даже небольшая мелководная лодка не может пройти по ней свободно и почти на всем ее протяжении в 70 верст перетаскивается рабочими на руках».

Десятиверстный Печорский волок преодолевали обычно на лошадях.

В шестидесяти верстах от устья Волосницы на Печоре находился главный склад товаров, предназначенных для сбыта в Печорском крае, — Якшинская пристань. Здесь было около ста амбаров, принадлежавших чердынским купцам. В них складировали хлеб и другие товары, которые зимним путем доставляли сюда с Усть-Еловской пристани. С наступлением весны, как только вскрывалась Печора, товары сплавлялись вниз по реке.[78]

Караваны чердынских купцов, спускаясь вниз по Печоре, останавливались для торговли у всех сколько-нибудь значительных селений. Население заранее поджидало их, ибо приход каравана был для него настоящим праздником, которого оно ждало целый год, чтобы обменять продукты своих промыслов на товары и запастись всем необходимым, особенно хлебом, до следующей навигации. В больших селах, таких, как Усть-Цильма и других, караван задерживался от двух до трех недель. Сюда же съезжались на лодках жители самых дальних деревушек.

В это время сёла выглядели весьма оживленно. Мужчины и женщины, одетые в самые лучшие наряды, делали закупки и отдавали долги, а девушки и парни водили на берегу хороводы. Жители нижней Печоры называли чердынцев «усольцами», и вот почему. Как известно, в свое время оживленную торговлю на Печоре вели купцы из города Усть-Сысольска, печорские жители называли их «усольцами», и это название перешло не только к чердынским купцам, но и ко всем остальным приезжим торговцам.

У каждого чердынца, приезжавшего на Печору, были свои задатчики-должники, которым они отпускали товары в кредит за продукты их будущих промыслов. Поэтому каждый их них приходил на судне к своему селению и производил там торг со своим задатчиком.

Чердынцы угощали женщин пряниками, орехами и всякими сладостями, а мужчин — водкой. В такой обстановке совершался торг. Привезенные товары чердынцы выменивали на продукты местных промыслов, преимущественно на рыбу. А часть товаров отпускали своим задатчикам в кредит, в счет будущих промыслов.

Чердынцы были навязчивы, вынуждали покупателя непременно взять те товары, которые они предлагали. Давали их в долг, так как, зная честность и порядочность печорцев, были убеждены: за полученный кредит они полностью рассчитаются. Причем, в кредит или в долг чердынцы отпускали товары значительно дороже, а цену на рыбу и другие продукты промыслов, которые задатчики должны были сдать им за товар, занижали. Должники, боясь остаться без крайне необходимых им товаров, не смели торговаться со своими «благодетелями», хотя знали, что большинство этих товаров, кроме хлеба, не отличались свежестью, так как чердынцы везли на Печору в основном то, что не пользовалось спросом у них на родине.[79]

Для сдачи и оценки рыбы весеннего улова печорские промышленники возвращались домой к двадцатому июля. В это время в селах их уже поджидали чердынские купцы. Каждое селение делало оценку рыбы со своим хозяином-чердынцем, отдельно от других. В оценке рыбы существовал такой закон: если один из промышленников уступает свой промысел за какую-либо цену, то все общество обязано отдавать свой промысел по этой же цене. Поэтому чердынцы старались «задобрить» более уступчивого промышленника, чтобы затем скупить всю рыбу по более дешевой цене у остальных.

Обычно это делалось так. Чердынец выставлял вино и приглашал к себе задатчиков. Начинался разговор. Задатчики запрашивали свою цену за рыбу. Чердынец просил уступить.

Так продолжалось до тех пор, пока упившиеся гости не соглашались с ценой, предложенной чердынцем, при этом они, хмельные, приговаривали: «Лишь бы тебе, доброхот, ладно-то было, а нам и все ладно».[80] После продажи белой рыбы пустозерцы отправлялись на семужий промысел, который начинался с Ильина дня и обычно продолжался до первого октября. Чердынцы, оставляя свои суда в низовьях Печоры у села Куя или в истоке Климов, спускались на лодках для скупки семги ниже на пятьдесят верст в Печорскую губу, непосредственно на семужьи тони.

Там, «вдали от надзора и хозяев», договаривались с промышленниками о цене. При этом цена на семгу ими устанавливалась «таким же порядком и с теми, если не более, злоупотреблениями», как и на белую рыбу. Затем чердынцы возвращались в Кую или исток Климов, где стояли их суда, и принимали рыбу со всех мест лова.

Что касается самого Пустозерска, то сюда ежегодно заходило до десяти каюков чердынских купцов, которые прибывая сюда, а также в пределы Пустозерского ведомства, приносили известный доход пустозерской казне за счет уплаты таможенной и других пошлин. Так, согласно доношению «определенного в Пустозерск за смотрителя» солдата Алексея Мезенцева, поступившему в Пустозерскую воеводскую канцелярию 4 июля 1780 года, им взыскано с чердынских купцов, прибывших на восьми каюках в Пустозерск, «штрафных денег» по пяти рублей с каждого каюка, всего сорок рублей.[81]

Караваны судов чердынских купцов возвращались с нижней Печоры в Якшинскую пристань в период навигации дважды. Первая группа судов — где-то около 15 августа, а вторая — около 1 октября. Первые суда привозили обыкновенную рыбу весеннего улова (сигов, чиров, нельму, омулей и другую белую рыбу), а вторые — рыбу осеннего улова (в основном семгу). Рыба до зимы хранилась в якшинских амбарах, а затем отправлялась в Пермь, Казань, Оренбург и другие города.

Якшинская пристань ежегодно в Рождество служила местом сбора чердынских купцов или их доверенных. Сюда в это время приезжали с Печоры задатчики, должники. Уплатив свой долг продуктами местных промыслов, они забирали (или заказывали для привоза весной) необходимые им товары. Большинство этих задатчиков представляли собой местных кулаков, которые имелись почти во всех печорских деревнях. Они пользовались преимуществом у чердынских купцов, так как в большинстве своем не нуждались в кредитах, и чердынцы отпускали им товары по более сходной цене и лучшего качества.

Скупив у чердынских купцов значительное количество хлеба и других необходимых продуктов, они снабжали ими своих сельчан при условии, что те отдадут им все продукты своих промыслов по установленным ими низким ценам.

Причем делалось это, как правило, в зимний период или весной, до наступления навигации, когда печорские крестьяне ощущали особую нехватку продуктов и, не имея другой возможности приобрести их, вынуждены были мириться с этими кабальными условиями.

«Без усольцев нам плохо; без них мы помрем быват. Они нам в долг дают… Иногда вот только семгу обидно низко ценят, ну да и не все, есть промеж их и добрые. А вот наши богачи крепко нас донимают. Весь зимний промысел им сдаем.

Что поймаем зимой — все им: и куропатку, и лисицу, и песца, и рыбу какую заловим. Страсть они супротив усольцев много за все берут, а наш промысел ни за грош ценят… А кроме их куда деваться? Усольцы зимой нам припасов не возят…»[82]

Такого рода меновая торговля чердынцев вкупе с местными печорскими кулаками тяжелым бременем ложилась на плечи печорских крестьян.

Во второй половине XIX века чердынские купцы фактически монополизировали торговлю на Печоре. В 1857 году через Якшинскую пристань прошло на Печору товаров на сумму 386 тысяч рублей: хлеба и муки 240 пудов на 248 тысяч рублей, пеньковых и льняных товаров на 45750 рублей, бумажных — на 25 тысяч рублей, шерстяных — на 7500 рублей, металлических изделий — на 13500 рублей, соли — на 4000 рублей, обуви и кож — на 10400 рублей; сахара, чая, орехов, пряников и прочего — на 20 тысяч рублей.

В том же году с Печоры на Чердынь через Якшинскую пристань прошло товаров на сумму 215 тысяч рублей: рыбы более 60 тысяч пудов на 90 тысяч рублей, сала, шкур морзверя и моржовых клыков на 33 тысячи рублей, пушного товара: белки, лисиц, куниц, песцов, горностаев, выдр на 30 тысяч рублей, замши и других предметов оленеводства на 28,6 тысячи рублей, сукна и предметов скотоводства на 17,4 тысячи рублей и, наконец, рябчиков и предметов птицеводства на 11 тысяч рублей.

Чердынский купец миллионер Василий Алин только в 1890 году скупил и вывез с Печоры 3709 пудов сала морского зверя, 4552 пуда белой рыбы и 2331 — семги.[83]

Несмотря на все трудности водно-волокового пути между Камой и Печорой и значительные затраты на перевозку товаров по этому пути, чердынские купцы считали торговлю с печорцами очень выгодной. Разница между выручкой от продажи хлеба и других товаров по сравнению со стоимостью скупаемых у печорцев продуктов промыслов с лихвой покрывала все их затраты на перевозку. Так, например, они покупали муку в Сарапуле не дороже 4 рублей за куль, а продавали на Печоре по 12 рублей, доставка же ее на Печору обходилась им до 2 рублей 65 копеек.[84] Недаром среди чердынских купцов ходила поговорка: «Печорушка — золотое донышко».

В конце XIX века, после открытия постоянного морского пароходного сообщения между Архангельском и Печорой до села Куя, на Печору стали проникать архангельские купцы, которые составили серьезную конкуренцию чердынским, и монополии последних постепенно пришел конец.

Рудоискательные экспедиции

В 1491 году, 2 марта, великий князь московский Иван III отправил в далекий Печорский край экспедицию «искать серебряные руды в окрестностях Печоры». В состав ее вошли специально приглашенные из-за границы «два немца, Иван и Виктор», которые «умели находить руду и отделять ее от земли». Вместе с ними шли дети боярские Андрей Петров и Василий Болтин и рудокопы из Великого Устюга, с Двины, Пинеги.

А возглавлял экспедицию Мануил Илариев Палеолог. Возможно, этот грек был родственником жены Ивана III Софьи Палеолог, происходившей из известной византийской императорской династии. Известно, что у жены Ивана III Софьи был брат Мануил. Вполне вероятно, что Мануил Илариев и брат Софьи Мануил одно и то же лицо, и именно ему, как ближайшему своему родственнику, и доверил Иван III возглавить столь ответственное дело.

Через семь месяцев, 20 октября 1491 года, участники экспедиции вернулись в Москву с известием о том, что «нашли руду серебряную да медную на реке Цильме, за полднища от реки Космы и за семь днищ (семь дней пути. — Н. О.) от реки Печоры».[85]

Известный русский историк Николай Михайлович Карамзин уточняет, что место это было расположено «на реке Цильме, в верстах в двадцати от Космы, в трехстах (фактически в 165 верстах. — Н. О.) от Печоры и в 3500 от Москвы на пространстве десяти верст».[86]

По случаю открытия этих руд летом 1492 года была создана новая, более мощная экспедиция. На сей раз отправил на Цильму «великий князь Мануила Илариева, сына грека, детей боярских Василия Болтина и Ивана Брюха Коробкина, да Ондрюшку Петрова с мастеры с фрязи, два немца Ивана и Виктора… серебро делати и меди на Цильме, деловцев с ними руду копати с Устюга — 60, с Двины — 100 и с Пинеги — 80 человек».

Кроме того, с ними отправили еще сто человек «пермичь и вымичь и вычегжан и усоличь», в обязанности которым вменялось «руду не делати», а проводить экспедицию на судах до места ее назначения и обеспечить первопроходцев рудного дела съестным. На эти цели, «на ужена», пожаловал им великий князь на устье Печоры тони «от Болванские до Пустозерские».[87]

Вторая экспедиция заложила на Цильме в семи верстах выше впадения в нее Рудянки медные рудники и плавильные печи. И спустя пять лет на рудном месторождении при устье Безымянного ручья, названного впоследствии Заводским, впадающего в Цильму в восьми верстах выше устья Рудянки, построили большой по тем временам медеплавильный завод, где выплавляли не только медь, но и серебро и даже золото, содержащиеся в рудах «в малой примеси». Руда, выплавляемая на этом заводе, на подводах доставлялась в Москву на монетный двор.

«И с того времени, — как свидетельствует об этом Николай Михайлович Карамзин, — мы начали сами добывать, плавить металлы и чеканить монету из своего серебра; имели и золотые деньги, или медали российские».[88]

А вот что писалось об этом в «Вологодских губернских ведомостях» (1850 год, № 44): «Первое в России серебро и золото — эти два благороднейших металла получены были из Печоры, и эта страна по справедливости называлась тогда драгоценным приобретением. Государь Иоанн Васильевич первый начал плавить металлы из руд печорских и чеканить монету серебряную и золотую, в 1497 году он имел удовольствие видеть золотую медаль, вылитую из печорского золота в честь его любимой дочери Феодосии».

Наличие на Цильме в районе Рудянки не только меди и серебра, но и золота подтвердил известный русский геолог Александр Александрович Чернов. Он проводил в этих местах специальную разведку медной руды в 1917–1918 годах. Последующие изыскания полностью подтвердили его выводы.

Отметим, что «греки и немцы» приехали руду копать на Цильму не случайно, эти места были известны им ранее.

Они заложили рудники там, где до них добывали руду чудские племена. В местах их обитания археологи почти всюду находили следы этой деятельности: каменные песты, в которых толкли руду, глиняные горшки для выплавки меди и клинья для откалывания руды.

Исторические документы свидетельствуют также о том, что итальянские купцы Фрязины бывали на Печоре лет за 150 до первой русской рудоискательной экспедиции. Так, Дмитрий Донской в грамоте, составленной им между 1363 и 1369 годами, пожаловал некого «князя Андрея Фрязина Печерою, как было за его дядею, за Матфеем за Фрязиным».[89]

По-видимому, Матфей находился на Печоре еще при Иване Калите, а Андрей Фрязин вступил в управление Печорской стороной после смерти своего дяди. Очевидно, предприимчивых «фрязи» привлекали на далеком Севере не только меха. Вполне вероятно, что во время своих поездок на Печору они обнаружили на Цильме медные и серебряные рудники и древние чудские рудные выработки и предложили свои услуги московским князьям, что и послужило причиной отправки русской рудоискательной экспедиции.

Поиски руды и попытки ее выплавки в последующем предпринимались в этих местах еще не раз.

В 1896 году на Цильме побывал член Русского географического общества, геолог И. П. Бартенев. В своем отчете, опубликованном в «Известиях Русского географического общества» в 1897 году, он отмечает, что под древними рудными выработками на Цильме занята площадь более четырех квадратных верст.

Цилемское рудное месторождение стало первым в истории государства Российского разработанным месторождением руды.

Оно сильно укрепило позиции Москвы, и великие московские князья берегли его как зеницу ока, так как Урал с его рудными месторождениями не принадлежал еще Московскому княжеству. Это, на наш взгляд, явилось одной из причин того, что вскоре (в 1499 году) на Печоре по наказу великого князя московского Ивана III был «зарублен» Пустозерск, сыгравший видную роль в организации поисков и разработке рудных месторождений в Печорском крае.

Пустозерск неоднократно служил отправным пунктом для рудоискательных экспедиций, которые отправлялись на Цильму и Сулу, а также на арктические острова.

Здесь имелась специальная изба для рудознатцев, а в пустозерской казне хранились присланные «для образца» из приказа Большой казны «серебряные руды весом золотник скупно, да медные руды два куска, да камешек хрусталь; да сердоликовых два камешка, один узорчатой, другой светлоголуб на водяной цвет».[90]

Пустозерские воеводы при вступлении в должность получали наказ, которым обязывались вести рудные прииски в Пустозерском уезде, в том числе на арктических островах. В наказе, данном 30 марта 1667 года вновь назначенному воеводе Ивану Саввиновичу Неелову (воеводил до 1 августа 1670 года), сказано: «В Пустозерском уезде есть гора, а течет из средины той горы руда белая, подобие серебру или олову… а чаять из той руды быть серебру или олову; а на Цильме реке есть горы великия и в тех горах руда медная, а в прежних летах из той руды медь делали…»

Этим же наказом Ивану Неелову предписывалось, «приехав в Пустозерский острог, собрать тутошных жилецких всяких людей и Самоядцев и их допросить… чтоб они, надеясь на великого государя на милость и жалованье, сказали, в которых местах те горы» и впредь «на Цильме реке… и в иных горах и местах всякой руды сыскивали с радением…». А допросив их, в те места, которые они укажут, «послать знающих людей, которые те горы и руды знают, Самоядцев и Пустозерцев, и велеть те горы досмотреть… а досмотря те руды, велеть копать и сыскивать с великим радением, неоплошно, а к тому делу велеть выслать с Мезени Фомку Кыркалова да плавильщика Гаврилка Иконника…», потому как у того «Фомки снасти… железные, и судовые парусы, и всякие снасти ж и котлы медные, которые остались» у него после того, как он был «посылан на Новую Землю; а что сверх того снастей надо… и судов, и работных людей, и ему, Ивану, те снасти и суды и работных людей, сколько человек пригоже, имать у Пустозерцев у посацких и уездных людей и Мезенского уезду у крестьян, которые к тем местам ближе; а в Кевролу и на Мезень к воеводе Василию Самарину великого государя грамота послана, велено Фомку и плавильщика выслать и работных людей давать, сколько пригоже… и над работными людьми велеть смотреть беспрестанно, чтоб они делали неоплошно и руды сыскивали с большим радением… А тем Пустозерцам посацким и уездным людям, и Мезенцам, и которые будут у работы, сказать, что им за ту работу деньги зачтут в государевы денежные доходы, которые с них емлют, смотря по делу и по работе».[91]

Снаряжение экспедиций и проведение работ, связанных с рудными приисками, тяжелым бременем ложились на жителей Пустозерска и уезда, на которых воеводы перекладывали все тяготы и повинности.

В том же 1667 году, еще до вступления в должность пустозерского воеводы Ивана Неелова, крестьяне Пустозерского острога подали челобитную царю Алексею Михайловичу. В ней они писали, что страдают «от разброду и от хлебного голоду», а воевода посылает их, «сирот, по зимнему пути отыскивать руды и места описывать», а они-де «бедные людишка и безхлебные и безоленные, что было оленишек осталых от прежних самоядских грабежов, и тех достальных отгонили». Крестьяне жаловались: «поднять… на своих подводах и своими запасы и всякими заводы нечем и не на ком …из Пустозерского острогу далее Печоры реки и Болванской губы для рыбьих и белужьих промыслишков не ходим на море и судов у нас морских лодей и кочей нет, что делать не умеем и не из чего, лесу нет, место тундряное, рыбу ловим на малых лодчонках, покупая у Мезенцев и Пинежан».

Отыскивать руду воевода посылал их на остров Вайгач, так как за год до этого пустозерский стрелец Федька Мартемьянов Шадра подал в Пустозерском остроге в съезжей избе воеводе Василию Григорьевичу Дикову «отыскную руду» и сообщил, что «дал де ему ту руду в Югорском Шару, на Вайгаче, тундряной Самоядин роду Тысыня Хавлай».

Руду ту послали в Москву, а оттуда пришел приказ «руды той отыскать пудов пять или шесть и места описать нынешною зимой».

В своей челобитной пустозерцы сообщают царю, что «зимою… на морские островы и ходу не бывало», так как «льды непроходимыя», а летом «Вайгач остров и всякие морские островы ведают» мезенцы и пинежане, ходят на своих больших судах для моржового промыслу.

Здесь же они сообщают: «А в прошлых, государь, годех, по твоему великого государя указу, Роман Неплюев и Фомка Кыркалов и Василий Шилкин ходили для отыскной руды и для всяких сыскных узорочей на Новую Землю, и в Югорский Шар, и на Микулкин, и на иные морские островы, суды и кочи, и судовые снасти и всякие заводы, и кормщики, и морским ходоком хлебные запасы подымали твоею государевою казною, а кормщиков и мореходцев имали с Мезени и с Пинеги».[92]

По рудным делам в Пустозерской воеводской канцелярии велось особое делопроизводство. В Росписном списке, составленном 1 августа 1670 года при передаче Пустозерского острога воеводой Иваном Нееловым, среди дел, документов и предметов, переданных новому воеводе Григорию Неелову, значится: «Столп государевых рудных дел и черных к великому государю отписок и в том же столпу пять грамот государевых и распросы и записки и памяти и роспись сыскным рудным старым железным снастям цылемским сколько их от ыздержки и ломанья сыскивая в Югорском Шару, и на Вайгаче, и на Ижме, и на Цыльме в реках руды издержалось. Остальные цылемские руды полтретья пуда да Ижемское полтора пуда Ижемской слободки в государеве анбаре».[93]

Эта запись в Росписном списке дает нам основание сделать вывод: руду сыскивали и находили и на реке Ижме.

С Пустозерском связаны и первые попытки развития на Руси нефтяного дела.

Первую нефть открыли в Печорском крае в районе неприметного таежного ручья, впадавшего в реку Ухту справа и с давних пор носившего название Нефть-иоль, в переводе с коми — Нефтяная речка. Рукописные источники XV века свидетельствуют, что еще в те времена местные жители добывали нефть, использовали ее для смазки тележных осей и как лекарство.

В некоторых публикациях, к сожалению без ссылок на источники, упоминается, что в 1597 году при царе Федоре Иоанновиче в Москву была привезена с реки Ухты «горячая вода густа». Но потребление нефти в те времена как в России, так и других странах было весьма ограниченным, потому к сему событию не было проявлено особого интереса.

Государственный интерес к нефти появился при Петре I, что нашло свое отражение во многих его указах. Придавая особое значение поискам и разработке полезных ископаемых в недрах России, Петр I своим указом в 1700 году учредил приказ Рудных дел, который впоследствии преобразовали в Берг-коллегию.

Поручая покупку нефти в Баку, Петр I мечтает об открытии своей, российской нефти и предпринимает к этому ряд мер. По всему Поморью знали, что царь Петр всячески поощряет поиски руды и других полезных ископаемых и за их нахождение жалует награды. Вот почему жители Поморья проявили в этом деле большое рвение.

В 1721 году мезенец Григорий Черепанов сообщил в Берг-коллегию об открытии им нефтяного ключа в Пустозерском уезде на реке Ухте. Получив сообщение об этом из Берг-коллегии, Петр I тотчас же, 5 мая 1721 года, издал специальный указ, которым повелевал немедленно осмотреть ключ, взять пробы и, если окажется в нем «прямая нефть», определить, сколько ее можно добыть и «будет ли от оного прибыль». А на Ухту послать, говорится в его последующих распоряжениях, «архангельского аптекаря или кому пристойно, кто в оном знал искусство».

Черепанова за открытие нефтяного ключа наградили шестью рублями, «чтобы он также и прочие к сысканию руд лутче имели охоту». Восемь бутылей взятой в Ухте нефти доставили в 1724 году в российскую столицу Санкт-Петербург, и тогда же ее образцы послали для исследования в Голландию. Но шел уже последний год царствования Петра I, а его преемникам было не до ухтинской нефти.

Житель Архангелогородского посада, известный рудознатец Федор Савельевич Прядунов, узнав об открытии нефти на Ухте, оформил необходимые документы по рудным делам в Архангельской берг-конторе и в губернской канцелярии и 8 декабря 1741 года предпринял поездку в Пустозерск. Добравшись до Ухты, Прядунов на месте обнаруженного нефтяного ключа на свои средства построил колодец, каменную плотину, жилой дом и баню. В строительстве указанных сооружений принимали участие крестьяне Пустозерского уезда.

Судя по архивным документам, поездка Прядунова в Пустозерский уезд по нефтяному делу продолжалась около двух лет.

По возвращении из Ухты Прядунов подал в берг-контору архангелогородских и лапландских заводов (последняя была упразднена в 1745 году. — Н. О.) заявку-прошение о разрешении ему добычи и продажи нефти. Заявка была рассмотрена Государственной берг-коллегией, в принятом ею решении сказано: «1745 года ноября 18 дня по определению берг-коллегии, а по доношению бывшей Архангелогородской берг-конторы, по прошению архангелогородца Федора Прядунова велено в Архангелогородской губернии, в Пустозерском уезде, в пустом месте при малой реке Ухте завести нефтяной завод и распространять содержать ему тот завод довольным капиталом безостановочно и ту нефть продавать…»[94]

Так впервые на севере России открылся нефтяной промысел. Добытую на Ухте сырую нефть Прядунов доставлял в Москву, где ее перегонял, получая с каждого пуда сырой нефти «две трети чистой», и продавал «в торговых рядах у Троицы на рву (на Красной площади возле храма Василия Блаженного. — Н. О.) разным частным лицам, дворцовой Конюшенной конторе и государственным аптекам по 30 рублей пуд». Вывозил он также нефть для продажи в Санкт-Петербург и Тулу.

Доставка сырой нефти в Москву осуществлялась через Архангельск и Великий Устюг. До Архангельска нефть везли зимой, для чего Прядунов специально нанимал оленьи упряжки. Поручалось это дело ранее работавшему у него на промысле мезенцу Антону Ванюкову.

Добыча и доставка нефти с далекой Ухты в Москву требовала значительных затрат времени, труда и денег. Это предприятие разорило Прядунова, он влез в долги и в 1752 году за неуплату «десятинного долга» был арестован.

Умер Федор Савельевич в марте 1753 года, находясь в московской долговой тюрьме. Но его преемники продолжили начатое дело, и построенный им завод на Ухте успешно работал тридцать семь лет.

Много нефти «утекло» с тех пор из Ухты. Ныне этот район является одним из крупнейших в стране по добыче и переработке нефти.

За последние годы большие запасы нефти и газа разведаны и на территории Ненецкого автономного округа, который включает в себя земли бывшего Пустозерского уезда. Ныне они становятся одними из самых перспективных для развития нефтедобывающей и газовой промышленности.

Иностранцы на Печоре

Уже в XVI веке слава Пустозерска достигла стран Западной Европы. Опричник немец Генрих Штаден, живший в Поморье в 1574–1575 годах, используя в качестве своего контрагента пустозерского сборщика дани Петра Вислоухова, занимался выгодной торговлей мехами. Генрих Штаден писал: «Я имел дело и дружбу с Петром Вислоухим на Пустоозере, который собирает годовую дань с самоедов соболями».[95]

А вот что сообщал о Пустозерске 27 сентября 1578 года некто Пфальцграр Георг Ганс в письме Генриху фон Тобенсгаузену: «Вслед за гаванью Мезенью — Пустоозеро, где есть река и городок, куда самоеды ради торговли соболями съезжаются вместе с русскими… Между Пустоозером и Сибирью ведется большой соболиный торг…»[96]

Прослышав о богатствах этого края, на Печору и в Сибирь настойчиво пытаются проникнуть иноземные купцы, чтобы установить прямые торговые связи с населением этих районов, минуя русское посредничество. Большую активность проявляли англичане и датчане, которые проникали не только в район Печоры, но и в Обскую губу.

В этом отношении особенно характерна деятельность английского торгового агента Антона Марша, который во второй половине XVI века вел хищнические торговые операции на Русском Севере и тщательно изучал все побережье Северного Ледовитого океана, от Канина Носа до Оби.

В 1584 году Марш нанял в агенты двадцать пустозерцев, знавших морской путь в Сибирь, и вместе со своим комиссионером Богданом и самоедским мальчиком тайно отправил их на Обь, чтобы разведать морской путь, условия сибирского рынка и попутно вывезти добрую партию дорогих сибирских мехов.

Участники тайной экспедиции добрались до Оби и побывали в окрестностях Таза, где на тысячу рублей скупили соболиных и других мехов. Однако об этом стало известно русским властям. Служилые люди задержали агентов Марша при возвращении их из Сибири, изъяли у них меха и другие товары в казну, а организатора контрабандной операции привлекли к ответу.[97]

В 1611 году, в разгар «Смуты на Руси», английская торговая компания Томаса Смита послала в Пустозерск свой корабль «Дружба». Находившимся на этом корабле бывалым торговым агентам поручалось установить прямые торговые связи с Печорским краем и Западной Сибирью. Судно достигло устья Печоры. Торговые агенты Джосиас Логан (до этого пять лет проживал в Коле и хорошо владел русским языком), Вильям Персглов и шесть гребцов во главе с боцманом Вильямом Гордоном двинулись на шлюпке вверх по Печоре.

Поднявшись до Пустозерска, они выхлопотали у тамошних таможенных сборщиков (воевод в это время на месте не было) разрешение остаться здесь на некоторое время. Закупив в Пустозерске большое количество пушнины и других продуктов северных промыслов, англичане отвезли все на корабль, ожидавший их в устье Печоры. После чего «Дружба» поплыла дальше.

Английские торговые агенты Логан и Персглов, взяв с собой необходимые товары для торгового обмена, вернулись в Пустозерск. Здесь они остались на зиму: торговать и изучать условия местного рынка, а также разведать через местных жителей дороги на восток.

В Пустозерске англичане поселились у проживавшего здесь поляка Юрьевича, который, будучи в плену, до этого жил в Тобольске и Березове, откуда был вызволен в Москву, обращен в православие под именем Трофима и отправлен в Пустозерск, где служил в стрельцах.

Персглов в конце ноября 1611 года вместе с пустозерскими крестьянами и ненцами на оленях выезжал на торговые ярмарки в Окладникову слободу на Мезени и в Холмогоры, а Логан в конце мая 1612 года вместе с поляком Юрьевичем на лодке выезжал на четыре дня в Усть-Цильму.

Летом и осенью 1612 года они вместе с пустозерскими промышленниками побывали в Болванской губе на промысле белухи, семги и омуля, где кроме рыбы скупили у промышленников весь белуший жир. За время проживания в Пустозерске англичане скупили также много пушнины и других продуктов северных промыслов. Наняв лодью, в сентябре 1612 года англичане с закупленными товарами выехали в Архангельск, а оттуда отправились в Холмогоры, куда прибыли 29 сентября.

Проживая в Пустозерске, Джосиас Логан вел дневник и переписку с проживавшим в Лондоне знаменитым английским историографом Ричардом Гаклюйтом. В письме, отправленном из Пустозерска в Лондон 24 июля 1611 года, Логан пишет, что «зимою в Пустозерск приходит до двух (позднее он сообщает — до трех) тысяч самоедов с товарами, между которыми могут встретиться такие, каких англичане доселе и во сне не видали».

Среди прочего он упоминал купленный у самоеда кусок слонового зуба (очевидно, это была часть бивня мамонта. — Н. О.). В другом письме, отправленном из Пустозерска в Лондон 16 августа того же года, Логан сообщает тому же Гаклюйту о богатствах этого края по части семги, белушьего, моржового и тюленьего жира, песцов и птичьих перьев. И, объясняя водяной путь через Югорский Шар к Оби, замечает, что «здесь также есть люди — тунгусы (эвенки. — Н. О.), страна которых находится за реками Обью и Печорой и доходит до большой реки Енисей. Русские пермяки ежегодно… едут туда морем через Югорский Шар…».[98]

В 1614 году Пустозерск вновь посетил известный нам англичанин Вильям Гордон. Он скупил большое количество мехов. 1 ноября того же года с этой же целью Гордон выезжал на оленях в расположенный в предгорье Урала Роговый городок, где пустозерцы, минуя таможенный контроль, вели торговлю с зауральскими ненцами.[99]

Более изощренно и нагло в этом отношении действовали датчане.

В марте 1619 года по инициативе копенгагенских купцов для торговли с Россией в районе Пустозерска без посредничества русских была специально создана Печорская торговая компания. По замыслу ее основателей расчеты с местным населением должны были производиться монетами, отчеканенными по образцу русских.

Все это делалось с ведома официальных датских властей и самого короля. Так, 5 апреля 1619 года датский король Христиан IV предписывает мастеру Иоганну Посту отчеканить серебряных деннингов на сумму 1500 талеров, по материалу и качеству серебра «настолько похожих на русские образцы, чтобы они могли пускаться в обращение, как и русские, и быть ходовыми». Спустя некоторое время, 7 июня 1619 года, с ведома короля чеканку таких деннингов начинает другой монетных дел мастер, Альберт Дионис из Глюкштадта.[100]

Еще в начале мая 1619 года датский король обратился с посланием к русскому царю, в котором сообщил, что «некоторые копенгагенские граждане намерены дослать уполномоченных с судами на Печору, чтобы завязать с окрестным краем торговые сношения».

Король просил разрешения поставить на Печоре датский купеческий дом, учредить контору и оказать помощь и покровительство датским купцам. Однако русское правительство, будучи заинтересованным в развитии русской торговли на Севере, всячески стремилось ограничить проникновение туда иностранцев. Царь Михаил Федорович решительно отказал датскому королю, ссылаясь на то, что в этом районе «для пустоты и лихого проезду быть не возможно».

Тем не менее датские купцы на свой страх, как сообщается в послании Христиана IV от 2 октября 1619 года, снарядили и послали судно на Печору. Возглавил торговую экспедицию Клим Юрьев (Климент Блум). Однако незадачливые контрабандисты не дошли до Печоры в одно лето и зазимовали в Коле, где в марте 1620 года русские власти их арестовали, товар и все имущество описали. В донесении царю сообщалось, что указанный Клим Юрьев, «будучи в Кольском остроге, воровал, говорил про великого государя и про его землю непригожие слова, делал многую ссору и хотел без царского повеления идти в Пустоозеро; за это его взяли на время к Архангельскому городу, пожитки его были переписаны…». В том же году контрабандистов препроводили обратно на родину и описанные пожитки им возвратили.

В своем письме датскому королю Христиану IV русский царь Михаил Федорович писал: «А ходил де тот корабль к нашим северным землям к Пустоозеру… А товаров на том корабле не было никаких, кроме съестного, без чего быти нельзя, тем делом кабы они приходили лазучеством к нашей царского величества земле чего поведать…»

Далее царь обращается к датскому королю с просьбой его датских людей впредь на Пустоозеро не пускать и сообщает, что «преж сего в Пустоозеро никаким иноземцом приезду и торговли с нашими людьми не бывало, потому что место пустое, а учинено для прохожих наших людей, которые ходят в Сибирь, а не для торговли».[101]

На следующий год судно этой же датской торговой компании было задержано с контрабандными товарами у города Архангельска. Товары конфисковали. Общая их стоимость составила 9359 ригсталеров. Лишь в средине лета 1621 года люди были освобождены и груз возвращен, но конфискованные товары к тому времени испортились.

Русские отказались удовлетворить требования датчан о возмещении убытков. В ответ весной 1623 года в Колу прибыло шесть военных кораблей. Датчане арестовали таможню, а кассу конфисковали. Ими был захвачен солидный груз сушеной рыбы и ржи. После этого похода, окупившего затраты, Печорская торговая компания датчан распалась.

Что касается датских деннингов, отчеканенных на манер русских денег, то они все же появились в России. В 1620 году в Архангельск, тогда единственный морской порт России, был направлен пространный царский указ, в котором подробно описывались появившиеся в России «воровские» деньги и предлагались меры по их выявлению и ликвидации.

В этом же указе с возмущением писалось о попытках иноземцев ввозить в Россию фальшивые деньги: «Денег своего дела привозить в московское государство не пригоже, ни в котором государстве того не ведется, чтобы деньги делать на чужой чекан иного государства».

Указом запрещалось принимать эти деньги, а «всем тем приезжим немец сказать, чтобы они впредь таких денег на русской чекан в своих землях не делали и в Московское государство не привозили». Дошли ли эти «воровские» деньги до Пустозерска, нам неизвестно.

Чтобы воспрепятствовать иностранным купцам организовать свою торговлю на Печоре и проникнуть с той же целью в Сибирь, русское правительство царским указом 1620 года запретило «Мангазейский морской ход», а русским торговым и промышленным людям предлагалось ездить в Сибирь через Урал по рекам Усе, Соби на Березов, а из Березова в Мангазею.

В соответствии с этим указом Пустозерскому острогу отводилась роль военно-сторожевого поста на крайнем северо-востоке России. С этой целью в 1620 году была установлена застава со стражей в количестве 50 стрельцов в Югорском Шару на Вайгаче. Еще раньше, в XVI веке, появилась застава на острове Матвеев, задачей которой было взимание пошлины с судов, идущих в Сибирь.

Власти в своих наказах пустозерским воеводам требовали от них строгого выполнения царского указа. Так, в наказе, данном пустозерскому воеводе Семену Объедову 10 марта 1647 года, сказано:

«А преж сего было захаживали корабли (имеются в виду иноземные корабли. — Н. О.) и в Пустоозерье. А ходят немцы (имеются в виду иноземцы. — Н. О.) в тое сторону не для торговли, для дорог: Семену, будучи в Пустоозерском остроге… кораблям никаким не приставать и торговать не давать и мимо Пустоозерский острог на кораблях никаких людей к Сибирской стороне отнюдь никакими мерами не пускать, а отказывать велети… а в Пустоозерском остроге торговать им не с кем, место пустое, поставленное для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят из Московского государства в Сибирь торговати, а иноземцу тут приезжать не для чего и торговать не с кем, и они б шли назад».[102]

Это же было подтверждено в царском наказе, данном пустозерскому воеводе Василию Дикову в 1664 году.

Несмотря на запреты, иноземные купцы втайне продолжали плавать на северо-восток России, а пустозерские воеводы, вместо того чтобы препятствовать контрабандной деятельности, иногда сами способствовали ей.

Нам известно, что в 1653 году к северным берегам Московии была направлена на кораблях датская торговая экспедиция. Ветер прибил датские корабли к острову Варандей.

Датчане споили живших здесь ненцев и выменяли у них на водку пятьсот шкур пушных зверей. Не устоял перед ними и оказавшийся здесь «государев данщик» (сборщик дани), который «воровски» продал контрабандистам тридцать пар соболей.

От Варандея корабли пошли к устью Печоры. Затем датчане на шлюпках поднялись до Пустозерска, нанесли визит воеводе и соблазнили его продать им за 900 дукатов пять сороков соболей, отмеченных печатью великого князя.

По случаю этой сделки датчане устроили пир с участием воеводы, а на следующий день с его разрешения пошли по домам и скупили у пустозерцев двести белок, четыре дюжины горностаев, пятьсот лисиц, 120 шкур волков, 200 куниц. После этого на оленях, предоставленных воеводой, выехали за Урал.[103]

Иностранные корабли заходили в Печору и позднее. Они, как правило, становились в Болванской губе, а скупщики поднимались в Пустозерск на шлюпках. Часть сделок совершалась непосредственно по месту стоянки судов, так как Болванская губа была самым активным местом промысла рыбы и морского зверя пустозерцев.

Согласно сообщению Пустозерской воеводской канцелярии, в 1718 году в Печору заходил галиот голландца Стенсена, на котором «в привозе никаких товаров не было». Голландцы закупили у пустозерцев и увезли на судне большое количество соленой семги, а также «перье куропачье и кожи оленьи».

В 1724 году в Печору заходил галиот голландца Тимофея Барца. На нем привезли «для рыбного соления 304 пуда соли шпанской».

В этот раз голландцами было закуплено и вывезено на галиоте товаров на 3040 пудов, в том числе: «семги соленой 43 пуда, 25 фунтов перья гусиного лутчего, 11 пудов 20 фунтов перья простого, 30 бочек сала ворванного, 26 зверей».

В 1725 году этот же голландский галиот вновь заходил в Печору. На сей раз на нем имелось «в привозе на соление рыбы 995 пудов соли шпанской, 30 остов вина белого французского, 2 пуда масла деревенского, 8 пудов олова в блюдах и в тарелках», а также блюда стеклянные, уксус рейнский, лимонад и другие товары. А увезли голландцы на сей раз за море следующие продукты с промыслов, закупленные ими в Пустозерске: «3543 пуда 200 фунтов семги соленой, 4 пуда кости моржовой мелкой, 655 песцов белых, 1050 белок рыжих, 30 пудов пера гусиного лутчего, 25 пудов пера простого».[104]

Сведений об уплате пошлины за вывоз этих товаров не имеется.

В результате запрещения «Мангазейского морского хода» были нарушены промысловые и торговые связи Печорского края с Зауральем, что прежде всего явилось серьезным ударом по Пустозерску и Усть-Цильме и коснулось всего Печорского края, так как теперь оставался только один путь «за Камень» — через Соль Вычегодскую.

Запрещение «Мангазейского морского хода» привело к тому, что в XVII веке Пустозерск становится конечным пунктом в продвижении русского промышленного населения Поморья на восток. В результате чего многие морские угодья пустозерских крестьян превращаются в угодья крестьян Мезенского, Пинежского и других уездов Поморья.

Все это, а также возросшие поборы со стороны государства и произвол воевод привели к тому, что пустозерские крестьяне покидали свои дома и подавались «кормитца в русские сибирские города». Известный исследователь истории Севера профессор Михаил Иванович Белов пишет, что повсеместно наблюдалось запустение ранее процветавших городов и слобод. Ижемская и Усть-Цилемская слободки, например, уже к 1638 году почти наполовину пустовали: из шестидесяти трех дворов оставалось всего лишь тридцать девять, потому что «жилецкие люди» разбрелись кормиться в русские сибирские города.

Бежали от государевых поборов или уехали в Сибирь и многие жители Пустозерска. Их всегда можно было встретить на «Черезкаменном пути» на самой тяжелой работе. Это они перевозили «русские товары» на волоках, водили весной и осенью лодки и паузки по мелким уральским речкам.

Далее автор замечает, что пустозерцы знали, как водить караваны более близкими и безопасными тропами.[105]

Пустозерцы и в самом деле первыми были в освоении пути «за Камень», в Зауралье, и, как нам известно, уже в XVI веке служили проводниками торгово-промышленных людей, влекомых за пушными богатствами в Западную Сибирь.

Они сыграли немалую роль в деле ее открытия и установления постоянных связей с зауральскими племенами, да и сам Мангазейский город поставлен служилыми людьми — зырянами и пустозерцами.

Великая нужда

Русские и коми, занимаясь промыслами на морском побережье и в устьях рек Печорского края, вторгались в родовые владения ненцев, что порождало их недовольство. Так, в ответ на жалобу канинских и тиманских ненцев о том, что те рыбные ловли и звериные «угожья», которыми ведали их деды, отцы и они сами, отнимают у них «печеряне и пермяки на себя», царь Иван IV выдал им в 1545 году Жалованную грамоту, которой подтвердил права канинских и тиманских ненцев на их родовые владения, и повелел, «чтоб в те их рыбные ловли и звериные угожья печеряне и пермяки вперед не вступалися».[106]

Но, несмотря на запрет, вторжения русских и коми в промысловые угодья ненцев не прекращались, и ненцы продолжали жаловаться на притеснения.

Так, в жалобе, поданной в правительство в 1603 году, говорится, что на Печору приезжают пинежане, и мезенцы, и важане, и вымичи, и пустоозерцы и промышляют в тамошних охотничьих и рыболовных угодьях.[107]

Запрещение «Мангазейского морского хода» привело к расширению колонизации тундровых угодий ненцев русскими и коми. Они вытеснили их с исконных мест промысла, что нарушило сложившуюся веками их традиционную культуру хозяйствования, базирующуюся на оленеводстве. В результате многие ненцы, лишившись оленей, вынуждены были идти в работники и пасти оленей.

Не имевшие своих оленей пустозерские «окологородные самоеды», то есть те, кто был приписан к Пустозерску, нанимались к пустозерским, мезенским, пинежским и двинским крестьянам в «работные люди», то есть в батраки. Они промышляли для своих хозяев рыбу и морского зверя, возили продукты промыслов на Мезенскую и Пинежскую ярмарки.

Промысел вели не только в устье Печоры и в Печорской губе, но и в Югорском Шаре, на островах Колгуев, Новая Земля, Вайгач, Матвеев, Долгий и даже бывали у острова Белый в Обской губе, промышляя белух и моржей.[108]

По данным на февраль 1745 года, среди лиц, эксплуатировавших труд ненцев на морских промыслах, значилось 16 мезенцев, 6 кеврольцев-пинежан и трое двинян. Каждый из них имел «во услужении» от 10 до 18 ненцев. Многие из них в зиму 1745 года значились «в отлучках на промыслу», то есть зимовали на арктических островах.

Среди богатых пустозерцев, которые эксплуатировали ненецкую бедноту, архивные документы называют нам Павловых, Корепановых, Житниковых, Кожевиных, Дитятевых, Дьяконовых, Шевелевых, Куркиных, Безумовых, Хабаровых.

Известный русский писатель Владимир Иванович Немирович-Данченко писал, что люди, хорошо знавшие самоедов, восхищались их трудолюбием. «Они отличаются смелостью и сметливостью на промысле… Их держат у себя пустозерцы для самых отдаленных промысловых экспедиций на Вайгач и Новую Землю. Без них русские этого края не осмелились бы отважиться на такие опасные предприятия».[109]

Нередко хозяева отправляли своих «работных людей» (ненцев) промышлять на утлых суденышках, в результате чего многие из них погибали. Ненцы, промышлявшие на арктических островах, и положили начало их заселению.

Так, первым жителем Новой Земли стал ненец Фома Вылко. Спасаясь от жестокой эксплуатации пустозерских купцов и от поборов со стороны царских чиновников, он вместе с семьей и несколькими товарищами на двух карбасах переправился на Новую Землю и остался там жить.

Вслед за ним в 1872 году переехал на Новую Землю вместе с семьей и пустозерский ненец Максим Данилович Пырерко. Вскоре их примеру последовали и другие ненецкие семьи.[110]

Предприимчивые пустозерцы, зная, что обездоленные ненцы не имеют возможности платить в казну положенный ясак, приписывали их к своим семьям, платили за них все налоги и снабжали их хлебом, солью, орудиями промысла. «Облагодетельствованные» ими ненцы обязаны были сдавать своим хозяевам все продукты промыслов, а те, кто имел оленей, — излишки оленьего мяса, шкуры, пыжики.

Весьма правдивые выводы об эксплуатации ненцев русскими сделал мезенский исправник Капустин, посетивший Печорские тундры по заданию губернских властей. Он с полной откровенностью и прямотой докладывал архангельскому губернатору: «…можно сказать, крестьяне сих слободок (Усть-Цильмы, Ижмы, Пустозерска, Окладниковой и Кузнецовой на Мезени. — Н. О.) обходятся с ними, как с рабами, и поэтому самоеды единственно для них и промышляют, получая за все это от них хлеб и малые потребности к продовольствию».[111]

К разорению коренного населения Печорского края вел и неравноценный обмен товаров. Местные пустозерские и приезжие торговцы, пользуясь доверчивостью и простодушием ненцев, обманывали и спаивали их, приобретая за бесценок дорогую пушнину, продукты оленеводства и промыслов. Особенно отличались коми-ижемцы: «Тундра у них грехом на совести лежит». Даже царские чиновники называли их не иначе как «янки», осуждая их вояжи с бочками вина в тундры и спаивание ненцев.

Зачастую ижемец отправлялся в тундру без всякого товара, с одной лишь бочкой водки, а через несколько дней возвращался домой уже не с пустыми санями, а приводил до тридцати и более оленей. По этому поводу Борис Житков писал, что «всюду, куда проникают зыряне, оленеводство постепенно переходит в их руки».[112] Наводнив оленьими стадами Большеземельскую тундру, крестьяне овладели рыбными и звериными промыслами и довели самоедов до нищеты.

Говоря об отношении русских и коми-ижемцев к ненцам, Владимир Иванович Иславин, посетивший тундру Мезенского уезда в 1844 году, писал о бедственном положении коренных жителей: «Таким образом Самоеды не имеют возможности заработать что-нибудь и выйти из бедственнаго своего положения и находятся в вечной зависимости от хозяев своих: некоторых из них хозяева заставляют служить у себя за долги отцев, о которых сыновья и не слыхивали, но так как Русский и Ижемец насильно берет его с собой в тундру и от себя не отпускает, Самоеду же жаловаться некому, так он по неволе остается отслуживать у хозяина вымышленные долги отцев и впадает таким образом в кабалу… Русские и Зыряне до того презирают их, что не почитают их равными себе, а обидеть и обобрать беднаго Самоеда, набожный и суеверный Печорский житель никак не считает грехом. Одним словом: это истинные Парии Севера».[113]

Нередко дело доходило до грабежей и разбоев. Характерны примеры, приведенные в грамоте царя Федора Ивановича от 27 января 1597 года, данной пустозерским посадским людям Сухану Леонтьеву, Сергею Дубровину и Сидору Иванову сыну Юдину. Она написана в ответ на челобитную пустозерских ненцев Хубея Сахина с братом и детьми. В грамоте приводятся случаи насилия, которые были учинены к этому ненцу и его семье. Пермяки Яков, Григорий, Офанасий и Ивашка Ушаковы «насильством мучили ево» и взяли за долги его отца «в один год… куш соболей, а в куше-де было шито сорок соболей. А в другой-де год приехал он, Хубей, в городок и то до пермяки, ухватив ево, вымучили у нево десять соболей, да в третий год вымучили десять же соболей», хотя «на отце-де на ево, на Хубееве, никоторого долгу не было».

Далее сообщается, что пустозерцы Владимир и Савва Мартемьяновы ложно обвинили его в том, что якобы он со своими детьми убил его брата Власа, «а оне тому не виноваты и брата их не убивали. И поклепал-де они ево, Хубея, взяли у него сильно грабежом двесте оленей. И впредь-де они… похваляются на нево, на Хубея з детьми, хотят сильно грабить оленей».[114]

В другой челобитной, написанной в 1751 году, пустозерские ненцы жалуются на чинимые им обиды: «Ижемец Денис Козьмин у самоедина Маурова неведомо за что отнял семьдесят оленей. Двинского уезда крестьяне Федор Вашуткин с братом чинят самоедцам обиды всякие, за муку берут великую цену, не во время промышляют песцов. То же творят пустозерские солдаты. Около песцовых нор ставят свои черканы, а ихние сматывают. Отчего самоядцы пришли в самую крайнюю нужду и в разорение, а по тундре ходят иные самоядцы уже пеши и ребятишек своих волочат на себе. Тако же вышеописанные крестьяне и пустозерцы самоядей с детьми подьячим продают».[115]

Аркадий Дмитриевич Евсюгин в своей книге «Ненцы архангельских тундр», изданной в Архангельске в 1979 году, приводит факт, как архимандрит Платон, будучи в Пустозерске, выкупил у богатого пустозерского крестьянина за одиннадцать рублей ассигнациями ненецкого мальчика Дмитрия Логина и отправил его учиться в Колвинскую школу.

Погромы

Царское правительство, заинтересованное в бесперебойном поступлении даннической «мягкой рухляди (пушнины. — Н. О.) с пустозерской и югорской самояди», регулярно давало наказ пустозерским воеводам жить в мире с «окологородной самоядью» — «держать ласка и береженье, и государеву дань велети с них имати прямую, а неправду им некоторых чинить не велеть».

Однако пустозерские воеводы и сборщики дани часто допускали произвол при сборе дани с ненцев и кроме дани, положенной по царскому указу, брали с каждого «на воеводу по песцу, да толмачу по песцу, да на посыльных с канцелярии солдат по песцу», а у кого песцов не было — «за каждого песца по оленю доброму», чем чинили им великое разорение и обиды.[116]

Кроме того, местные власти брали с ненцев взятки. «Не гнушались ничем: брали и мехами, и рыбой, и птицей, и оленями, и деньгами, и морошкой». Когда самоеды узнавали, что их собирается посетить «покровительствующая их власть», они откочевывали на окраины тундр, переселялись за Урал и на острова.

Поборы со стороны местных властей, жестокая эксплуатация кулаков, притеснения и насилие со стороны русских и коми вызывали возмущение и гнев у ненецкого населения и нередко вынуждали его браться за оружие.

В 1640 году торговые люди, которые волочатся «через Камень Собью рекою в сибирские городы с русскими товаренки и из сибирских городов с мягкою рухлядью к городу Архангельску», били челом царю Михаилу Федоровичу на березовскую и пустозерскую самоядь о том, что, «ездя, государь, нас, сирот твоих, через Камень Собью рекою на каменных волоках разбивают».

23 августа 1641 года «многие самоядские люди на оленях на последнем волоку на Камень верх Ельца речки» напали на красноярских, кетских и нарымских служилых людей, перевозивших «через Камень» «государеву соболиную казну», при этом убили четырех служилых и двух промышленных людей и «государеву соболиную казну» с соболями и бобрами всю пограбили.

2 сентября того же года ненцы, вооруженные луками, напали на березовских служилых людей, переносивших березовскую казну через волок, при этом убили «березовского литвина Левку Михайлова да целовальника еренца торгового человека Сидорка Крюкова» и отобрали у них «той государевы казны два вьюка бобров, да суму с соболями, да два меха холщевых, да две сумы оленьи с белками».[117]

Ненцы весьма враждебно относились к образованию Пустозерского острога, так как считали, что отсюда исходит все зло. В Пустозерске хранилась дань, взимаемая не только с ненцев печорских тундр, но и с инородцев, кочевавших за Уралом. Здесь размещалась уездная администрация и проживали царские сборщики дани.

Первое известное нам нападение на Пустозерск ненцы совершили в 1644 году, подвергнув разорению весь посад: «Четыре недели воевали, жен и детей в полон гнали».

Власти сурово расправлялись с восставшими ненцами. Царь Михаил Федорович приказал вешать воров-самоедов по пяти и шести по дорогам, чтобы другим неповадно было.[118]

Несмотря на столь жесткую кару, ненцы продолжали борьбу, нападения их на Пустозерский острог и погромы «государевой ясачной казны» не прекратились.

В одной из челобитных, написанной от имени всего посада, пустозерский земский староста Федор Кашпиров сообщает, что «ясачная окологородная и тундряная самоядь в Пустозерский острог… с ясаком не приехали, потому что в прошлом, во 169 (1661. — Н. О.), и в нынешнем, во 170 (1662. — Н. О.) году та самоядь… заворовали у нас, сирот твоих пограбили, и оленишко наши отогнали, и хлебные запасы на дорогах пограбили, и повозили и впредь та самоядь похваляется на нас сирот твоих убийством».

В этом набеге участвовали ненцы пяти родов: Тысиня, Валей, Лохей, Выучей и Ванюта. Судя по челобитной и перечню участников набега, это был хорошо организованный, крупный поход. Ненцы разграбили посад.

Зимой 1663 года Пустозерск вновь подвергся нападению ненцев. На сей раз воеводе и служивым людям не удалось укрыться за стенами острога. Нападавшие Пустозерский острог, взяв, сожгли, воеводу и всех служивых людей убили.

Осенью 1663 года нападение ненцев повторилось. В челобитной пустозерских посадских людей сообщается, что на сей раз нападению ненцев подвергся олений обоз, в котором «мезенец Микифор Хлябин с товарищи» вез «из Пустозерского острогу… государеву казну: морского промыслу и серебряные руды и с тоя казною… государевых кречатьих помытчиков и кречати».

Недалеко от Окладниковой слободы на Мезени на обоз напали ненцы «рода Тысыни и рода Ванюты». И как сообщается в челобитной, «из-под той государевой казны самоеды… пограбили у нас, сирот твоих, тридцать оленей, и теперь мы, сироты твои, в Пустозерском остроге на посаде сидим от них, самоядцев, в осаде и помираем голодной смертью и на свои летние жиришка разъехатца не смеем». Посадские люди жалуются, что «подвод возить стало не на чем» — всех оленей ненцы отогнали, а воеводы, не сумевшие в нужный момент помочь посаду, требуют подвод, чтобы разъезжать «по ту ясачную самоядь» для сбора ясака.[119]

После таких набегов ненцы не ездили в Пустозерский острог по нескольку лет, избегая уплаты ясака и мести со стороны посадского населения и гарнизона. В той же челобитной пустозерцы сообщают, что «та ясачная самоядь роду Тысыни, Войлеев и Лохеев твой государев Пустозерский острог объезжает окольными дорогами и ездит в Окладникову слободку и вверх по Мезени и в Устьцилемскую и Ижемскую слободки, а в Пустозерском остроге не бывает».

От нападения ненцев страдали не только крестьяне Пустозерского посада, но и крестьяне других поселений Пустозерского уезда.

Вот, например, что писали в 1670 году в своей жалобе царю усть-цилемские и ижемские крестьяне: «В прошлом 177 (1669. — Н. О.) году и в нынешнем 178 (1670. — Н. О.) тундряная ясачная самоядь заворовалась, всех оленей у нас… отгонила, а звериного и рыбного промыслу не было, да и ходить мы… ни на какие промыслы не смеем, бояся тундряной воровской самояди разгрому и грабежу и смертного убийства, что они самоядцы по летним и зимним жирам (поселкам) скот, коровы и кони, прибили и по промыслом грабят и смертным убийством побивают».[120]

В 40-х годах XVII века при нападении на деревню Лабожскую ненцы разорили и разграбили пять хозяйств, при этом ими было побито и похищено четыре лошади, двадцать три коровы, девять нетелей, четыре телки и семь быков.

Зимой 1668 года на Пустозерский острог совершила нападение «карачейская самоядь», отличавшаяся особой воинственностью. О последствиях этого нападения нам ничего не известно.

Слабо вооруженная немногочисленная команда Пустозерского острога, большей частью находившаяся в разъездах по служебным делам, не могла дать отпор нападавшим. Поэтому в 1669 году из Холмогор в Пустозерский острог по указу царя были направлены «500 стрелцов со всем строем для прихода войною карачевской самояди и остяков на Пустозерский острог», а до прибытия стрельцов воевода должен был «от воровской самояди жить бережно… чтоб их до Пустозерского острогу не допускать».[121]

Но нападения на Пустозерский острог не прекратились. Архивные документы свидетельствуют, что они совершались «карачейской самоядью» в 1712, 1714, 1719, 1720―1723, 1730–1731 и 1746 годах. Для отражения этих набегов посылались навстречу восставшим «в различных партиях команды солдат Пустозерской роты с придачей по несколько человек тамошних крестьян и самоедов».

27 декабря 1730 года «карачейский самоедин роду Нем Вангасов» сообщил в Пустозерскую канцелярию о том, что «карачейская самоядь» разных карачейских родов под предводительством Паломы Танабина в большом количестве идет с востока Уральских гор в Пустозерский уезд «для грабежа оленей и пожитков русских людей».

Для подавления и поимки восставших «карачейских самоедов» в тундру был послан отряд солдат численностью пятьдесят человек, а в помощь мобилизовали «из пустозерских жителей двух переводчиков и несколько крестьян и для лучей поимки — Пустозерских ясачных самоядцев лучников двести шесть человек». Руководил операцией подьячий Савва Дрыгалов, в распоряжение которого были приданы также «сержант Архангелогородского полка восьмой роты Афанасий Шарапов и два капрала».

10 января 1731 года Савва Дрыгалов донес в Пустозерскую воеводскую канцелярию, что им поймано в тундре карачейских самоядцев-лучников пятьдесят семь человек. По сообщению от 7 марта 1731 года, в Пустозерском остроге под строгим караулом содержалось девяносто человек воровской карачейской самояди.[122]

Нужно заметить, что нападение «карачейской самояди» на Пустозерский острог было обусловлено также тем, что здесь в качестве амонатов-заложников содержались и их соплеменники. Их обманным путем заманивали или насильственно доставляли сюда с помощью казаков в качестве гарантии покорности всех остальных ненцев и уплаты ими ясака.

Заложников, закованных в цепи, содержали под охраной в специальных избах при остроге. Поэтому нередко ближайшие родственники и соплеменники амонатов объединялись в отряды и, вооружившись луками, стрелами, копьями и арканами, нападали на острог с целью освобождения своих соплеменников.

Многих ненцев, участвовавших в нападении на Пустозерский острог, после поимки вешали на мысе, расположенном на противоположной от Пустозерска стороне Городецкого озера, отчего этот мыс был назван Виселичным.

По преданию, на мысе повесили более тысячи восставших ненцев. В качестве виселиц использовали росшие здесь вековые лиственницы. В начале нашего века здесь оставалось еще несколько таких лиственниц. У одной из них сфотографировался архангельский губернатор Иван Васильевич Сосновский, посетивший Пустозерск в 1910 году. Такая фотография имеется в фондах Ненецкого окружного краеведческого музея.

Лихоимство

Пустозерские правители допускали произвол, «чинили неправду» и по отношению к пустозерским крестьянам, занимались незаконными поборами и вымогательством.

Земский целовальник Ижемской и Усть-Цилемской слободок Григорий Терентьев в своей челобитной, отправленной царю в 1660 году, от имени всех крестьян жаловался, что весною «противо льду» в сопровождении двадцати стрельцов пустозерские воеводы, останавливаясь в Усть-Цилемской слободке, «емлют» с крестьян за ремонт своих судов и подвод. А приехав в Ижемскую слободку, живут там до самого «заморозку и подводчиков емлют человек по тридцать и болше, а всякому человеку даем с миру… по рублю и по сороку копеек и болше… Да они же, воеводы, живучи в Ижемской слободке, у приказчиков у приезжих людей закупают хлебные запасы пудов по сот по пяти и по шести и увозят в Пустозерской острог в наших судах и на наших подводах… и до Пустозерского острогу водяным путем не доезжая, тут наши суда и кочи погибают и назад не доходят, и в том нам сиротам чинятся убытки великие… Да они же, воеводы, емлют стрелцам за подводы денги болшие, да мы же, сироты твои, тех пустозерских стрелцов волочим на чунах на себе. Да они же, воеводы, приехав в Ижемскую слободку, нас, сирот твоих, бьют и мучают и в темницу сажают и в железа куют и за приставы дают и застраживают…».

Далее в той же челобитной написано и о том, что бывший пустозерский воевода Дмитрий Жеребцов «за два лета… взял с нас, сирот твоих, со всего миру: в перво лето взял денгами и мягкой рухлядью, да на наем подвод сто девяносто три рубли, а на второе лето взял с нас, сирот твоих, двести двадцать пять рублев сверх судов. А за што с нас, сирот твоих, [взял], мы тому не ведаем». А нынешний воевода Федор Неелов в прошлое «лето съел семнадцать быков и коров, да двадцать пять баранов… Да он же, воевода Федор Неелов, ис твоей, государь, казны с кружечного двора взял восемнадцать ведер вина, а денег не дал, а то государево вино было в Ижемской слободке. А мы за тою винною усушку платим миром и ныне твои, государь, кружечные дворы в Ижемской и Устьцилемской слободках стоят без вина».

Обращаясь к царю, крестьяне просят запретить пустозерским воеводам ездить из Пустозерского острога в Ижемскую и Усть-Цилемскую слободки, кабы им, сиротам, от тех налогов вконец не погибнуть и «достальным крестьянишкам врознь не разбрестись и твоего государева тягла не блюсти».[123]

Многочисленные факты произвола, незаконных поборов и взяток были выявлены в действиях пустозерского комиссара подпоручика Петра Ореховцева (правил в Пустозерске с апреля 1772 года). Донос поступил архангельскому губернатору от поверенных пустозерских крестьян Андрея Дитятева и Дорофея Сумарокова. Вот некоторые факты.

В 1776 году по указу, поступившему из Архангелогородской губернской канцелярии, комиссару Ореховцеву велено было «рыбные и звериные промыслы», бывшие за крестьянином Двинского уезда Соялского стана Иваном Кокиным, «отвести за пустозерских крестьян». За это Ореховцев «требовал от него Дитятева по бытности его сотским от общества их в подарок себе 100 рублей, угрожая», что если они этого не выполнят, то он «все дело испортит».

И крестьяне, «нехотя лишиться промыслов, на такой ему подарок согласились», который и вручили ему через сотского Ивана Макарова. А за просьбу крестьян «о увольнении их от выбору на 1776 год в щетчики» получил от них через Дитятева в 1776 году 50 рублей, но просьбу их «о увольнении» не выполнил.

В 1776 году поверенного Андрея Дитятева вытащил Ореховцев из земской избы на канцелярское крыльцо и здесь «неведомо за что сек смертельно и до бесчувствия кошками (плетью со многими концами, сделанной из смоленой пеньки. — Н. О.), приговаривая при этом: „Не пиши челобитен!“»

По указанию Ореховцева в 1774 году «для отправления к высочайшему ея императорскому двору» была у пустозерских крестьян заготовлена и передана ему семга на 42 рубля 7 копеек. Эту семгу «без всякого бережения и без конвою с чердынцем Михаилом Гороховым» отправили в Усть-Цильму. Там она лежала без присмотра с августа по декабрь, в результате чего испортилась.

Когда крестьяне через поверенного Дорофея Сумарокова потребовали с него за эту рыбу деньги, то он, Ореховцев, в декабре 1775 года с помощью солдат затащил Сумарокова в канцелярию и там его «сек плетми смертельно», несмотря на семидесятилетний возраст, приговаривая: «Не проси за семгу деньги!»

В 1774 году, в ноябре, крестьянина Нарыгинской деревни Осипа Корепанова «неведомо за что держал под караулом четыре дни, а при выпуске взял волчью кожу в 5 рублей». В 1775 году, в сентябре, Ореховцев взял у крестьянина Козмы Сумарокова «рыбы семги восемь пудов с полпудом по цене 12 рублей 75 копеек безденежно».

В 1776 году крестьянина Устенской деревни Ивана Павлова «держал немало времени под караулом неведомо за что и в присутствии караульных бил по щекам, за волосы драл и волочил по полу, а на последок сек кошками смертельно, да и жену ево взял же под караул и держал несколько времени и взял с нее при выпуске 5 рублей».

В том же году «оной же деревни крестьянина Якова Дрегалова жену Парасковью с сыном ея Матвеем держал под караулом шесть недель, а при выпуске взял с них 60 песцов по цене 48 рублей».

В 1775 году крестьянина Великовисочной деревни Ивана Дитятева и крестьянина Нарыгинской деревни Степана Дрягалова «держал под караулом немалое время, взял при выпуске 50 рублей».

В том же году с крестьян Нарыгинской деревни Фотия и Федора Корепановых «неведомо за что взял 35 рублей».

В 1773 году взял «с общества крестьянского за прокорм приезжавшего с женою ево для охранения ея в пути солдата Семена Тишева 5 рублей».

За починку комиссарского дома «брал Пустоозерского острога с сотских деньги». Всего получено с них на эти цели 127 рублей 20 копеек.

Проведенным расследованием было установлено, что за период с 1773 по 1777 годы комиссар Ореховцев получил взяток с пустозерцев на сумму 494 рубля 02 копейки. За эти и другие проступки он был отстранен от должности и предан суду.[124]

Подобные факты имели место во времена властвования и других пустозерских правителей.

17 ноября 1771 года в Пустозерске скоропостижно скончался воевода Иван Черезов. При описи личного имущества умершего выявлено и описано: «соболей — 23, бобров — 4, песцов — 126, волков — 7, лебяжьих кож — 30, куниц — 8, лисиц — 91». Есть основания предполагать, что все это он приобрел незаконными поборами с ненцев и пустозерских крестьян.

Место ссылки

Находившийся «на краю земли», «в месте тундряном, студеном и безлесном», холодный и голодный Пустозерск в XVII веке стал местом ссылки важных политических преступников.

Одним из первых в Пустозерск сослали навечно осужденного в августе 1667 года церковным Собором вождя и идеолога русского церковного раскола, неистового противника патриарха Никона, выдающегося русского писателя протопопа Аввакума Петрова. Вместе со своими сподвижниками соловецким иноком Епифанием, попом Лазарем и дьяконом Федором он был заключен в специально для них построенную осыпную земляную тюрьму. Соузники пробыли в заточении около 15 лет. 14 апреля 1682 года по царскому указу их сожгли в едином срубе «за великие на царский дом хулы».

Вот полный перечень узников Пустозерска согласно Росписному списку, составленному по состоянию на 1 августа 1670 года: «…ссыльные люди Пименко Суконников с сыном Стенкою, нищей Юшко Федоров, распопы Лазаря жена Домника, да человек их Стенка; Благовещенской бывшей сторож Ондрюшка Самойлов. В тюрме Киприян Нагой. Да в собной тюрме в розных осыпных избах ссыльные люди: бывшей протопоп Аввакум, распопа Лазарь, раздьякон Федка, бывшей старец Епифаний за караулом сотника московского Лариона Ярцева и московских стрелцов десятника Сенки Тимофеева с товарыщи».[125]

Упомянутый в Росписном списке бывший сторож Благовещенского собора Андрей Самойлов и Киприян Нагой были преданными учениками протопопа Аввакума. Первый был сослан в Пустозерск вместе с семьей и освобожден лишь 29 марта 1676 года, а второму 7 июля 1675 года за приверженность к проповеди старообрядчества отсекли голову.

В 1674 году по царскому указу в сопровождении московских стрельцов десятника Елистрата Терентьева «с товарыщи» в ссылку в Пустозерск был доставлен «колодник-еретик» поп Меркула из Ипатьевского монастыря.

Два года, с июня 1678-го по июль 1680-го, до перевода в ссылку на Мезень, в Окладникову слободу, провел в пустозерской ссылке знаменитый дипломат и культурный деятель того времени боярин Артамон Сергеевич Матвеев. Вместе с ним находился здесь в ссылке его сын Андрей — будущий сподвижник Петра I, видный государственный деятель и дипломат, который с 1691 по 1693 годы был двинским воеводой.

Отец и сын Матвеевы, находясь в ссылке в Пустозерске, под стражей стрельцов проживали в специально освобожденных для них избах пустозерских крестьян. К сожалению, дальнейшая судьба Артамона Матвеева сложилась трагически. После освобождения из мезенской ссылки в апреле 1682 года он возвратился в Москву и здесь 15 мая того же года погиб во время стрелецкого восстания.

В марте 1691 года из яренской ссылки в Пустозерск перевели выдающегося дипломата XVII столетия, бывшего начальника Посольского приказа, фаворита царевны Софьи князя Василия Васильевича Голицына и его сына Алексея вместе с женами и детьми. Но до Пустозерска они не добрались и были оставлены в ссылке на Мезени, в Кузнецовой слободе, откуда в 1694 году переведены в ссылку на Пинегу. 21 апреля 1714 года князь Василий Голицын скончался. Похоронен он в ограде Красногорского монастыря.

20 января 1680 года в Пустозерск доставили группу участников Соловецкого восстания в составе десяти человек во главе с Логинко Степановым. В списке ссыльных и заключенных Пустозерского острога, составленном 30 июля 1680 года в связи с передачей воеводства от Гаврилы Тухачевского Андрияну Хоненеву, значатся «Соловецкого монастыря тюремные сидельцы за караулом пустозерских стрельцов: Логинко Степанов, Игнашко Иванов, Митька Борисов, Данилко Терентьев — умре, Васька Иванов, пушкарь Климка Федоров, Тишка Малафеев, Федька Семенов, Петрушка Кузьмин, Федотка Микитин».[126] Большинство из них от перенесенных пыток и тюремных лишений вскоре умерли.

В списке есть и жена соузника Аввакума попа Лазаря Домника, которая жила в то время в Пустозерском остроге «в своем дворе». Она помогала мужу и его соузникам поддерживать связь между собой и их единомышленниками на воле, пересылая их послания с надежными и верными людьми. Как могла, заботилась об узниках, передавая им продукты, одежду, обувь и другое для них необходимое.

Среди ссыльных Пустозерского острога были и «Ондрюшка Олонец с сыном, да Стенька Мезенец с женою», которые жили «на подворье у пустозерских посадцих и у стрельцов».

Другие также названы не по фамилиям, а по названию тех мест, откуда они родом. Например, доподлинно известно, что Стенька Мезенец это не кто иной, как мезенец Стенька Волуев сын Степанов, Кузнецовой слободы зверобой-промышленник. История его появления в ссылке в Пустозерске такова.

Зимой 1676 года проживали на Мезени в ожидании отправки в Пустозерск ссыльные разинцы с семьями. Среди них был «самарец Пронька Говорухин з женою Федоркою да с сыном Алешкою, да с дочерью Дунькою». И здесь, на Мезени, в 1676 году в «мясоед перед масляной неделею… на Пронькина дочери Говорухина на девке Дуньке женился мезенец Стенька Волуев», Кузнецовой слободы зверобой-промышленник. В Великий пост тот Стенька Волуев сын Степанов, взяв у мезенского воеводы Мины Хомутова проезжую, «поехал з женою своею на низ по обещанию в Казани чудотворному образу и Казанским чудотворцам помолитце. Да и на Самаре хотел побывать для взятку тестя своего Проньки Говорухина долгов, что на ком довелось взять по крепостям».

Но в пути на заставе под Казанью 5 мая 1676 года Стеньку Волуева с женою задержали и под охраной стрельцов препроводили в Новгородский приказ, а оттуда по царскому указу в сопровождении стрельцов выслали на вечное жительство в Пустозерск. В 1682 году он значился среди стрельцов Пустозерского острога. Кто такой «Ондрюшка Олонец с сыном» и за что он был сослан в Пустозерск, неизвестно.

С 1676 по 1682 годы в Пустозерском остроге находились в ссылке участники восстания под руководством Степана Разина, в том числе «сотники царицынец Стенька Жулебин и самарец Васька Пастухов», а также самарцы «Алешка Тимофеев с товарищи восемь человек з женами и з детишками».[127]

Все они были определены в Пустозерском остроге в стрельцы, поэтому в списке ссыльных и заключенных острога, составленном 30 июля 1680 года, не значатся.

Пустозерский острог продолжал оставаться местом заключения и в XVIII веке. В первой его половине здесь находились в ссылке: князь Семен Щербатов, который проходил по делу царевича Алексея; князь Иван Григорьевич Долгорукий — за причастность к общему делу князей Долгоруких, пытавшихся ограничить власть императрицы Анны Иоанновны; лейб-гвардии Преображенского полка бомбардирской роты капитан Степан Мороз — «за некоторое воровство и непомерно бездельные слова»; бывший иеромонах Симеон, родом грек, задержанный в Москве «после беззаконного самозваннического бродяжничества по разным областям Польши», где выдавал себя за архиерея, архимандрита и митрополита, «сочинил многия лживыя грамоты… и напоследки, будучи в Риме, учинил присягу о признании папы наместником христовым свыше святейших патриархов…».[128]

Содержались также здесь в то время присланные с каторги бывший Сименовский поп Симеон Иосиф, солдат Федор Поздеев, пустозерец Мазинов Алексей (за побег с каторги), вахмистр Каргопольского полка Василий Журавский (за «некоторые важные» преступления, высланный по личному указу Екатерины II), прядильщик Яков Лобанов (за разные государственные «вины», высланный по указу Верховного тайного совета), солдат Архангелогородского полка Севастьян Самылов (за кражу холста и денег и за ложные показания), Иван Филатов сын Тимошин (за кражу и убийство, который вскоре, 12 марта 1730 года, по приговору суда за совершение преступления был казнен «отсечением головы»), Осип Осташов из Усть-Цилемской слободки (за волшебство), писарь Нарвского полка Никифор Ильин (за ложные доносы), прапорщик Архангелогородского полка Алексей Кощев (за изнасилование) и другие.[129]

По именному царскому указу в 1762 году из Петербурга в Архангельск, а в 1763 году из Архангельска в Пустозерский острог сослали иноземца Иоганна Фридриха Гарма, именуемого Яганом Армусом. В представлении Архангелогородской губернской канцелярии предписано содержать его так, «чтоб он не мог в воровство, ни в другие непотребства вступать, а паче, и вовсе куда к побегу учинить, определить в Пустозерскую роту в солдаты и производить ему жалованье и провиант на токмо ево, Армуса, по силе оново именного Ея Императорского величества указа оттуда в Петербург не возвращать». О дальнейшей судьбе иноземца неизвестно.[130]

Одним из последних узников Пустозерского острога был коллежский советник Сергей Алексеевич Пушкин. Но о нем и о другом родственнике Поэта — Алексее Петрове, старшем брате Абрама Петровича Ганнибала, наш рассказ впереди.

Ссыльный Пушкин

Пребывание в северной ссылке князя Василия Васильевича Голицына связано с судьбой Алексея Петрова. Он служил музыкантом-гобоистом в лейб-гвардии Преображенском полку. В мае 1694 года был среди лиц, сопровождавших царя в Архангельск. На Пинежском волоке, где в это время находился в ссылке князь Василий Васильевич Голицын, Алексея женили на дворовой девушке князя Авдотье. Очевидно, инициатором сватовства стал сам Петр I, который был горазд на такие затеи и любил свадебные увеселения.

По неизвестной нам причине Авдотья через несколько лет оказалась в Пустозерске. В январе 1716 года по указу царя Алексей Петров был отпущен «в Пустозерский острог на четыре месяца для свидания с женою своею», но в дороге, в бассейне реки Онеги, «напали на него воровские люди и платье с него, кафтан и комзол и штаны сняли… и его били смертным боем». Раздетого Алексея подобрал и привез в Каргополь архангельский мещанин Мартын Галкин. Здесь местный комендант Петр Касаткин приодел царева крестника и, снабдив необходимым на дорогу, отправил на подводе в Архангельск. Поведав архангельскому вице-губернатору Лодыженскому о случившемся, Алексей Петров вернулся в Петербург, где, явившись в Сенат, дал подробные показания об этом.[131]

В Государственном архиве Архангельской области хранится дело о пребывании в Пустозерском остроге и Сергея Алексеевича Пушкина.

Как известно, у жившего в конце XIV века Григория Пушки, давшего начало пушкинскому роду, было семь сыновей, из которых лишь двое (Александр и Константин) передали потомкам фамилию Пушкиных. Александр Сергеевич Пушкин был по линии Константина, а упомянутый выше Сергей Алексеевич — по линии Александра.

История, которая произошла с Сергеем Пушкиным, к сожалению, была чисто криминального характера. В феврале 1772 года братьев Михаила и Сергея Пушкиных, коллежского советника и капитана, задержали с клише для печатания фальшивых денег и признали виновными в попытке изготовления поддельных ассигнаций.

Братья признали свою вину. По закону за такие преступления полагалась смертная казнь. Но Екатерина II помиловала их и своим указом от 25 сентября 1772 года повелела, «лиша дворянства и чинов», сослать Михаила в Тобольск, а Сергея — в Пустозерск «на вечное поселение, как негодного и навсегда вредного человека в обществе». Этим же указом братья были лишены своих фамилий.

Отныне их надлежало именовать «бывшими Пушкиными». Спасло их от смертной казни, очевидно, то, что Михаил был близок к придворным кругам. Он участвовал в дворцовом перевороте в 1762 году, когда Екатерина низложила своего супруга Петра III и стала императрицей.

Характеристика, которой «удостоился» Сергей Пушкин в царском указе, дана ему, видимо, не только за то, что именно у него было изъято клише для изготовления фальшивых ассигнаций, но и по причине прежних прегрешений, уже известных в обществе. Дело в том, что еще в 1760 году генерал-адъютантом Иваном Ивановичем Шуваловым, фаворитом императрицы Елизаветы Петровны, Сергей Пушкин был отправлен в качестве курьера к Вольтеру. С ним послали материалы для второго тома «Истории Петра Великого» и деньги, предназначенные писателю.

Но, доехав до Вены, курьер не передал деньги по назначению, а промотал их и, оказавшись в Париже, был заключен в долговую тюрьму. Вызволить его оттуда помогло заступничество брата Михаила.

3 ноября 1772 года Сергея Пушкина доставили в Архангельск и по зимнему пути «за караулом» командированного из Архангельского гарнизона Ивана Рябова «с командой» отправили в Пустозерск. Прибыл он на Печору в начале января следующего года. Комиссару Пустозерского острога подпоручику Ореховцеву предписывалось за арестантом «накрепко смотреть дабы он, Сергей, бывшой Пушкин, как дерзкой и отважной человек, из Пустоозерска уйтить не мог» и «какого либа зла сделать не смог». Приказано было содержать его «за караулом всегда и во всякое время» и из дома никуда не выпускать, к нему никого не допускать, чернил и бумаги не давать.

Избу, где будет содержаться «бывшой» Пушкин, предлагалось укрепить решетками «да и трубу такую сделать, чтоб пролезти не смог, полы накрепко прибить гвоздями, чтобы ни единой половицы поднять не смог». Словом, требовалось жилье для узника сделать такое, «чтобы утечки никакого способа не осталось». Подпоручику Ореховцеву под страхом сурового наказания вменялось лично строго смотреть за караулом, чтобы «никаких послаблений не допускал и неукоснительно смотрел и наблюдал за ним».

Караульная команда состояла из сержантов, солдат Архангельского гарнизона и Мезенской штатной команды. Для предупреждения возможных контактов с узником состав караульной команды ежегодно менялся. Но подпоручик Ореховцев не оправдал возлагавшихся на него надежд и, «будучи уличенным в противозаконных поступках», в июне 1777 года был заменен капитаном Тимофеем Нелюбохтиным.[132]

Так как этот «бывшой Пушкин дерзкой и отважной человек» вынашивал план побега из Пустозерска и предпринимал к этому конкретные действия, то по секретному предписанию от 18 июня 1781 года его отправили из Пустозерска в Соловецкий монастырь. Монастырская тюрьма явилась последней обителью Сергея Алексеевича Пушкина. 24 декабря 1795 года он умер.

Что касается его брата Михаила, то тот скончался в Тобольске.

Небезынтересно отметить: отец упомянутых братьев Пушкиных — известный сановник и действительный камергер Алексей Михайлович Пушкин в 1743―1745 годах был архангельским губернатором. Мог ли предполагать Алексей Михайлович, что его сын Сергей здесь же, на Архангельском Севере, бесславно закончит свои дни?!

Есть все основания полагать, что Александр Сергеевич Пушкин, который весьма интересовался своей родословной, знал о злоключениях своих родственников.

Воинский гарнизон

Вплоть до средины XVII века в Пустозерске не было постоянного воинского гарнизона, а для охраны острога «от приходу воровской карачейской самояди и для караулов и посылок» там держали периодически заменяемый караул стрельцов из Холмогор. Они же несли сторожевую службу на острове Вайгач, где русское правительство в 1620 году установило заставу, чтобы не допустить проникновения иностранцев морским путем на Обско-Енисейский Север. Еще раньше, в XVI веке, они же несли сторожевую службу на острове Матвеев, где стояла застава, взимавшая пошлины с судов, идущих в Сибирь.

Позднее в Пустозерске учредили постоянную воинскую команду. Первый ее состав сформировали из стрельцов, набранных на Двине. В 1648 году «прибрано на Двине и послано в Пустоозерский острог стрелцов 50 человек з женами и з детьми».

Другой состав в эту команду набран на месте, в Пустозерске, из «вольных людей», а также из «пустозерской новокрещеной самояди и из ссыльных людей». Так, пустозерский воевода Григорий Неелов в своей отписке, отправленной царю в 1672 году, сообщает, что в Пустозерском остроге дополнительно «прибрано» 50 стрельцов из числа «вольных людей, да сверх того там же приверстано из новокрещеной самояди и из ссыльных людей 10 человек, а всего там стрелцов 110 человек». Из этой же отписки видно: «жалования дается им денежного по 3 рубли, хлеба по 9 чети ржи человеку на год».[133]

Позднее, в XVIII веке, хлебное жалованье военным служителям Пустозерского острога выдавалось из расчета «муки по две четверти, круп по осмой доли четверика» на одного человека на месяц. Четверик составлял восьмую часть четверти, и объем его в то время соответствовал 26,239 литра. В четверти заключалось 9,5 пуда пшеницы и 6 с четвертью — ржи.

Команду Пустозерского воинского гарнизона причислили к Архангелогородскому полку, и именовалась она восьмой ротой. Руководил гарнизоном офицер, как правило в звании капитана. Среди младших командиров в его подчинении находились унтер-офицеры и капралы. Был в Пустозерском воинском гарнизоне и барабанщик.

Из Крестоприводной книги Пустозерского уезда 1682 года мы узнаем, что в Пустозерске на посаде в то время проживали в числе «бывших стрельцы отставленный Васька Новокрещен, Ивашко Новокрещен». Их фамилии свидетельствуют о том, что это были пустозерские ненцы, обращенные в христианскую веру. В составе Пустозерского воинского гарнизона несли воинскую службу и находившиеся здесь ссыльные.

Известно также, что во втором десятилетии XVII века в Пустозерске в составе команды стрельцов, прикомандированных сюда из Холмогор для несения караульной службы, находился бывший пленный поляк Юрьевич, обращенный в православие под именем Трофима.

Как видим, по своему составу Пустозерский воинский гарнизон был своего рода штрафной ротой Архангелогородского полка. Поэтому не случайно пустозерским воеводам при вступлении в должность давался наказ строго следить за стрелецким гарнизоном, «чтобы стрельцы не воровали, посацким и уездным и приезжим торговым людям насильства никоторого не чинити». Очевидно, такие факты имели место.

Пустозерский воевода Григорий Неелов в своей челобитной, отправленной царю в 1670 году, сообщал, что московские стрельцы сотника Лариона Ярцева взломали амбар торговых людей, пинежан Ивана Маслова и Сидорки Васильева, и оттуда украли хлебные запасы и другие товары, всего на сто сорок рублей — сумма по тем временам немалая.

Они обкрадывали и своих братьев — пустозерских стрельцов. В той же челобитной воевода сообщает, что эти же московские стрельцы у пустозерского стрельца Игнашки Ершова из клети украли муку и одежду, а у другого местного стрельца Максимки Микифорова унесли икону в окладе, поставленную им на хранение в Введенской церкви. Из этого сообщения мы видим, что они осмеливались даже совершать кражи из пустозерских церковных храмов.[134]

Из переписки с царем пустозерского воеводы Ивана Неелова нам известно, что строительство крепости-острога согласно царской грамоте в Пустозерске на новом месте было начато лишь в 1665 году и продолжалось два года. Строили его пустозерские и ижемские крестьяне с участием стрельцов. А до этого, как сообщает об этом воевода, «острогу и тюрьмы в Пустозерске не было…».

Как известно, основная задача Пустозерского воинского гарнизона состояла в том, чтобы охранять острог «от приходу воровской карачейской самояди». Однако на рубеже XVII–XVIII вв. Пустозерская крепость не была готова к сколько-нибудь существенным оборонительным мероприятиям как по своей укрепленности, так и по вооруженности.

О состоянии ее военного снаряжения говорит Росписной список Пустозерского острога 1670 года при передаче его Иваном Саввиновичем Нееловым новому воеводе Григорию Михайловичу Неелову.

Согласно этому Росписному списку новому воеводе наряду с осторожными ключами были переданы «в остроге в анбаре 20 государевых пищалей ручных з жагры (ручки. — Н. О.) перепорчены и перержавели, к стрельбе негодны, да пищаль с замком, да в осыпном земляном погребе государевы зелейные казны 805 пуд с полпудом пороху, да 61 пуд свинцу».[135] Из этого документа видно, что Пустозерский острог был слабо вооружен, не имел на вооружении пушек, а располагал только пищалями, многие из которых к тому же не были пригодны к стрельбе.

Численность воинского гарнизона Пустозерского острога составляла, в основном, 110―120 человек. Правда, в отдельные годы, когда острогу угрожало нападение ненцев, численность гарнизона возрастала за счет стрельцов и солдат, прикомандированных из Холмогор и Архангельска. Большая часть гарнизона постоянно находилась в разъездах по служебным делам, так что одновременно в гарнизоне находилось лишь 40―50 человек.

Кроме караульной службы в остроге стрельцы, а позднее солдаты Пустозерского гарнизона несли караульно-сторожевую службу и на острове Вайгач. Они конвоировали арестованных, сопровождали ссыльных при переводе их из Пустозерска в другие места.

Так, например, при переводе ссыльного боярина Артамона Матвеева и его сына Андрея из Пустозерска в ссылку на Мезень в 1680 году их сопровождали двадцать стрельцов, которые в связи с этим находились в отъезде около трех месяцев.

Известно, что стрельцы из состава Пустозерского воинского гарнизона сопровождали пустозерских воевод и в их поездках по уезду. Воеводы ежегодно весной навещали Усть-Цилемскую и Ижемскую слободки в сопровождении двадцати стрельцов.

Участвовали стрельцы и в сборе дани с пустозерских и югорских ненцев, и в доставке «государевой ясачной казны» в Москву, в поимке и доставке в Пустозерский острог амонатов-заложников из ненцев, уклоняющихся от уплаты ясака; вместе с кречатьими помытчиками занимались отловом на Печоре ловчих птиц-кречетов и соколов для царской охоты и доставляли их в Архангельск и в Москву, сопровождали рудоискательные экспедиции.

Кроме того, стрельцы и солдаты Пустозерского воинского гарнизона участвовали в строительных работах: возводили острог на новом месте. Согласно приказу Генерального комиссариата, поступившему в Пустозерск из Архангелогородской губернской канцелярии 5 июля 1734 года, пустозерскому воеводе предлагалось заготовить силами солдат Пустозерского воинского гарнизона «сколько подлежит леса» для строительства в Пустозерске нового казенного магазина для «государевых хлебных припасов» взамен старых «провиантских анбаров», пришедших в негодность «за ветхостью».

В свободное от службы время стрельцы и солдаты Пустозерского воинского гарнизона занимались рыбной ловлей и охотой, и некоторые из них имели свои дворы в летних рыбопромысловых участках на нижней Печоре — жирах. Так, согласно Переписной книге Пустозерского уезда 1679 года имели свои дворы в жирах следующие стрельцы Пустозерского гарнизона: Алешка Лодьма — в Великой Виске, Тимошка Денисов — в Лабожской, Андрюшка Вшивков — в Верхнем Усть-Шару, Ермолка Герасимов — в Пойлове, Юшко Олухов — в Андеге, Бориско Макаров и Федька Шадра — в Голубковке, а Захарка Батманов имел три двора, из них один в Великой Виске и два в Конзере.

Кроме того, стрельцы и солдаты Пустозерского воинского гарнизона занимались заготовкой дров, вязанием сетей для продажи и выполняли другие работы по заказу. Согласно приходно-расходным книгам пустозерских церковных храмов в январе 1744 года куплены дрова для церковного отопления у солдат Ивана Батманова и Петра Попова по сажени, у Петра Олухова — три сажени по цене тридцать копеек за сажень и в декабре того же года у солдата Ивана Васильева — семь сажен по цене тридцать четыре копейки.

У капрала Григория Киприянова 2 ноября 1747 года для церковного отопления куплено дров четыре сажени, «за все уплочено рубль восемь копеек». В январе 1744 года у солдата Федора Пезы куплено «для церковных надобностей три перемета, один летний для красного промыслу по цене 25 копеек за перемет».

У барабанщика Григория Фокина 7 июля 1755 года для этих же целей «куплено нового перемета рыбново тридцать сажен ценою тридцать семь копеек». В декабре 1742 года солдату Козьме Батманову за изготовление двух скамей для Введенской церкви уплачено 6 копеек.

Солдату Андрею Пезе в марте 1743 года за изготовление железных прутьев с заклепками для Введенской церкви уплачено 1 рубль 38 копеек и ему же в декабре того же года за изготовление защелки к дверям этой же церкви уплачено пять копеек.[136]

Занимались солдаты Пустозерского гарнизона и торговлей вином. Согласно приходно-расходной книге Введенской церкви за 1764 год в мае того года «куплено у солдата Ивана Ильина Шабарина вина церковного одно ведро три осмины, цены дано 4 рубли 32 копейки».

Отдельные солдаты Пустозерского гарнизона были довольно состоятельными людьми и имели своих оленей. Так, в ноябре 1763 года солдат Иван Батманов сын Емельянов купил у Введенской церкви двадцать три оленя, быков и важенок, за что уплатил 14 рублей 95 копеек. Олени эти были положены в церковь «бывшею Петра Баракова женою Агафьей Ивановой дочерью в поминовение ее мужа».[137]

Воинский гарнизон в Пустозерске упразднили в 1780 году в связи с переводом его в город Мезень. Весной того же года вместе с семьями отбыли на судах в Мезень и 120 солдат.

Книжная культура

Пустозерск сыграл значительную роль в распространении книжной культуры и грамотности в Печорском крае. Этому во многом способствовали находившиеся здесь в ссылке и в заточении вожди старообрядчества во главе с протопопом Аввакумом и другие видные деятели России XVII–XVIII веков.

Вожди старообрядчества: протопоп Аввакум, поп Лазарь, дьякон Федор и соловецкий инок Епифаний, объединенные общей целью борьбы за сохранение старой веры, сумели в условиях тюремного заключения создать сплоченный писательский коллектив. Он стал с точки зрения количества и качества созданной ими здесь литературной и книжной продукции (за период с 1668 по 1682 годы) самым плодотворным в России в тот период.

Автограф протопопа Аввакума. Пустозерский сборник. 1675. ИРЛИ. Древлехранилище (Санкт-Петербург)

Пустозерцы помогали узникам прятать произведения вождей старообрядчества и тайно переправлять на волю, а отдельные из них переписывали и в копиях распространяли среди населения края. Некоторые сочинения тут же, в Пустозерске, составлялись в книги и переплетались иноком Епифанием. Все это делалось не без помощи местных жителей, которые поставляли необходимые материалы для переплета книг.

Распространению книжной культуры во многом способствовали и такие ссыльные Пустозерского острога, как боярин Артамон Матвеев, князь Семен Щербатов, князь Иван Долгорукий и многие другие.

Знаменитый дипломат и культурный деятель России XVII века Артамон Сергеевич Матвеев был человеком большой эрудиции и разносторонних интересов. Он обладал обширной библиотекой, в которой было немало рукописных и старопечатных книг, в том числе богословских. Часть из них Матвеев взял с собой в ссылку и за их чтением коротал длинные северные вечера. С этими книгами, безусловно, познакомились и многие пустозерцы, которые общались с Матвеевым.

Рукописные и старопечатные книги местные жители приобретали у ссыльных на съестные припасы, одежду и обувь.

Проводниками книжной культуры на Печоре были воеводы, служилые и торговые люди.

Старинными памятниками письменности богат был архив Пустозерской воеводской канцелярии. Здесь кроме различных государственных грамот, актов и других документов хранились также «книги печатные». Но, к сожалению, большая часть архива впоследствии погибла.

Старопечатные, а также рукописные книги можно было найти почти в каждом доме пустозерцев, к владельцам книг все жители относились с большим уважением и почтением.

В «Записках о Пустозерске», опубликованных в «Архангельских епархиальных ведомостях» (№ 12 за 1891 год), священник Иван Зуев пишет, что пустозерцы питают особое пристрастие к этим книгам и передают их «с величайшим благоговением из рода в род».

Своими рукописными и старопечатными книгами пустозерцы в значительной степени пополнили личные библиотеки жителей Усть-Цильмы и других печорских поселений, а также старообрядческих скитов. Эти книги впоследствии составили основную часть Печорского рукописного собрания Древлехранилища Института русской литературы (Пушкинского дома) в Санкт-Петербурге. Хранилище создано трудами замечательного ученого-археографа, собирателя и исследователя Печорского рукописного наследия, доктора филологических наук Владимира Ивановича Малышева. Обширные рукописные находки, обнаруженные Владимиром Ивановичем на Печоре, дали ему основание сделать вывод о существовании самобытной печорской книжной культуры, начало которой, безусловно, положено в древнем Пустозерске.

Немало старинных книг находилось в библиотеках пустозерских церквей. Так, в Введенской церкви хранился большой старопечатный фолиант тетракниги XVI века, заключавший в себе Евангелие четырех евангелистов — Марка, Матфея, Луки и Иоанна. Оно было в прочном, деревянном, покрытом бархатом переплете. Книга подарена церкви в 1578 году владыкой Вологодским и Великопермским сыном боярским Данилой Васильевичем сыном Брянковым. Она была знакома пустозерцам как напрестольное Евангелие и выносилась для чтения и целования прихожанам при разрешении возникавших между ними споров. Напечатана в городе Вильно. Ее подготовил и издал известный тогда русский типограф Петр Тимофеевич Мтиславец, сподвижник первого русского первопечатника Ивана Федорова.

Любопытно отметить: уже через три года после издания книга появилась в Пустозерске, проделав долгий и тяжелый по тем временам путь от Литвы до берегов Печоры. Ныне она хранится в отделе старой и редкой книги Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге.

Кроме дарственной надписи на книге имеется и другая интересная надпись, сделанная в XVI веке неизвестным пустозерцем. Она гласит: «не подабает книги церковные марать, за то надобно у таковых уши драть». Когда и при каких обстоятельствах книгу вывезли из Пустозерска, теперь, очевидно, установить вряд ли удастся.

В ризнице Преображенской церкви хранилось напрестольное Евангелие, также отпечатанное в 1575 году в Вильно Петром Мтиславцем. Евангелие подарено церкви ссыльным князем Семеном Щербатовым в 1727 году, о чем свидетельствует надпись, сделанная им на последней странице книги.

В этой же церкви находилось еще одно напрестольное Евангелие в твердом, покрытом фиолетовым бархатом переплете, присланное сюда боярином Иваном Павловичем Лошаковым. На одном из первых листов Евангелия имелась следующая надпись, выполненная самим вкладчиком: «1664 года апреля в 11 день послал сию священную книгу в Пустозерский осторог Иван Павлов сын Лошаков с Пустозерцы с Феофаном Яковлевым сыном Хатанзейским да с Андреем Александровым сыном нашим Кумовым».[138]

Пустозерские церкви служили центром распространения грамотности не только среди своих прихожан. Сюда приезжали обучаться и из других мест. Так, в январе 1766 года в Пустозерское духовное правление для обучения российской грамоте из Ущельской слободки на Мезени были отправлены сын «священника Фоки и сын дьячка Петра» Истомины.[139]

Большой знаток Печорского края ссыльный врач Сергей Васильевич Мартынов писал, что население Печорского края «имеет большое стремление к грамотности». Самой грамоте, помимо школ, население обучается или «самоучкой, или у стариков — начетников и старых девиц… Число грамотных, если опять сравнить Печорский край с глухими местностями России, надо признать довольно значительным».

Он также отмечает, что печорцы проявляют интерес не только к духовной и светской литературе. «Церковные книги, и особенно старинные, можно найти во всяком доме, а у зажиточных людей их бывает, обыкновенно, очень много».[140]

Все это в полной мере относится к пустозерцам.

Ломоносов и Печорский край

Как известно, Михаил Васильевич Ломоносов родился в семье зажиточного крестьянина Куростровской волости Двинского уезда Василия Дорофеевича Ломоносова, который был опытным мореходом, занимался рыбным и зверобойным промыслом в Белом, Баренцевом морях и на Мурмане. Сохранившиеся исторические источники свидетельствуют: на его долю приходилось до 20―25 процентов рыбы, вылавливаемой всеми промышленниками Куростровской волости.

На своем «новоманерном» гукоре «Чайка» Василий Дорофеевич бывал даже у островов Новая Земля, Долгий, Матвеев, Вайгач и в Югорском Шаре. Там он занимался опасным и рискованным морским зверобойным промыслом — добычей морского зверя (моржей) «в довольно большом количестве».

Михайло Ломоносов с десяти лет приобщился к морю, нередко сопровождал отца в трудных и опасных морских плаваниях, под его руководством познавал и осваивал морские промыслы и практику северного мореходства.

Земляки Ломоносова — куростровцы с древних времен занимались поимкой кречетов и соколов для царской охоты. Артель «кречатьих помытчиков» составляла в Куростровской волости целую деревню, которая называлась Кречатинской. Ныне это деревня Малое Полесье.

В поисках редких ловчих птиц «кречатьи помытчики» устремлялись в глухие места по Мурманскому и Терскому берегу, на Канинском Носу и Печорской стороне. На Печоре, как нам известно, ловлю кречетов и соколов производили с участием солдат военной команды Пустозерского острога и оттуда с их участием пойманных птиц доставляли в Архангельск и Москву. Безусловно, Ломоносов был знаком с этим промыслом своих земляков и, наверное, не раз встречался с «кречатьими помытчиками».

Земляки Ломоносова занимались и старинным косторезным промыслом. Наибольшее распространение он получил с начала XVII века. В Курострове им занимались соседи и родственники Ломоносова, друзья его детства — Шубные, Дудины, Верещагины. В молодости резал кость и Федот Иванович Шубин, пока не ушел, по примеру Ломоносова, в 1759 году учиться в Петербург. Потомственными косторезами были члены семьи сестры Ломоносова Марии: ее муж Евсей Головин, зять Федор Яковлевич Лопаткин, внук Иван Федорович Лопаткин, получивший в 1827 году серебряную медаль за свои работы.

Они воспитали немало учеников, работавших мастерами-косторезами на протяжении всего XIX века.

Материалом для косторезного промысла служил привозимый поморами-промышленниками «рыбий зуб» — моржовый клык, а также мамонтовая кость, которую находили местные жители в Печорской тундре и продавали на торговых ярмарках в Мезени, Пинеге, Холмогорах и Архангельске.

Так, 8 октября 1757 года Академическая канцелярия, рассмотрев, что «Архангелогородской губернии Двинского уезда Куростровской волости крестьянин Осип Христофоров сын Дудин объявил в канцелярии кость кривую, названную им мамонтовою, в которой весу 23 фунта с небольшим, и оную он купил в Мезени в 1756 году генваре месяце, привезенную из Пустозерска Самоятцами и требует за каждый фунт по рублю», определила: «…для великой куриозности кривизны ее купить в Кунсткамеру и деньги ему по объявлению ево за каждый фунт по рублю, итого 23 рубля выдать из книжной лавки».[141]

О находках мамонтовой кости в окрестностях Пустозерска М. В. Ломоносов вспоминает в своей книге «Первые основания металлургии, или рудных дел». Здесь же он упоминает о янтаре, выбрасываемом морем «в Чайской губе».[142]

Василий Дорофеевич на своем гукоре «Чайка», кроме морских промыслов, занимался перевозкой кладей и товаров, «из найму возил разные запасы казенные и частных людей от города Архангельского в Пустозерск, Соловецкий монастырь, Колу, Кильдин, по берегам Лапландии, Самояди и на реку Мезень».[143]

В одиннадцатой Книге записей архангелогородских привальных и отвальных и других сборов за 1734 год сохранилась запись следующего содержания: «17 июня. Двинского уезду, Куростровской волости у Василия Ломоносова с нагруженного с провиантом новоманерного гукора, который в отпуск в Пустозерский острог — отвальных двадцать пять копеек, на расход полкопейки, итого взято — 25 1/2».[144]

Отец Ломоносова, как свидетельствуют архивные документы, во время перевозки чужих грузов «прихватывал на свой вместительный гукор соль, муку и другие припасы для продажи на промыслах». В этих плаваниях Михайло Ломоносов сопровождал отца и помогал ему в торговых делах. В таможенных книгах Архангельской таможни за 1725 год обнаружено четырнадцать автографов юного Михайлы, где он «свою руку приложил» за отца и неграмотных промышленников-поморов по их просьбе при совершении ими сделок и уплате пошлины.[145]

Василий Дорофеевич выполнял и различные торговые поручения. Так, 2 июля 1737 года казначей Холмогорского архиерейского дома от имени архиепископа Архангельского и Холмогорского Арона с его именным указом отправил в Пустозерский острог «с куростровцем Василием Ломоносовым казенные деньги на двести рублев». Ему надлежало совместно со священниками Общевведенской церкви Петром и Леонтием купить «про домовой его, преосвященного архиепископа, обиход рыбы семги самой доброй, и не лежалой, надлежащею ценою, без передачи по свидетельству. А купя ту рыбу, прислать в дом преосвященного архиепископа с оным Ломоносовым на домовом его преосвященства имеющемся в Пустозерском остроге корабле».

Василий Дорофеевич прибыл с пакетом в Пустозерск в «Тельвисочную деревню» 14 августа. Однако упомянутых священников он на месте не застал. В то время они ездили по деревням крестить детей.

Ломоносов был человеком крутого нрава, ждать не привык. Сдав пакет с указом архиепископа, он на своем гукоре «Чайка» спустился вниз по Печоре до Болванской губы, где закупил у местных жителей непосредственно на тонях семги и отплыл обратно в Архангельск. Приехавшие в Болванскую губу священники Петр и Леонтий уже не застали его.[146]

В трудных морских походах юный Михайло Ломоносов закалился физически и обогатил свой ум множеством разнообразных впечатлений и наблюдений. Он встречался с сильными и смелыми людьми, с бесстрашными мореходами-промышленниками, со зверобоями, рыбаками и местным населением Поморья, в том числе Печорского края.

Будучи уже ученым-энциклопедистом, Михаил Васильевич посвятил изучению полярных стран, проблемам освоения Севера и арктического мореплавания более двадцати лет, написал об этом многие научные труды. В своих работах он часто опирался на личные наблюдения и познания, приобретенные во время плаваний по морям Русского Севера.

Исторической задачей для России Михаил Васильевич Ломоносов считал освоение Северного морского пути. С этим он связывал не только возможность подъема производительных сил, но и превращение России в могучую морскую державу. В своем классическом труде «Краткое описание разных путешествий по Северным морям и показания возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию» (1763 год) он писал, что, когда «желаемый путь по Северному океану на восток откроется, тогда свободно будет укрепить и распространить российское могущество на востоке, совокупляя с морским ходом сухой путь по Сибири и на берега Тихого океана». Великий помор верил: Россия со временем не только сравнится с другими морскими державами, но и превзойдет их.[147]

Неудачным походом англичан и голландцев, искавших морские пути на восток в XVI–XVII вв., Ломоносов противопоставил успехи арктического мореплавания, достигнутые русскими промышленными людьми. Он с законной гордостью отмечал: «Из сих трудных к норд-осту морских походов явствует, что Россияне далече в оный край на промыслы ходили уже действительно близ двухсот лет…»

В то же время Михаил Васильевич подчеркивает: в этом предприятии «поморские жители с Двины и из других мест, что около Белого моря, главное имеют участие… Остается объявить о прочих берегах Сибирского океана от Вайгача до Ленского устья, кои по большей части промышленниками обойдены издавна…»[148]

Как известно, Пустозерск служил отправным пунктом многих этих арктических плаваний, которые в большинстве своем проходили с участием пустозерцев.

Так, мезенец Исай Игнатьев и пустозерец Семен Алексеев во главе группы промышленников летом 1646 года пытались отыскать морской путь к востоку от Колымы, но из-за тяжелых ледовых условий смогли доплыть только до Чаунской губы. Здесь они встретились с местным населением, «называемым чухчами», и провели с ним выгодную меновую торговлю. Так мир впервые узнал о существовании Чукотки, чукчей и Чаунской губы.[149]

Многие страницы своего труда «Краткое описание …» Ломоносов посвящает Великой северной экспедиции (1733―1743 гг.). Тщательно изучив имеющиеся материалы всех отрядов этой экспедиции, он заключает, что после их трудов «сомнения о море всю Сибирь окружающем, не останется».[150]

Более подробный рассказ об этом отряде Великой северной экспедиции у нас впереди.

Велика заслуга Михаила Васильевича Ломоносова в развитии русской географии. По его предложению Российской академией наук была организована подготовка к изданию нового, более полного Российского атласа взамен Атласа, выпущенного Академией наук в 1745 году. С этой целью он запроектировал организацию четырех специальных экспедиций для сбора географических сведений о России. Маршруты их на северо-восток России планировалось провести по Печорскому краю через Пустозерск.

С целью сбора географических сведений о России помимо проектов экспедиций Ломоносов разработал специальную анкету. Она включала 30 вопросов о природе, населении и хозяйстве. Академия наук разослала ее во многие города и населенные пункты России. В период с 1760 по 1766 годы «рапорта» — ответы на составленную Михаилом Васильевичем Ломоносовым анкету поступили из 432 городов, в том числе из таких дальних северных, как Пустозерск, Мезень, Кола, Архангельск.

Из-за «недоброхотов наук Российских», которые выступали против Ломоносова, в Академии всеми способами срывали задуманные им экспедиции, хотя важность их была неоспорима. Экспедиции при жизни Михаила Васильевича Ломоносова не состоялись.

Но работа, проведенная великим помором, не пропала даром. В соответствии с его предложениями в 1768 году Академией наук все же были сформированы экспедиции по обследованию России. Они получили название «оренбургских» и «астраханских». Их возглавили такие известные исследователи, как Иван Иванович Лепехин, Петр Симон Паллас.

Позднее, в первой половине XIX века, комплексное географическое обследование России в плане, предложенном Михаилом Васильевичем Ломоносовым, было продолжено.

Как мы уже отмечали, Ломоносов много сил и труда отдал изучению полярных стран, проблемам Севера и арктического мореплавания. Тщательно обобщив огромный материал по истории плавания в Арктике и «разных мореплаваний, предпринятых для сыскания проходу в Ост-Индию Западно-Северными морями», Михаил Васильевич в своем труде «Краткое описание…» сделал вывод о возможности прохода Северным Ледовитым океаном на восток северо-восточным путем, дал научное обоснование возможности такого плавания и изложил план организации полярной экспедиции на поиски северо-восточного морского прохода, чтобы «умножить Российское могущество на востоке».

И такая экспедиция по инициативе Ломоносова была организована. Он лично принимал активное участие в подготовке и снаряжении ее. Заботился об оснащении судов необходимым оборудованием и обеспечении участников экспедиции продовольствием. По его предложению кормщиками на суда экспедиции назначили способнейших к северному мореплаванию поморов, много раз бывавших в арктических походах. Ломоносов знал их лично.

Первое плавание судов этой экспедиции под командованием Василия Яковлевича Чичагова началось в мае 1767 года, когда великого помора уже не было в живых. Во время двух походов (в 1767 и в 1768 годах) участники экспедиции провели большие научные изыскания.

Их результаты явились крупным вкладом в отечественную науку, они «способствовали проникновению человека в высокие широты Арктики и обеспечили изучение их для последующих поколений исследователей».

В том, что Северный морской путь ныне стал постоянно действующей арктической магистралью, безмерно велика заслуга нашего великого помора-академика Михаила Васильевича Ломоносова и русских поморов-промышленников, положивших начало плаванию в этих широтах еще в XVI веке.

М. В. Ломоносов предсказывал, что открытие Северного морского пути явится решающим условием освоения Севера и что «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном».[151] В своем труде «Первые основания металлургии, или рудных дел» (1763) Ломоносов писал: «По многим доказательствам заключаю, что в северных земных недрах просторно и богато царствует натура».[152]

Это предвидение великого ученого полностью оправдалось. Ныне на Севере нашей страны, в том числе в Архангельской области, открыты богатейшие месторождения важнейших полезных ископаемых. Это прежде всего нефть и газ на территории Ненецкого автономного округа, в Тимано-Печорской провинции и на морском шельфе Баренцева моря, а также алмазы на территории Приморского и Мезенского районов, месторождению которых присвоено имя Михаила Ломоносова. Северяне на практике осуществляют заповедь великого ученого-помора: «Везде исследуйте всечасно, что есть велико и прекрасно, чего еще не видел свет!»

Пустозерские зимовки

Как известно, русские поморы-промышленники с Двины, Пинеги и Мезени еще в первой половине XVI века ходили на Обь и Енисей «морем-окианом, мимо Пустозерский острог» и продолжали ходить этим путем до 1620 года, пока он не был закрыт властями из-за угрозы проникновения иностранцев на Обско-Енисейский Север.

При обходе полуострова Ямал путь на восток часто преграждали льды, поэтому поморы предпочитали переправляться через этот полуостров по волоку, который находился между рекой Мутной, впадающей в Карскую губу, и рекой Зеленой, впадающей в Обскую губу. Так можно было попасть из Архангельска и Мезени в Обскую губу за одно лето. При обходе же полуострова Ямал морем промышленникам чаще всего приходилось затрачивать два лета. Промежуточным пунктом в подобных плаваниях, как правило, служил Пустозерск.

Поморы говорили, что за лето дойти морем до Оби трудно. В «одно лето» дойдешь только до Печоры. Можно бы и дальше пройти, до Ямала, но там зимовать негде. Зимовать удобно на Печоре, в городе Пустозерске. А на другое лето уже идти и до Оби.

Это подтверждается многими фактами. В июле 1601 года группа промышленных и торговых людей во главе с пинежским помором-промышленником Львом Ивановичем Шубиным (Плеханом) на четырех кочах с экипажем в сорок человек отправилась из Холмогор на реку Таз. Дойдя до Печоры, она остановилась на зимовку в Пустозерске и только в следующую навигацию достигла цели.[153]

Проживавший в 1611 году в Пустозерске английский торговый агент Джосиас Логан в письме в Лондон английскому историографу Ричарду Гаклюйту сообщал, что в конце июля 1611 года в Пустозерск примерно на тридцати кочах приплыли торговые и промышленные люди из Устюга, Холмогор, Пинеги и Мезени. Они везли в Мангазею ржаную и овсяную муку, толокно, масло, сало, соль, кожу, сукно и другие товары.

Но из-за сильного встречного ветра и приближающейся зимы решили суда и товары оставить в Пустозерске, а сами на малых лодках по Печоре и Цильме через Пезский волок вернулись домой до следующей навигации.[154]

В начале тридцатых годов XVIII века Российская академия наук организовала Великую северную экспедицию. По своим масштабам и задачам это было огромное по тем временам предприятие. Было создано пять самостоятельных отрядов.

Им предстояло на нескольких судах обследовать и описать северо-восточный морской путь по Северному Ледовитому океану от устья Печоры до пролива, разделяющего Азию и Америку. Двинско-Обскому отряду экспедиции, командование которым поручили лейтенантам Степану Воиновичу Муравьеву и Михаилу Степановичу Павлову, хорошо знавшим науку мореплавания, предстояло обследовать морской путь от Архангельска до Оби.

Для этого в 1733 году на верфях Архангельска заложили два морских коча — «Экспедицион» и «Обь». Постройку закончили весной 1734 года. Размеры их были сравнительно невелики. Длина составляла 16 метров, ширина — 4,3 и осадка — 2,4 метра.

4 июля 1734 года оба коча под командованием Муравьева и Павлова вышли из Архангельска в море, на одном из них было 25 человек, на другом — 26. Команды подобрались из матросов и бывалых людей. Среди них — четыре кормщика из мезенских поморов-промышленников: Нагибин Иван, Рогачев Давид, Шняров (Чуркин) Андрей и Южин Михаил, которые не раз управляли кочами, ходившими на промысел по северным морям.

Войдя в пролив Югорский Шар, участники экспедиции сделали остановку на острове Вайгач и произвели обследование его берегов. После чего продолжили плавание на восток и в конце августа достигли полуострова Ямал.

Но из-за позднего времени и встретившихся на пути непроходимых льдов пройти дальше не смогли. Не найдя на Ямале подходящего места для зимовки, Муравьев и Павлов повернули кочи к устью Печоры и 4 сентября остановились у деревни Куя, расположенной в пятидесяти верстах от Пустозерска. Оставив здесь свои суда, участники экспедиции выехали на зимовку в Пустозерск.

В навигацию 1735 года Двинско-Обский отряд под командованием Муравьева и Павлова вновь продолжил свое плавание на восток. 25 июня кочи экспедиции покинули Кую и 15 июля достигли Югорского Шара. Отсюда они вышли в Карское море, но, встретив здесь сплошные льды, вновь были вынуждены вернуться на зимовку в Пустозерск. В итоге двухлетних исследований удалось обследовать и описать берега острова Вайгач, часть побережья Карского моря и довольно значительную часть полуострова Ямал.[155]

Вернувшись в Пустозерск, Муравьев и Павлов стали готовиться к новому плаванию. Однако продолжить экспедицию и завершить начатые исследования им было уже не суждено, так как в марте 1736 года их арестовали. Начальником Двинско-Обского отряда экспедиции был назначен лейтенант Степан Гаврилович Малыгин, который прибыл в Пустозерск 1 мая 1736 года. Приняв командование отрядом и укомплектовав команду опытными поморами, 27 мая на потрепанном коче «Экспедицион» он вышел в море. Но в устье Печоры коч застрял во льдах, дал сильную течь. Участникам экспедиции с большим трудом удалось спасти большую часть груза. Вернувшись в Пустозерск, они немедленно приступили к ремонту второго коча — «Оби». Через три недели «Обь» была готова к плаванию и под командованием Малыгина вышла в море, взяв курс на Вайгач.

3 августа, когда «Обь» находилась у острова Долгий, туда подошли из Архангельска боты «Первый» и «Второй» под командованием лейтенантов Алексея Ивановича Скуратова и Ивана Владимировича Сухотина. У острова Вайгач, где суда отряда стали на якорь, Малыгин перешел на бот «Первый», а Скуратов — на «Второй». Лейтенант Сухотин, приняв командование кочем «Обь», получил команду отогнать это судно в Архангельск в связи с тем, что оно дало сильную течь.

На этот раз состав команды судов составлял 50 человек: 26 — на боте «Первый» и 24 — на боте «Второй». В составе команд судов находились опытные поморы-промышленники, в том числе кормщики мезенцы Дмитрий Брагин, Дмитрий Протопопов, Федор Рогачев и Афанасий Юшков, имевшие большой опыт плавания в арктических морях и знавшие условия плавания на восток «далее Вайгача».

В результате длительных маневров среди льдов в Карском море суда 17 сентября с большим трудом достигли устья реки Кары. На сей раз Малыгин решил не возвращаться на Печору, а устроить зимовку на берегу Кары, в шестидесяти верстах от ее устья. На этот случай на боты экспедиции еще в Архангельске погрузили доски и бревна, из которых и были построены избушки для зимовки мореплавателей.

Когда экспедиция снаряжалась в Архангельске, поморы посоветовали взять с собой невод. Теперь он очень пригодился. Погода позволяла, и люди охотно принялись ловить рыбу, чтобы запастись кормом на зиму.

«Для подарков кочующим инородцам» экспедицию снабдили «самыми разнообразными товарами — от ножей и топоров до разноцветных бус». В обмен на них Малыгину удалось у кочевавших в окрестностях Кары ненцев получить оленье мясо и меховую одежду для отряда.

6 ноября к месту зимовки явился отряд геодезиста Василия Селифонтова, который еще весной в сопровождении опытных проводников-пустозерцев отправили из Пустозерска на оленях для изучения берегов Ямала. Он описал побережье полуострова, установил геодезические знаки, исследовал устья рек, впадающих в Обскую губу и Карское море, и выполнил ряд других работ. Его наблюдения оказались неоценимыми для отряда Малыгина.

Чтобы избавить людей от тяжелой зимовки на берегу Кары, Малыгин оставил для охраны ботов десять человек вместе со штурманом и подлекарем, а сам вместе с остальными членами команды на нанятых им оленях в сопровождении проводников-ненцев выехал на зимовку в Обдорск.

На следующий год ранней весной, когда реки и болота еще были скованы льдом, Малыгин и Скуратов вернулись к устью Кары.

В конце июня, как только позволила ледовая обстановка, они вышли в море. Обогнув Ямал, 11 сентября 1737 года суда оказались в свободной ото льдов Обской губе и, поднявшись вверх по Оби, 1 октября подошли к Березову.[156]

Цель, поставленная перед Двинско-Обским отрядом Великой северной экспедиции, была достигнута. Это стало возможным во многом благодаря тому, что команда состояла из опытных поморов-промышленников, равно как и помощи, оказанной отряду жителями Пустозерского уезда, от которых участники экспедиции получили много данных о природе Печорского края и условиях плавания на восток.

Несмотря на несовершенство инструментов, которыми была оснащена экспедиция, описи, составленные ее участниками, в продолжение многих лет служили единственным источником сведений о морском пути из Архангельска к устью Оби. И недаром через 90 лет известный русский мореплаватель Федор Петрович Литке, сам четырежды ходивший к берегам Новой Земли, писал о лейтенантах Муравьеве, Павлове, Малыгине и Скуратове: «Многие подробности о глубинах, грунтах и течениях можно получить только из их журналов».

Пахтусов на Печоре

Добрую память оставил о себе известный исследователь Новой Земли, замечательный русский гидрограф Петр Кузьмич Пахтусов (1800―1835).

В 1821―1826 годах Петр Кузьмич, будучи штурманским помощником, участвовал в описях нижней Печоры и берегов Баренцева моря от Вайгача до Канина Носа под началом известных исследователей Севера Ивана Никифоровича Иванова и Ильи Автономовича Бережных.

Известный исследователь Печорского края Василий Николаевич Латкин, посетивший Пустозерск в августе 1843 года, писал: «Здесь еще помнят экспедицию Пахтусова и хвалят его за благонравие, трудолюбие и доброту».[157] Петр Кузьмич провел там четыре лета.

При проведении работ по обследованию нижней Печоры и берегов Баренцева моря Иван Никифорович Иванов, Илья Автономович Бережных и Петр Кузьмич Пахтусов постоянно пользовались услугами пустозерцев и кочевавших в этих местах ненцев, которые предоставляли жилье, давали продовольствие, лодки, оленей и нередко непосредственно сами участвовали в работах.

Пустозерские промышленники были большими знатоками побережья Баренцева моря и прибрежных островов и своими советами оказывали большую помощь участникам экспедиции.

Встречаясь с ними, Пахтусов не раз слышал рассказы местных жителей о промыслах на Новой Земле и задался целью обследовать этот архипелаг, значительная часть берегов которого не была нанесена на карту.

Промышленники свидетельствовали о том, что Карское море бывает чистым ото льдов. Следовательно, заключил Петр Кузьмич, можно пройти по нему вдоль восточного берега Новой Земли и обогнуть ее северную оконечность.

12 октября 1829 года Пахтусов отправил в Гидрографическое депо свой проект «О снаряжении экспедиции для описи восточных берегов Новой Земли». Он предлагал построить в Усть-Цильме или в Архангельске карбас наподобие тех, которые используют местные промышленники для морских промыслов. В состав экспедиции, по мнению Пахтусова, кроме помощника должны входить десять промышленников, которых необходимо нанять в Пустозерске, так как они лучше матросов знают условия плавания среди льдов.

Еще раньше, в 1826 году, Илья Автономович Бережных, поручик корпуса флотских штурманов, представил в Гидрографическое депо проект экспедиции для описи восточного берега Новой Земли. Гидрографическое депо, рассмотрев оба проекта, нашло, что проект Пахтусова заслуживает большего внимания. Однако к его реализации приступили не сразу.

Проживавший в то время в Архангельске советник Северного округа корабельных лесов Павел Иванович Клоков годом раньше Пахтусова составил проект возобновления старинного морского пути из Архангельска через Карское море к сибирским рекам, но в силу занятости служебными делами и по другим причинам возможности осуществить его не имел.

В 1827―1831 годах Пахтусов был штурманом в составе Беломорской экспедиции, которая занималась описью берегов Белого моря. Руководил походом ученый-гидрограф Михаил Францевич Рейнеке. Он рекомендовал Петра Кузьмича как «человека основательно готового переносить трудности». Клоков решился дать ход своему проекту.

Главное внимание Северная экспедиция намеревалась обратить на исследование «как берегов Новой Земли, так и Карского моря и открытие удобного пути к реке Енисей». В апреле 1832 года началась активная подготовка к экспедиции. Ее было решено осуществить двумя отрядами.

Начальником Новоземельского отряда назначили Пахтусова, его помощником — кондуктора Корпуса флотских штурманов Крапивина. Во главе Енисейского отряда стал лейтенант Кротов, а его помощником — подпоручик Корпуса флотских штурманов Казаков.

Сразу же приступили к постройке кораблей для экспедиции. Один из них, шхуна «Енисей», строился на верфи архангельского купца Амосова, а второй — одномачтовый карбас «Новая Земля» — на верфи архангельского купца Вильгельма Брандта. «Новая Земля» относилась к типу карбасов, используемых пустозерскими промышленниками для дальних плаваний во льдах.

Она имела в длину немногим более двенадцати метров, а ширину — около четырех метров. В корме и носу из легких переборок сделали небольшие каюты для команды и хранения провизии. Чертеж карбаса составил Пахтусов при участии известного архангельского корабельного мастера Ершова.

Петр Кузьмич сам укомплектовал команду. В нее вошли восемь опытных поморов-промышленников Архангельского, Мезенского и Холмогорского уездов. В состав был включен пустозерский промышленник Егор Хаймин.[158]

На карбасе «Новая Земля» отряд под командованием Пахтусова вышел из Архангельска в море вечером 1 августа 1832 года. Через несколько часов вслед за ним на шхуне «Енисей» отправился отряд под командованием лейтенанта Кротова.

Пахтусову предписывалось следовать к северной оконечности острова Колгуев, отсюда направиться к южным берегам Новой Земли, пройти Карские Ворота и приступить к описи восточного берега острова.

А отряду Кротова предстояло исследовать условия плавания Маточкиным Шаром к устью реки Енисей. К сожалению, судьба экипажа «Енисея» оказалась трагичной. При невыясненных обстоятельствах шхуна погибла в Баренцевом море близ западного устья Маточкина Шара. Ее обломки в 1834 году обнаружил на берегу Новой Земли кемский кормщик Иван Гвоздарев.

Пахтусов свой карбас в Карские Ворота провел. Ему удалось описать лишь часть северного берега пролива. Из-за сложной ледовой обстановки пришлось остаться на зимовку на северном берегу южного острова архипелага Новая Земля в районе губы Каменка.

Для жилья была приспособлена старая промысловая изба. Во время зимовки умерли от цинги боцман Василий Федотов и матрос Никифор Подгорский. С наступлением весны 1833 года Петр Кузьмич совершил по острову большие пешие экскурсии, описал южный берег пролива, добрался до юго-восточной оконечности острова и назвал ее мысом Меньшикова.

В июле на двух лодках, приданных карбасу «Новая Земля», Пахтусов совершил поход вдоль карского берега южного острова. Пройдя от зимовья 114 верст, Петр Кузьмич нашел губу, удобную для стоянки небольших промысловых судов, и назвал ее Савинной, так как у устья нашел развалины избы и крест.

Сохранившиеся остатки надписи свидетельствовали, что крест поставлен 7 июля 1742 года известным олонецким кормщиком Саввой Лошкиным, первым обогнувшим Новую Землю и дважды зимовавшим на ее восточном побережье.

После этого Пахтусов на карбасе продолжил описание восточного берега Новой Земли. На восточном берегу полуострова Стодольского участники экспедиции обнаружили карбас, небольшую развалившуюся избу и человеческие останки. В самой избе нашли небольшой медный и два железных котла, ложе от ружья, немного пороху и несколько оленьих шкур.

По этим вещам и по обстановке в избе Пахтусов заключил, что в ней в 1824 году зимовал пустозерский ненец Мавей, рассказ о котором в том же году он слышал в Югорском Шаре от ненца Воепты, возвращавшегося с Новой Земли. Приведем рассказ, записанный Пахтусовым.

Мавей еще в молодости зимовал на Новой Земле с отцом своим, по обещанию идолам, коих отец его почитал благодеятельными виновниками удачных своих промыслов.

В 1822 году Мавей, приведенный в бедность падежом оленей, по примеру отца своего, положил обещание тем же идолам, что будет зимовать со всем своим семейством на Новой Земле. В лето 1823 года отправился он в сопровождении родственника Воепты на карбасе с запасом, недостаточность которого он надеялся вознаградить промыслом диких оленей, белых медведей и прочих зверей. Семейство Мавея составляли: жена и сын с женою и дочерью. Воепта, проводивший родственника своего в зимовье, с очищением моря ото льда в 1824 году тщетно ожидал его возвращения. Желая узнать об участи Мавея, он сам в августе отправился на Новую Землю.

Придя к зимовью, он был поражен ужасным зрелищем. В избе лежали два женских трупа, а подле них — выделанная медвежья шкура. Половина ее была съедена. На дворе, неподалеку от избы, лежали истлевшие трупы сына и внучки Мавея. Самого же Мавея не нашли. Воепта полагал, что, уйдя на промысел диких оленей, он погиб в дороге, потому что ружье его тоже не было найдено.

Несмотря на нестерпимый запах, Воепта предал земле тела несчастных своих родственников. Он полагал, они умерли от угара или холода, цинготную же болезнь, «как постыдную между самоедами, он отстранял от своих единоземцев».

18 августа 1833 года карбас «Новая Земля» достиг западного устья Маточкина Шара, пополнил запасы пресной воды, дров и 19 августа вышел в море, взяв курс на Архангельск. Большинство членов экипажа не выдержали суровых условий и заболели. В ночь на 21 августа умер матрос Николай Рудаков. По обычаю, принятому на флоте, покойника похоронили в море. Из-за сильного многодневного шторма, болезни команды и плохого состояния судна от Колгуева, вокруг которого в поисках укрытия участники экспедиции блуждали трое суток, Пахтусов направил свой карбас к устью Печоры. Здесь намечалось немного отдохнуть и запастись провизией.

При заходе в устье около Болванского Носа карбас, подгоняемый сильным северо-западным ветром, дважды наскочил на мель. Разбушевавшиеся волны били судно о песчаное дно. Казалось, гибель неизбежна. Спасая команду, журналы и карты экспедиции, Пахтусов в небольшом заливе, где прибой был менее силен, направил судно прямо к берегу. Кондуктору Крапивину и двум матросам удалось выскочить на берег и с помощью якорей некоторое время удерживать карбас. Этого было достаточно, чтобы высадить людей и спасти имущество.

Команду приютили сидевшие здесь на семужьих тонях пустозерские промышленники. Когда шторм утих, участники экспедиции с помощью тех же пустозерцев подремонтировали залитый водой и получивший несколько пробоин карбас. Он был готов к плаванию, но из-за плохого самочувствия членов экипажа и плачевного состояния потрепанного штормами судна продолжать плавание в Архангельск было невозможно. Поэтому Пахтусов направил карбас вверх по Печоре, к деревне Куя, находившейся в 50 верстах от Пустозерска, куда прибыл 12 сентября. Сдав судно под присмотр местных промышленников, вместе с командой отправился в Пустозерск, где прожил до 4 октября. Затем оставил своего помощника Крапивина с командой и инструментами до установления зимнего санного пути, а сам, забрав журналы и карты, выехал на оленях в Мезень, а оттуда почтовым трактом — в Архангельск, куда прибыл 20 ноября. Отсюда Петр Кузьмич выехал в Петербург для сдачи отчета.[159]

Так закончилась первая экспедиция Пахтусова на Новую Землю.

В 1834 году Петр Кузьмич на шхуне «Кротов», названной так в честь погибшего лейтенанта Кротова, в сопровождении карбаса «Казаков», названного так в честь погибшего помощника Кротова, совершил повторное плавание на Новую Землю. Команда каждого из этих судов состояла из пяти военных моряков и двух вольнонаемных мастеров-строителей.

На сей раз в состав команды включили фельдшера Василия Чупова, плававшего ранее на Новую Землю в экспедиции Федора Петровича Литке. Вместе с командирами на Новую Землю поплыли 17 человек. Шхуной «Кротов» командовал Пахтусов, а карбасом «Казаков» — кондуктор Корпуса флотских штурманов Август Карлович Циволька. Главная задача экспедиции состояла в том, чтобы сделать опись юго-восточного берега северного острова Новой Земли, «доселе никем не осмотренного».

Суда вышли из Архангельска 24 июля. 27 августа, когда они находились в западном устье пролива Маточкин Шар, туда с Печоры под управлением кормщика Шестакова пришел карбас «Новая Земля», сослуживший добрую службу в первой экспедиции Пахтусова на Новую Землю. Карбас этот, капитально отремонтированный на Печоре, был послан конторой архангельского купца Брандта на поиски следов исчезнувшей шхуны «Енисей». Пахтусов сообщил Шестакову о полученных им от промышленников сведениях о судьбе этой шхуны и отослал с ним свой рапорт в Архангельск.

Здесь, в Маточкином Шаре, из-за сплошных льдов суда экспедиции Пахтусова потерпели неудачу в попытке пробиться на восток, и 21 сентября им пришлось остановиться на зимовку в западном устье пролива Маточкин Шар на берегу речки Чиракиной. Собрав плавник и разобрав обнаруженную здесь же старую промысловую избу, участники экспедиции построили избу и баню, соединив их общим коридором.

Хотя зимовка, благодаря заботам Пахтусова и фельдшера Чупова, на этот раз была более подготовлена, без смертей не обошлось. В апреле и мае 1835 года от цинги и простудной лихорадки умерли матрос Самсонов и вольнонаемный мастеровой Постников.

В июле Пахтусов и Циволька от зимовья пошли вдоль западного берега, надеясь обогнуть Новую Землю с севера и пройти в Карское море. Но у островов Берха и Вильгельма (группа Горбовых островов) карбас был раздавлен льдами. Пахтусов едва успел спасти людей и захватить только инструменты, журналы и карты; бывшая же в карбасе морская провизия, за исключением малой части, потонула вместе с другими вещами.[160] Спасенное имущество погрузили в две лодки, снятые с карбаса, и по льду поволокли к берегу, который находился не более чем в одной версте от места крушения.

Но, чтобы добраться до него, потребовалось несколько часов. Они все насквозь промокли и до крайности устали. Разведя огонь и «устроя палатки из спасенных парусов, обратились опять к перетаске» оставленной на прибрежном льду провизии и бочки со смолою. Последняя им была нужна для исправления лодок, поврежденных от перетаски по ледяным торосам, но льдина, на которой все это находилось, ушла в море.

Таким образом, «экипаж лишился значительной части своих вещей».[161] Через десять дней их нашел сумский помор-промышленник Афанасий Еремин. Вскоре сюда же подошел на своем судне и промышленник Иван Гвоздарев. Участникам экспедиции они помогли вернуться в зимовье, от которого те находились на расстоянии трехсот пятидесяти верст.

7 сентября Пахтусов вышел на шхуне в море и взял курс на Архангельск. Циволька же с оставшимися четырьмя матросами на лодье Еремина отправился в Сумский Посад.

После путешествия, продолжавшегося 440 дней, 7 октября 1835 года Пахтусов благополучно прибыл в Соломбалу, а вскоре сюда же берегом из Сумского Посада вместе с командой приехал Циволька.

В Архангельске Петр Кузьмич опасно заболел нервной горячкой. Его могучий организм, подорванный двумя зимовками в Арктике и лишениями, которым он подвергался во время плаваний на Новую Землю, не смог справиться с тяжелой болезнью. 7 ноября 1835 года Пахтусов скончался. Похоронен Петр Кузьмич в Архангельске на Соломбальском кладбище.

Среди русских мореплавателей-исследователей Арктики Петр Кузьмич Пахтусов занимает особое место. Работы, выполненные им на Новой Земле, превзошли все исследования предшественников. Велика также его роль в исследованиях, проведенных на Печоре и на побережье Баренцева и Белого морей. Карты и гидрографические заметки, составленные Пахтусовым, служили мореплавателям более столетия.

В 1886 году в Кронштадте, где Пахтусов родился и где в 1820 году окончил штурманское училище, ему был поставлен памятник.

Грузинский князь

Грузинский князь Евсевий Осипович Палавандов, будучи лесничим 15-го Мезенского лесничества, охватывавшего всю территорию огромного Печорского края, прожил здесь безвыездно более двадцати лет. А история о том, как он оказался в Печорском крае, такова.

В 1831 году за участие в заговоре грузинских князей Евсевий Осипович был выслан рядовым в штрафной батальон в Финляндию, там дослужился до прапорщика, а позднее из Архангельска, с последнего места службы его направили лесничим 15-го Мезенского лесничества в Печорский край, где он постоянно проживал в Усть-Цильме.

В январе 1857 года Палавандов повстречался на Печоре с писателем-этнографом Сергеем Васильевичем Максимовым и рассказал ему о встрече на Кавказе с Александром Сергеевичем Пушкиным.

В мае 1829 года, во время поездки по Кавказу, поэт заезжал в Тифлис к своему другу генерал-майору Николаю Николаевичу Раевскому. В честь приезда Пушкина был устроен бал. В числе молодых людей из самых родовитых фамилий Палавандов прислуживал на нем в качестве пажа.

Евсевий Осипович вспоминал, что на пиру Пушкин был в центре внимания, шутил и его шутки повторялись всеми. Поэт любил бывать на армянском базаре, балагурить: то ходил обнявшись с татарином, то лихо, не уступая в ловкости мальчишкам-разносчикам, переносил стопки чуреков. На Эриванской площади Александр Сергеевич появлялся в шинели, покупал груши, яблоки и тут же в открытую их съедал, не стесняясь никого.

Пушкин пробыл в Тифлисе всего лишь неделю, а заставил говорить о себе не один год.[162]

Надо полагать, что своими воспоминаниями князь весьма охотно делился с жителями Печорского края, в том числе с крестьянами, среди которых он пользовался большим авторитетом. Местные жители всецело доверяли Палавандову. Они во всех своих нуждах обращались к нему за советом и, даже минуя власти местного управления, шли к нему на суд со своими распрями и тяжбами, которые он разрешал всегда столь благоразумно, что обе спорящие стороны оставались довольными. Крестьяне называли его: «наш князь».

Опальный грузинский князь прославился на Печоре и тем, что во время Крымской войны, которая, как известно, началась в 1853 году, организовал оборону устья Печоры от возможного вторжения англо-французских интервентов. Вражеские эскадры в течение двух навигаций тщетно пытались осуществить свои захватнические планы.

Инициативу в организации обороны Печоры и Пустозерска проявили крестьяне Ижемской волости. Они первыми обратились к «своему князю» Палавандову с просьбой создать вооруженный отряд из пятидесяти человек.

«Искренность этого предложения, — писал один из чиновников губернской администрации, — сопровождалась убедительнейшей просьбою… Ижемцы при этом высказывали столько готовности на всякую жертву и самопожертвование для пользы Отечества, что отказ мог бы огорчить и оскорбить их…»

Получив согласие Палавандова, они избрали пятьдесят человек из бедноты, вооружили их ружьями, топорами, копьями и представили лесничему. Примеру ижемцев последовали и другие крестьяне Нижнепечорья.

Сам князь Палавандов, используя свой прошлый опыт, возглавил работы по организации обороны Пустозерска. Под его руководством в устье Печоры, на расположенных друг против друга Печорском Носу и Калтычском мысе, были сооружены редуты, оснащенные пушками, снятыми с гидрографической шхуны капитана первого ранга Павла Ивановича Крузенштерна, а также крупнокалиберными ружьями для охоты на морского зверя — «моржовками».

Начальниками редутов Палавандов назначил отставного матроса Кондратия Саукова и оказавшегося здесь в краткосрочном отпуске матроса Карпа Чипсанова. Они же обучали крестьян мастерству стрельбы из пушек и быстрому заряжанию ружей. На проведенных Палавандовым учениях крестьяне показали отличную меткость.

Одним словом, к концу навигации 1855 года подходы к Пустозерску в устье Печоры были обеспечены надежной обороной с перекрестным пушечным и ружейным огнем и англо-французские захватчики получили бы здесь достойный отпор. Но сразиться с врагом отряду Палавандова не пришлось. Встретив возросшее сопротивление поморов в других пунктах побережья Белого моря, англо-французская эскадра не сделала попытки проникнуть к Печоре, и Палавандов доложил губернскому начальству, что с наступлением густых туманов и темных северных ночей, предвещавших сковывание прибрежных вод льдами, он разоружил редуты, вернул орудия на шхуну Крузенштерна и распустил бойцов крестьянского отряда по домам.

В мае 1856 года архангельскому военному губернатору Степану Петровичу Хрущову пришло сообщение о том, что царь Александр II «всемилостивейше пожаловать соизволил запасному лесничему поручику князю Палавандову за распорядительность и ревность, оказанные им при руководстве крестьян Запечорского края в обороне оного от неприятеля, орден Святого Станислава III степени…».[163]

Так четверть века спустя после разжалования в солдаты Евсевий Осипович Палавандов с честью выполнил свой патриотический долг по защите северных рубежей России.

Храмы

Как свидетельствует жалованная грамота царя Ивана IV, данная канинским и тиманским ненцам в 1545 году, в то время в Пустозерске имелось три церкви: Преображенская, Введенская и Никольская. Когда они были возведены, неизвестно, так как описи пустозерских церквей начинаются только с 1776 года. Из них видно, что к тому времени в Пустозерске стояли соборная Преображенская, Никольская и Георгиевская церкви.

В 1837 году рядом со старой воздвигли новую Преображенскую церковь. Ее построили из лиственничного леса на каменном фундаменте. На пяти главах церкви водрузили восьмиконечные кресты. Внутри церковь капитальной стеной была разделена на два храма: холодный — во имя Преображения Господня и теплый, который имел два придела: с южной стороны — в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы и с северной — во имя Афанасия и Кирилла, патриархов Александрийских.

После пожаров 1882-го и 1885-го годов эта церковь ремонтировалась и перестраивалась. В 1894 году стены и потолок теплого храма были оштукатурены и побелены известкой, а холодного — обшиты тесом и покрашены белилами, кровлю обновили и покрыли железом, покрашенным медянкой. При входе в церковь было построено довольно высокое крыльцо с перилами по сторонам.

В холодном храме соборной Преображенской церкви находился великолепный крестовидный иконостас с пилястрами, колоннами и обширными царскими воротами. Церковь освещалась через восемь окон, прорубленных в стенах, и через четыре окна, которые располагались в главном куполе. Над папертью возвышалась в один ярус деревянная колокольня, обшитая тесом и покрашенная белилами. На колокольне висело одиннадцать колоколов разной величины, самый большой из них — праздничный — весил более 50 пудов.

Церковь была обнесена деревянной оградой, снизу рубленой и обшитой тесом. Вверху между столбами ограды имелись решетки, покрашенные белилами. С южной стороны стояли «въезжие» ворота с двумя распашными полотнами и ворота для пешеходов. По сообщению священника Ивана Зуева, посетившего Пустозерск в 1899 году, в ограде церкви у крыльца находился «большой деревянный, более 1 1/2 печатных сажен, восьмиконечный крест, перенесенный сюда с места казни известного расколоучителя протопопа Аввакума».[164]

Посетивший эту церковь в 1843 году известный исследователь Печорского края Василий Николаевич Латкин писал, что церковь эта довольно обширна и хорошо украшена. Иконы покрыты богатыми, серебряными с позолотой, ризами. Имеется много икон и в серебряных ризах и окладах, а так же серебряных сосудов и других дорогих вещей. Из храма окрест виды очень красивы. Он находится на северном краю полуострова, а перед ним лежит Городецкое озеро, за ним песчаные мысы и бор, покрытый мелким сосновым лесом. Вдали видна деревня Устье.

А. А. Борисов. Церковь в Пустозерске

В 1897 году на пути к Карскому морю и на остров Вайгач Пустозерск посетил известный русский художник Александр Алексеевич Борисов и запечатлел на этюде единственную оставшуюся здесь Преображенскую церковь.

В 30-е годы нынешнего столетия колокольню Преображенской церкви разрушили и с самого храма скинули все пять глав. Церковь переоборудовали в начальную школу. Позднее в ней разместили дом-интернат для престарелых. В 50-е годы строение разобрали и перевезли в деревню Устье, где приспособили под склад, а позднее — под конюшню.

Деревянная шатровая одноглавая Никольская церковь, возведенная на деревянном фундаменте, построена в 1780 году взамен одноименной старой. Позднее эту церковь снаружи обшили тесом, а вокруг нее воздвигли деревянную решетчатую ограду. Над папертью церкви устроили деревянную в один ярус колокольню, но колоколов на ней не было. Вот как описывает эту церковь Василий Николаевич Латкин, посетивший ее в 1843 году: «…она много осела в нетвердом грунте; видно, что этот храм уже не для большого числа прихожан, оставшихся после переезда в Мезень воеводы с солдатами и канцелярией, и сообразно с ограниченными средствами жителей. В трапезе (трапезной. — Н. О.) огромная печь, кругом лавки, а в переднем углу большой стол; несколько мелких окон с южной стороны освещают ее; но ни одного окна нет на север».[165]

В 1855 году Никольская церковь была перестроена заново, но во время пожара, случившегося 26 октября 1885 года, сгорела. После этого она не восстанавливалась.

Деревянная шатровая двуглавая Георгиевская церковь построена в отдалении от остальных, на кладбище, в 1701 году. Над главами ее возвышались восьмиконечные кресты. При церкви была трапезная, наверху ее устроен придельный храм во имя Соловецких чудотворцев, преподобных Зосимы и Савватия.

В. Н. Латкин отмечал хорошую сохранность этой церкви. «Есть предание, что она построена из лиственничного леса, вырубленного в соседних борах. Этот небольшой храм полузанесен песками, а старики еще помнят, что здесь песку не было. Нынешней весной церковь была затоплена необыкновенным разливом воды; крыльцо, выходы и пол большею частью разломаны и поэтому вся утварь вынесена в новую церковь; три маленькие окна, прорубленные на разной высоте, освещают ее внутренность с полуденной стороны».[166] Позднее Георгиевская церковь была заново перестроена, а в 1847 году разобрана и перевезена в село Кую, где в то время создавали самостоятельный приход.

Согласно алтарной книге за 1802 год прихожанами Преображенской и Никольской церквей кроме жителей Пустозерской слободы были крестьяне из близлежащих деревень: Устье, Великовисочное, Лабожское, Пылемская, Оксино, Тельвиска, Екуша, Никитцы, Куя, Пойловская, Андег, Нарыга, Сопочная и Макарово.

К Пустозерскому приходу была также приписана часовня, находившаяся в становище Никольском на берегу Югорского Шара.

В то время в приходах трех пустозерских церквей числилось 266 дворов, в них проживало 1620 прихожан, в том числе 722 человека мужского пола и 898 — женского.

Среди прихожан пустозерских церквей значились также проживавшие в то время в Пустозерске одиннадцать отставных унтер-офицеров, капралов и рядовых военных с семьями, в которых насчитывалось всего восемьдесят два человека, в том числе двадцать три — мужского пола и пятьдесят девять — женского.

Быт пустозерцев

Внешний вид пустозерских селений отличался от общего типа русских деревень отсутствием окрест них огородов и полей. Здесь перед многими домами можно было встретить особые вешала, так называемые прясла. Они служили для просушки рыболовных сетей. Кроме того, их использовали для проветривания звериных шкур: моржовых, нерпичьих, песцовых и лисьих.

Особенностью пустозерских селений было наличие у домов больших обетных крестов. Их в Пустозерске насчитывалось около десятка. В самом Пустозерске и в селениях Пустозерской волости в расположении домов какого-то твердо установленного порядка не было. Все они стояли вразброс, но все-таки фасады большинства из них были обращены к реке или к озеру.

Хотя у пустозерцев не было своего леса, пригодного для строительства (даже дрова для отопления домов обыкновенно сплавляли из Усть-Цильмы), все они строили большие дома, в несколько комнат и с большим количеством окон, очевидно для большей освещенности в темные осенние и зимние дни.

От холодных северных ветров и снежных бурь окна закрывались ставнями, некоторые из них были «прихотливо расписаны разноцветными арабесками». Часто встречались дома старинной архитектуры, с украшенными резьбой выходами или балконом почти вокруг всего строения, балясины-столбики которых поражали своей вычурностью.

Дома богатых пустозерцев обшивались тесом и красились, как и по всей Печоре, в желтый цвет. На верхних маленьких балкончиках были «прилеплены модели судов, грубо, топорно, но чрезвычайно верно сделанные». Вместо дымовых кирпичных труб над крышами домов возвышались деревянные трубы, так называемые дымники. Все они были «испещрены прихотливыми вырезками». На верхнем гребне коньков крыш крепились вырезанные из дерева фигуры коней или оленьи рога. Жилые помещения в домах пустозерцев выглядели опрятными, были хорошо убраны. Порядок и чистота поддерживались и в бедных избах.[167]

Этнограф Федор Михайлович Истомин, посетивший Пустозерск в 1890 году, в своем отчете отмечал склонность пустозерцев к чистоте и даже роскоши. В скромной избе крестьянина средней руки можно было встретить обои, занавесочки, столы, покрытые чистыми цветными салфетками. У богатых же дополнением к хорошей мебели и обстановке нередко являлись музыкальные инструменты.[168]

Особое внимание пустозерцы уделяли убранству комнат иконами, которые красовались в переднем углу. Их украшали «серебропозолощенными» ризами, помещали в золотые киоты.

Писатель-этнограф Сергей Васильевич Максимов, побывавший здесь в 1856 году, был приятно удивлен: «Весело глядела в глаза отведенная мне здесь квартира: комната чистенькая, уютная, стол накрыт скатертью; образа в стеклянной раме и между ними много в серебряной оправе. Поданный самовар был вычищен, чашки с блюдечками и без отшибленных краев… Хозяин явился в синей, довольно чистенькой сибирке; вообще действительно и на первый взгляд, все несравненно лучше, чем в недавно оставленной Усть-Цильме». И дома, по свидетельству писателя, выглядели в Пустозерске веселее и красивее.[169]

Хотя пустозерцы в большинстве своем не чуждались храмов, они были приверженцами старинных церковных обычаев и крестились двуперстным крестом.

Все путешественники, посетившие Пустозерск в XIX веке, отмечают радушие и гостеприимство пустозерцев: «Где есть маленький достаток, так непременно встречаешь самовар для собственного употребления и чтобы угостить приятеля, потому что чай здесь — предмет первой необходимости… Входит гость, в какое бы ни было время — и тотчас на столе является чайный прибор и при нем калачи и разныя закуски. Не потчивать чаем здесь считается обидой, разрывом дружбы и Бог знает чем… Гостеприимство здесь самое радушное: едва ли кто возьмет деньги за ночлег, за обед или ужин, несмотря на то, что все потребное для жизни покупается дорогой ценой. Такой обычай изстари заведен».[170]

Надо отметить: кедровые орехи, доставляемые в Пустозерск чердынскими купцами, были любимым лакомством пустозерцев. До сих пор на территории городища Пустозерск, недалеко от речки Гнилки, растет кедр. Как и когда он оказался здесь, никому не ведомо. Возможно, кто-то из пустозерцев взрастил его здесь из ореха. Кедру немало лет. Когда-то срубленный его основной ствол «обтек», и от него на высоту в шесть метров поднялись три новых ствола. Позднее какой-то варвар срубил два ствола, оставшийся третий продолжает расти.

Рядом с кедром инвалидом ныне прижились два молоденьких кедровых деревца, они выросли из семян, посаженных учащимися школы № 6 поселка Искателей.

По описаниям священника Ивана Зуева, «пустозерцы, как потомки выходцев из Новгорода, доселе сохранили тип северных славян. Они довольно высокого роста, красивые, особенно женщины. Все говорят на чистом русском наречии. Их обычай и домашний быт резко отличаются от соседних устьцилемцев и ижемцев».[171]

Язык пустозерцев, восхищался Федор Михайлович Истомин, отличался чистотой и малочисленностью характерных особенностей. Он сильно приближался в этом отношении даже к языку литературному. В нем не было оригинальной певучести усть-цилемского говора и своеобразных присловий вроде «цейно» или «ино». Федор Михайлович также отмечал, что «по характеру своему пустозерцы более подвижны, по сравнению с устьцилемами, но в то же время скромнее их; словоохотливы, радушны и энергичны; нравственность пустозеров, по общим отзывам, стоит высоко».[172]

Пустозерцы не питали пристрастия к алкоголю. Труд и трезвый образ жизни, как отмечает священник Иван Зуев, поддерживают и укрепляют силы здешнего народа, так что мужик в шестьдесят или семьдесят лет еще бывает бодр и ездит на морские промыслы, требующие силы и проворства. Оттого и жизнь в их среде продолжительная. Старики в восемьдесят и девяносто лет здесь не редкость.[173]

Федор Михайлович Истомин обратил внимание и на обычный летний костюм мужчин пустозерцев. Он был общерусский, то есть рубаха, шаровары и высокие сапоги. Поверх они надевали жилеты и пиджаки, а в холодную погоду — толстые суконные совики, или парки, а также легкие малицы, достоинство которых зависело от степени благосостояния каждого. Шапки и картузы были в большем употреблении у пустозеров, нежели у устьцилемов, которые, особенно во время работы, по большей части ходили с непокрытой головой. Этим, вероятно, объясняется их прическа — стрижка в скобку, без пробора, в виде шапки, а у пустозеров прическа с пробором, по большей части сбоку.

Во время промыслов пустозерцы надевали суконные парки, лузаны и длинные сапоги бахилы — широконосые, без каблуков. Такие же сапоги с каблуками здесь называли «батары». Обычный зимний костюм состоял из пыжиковой шапки, малицы, совика и пим.

В одеяниях пустозерцев замечали больше щегольства, чем у устьцилемов. Особенно была заметна эта наклонность в женщинах. Они выглядели всегда опрятными, одевались со вкусом. В праздничные дни надевали нарядные головные уборы и «очень хорошие» платья.[174]

Эпоха прощания

В конце XVI века, с покорением Казанского ханства, для Московского государства открылись новые, более удобные пути за Урал. Вот почему в 1704 году был закрыт древний новгородский «черезкаменный» путь в Зауралье, в связи с чем уже в начале XVIII века Пустозерск начал терять свое былое значение главного транзитного пункта на пути в Сибирь. Хотя, как свидетельствует перепись, проведенная в 1710 году пустозерским воеводой Афанасием Борисовичем Кулешовым, в начале века Пустозерск все еще продолжал оставаться довольно многолюдным и оживленным центром уезда. Согласно этой переписи в нем на посаде и в семнадцати жирах было 48 посадских дворов да четыре двора нищих, а людей в этих дворах, не считая женского населения, было 296 человек да 18 бездворных и нищих.

Во всем уезде по сравнению с переписью 1679 года количество дворов сократилось на 23, мужчин убыло на 126 человек.[175]

Рассматривая итоги переписи, следует учесть, что в то время в самом Пустозерске было еще немало дворов стрельцов, на подворье у которых жили тяглые люди, да дворы торговых людей, церковных служителей и других служилых людей. Так что, несмотря на сокращение населения, центр уезда оставался еще довольно многочисленным и оживленным.

А в 1762 году, когда «в силу правительствующего Сената указу» оборонительные сооружения Пустозерской крепости «за ветхостью их» были разобраны и употреблены «в топление казенных покоев», закончилась и военная история Пустозерска.

Но и после этого он продолжал оставаться крупнейшим поселением на нижней Печоре. Согласно плану 1768 года в Пустозерске в то время осталось более сотни жилых, хозяйственных и административных построек, в том числе сорок семь солдатских, двенадцать крестьянских и три двора приходских священников.[176]

Важность и значимость поселения на нижней Печоре подчеркивали продолжавший нести здесь службу воинский гарнизон и действующие церковные храмы — Преображенский, Никольский и Георгиевский. Как и прежде, торговцы «от Соли Камской и Чедыни малыми судами» привозили в Пустозерск хлебные припасы в обмен на продукты промыслов крестьян.

После перевода в 1780 году в Мезень воеводской канцелярии и воинского гарнизона в количестве 120 человек Пустозерск стал заметно хиреть и терять свое значение. Этому в немалой степени способствовало и то, что Городецкий Шар окончательно обмелел и попасть в Пустозерск можно было только во время весеннего паводка, да и то на мелких судах; речные, а тем более морские суда туда пройти не могли.

Таким образом, Пустозерск оставался в стороне от главной водной артерии — реки Печоры, которая являлась основным торговым водным путем. Если в 1800 году в Пустозерске было 47 домов, то в 1843 году их осталось 21, а общее число проживавших составило всего лишь 117 человек. Постепенно городок превратился в захудалое село.

Представление о Пустозерске середины прошлого века дают посетившие его Александр Иванович Шренк, Василий Николаевич Латкин и Сергей Васильевич Максимов. Как известно, Александр Шренк побывал здесь в сентябре 1837 года. При подъезде к Пустозерску его поразил веселый вид, открывшийся ему с противоположной стороны Городецкого озера. Этот вид «церковными башнями своими уподобляется улыбающемуся городку и радостно приветствует странника, возвращающегося из негостеприимной тундры».

Однако совершенно другая картина предстала перед ним при ближайшем ознакомлении. Пепельно-серые дома были разбросаны на песчаных равнинах. Улицы оказались безлюдными. Все это не увязывалось с той веселой наружностью, которая издали предстала перед путешественником.

В то время в Пустозерске строилась новая Преображенская церковь и достраивались два небольших деревянных здания, из которых одно предназначалось для «склада водки, а другое для соляного магазина… Предметы, которые, согласно предписанию, отпускались из этих магазинов, преимущественно самоедам, а также постоянным жителям Пустозерска, были: мука, соль, водка; впоследствии к ним должны присоединиться также свинец и порох».

К этому времени здесь сохранялся еще ветхий деревянный домик, где некогда размещалась воеводская канцелярия, упраздненная лет шестьдесят тому назад, в архивах которой имелся не один драгоценный материал по истории Пустозерска и самоедов.[177]

Позднее этот рукописный архив из Пустозерска был перевезен в Мезень, свален в ветхий сарай, где и пропал. С его исчезновением, к сожалению, безвозвратно погибли многие исторические страницы древнего заполярного города.

Нерадостно описание Пустозерска Василия Николаевича Латкина, посетившего этот пустынный городок несколько позднее Шренка, а именно в 1843 году:

«Пустозерск расположен на довольно возвышенном полуострове, который с трех сторон окружен пустым, или, как ныне называют, Городецким, озером. Ширина полуострова около 700 сажен, со стороны северо-западной он засыпан песками, другая половина — болото и целыя озера грязи; здесь-то и расположен 21 дом этого стариннаго городка, в котором считается 117 человек жителей. Невдалеке винный и провиантский магазины… Между домами через болота и грязь, устроены деревянные мостки, которые, говорят, ведутся со времен воеводства. Видно, и в старину грязи было не меньше. Старый дом Воеводской Канцелярии еще существует; отсюда воеводы пустозерские ведали здешним обширным краем и чинили суд и расправу. Старики еще помнят воевод Ореховцева и Тимофея Ивановича Нелюбохтина, при которых воеводство перевели в Мезень… Тогда 120 человек солдат находились при Пустозерском остроге. Вся эта команда солдат, породнившаяся с коренными жителями, весной отъехала на судах в Мезень, оставив в памяти жителей замечательную эпоху прощания, каторая разорвала много сердечных связей и выразилась горькими слезами; разставались друзья и родные надолго, иные навсегда».[178]

Пришедшим в упадок предстал Пустозерск перед Сергеем Васильевичем Максимовым, посетившим его в декабре 1856 года, то есть через 13 лет после Латкина. Он увидел серенькие избы, за которыми одиноко возвышалась деревянная церковь с колокольней. Весь городок сбился в кучу. Казалось, только вчера сломан острог — неправильный четырехугольник с заостренными наверху толстыми и высокими бревнами. Селение осталось на потеху ветрам и вьюгам, набегающим сюда с океана. Неоглядность снежных полей еще более усиливала пустынность и однообразие этого места. «И безысходно, — тяжело становилось на душе при одном уже воспоминании, что это крайний и самый дальний предел моих странствий, что это одно из последних русских селений на севере, и еще сильнее сжала сердце та мысль непрошеная, что недаром здесь такая пустынность и бесприветная даль…»[179]

А. А. Борисов. Самоедское волостное правление в Пустозерске

Не менее удручающее впечатление на Шренка и Латкина произвело пустынное пустозерское кладбище. «Сильные северные бури разрывают могилы и нередко обнажают гробы. Ходя по кладбищу, я видел много обломков гробов, много костей человеческих; а в нынешнее лето уже два раза собирали и хоронили их».[180]

В 1888 году в Пустозерске числилось 23 двора, в которых проживало 123 человека.

Как известно, в 1897 году Пустозерск посетил знаменитый русский художник Александр Алексеевич Борисов. И на него это заброшенное старинное русское поселение произвело «тяжелое впечатление». В то время в Пустозерске было уже лишь «9-10 домов и только четыре из них новы и порядочны, все же остальные пришли в крайнюю ветхость».[181]

В ожидании поездки к Югорскому Шару Борисов пробыл в Пустозерске несколько недель и написал здесь немало этюдов, в том числе «Церковь в Пустозерске», «Самоедское волостное правление в Пустозерске», «Дом в Пустозерске после сильной снежной метели» и другие. Это были последние художественные изображения Пустозерска.

В начале двадцатого века Пустозерск, представлявший в то время небольшую деревеньку и являвшийся волостным центром, продолжал еще оставаться местом ссылки политических заключенных. В 1904 году здесь отбывали ссылку одна женщина, высланная сюда по делу организации «Бунда», и четверо рабочих-мужчин.

С болью вспоминал политзаключенный Бартольд о Пустозерске. Он жил в окруженном с трех сторон болотами Большеземельской тундры селе, которое «выходит четвертой своей стороной к губе Печоры». Все население Пустозерска состояло из полутораста душ рыбаков. Один внешний вид села вызывал у ссыльных безотчетное чувство тоски. На лишенном всякой растительности песчаном косогоре было раскидано несколько десятков бревенчатых изб. Не было ни магазинов, ни каких-либо промышленных предприятий. Все привозилось морем из Архангельска или с Печоры — из Усть-Цильмы.

«Пустозерская природа по своей бедности может быть сравнима разве только с кольской и александровской… А жизнь человеческая чуть заметна в этих широтах. Полтораста душ, постоянно живущих в Пустозерске, заняты рыболовством в устье Печоры.

Ссыльные, прозябавшие в их среде, чтобы хоть как-нибудь убить время и спасти себя от растлевавшего душу и ум безделья, принимали участие в их промыслах. Ни работ, ни библиотеки, ни общих чтений и занятий у них не было; казалось, самый смысл жизни утрачивался и его место занимало полусонное физическое существование. Но и это последнее поддерживалось с большим трудом в борьбе со всевозможными лишениями; в самом Пустозерске с уверенностью можно было рассчитывать лишь на воду и рыбу; а поэтому, чтобы спасти себя от голода в зимнюю пору, надо было заботиться об удовлетворении своих насущных потребностей в период навигации; нужны были и деньги, а их у ссыльных не находилось. Чтобы облегчить свое материальное положение, пустозерцы отправляли зимой кого-либо из товарищей в Усть-Цильму, за 250 верст, для закупки предметов первой необходимости. Риск заболевания при полуголодной жизни был очень велик, а в Пустозерске не было ни доктора, ни больницы. Единственный представитель медицины — фельдшер утратил от непрерывного запоя всякие терапевтические сведения, и единственный медикамент, который он мог предложить больному из своей запущенной аптеки, был все тот же целитель — алкоголь».[182]

До 1924 года Пустозерск оставался волостным центром, а затем стал центром Пустозерского сельского Совета. В 1928 году центр сельского Совета был перенесен в село Оксино, но название сохранилось прежнее — Пустозерский.

На 1 января 1928 года в Пустозерске проживало 183 человека. В нем было 24 жилых дома и 37 нежилых построек.

К 1950 году он уже входил в состав Тельвисочного сельского Совета и насчитывал 12 дворов. А жителей (вместе с домом престарелых и инвалидов) в нем было 118 человек. Дом престарелых и инвалидов просуществовал с 1930 по 1955 год, после чего был переведен в Оксино.

В конце 50-х годов XX века Пустозерск совершенно опустел. В 1962 году отсюда в соседнюю деревню Устье был перевезен последний дом.

Память

Исчез с лица земли Пустозерск, но в памяти людской сохранился. Напоминанием о былой славе этой древней столицы Заполярья стал сложенный из серого камня четырехметровый обелиск, установленный здесь в 1964 году по инициативе ученого-энтузиаста, доктора филологических наук Владимира Ивановича Малышева, посвятившего свою жизнь изучению Пустозерска и его древней культуры. Памятник стоит на самом высоком месте полуострова Городецкого озера, откуда окружающая местность просматривается вокруг на добрый десяток километров. Он возвышается рядом с развалинами пустозерского Преображенского храма, откуда и брали для него камни. Было время их разбрасывать, пришло время их собирать.

На северной стороне памятника укреплена мраморная памятная плита. Надпись на ней гласит: «На этом месте находился г. Пустозерск, основанный в 1499 г., — экономический и культурный центр Печорского края, сыгравший важную роль в освоении Крайнего Севера и в развитии арктического мореплавания. Отсюда выходили промышленники на освоение Новой Земли, Шпицбергена и сибирских рек.

Пустозерск был местом ссылки борцов против крепостнического гнета царского самодержавия — участников восстаний Кондратия Булавина, Степана Разина, Емельяна Пугачева и др. Здесь в XVII веке находились в заключении писатель Аввакум Петров (сожжен в 1682 г. „за великие на царский дом хулы“) и дипломат Артамон Матвеев. На мысе Виселичном казнили ненцев, восставших против пустозерских воевод.

Весной 1918 г. в Пустозерске состоялся Первый волостной съезд Советов, провозгласивший Советскую власть в низовьях Печоры».

Огорчение вызывает ошибка, допущенная в этом тексте работниками Архангельской реставрационной мастерской. Делая надпись, они проявили «инициативу». Участники Пугачевского восстания в Пустозерск не ссылались, не было упоминания об этом и у Владимира Ивановича Малышева, готовившего текст.

Рядом с памятником умершему городу находится древний погост, где стоят почерневшие от времени старинные кладбищенские кресты. На них вязью вырезаны простые и вечные слова: «Здесь покоится…» Иным крестам за сто лет. Часть из них по ветхости пустозерцами заменены на новые.

По свидетельству старожилов, на кладбище, что находилось у Преображенской церкви, хоронили людей бедного сословия, а тех, кто побогаче, — в двух километрах отсюда, на бору. Там до сих пор сохранился мраморный фигурный памятник на могиле пустозерского писаря П. Ф. Иванова, установленный пустозерскими крестьянами «в благодарность за честную службу в продолжение 22 лет».

Теперь на месте умершего города создана охранная природно-историческая зона «Городище Пустозерск», которая признана памятником археологии Федерального значения.

«За великие на царский дом хулы»

Раскол

Аввакум Петров, сын деревенского священника, родился 20 ноября 1620 года в селе Григорово{1} Закудемского стана Нижегородского уезда. Отец его, питавший пристрастие к «питья хмельнова», умер в 1636 году, а мать Мария (в иночестве Марфа), постница и молитвенница, после смерти мужа ушла в монастырь. На плечи Аввакума легла нелегкая забота о младших братьях.{2}

В 1630 году Аввакум женился на 14-летней бедной сиротине Настасье, дочери григоровского кузнеца Марка, ставшей ему не только верной женой, но и стойкой, мужественной соратницей. Анастасия Марковна в полной мере разделила с неукротимым мужем его многострадальную, трагическую судьбу.

В 1642 году Аввакум рукоположен в дьяконы, 1644-м — в попы в селе Лопатицы Нижегородского уезда. Крутой нрав и аскетический характер священника вызвали возмущение у прихожан и местных властей. Аввакум, спасаясь от их преследований, в 1647 году бежал с семьей в Москву. Здесь он примкнул к кружку ревнителей благочестия, который возглавлял царский духовник Стефан Вонифатьев.{3}

В него входил и будущий патриарх всея Руси Никон. Этому кружку покровительствовал царь Алексей Михайлович. Он надеялся найти в нем поддержку церковным реформам, направленным на укрепление царской власти и международного положения Русского государства.

Получив поддержку в Москве, Аввакум возвращается к себе на родину, в село Лопатицы. Но ревностное несение службы и борьба за исправление нравов вновь навлекают на него гнев простых прихожан и начальников. В мае 1652 года, спасаясь бегством от разъяренной толпы прихожан, Аввакум возвращается в Москву. Здесь он получает назначение в город Юрьевец-Повольский (ныне город Юрьевец Ивановской области. — Н. О.), где и «поставляется» в протопопы. В конце того же года Аввакум вновь возвращается в Москву и начинает служить в кремлевском Казанском соборе, протопопом в котором был его покровитель Иоанн Неронов.{4}

В июне 1652 года, после смерти патриарха Иосифа, на патриарший престол был возведен митрополит Никон,{5} который к этому времени успел в своих взглядах разойтись с ревнителями благочестия. Свою патриаршую деятельность он начал с церковных реформ. В 1653 году последовало распоряжение о замене при богослужении земных поклонов поясными, а двуперстного крестного знамения — троеперстным. Затем последовало распоряжение сверить Богослужебные книги с греческими, изъять иконы, написанные по русским образцам. Вышли и другие распоряжения, направленные на исправление старых церковных обычаев. Всех несогласных подвергли суровым наказаниям.

Реформы вызвали противодействие со стороны ревнителей старых церковных обычаев. Староверческая оппозиция, возглавляемая на первых порах Иоанном Нероновым, выступила с резким протестом против Никоновых новин. После ареста в августе 1653 года Иоанна Неронова ее лидером стал Аввакум. Протест оппозиции был вызван не только тем, что Никон посягнул на освященный веками православный обряд. В церковных реформах Никона она увидела посягательство на весь национальный быт русского народа. Ведь с этим укладом было крепко связано все православие. После крушения Византии крепнущая Русь считалась оплотом православной веры. И коль рушится православие, значит, гибнет Русь. «Мерзость запустения, непреподобно священство и прелесть антихристова на святом месте поставиться, сиречь на олтари неправославная служба, еще видим ныне сбывшееся. Иного отступления уже нигде не будет: везде бо бысть последняя Русь зде».[183]

Вскоре после ареста Неронова Аввакум вместе с костромским протопопом Даниилом пишет челобитную, в ней он просит за Неронова. Но того отправляют в ссылку.

В знак протеста Аввакум демонстративно переносит службу в сушило (сарай. — Н. О.), где проповедует свои воззрения и открыто выступает против нововведений Никона.

В ночь на 13 августа 1653 года здесь, в сушиле, Аввакума вместе с единомышленниками арестовали и, доставив на Патриарший двор, посадили на цепь. Затем, скованного, на телеге перевезли в Спасо-Андроников монастырь, где бросили на цепи в темницу. За непокорность морили голодом, истязали и, как писал сам Аввакум, «за волосы дерут, и под бока толкают, и за чеп трогают, и в глаза плюют».[184] От дальнейших истязаний и расстрижения его спасло заступничество царя Алексея Михайловича.

В начале сентября того же года протопопа отвезли в Сибирский приказ и отдали дьяку Третьяку Васильеву Башмаку, который был тайным сторонником протопопа.

17 сентября 1653 года по указу царя Аввакум «за ево многое бесчинство» вместе с семьей был отправлен в Сибирь.

Весной 1654 года патриарх Никон созвал церковный Собор и при поддержке царя добился одобрения проводимых им церковных реформ. Всех приверженцев старых церковных обычаев (старообрядцев. — Н. О.), не согласных с реформами Никона, решением Собора отлучили от Церкви и предали анафеме. Так в Русской Церкви произошел раскол.

В сибирской ссылке

В конце декабря 1653 года Аввакума с женой и малолетними детьми доставили в Тобольск, где он прожил до конца июля 1655 года. Здесь ему покровительствовал тобольский воевода Василий Хилков и сибирский архиепископ Симеон,{6} который добился для Аввакума разрешения служить в кафедральном соборе.

В Тобольске у Аввакума произошло столкновение с архиепископским дьяконом Иваном Струной. Тот во время отсутствия архиепископа сочинил донос на Аввакума и сказал на него «слово и дело государево».

Архиепископ Симеон не смог защитить протопопа, и по указу царя его вместе с семьей перевели в Якутский острог с запрещением служить Божественные службы. Но в пути, во время остановки в Енисейске, поступил новый указ, которым повелевалось отправить Аввакума в Даурию вместе с полком воеводы Афанасия Пашкова. Зверства этого воеводы Аввакум наблюдал еще в Енисейске, где тот бил и мучил подьячих и даже «человека своего» без государева указа велел казнить.[185] «И я много разговаривал ему, — вспоминал позднее протопоп в своем „Житии“, — да и сам в руки попал. А с Москвы от Никона ему приказано мучить меня».[186]

Отряд Пашкова в составе 420 стрельцов и казаков на 40 дощаниках выступил из Енисейска 18 июля 1656 года. Хотя Аввакума послали в отряд Пашкова вместо белого попа, грозный воевода отнял у него атрибуты священнослужения и заставил вместе с казаками выполнять все тяжелые работы: тянуть лямками суда, гнать плоты, сплавлять лес. Все это выполнялось в невероятно суровых условиях под жестким присмотром приставов.

Аввакум так описывает страшную картину подневольного труда: «Лес гнали городовой и хоромной, есть стало нечева, люди стали мереть з голоду и от водяныя бродни. Река песчаная, засыпная, плоты тяжелые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие, огонь да встряска (пытка на дыбе с прижиганием огнем. — Н. О.). Люди голодные, лишо станут бить, ано и умереть, и без битья насилу человек дышит».

«На Нерче-реке (приток Шилки. — Н. О.), — писал Аввакум, — все люди з голоду померли, осталось небольшое место. По степям скитаяся и по лесу, траву и корение копали, а мы с ними же. Иное кобылятины Бог даст, а иное от волков пораженных зверей кости находили. И что у волка осталось, то мы глодали, а иные и самых озяблых волков и лисиц ели».

В челобитной царю Алексею Михайловичу, написанной после возвращения из сибирской ссылки, Аввакум вспоминает об этом: «И от тоя нужды человек с пятьсот померло… А иных он, воевода Афонасей Пашков, пережег огнем и перебил кнутьем до смерти, якоже и меня мучил».

Однажды на реке Тунгуске,{7} у Долгого порога, воевода избил Аввакума и уже избитому нанес ему по спине кнутом семьдесят два удара за «малое писанище» (в нем воевода осуждался за грубость и жестокость).

После издевательств протопопу сковали руки и ноги и, полунагого, бросили в лодку, где он под проливным осенним дождем пролежал всю ночь. На следующий день, полураздетого и скованного, в цепях, повезли на лодке дальше. Сверху дождь и снег, а на плечи был накинут лишь кафтанишко. По спине и по брюху лила вода. Когда приплыли к порогу Падуну Большому, по приказу воеводы протопопа вытащили из лодки и «по каменью скована около порога тово тащили».

В Братском остроге,{8} куда привезли Аввакума, его, закованного в цепи, бросили в тюрьму и там «в студеной башне» держали полураздетого пять недель и лишь на шестую — перевели в теплую избу. Тут он с аманатами (заложниками из знатных местных племен. — Н. О.) и с собаками зимовал «скован», а жена «з детми верст з двадцеть была сослана» и там бродила по миру, чтобы не умереть с голоду.

Здесь, в Даурской земле, от мук и голода умерли два малолетних сына Аввакума.

Невозможно перечислить все издевательства, которым подвергал непокорного протопопа воевода Пашков. О его зверствах стало известно властям, и он был отозван в Москву.

Последовал царский указ, разрешавший вернуться в столицу и протопопу Аввакуму. Через месяц после отъезда Пашкова он тоже покинул острог, прихватив с собой старых, больных и раненых людей, брошенных воеводой. По дороге из Сибири Аввакум вместе с семьей в 1662–1663 годах зимовал в Енисейске, а с конца июня 1663 года по середину февраля 1664 года — в Тобольске, где встречался с находившимся в ссылке за приверженность старым церковным обрядам романовским попом Лазарем и ссыльным Юрием Крижаничем.{9}

Ни суровый климат Сибири, ни издевательства Пашкова, ни смерть родных детей не сломили гордый дух мужественного борца и обличителя. Он не изменил себе и остался твердым защитником старых церковных обычаев. Именно в Сибири родилась слава о протопопе Аввакуме как о герое-мученике, страдальце за правду, здесь же развился его талант проповедника.

Возвращаясь из ссылки, Аввакум, как об этом свидетельствует он сам, по городам, и селам, и в пустых местах слово Божие проповедовал и обличал никонианскую ересь, отстаивая «истинну и правую веру о Христе Исусе».[187] В Сибири у Аввакума осталось немало учеников и последователей.

Возвращение в Москву

Весной 1664 года Аввакум с семьей возвратился в столицу, до которой они брели два года. Здесь, в Москве, их приютила в своем доме Федосья Прокофьевна Морозова, которая считала его своим другом и учителем. Аввакум вспоминал: «У света моей, у Федосьи Прокопьевны Морозовы, не выходя, жил во дворе, понеже дочь мне духовная…»[188]

Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Прорись из Сийского иконописного подлинника. Конец XVII в. ГПБ (Санкт-Петербург)

Возвратившегося из ссылки Аввакума царь и знатные вельможи милостиво приняли, «яко ангела Божия», щедро одарили и сулили придворные должности. Алексей Михайлович, оказав протопопу подчеркнутое уважение, предложил стать его духовником. Царю крайне нужна была поддержка такого человека, в котором народ видел своего заступника. Он велел поместить Аввакума на монастырском подворье в Кремле.

«В походы ходя мимо двора моево, благословляяся и кланяяся со мною, сам о здоровье меня спрашивал часто. В ыную пору, миленькой, и шапку уронил, покланяяся со мною. И давали мне место, где бы я захотел, и в духовники звали, чтоб я с ними в вере соединился».[189]

Но ласки и щедроты не соблазнили Аввакума. Он не отказался от своих убеждений: совесть его осталась неподкупной.

В это время Никона отстранили от патриаршества. Аввакум надеялся, что сие событие означает возврат к старой вере. Но царь не собирался отказываться от церковных реформ. И Аввакум вновь включился в активную борьбу против «никоновых новин». Протопоп открыто проповедовал: священники, принявшие исправленные служебники и совершающие богослужение по ним, — не истинные пастыри Божии, и учил не повиноваться им, не принимать от них причащения. Проповеди и писания Аввакума имели большой успех у населения Москвы и многих отторгли от Церкви. Не довольствуясь этим, Аввакум через своего верного ученика юродивого{10} Федора передает челобитную царю, в которой просит, чтоб он старое «благочестие взыскал и мати нашу, общую святую церковь, от ересей оборонил и на престол бы патриаршеский пастыря православнова учинил вместо волка и отступника Никона, злодея и еретика».[190]

Никон, по характеристике протопопа, — «носатый и брюхатый борзой кобель», «овчеобразный волк», «адов пес», «лис», «плутишко». Он, будучи патриархом, вел распутный образ жизни и имел любовниц.

К этой челобитной Аввакум приобщил «записку» с описанием издевательств и мучений, которым подвергал его семью даурский воевода Афанасий Пашков. Протопоп просил царя спасти душу воеводы, не губить его, а велеть ему «пострищись». Царь отверг просьбы Аввакума о «взыскании старого благочестия», но с головой выдал ему грозного воеводу Пашкова, которого постригли в кремлевском Чудовском монастыре. Вскоре тот умер.

Не удовлетворенный ответом царя на первую челобитную, Аввакум 22 августа 1664 года передает ему вторую. Содержание ее до нас не дошло. Зато мы знаем, как поплатился Аввакум за свои смелые и дерзкие высказывания. Царь терпеть уже дальше не смог и принял решение о высылке непокорного в Пустозерск.

В Окладниковой слободе

Всего через полгода после возвращения из Сибири — новая ссылка. 22 августа 1664 года протопопа с семьей и домочадцами (всего 12 человек) отправили из Москвы в далекий Пустозерский острог.

Путь к нему лежал через Вологду, Великий Устюг, Холмогоры и Мезень. Аввакум, пользуясь каждым удобным случаем, выступал с обличением церковных реформаторов. В своем «Житии» он пишет, что по городам «паки их, пестрообразных зверей, обличал».[191]

В октябре Аввакум с великим трудом добрался до Холмогор. В дороге заболели малые дети, да и жена Анастасия Марковна приболела (она была на сносях). С разрешения двинского воеводы князя Осипа Ивановича Щербатова Аввакумова семья задержалась в Холмогорах. Отсюда протопоп направил царю челобитную, в ней сообщил, что «с великою нуждею доволокся до Колмогор», откуда в Пустозерский острог надо было ехать на оленях, и он боялся, «чтоб робятишка на пути не примерли с нужи». Аввакум просил у царя разрешения остаться в Холмогорах, напоминая, что в даурской стороне у него два сына «от нужи умерли».[192]

Челобитную отвез в Москву и 21 ноября передал царю юродивый Киприян. О смягчении участи протопопа ходатайствовали также и его московские друзья. Но, несмотря на это, в Холмогорах Аввакума не оставили. Через полтора месяца его вместе с семьей отправили на Мезень, куда они прибыли 29 декабря 1664 года.

Здесь произошла вынужденная остановка. Мезенский воевода Алексей Цехановецкий не смог отправить сосланного дальше, так как кеврольские и верховские (с верховьев реки Мезени. — Н. О.) крестьяне подняли бунт, отказавшись дать прогонные деньги и подводы. Воевода сообщал царю: «И как, великий государь, кеврольцы и Кеврольского уезду крестьяне учинили бунт, и мне, холопу твоему, учинились во всем непослушны, и заказщику денег не дали, и мне, холопу твоему, протопопа Аввакума с Мезени в Пустозерской острог отпустить нечим».[193]

Тогда же мезенский и олемский сотский Насонко Филиппов и посыльщики Иваков Леонтьев с товарищами направили челобитную царю, в которой писали, что крестьянами с мезенских олемских сошек хлебные запасы и деньги отпущены сполна. Аввакум не отправлен в Пустозерск не по их вине, а по вине кеврольцев и верховцев. Челобитчики просили не быть в «отпусках» за кеврольских и верховских крестьян и не дать мезенским и олемским «сиротам в конец погибнуть». На обороте отписки воеводы Цехановецкого сделана помета: «… в Кевролу послать государеву грамоту к старостам и целовальникам — за ослушанье будут в наказанье беспощады».[194] Были ли наказаны за ослушание кеврольские и верховские крестьяне, неизвестно.

Остановкой Аввакума на Мезени воспользовались и его московские доброхоты, и царь разрешил оставить Аввакума на Мезени в Окладниковой слободе.{11} В то же время властями не был решен вопрос о выдаче средств на содержание Аввакума и его родни, а мезенский воевода без разрешения властей тратить деньги из казны не смел.

Оказавшись в таком положении, Аввакум в начале января 1665 года отправляет челобитную царю Алексею Михайловичу: «А корму мне твоего, государь, ис казны не идет, терплю всякую нужду. Милосердный государь… пожалуй меня, богомольца своего, не вели нас, двенадцать человек поморить безгодною смертию з голоду и без одежды и вели, государь, нам из своея государевы казны давать корм по своему государеву усмотрению, хотя человеку по алтыну на день, чем бы нам в сих безхлебных странах быть сытым».[195]

Об этом же просит в своей отписке воевода Алексей Цехановецкий. Очевидно, вопрос о выдаче кормовых денег был все-таки решен положительно, так как переписка на эту тему быстро прекратилась.

В неопубликованном Прянишковском рукописном списке «Жития» Аввакума, хранящемся в Российской государственной библиотеке, протопоп объяснял свою остановку на Мезени Божьей волей: «И Бог остановил нас своим помыслом у окияна моря на Мезени; от Москвы 1700 верст будет и жил тут полтора года на море з детьми, промышляя рыбу и кормился; благодаря Бога, а иное добрые люди, светы, з голоду не уморили, божиим мановением».[196]

Аввакумово семейство проживало в Окладниковой слободе в отдельной избе. Здесь у протопопа родился сын, которого он окрестил Афанасием. В слободе Аввакум правил службу в местной Богоявленской церкви. По народному преданию, голос у него был настолько мощный, что во время богослужения был слышен на другом конце слободы. Позднее в этой же церкви около десяти лет служил дьячком его старший сын Иван.

На Мезени Аввакум подружился с местным воеводой поляком Алексеем Цехановецким, стал вхож в его дом и сумел обратить в православную веру жену воеводы католичку Ядвигу, ставшую на Руси Евдокией. Он причастил ее перед смертью и предал погребению в Малой слободке{12} — не у церкви, на берегу похоронил. Она сама «изволила место то, как жива была».[197]

Аввакум продолжал поддерживать связь со своими московскими друзьями: переписывался с игуменом Златоустовского монастыря Феоктистом{13} и Андреем Самойловым{14} и другими единомышленниками. Они сообщали ему обо всем, что делается в столице.

Протопоп призывал соратников не падать духом и продолжать борьбу с никонианами. Он убеждал своих прихожан твердо стоять за «древлее благочестие», за «истинную» веру.

Полтора года прожил Аввакум на Мезени, всецело отдаваясь деятельности проповедника и вдохновителя старообрядчества.

А тем временем над его головой сгущались тучи и собиралась гроза.

Ссылка в Пустозерск

Активная деятельность протопопа Аввакума и его соратников приобретала широкий размах и завоевывала по всей Руси все большее число сторонников. Это вызывало очень серьезное беспокойство официальной Церкви, и она решила окончательно и навсегда расправиться со своими противниками.

В феврале 1666 года в Москве собрался церковный Собор. Сюда из разных мест России доставили в кандалах ссыльных мятежных раскольников.

1 марта привезли в Москву и Аввакума с двумя его старшими сыновьями Иваном и Прокопием. Протопоп сначала попал к митрополиту Крутицкому Павлу.{15} Тот первое время не стеснял свободы Аввакума, пытаясь уговорами склонить его на свою сторону.

Протопоп, пользуясь предоставленной ему свободой, встретился с единомышленниками и две ночи провел в ненасытных беседах со своей духовной дочерью боярыней Федосьей Морозовой. Они говорили «како постражем за истинну, и аще и смерть приимем — друг друга не выдадим».[198]

Митрополиту Павлу не удалось переубедить мятежника. Через пять дней Аввакум вновь был взят под стражу и отвезен в Пафнутьев монастырь{16} близ города Боровска.

Там в «темной полатке» он, посаженный на цепь, провел 10 недель. Все это время игумен монастыря Парфентий мучил его, «переменяя чепи». Приезжали уговаривать Аввакума различные светские и духовные лица, но все их усилия оказались тщетными.

12 мая 1666 года по приказу митрополита Павла протопопа срочно перевезли в Москву. На следующий день в Крестовой палате Патриаршего двора Аввакум предстал перед Собором. Митрополит Крутицкий Павел и архиепископ Рязанский Иларион{17} снова пытались уговорить мятежника, но тот оставался непреклонным. Споры были бурными, Аввакум вел себя дерзко. Так же смело выступил перед Собором один из видных деятелей старообрядчества дьякон Федор Иванов.

В тот же день в Успенском соборе Кремля они были расстрижены и отлучены от Церкви. Аввакум вспоминал: «… ввели меня в крестовую, и стязався власти со мною много. Потом ввели в соборную церковь, по „Херувимской“, в обедню, стригли и проклинали меня, а я сопротиво их, врагов Божиих, проклинал. После меня в ту же обедню и дьякона Федора стригли и проклинали, — мятежно сильно в обедню ту было!»[199]

Окончательное решение судьбы протопопа Аввакума и дьякона Федора Собор отложил до приезда восточных патриархов, а расстриженных сковали цепями и посадили за решетку на Патриаршем дворе.

Духовная казнь Аввакума вызвала большое возмущение в Москве. Власти, опасаясь волнений, 15 мая, в полночь, тайно вывезли его вместе с дьяконом Федором, под усиленной охраной стрельцов, в Никольский монастырь{18} на Угреше. Везли их, как вспоминал дьякон Федор, окружным путем по берегу реки Москвы да по болотам, чтобы никто из знакомых не увидал, куда их посадят.[200]

В монастыре Аввакума поместили в «полатку студеную» над ледником и продержали там под охраной стрельцов семнадцать недель. Но и в этих условиях Аввакум, пользуясь сочувствием охранявших его стрельцов, установил связь с единомышленниками на воле и сумел даже отправить письмо своей семье на Мезень.

Узнав о месте заточения Аввакума, к нему потянулись многочисленные поклонники. Под видом богомольцев они проникали на монастырский двор и беседовали с сидящим в темнице Аввакумом через окно. Дети протопопа Иван и Прокопий также приезжали сюда, разговаривали с отцом, пытались проникнуть к нему в темницу, но безуспешно.

7 июля 1666 года при очередной попытке проникнуть к отцу Иван и Прокопий были задержаны и после допроса отправлены в Покровский монастырь с приказанием держать их в монастырских трудах под надзором.

Но уже через три недели они подали прошение об освобождении «для всемирныя радости рождения благовернаго» царевича Ивана Алексеевича (родился 27 августа 1666 года. — Н. О.). 4 сентября их отпустили на поруки. Все это не прошло бесследно для Аввакума и вызвало новую перемену в его судьбе. 3 сентября под конвоем стрельцов неистового протопопа снова отправили в Пафнутьев монастырь. На этот раз игумену монастыря Парфентию было приказано «посадить Аввакума в тюрьму и… беречь накрепко» с великим опасением, чтоб он ис тюрьмы не убежал и «дурна никакова б над собою не учинил, и чернил и бумаги ему не давать, и никого к нему пускати не велеть, а корму давать как и прочим колодником».[201]

Аввакума заключили в темницу, и там, скованного цепями, держали почти год. В то же время власти не прекращали своих попыток заставить строптивца раскаяться «в противности Церкви». Сторонники и единомышленники Аввакума находили и здесь возможность повидаться, поговорить с протопопом.

Приезжал к нему тайно верный ученик и друг семьи юродивый Федор вместе с сыновьями Аввакума Иваном и Прокопием. Навещала протопопа и боярыня Морозова, которая все это время оказывала ему и его товарищам помощь. Приходила она к Аввакуму, как правило, вместе со своей сестрой, княгиней Евдокией Урусовой, и приводила с собой иных близких людей.

Вспоминая об этих многочисленных встречах, Аввакум писал: «… притече во юзилище ко мне, и по многим временам беседовахом. И иных с собою привождаше, утвержая на подвиги. И всех их исповедал во юзилище: ея и Евдокею, и Иванушка, и Анну, и Неонилу, и Федора,{19} и святаго комкания сподобил их. Она же в пять недель мало не всегда жила у меня, словом Божиим укрепляяся. Иногда и обедали с Евдокеею со мною во юзилище, утешая меня, яко изверга».[202]

Все эти свидания организовывала духовная мать боярыни Морозовой старица Меланья.{20} Она подкупала стражу, охранявшую Аввакума.

В начале ноября 1666 года в Москву прибыли вселенские патриархи. 21 декабря перед Собором предстал Никон, обвиненный в самовольном уходе с патриаршего престола, в оскорблении царя, в смуте и в жестоком обращении с людьми. Его лишили сана и сослали в далекий Ферапонтов монастырь. Новым патриархом был избран во всем послушный царю Иоасаф II.

И вот Собор под руководством нового патриарха приступил к рассмотрению дел церковного раскола. 13 мая решением Собора были прокляты старые церковные обряды. 17 июля 1666 года на заседание Собора в Крестовую палату Кремля доставили Аввакума. Патриархи долго и тщетно пытались вновь убедить его в правильности церковных нововведений.

Устав стоять перед увещевавшим его Собором, Аввакум отошел к дверям и со словами «Посидите вы, а я полежу» лег на пол. Протопопа снова взяли под стражу.

Такими же непреклонными в своих убеждениях остались и его единомышленники протопоп Никифор, поп Лазарь и соловецкий инок Епифаний. Всех их Собор предал анафеме и «иночества обнажиша, и острищи повелеша, и осудиша отослати к градскому суду».[203]

Осужденного Аввакума держали под стражей то в Москве, то в Никольском монастыре на Угреше. Царь Алексей Михайлович все еще надеялся уговорить смутьяна и посылал к нему разных светских и духовных лиц, но все их старания оказались тщетными.

По поручению царя в монастырскую темницу к Аввакуму приезжал Симеон Полоцкий{21} и боярин Артамон Матвеев.{22} Аввакум писал: «Зело было стезание много, разошлись яко пьяни, не могл поисти после крику». При расставании Матвеев сквозь зубы молвил, что «нам де с тобой не сообщно».[204] Но оказалось, «сообщно». Пути их впоследствии пересеклись в Пустозерске, куда Матвеев, попав в опалу, был сослан по указу царя Федора Алексеевича.

26 августа 1667 года последовал царский указ, в котором повелевалось: бывших протопопов Муромского — Аввакума, Симбирского — Микифора, распопу Лазаря и Епифанца за церковные расколы выслать из Москвы в Пустозерск.[205] На второй день состоялась казнь Лазаря и Епифания на Болотной площади.{23} Им урезали языки. Аввакума по просьбе царицы от этого наказания избавили.

Надо отметить что и сам царь Алексей Михайлович испытывал к протопопу двоякое чувство. О том говорят его поступки. С одной стороны, царь санкционировал официальные карательные меры, принятые церковным Собором в отношении Аввакума, и в то же время, уважая его, веря в его чудодейственную силу, «чистое и непорочное, и богоподражательное житие», испрашивал у Аввакума благословение для себя и своей семьи. Перед отправкой протопопа в Пустозерск ему передали государеву просьбу: «Где ты ни будешь, не забывай нас в молитвах своих!»[206]

30 августа 1667 года Аввакум, Никифор, Лазарь и Епифаний на четырех ямских подводах в сопровождении сотника Акишева и десяти стрельцов были отправлены в далекий Пустозерский острог.

Ссылка дьякона Федора в Пустозерск была на некоторое время отложена и последовала только 21 февраля 1668 года. А все потому, что в октябре 1666 года тот сбежал из Покровского монастыря и какое-то время скрывался от властей. Указом повелевалось: «… у Благовещенского раздьякона у Фетки урезать язык и сослать в Пустоозеро».[207]

Меры, предпринятые царем Алексеем Михайловичем и церковным Собором против движения старообрядчества и его вдохновителей, не дали ожидаемых результатов. Напротив, жестокая расправа с Аввакумом и его сподвижниками вызвала взрыв возмущения у приверженцев старой веры. Раскольническое движение приобрело массовый характер.

В земляной тюрьме

Аввакуму, Епифанию, Лазарю и Никифору предстоял длинный и трудный путь в Пустозерск. Начальнику охраны Федору Акишину дали строгий наказ: не пускать никого к узникам и не давать им возможности общаться с народом. Но, несмотря на запрет, Аввакум находил возможность выступать перед людьми, проповедуя слово Божие и обличая безбожную лесть.

В Усть-Цильме на Печоре сохранилось такое предание. Во время остановки в этом селе Аввакум призвал собравшийся народ держаться старой веры. А когда его повезли дальше, он встал и, высоко взметнув руку «с крестом верным», крикнул: «Этого держитесь, не отступайтесь!». В селе Койнас, расположенном в верховьях реки Мезени (ныне Лешуконский район Архангельской области. — Н. О.), до сих пор рассказывают, как во время остановки Аввакум молился в местной церкви, построенной еще в 1657 году. С той поры церковь называют «Аввакумовской», а чтобы событие не позабылось, при въезде в село поставлен памятный деревянный крест.

Длительное путешествие закончилось 12 декабря. Аввакума, Епифания, Лазаря и Никифора доставили в Пустозерск. Местному воеводе Ивану Неелову царской грамотой предписывалось «тем ссыльным зделать тюрьму крепкую и огородить тыном вострым в длину и поперег по десяти сажен, а в тыну поставить 4 избы колодником сидеть, а меж тех изб перегородить тыном же, да сотнику и стрельцом для караулу избу».[208]

А до той поры, пока тюрьму не построят (что в условиях Пустозерска при отсутствии леса не могло быть исполнено быстро), воевода Неелов распорядился разместить узников в четырех избах, «очистя пустозерских крестьян избы».

20 апреля 1668 года в Пустозерск доставили дьякона Федора и поместили «на особном на пустом дворе, от прежних его соузников порознь».

В этот первый (до октября 1668 года) период ссылки пустозерские узники жили сравнительно свободно. Они общались друг с другом и вели духовные беседы. Особенно часто и подолгу беседовали между собой Аввакум и Епифаний. Аввакум рассказывал Епифанию о своей жизни, богатой приключениями и страданиями за истинную веру. Епифаний понудил Аввакума написать автобиографию-житие, объясняя всю важность этого труда для общего святого дела. В тот период узники наладили связи со своими единомышленниками в Москве и в других городах и сумели отправить несколько посланий.

Ссыльные испытывали большие лишения, особенно плохо было с едой и одеждой. Царским указом и грамотой предписывалось покупать для них на «помесячный корм» из царской казны, «ис таможених и ис кабацких сборов… по два четверика (это примерно сорок килограммов. — Н. О.) муки ржаные на хлеб да получетверику муки на квас на человека на месяц».[209]

На первый взгляд кажется, что это большая норма. Но надо помнить: мука была единственным продуктом питания, который выдавали узникам. На нее стража выменивала для ссыльных другие необходимые продукты, в том числе рыбу, мясо, соль. Муку также нередко приходилось обменивать на обувь, одежду и другие крайне необходимые вещи.

Вот тут-то и происходила утечка. Часть муки прилипала к рукам стражников. В челобитной царю, отправленной в феврале 1668 года, поп Лазарь жаловался, что хлеба дают им по «полутора фунта на сутки, да квасу нужнава, — ей, ей, и псам больше сего метают, а одеждишка нет же, ходим срамно и наго».[210]

На это же сетовал в челобитной, отправленной в конце 1668 года, Аввакум: «А корму твоего, государева, дают нам в вес — муки по одному пуду на месяц… Хорошо бы, государь, и побольши для нищие братии за ваше спасение».[211]

Мука в Пустозерском остроге была довольно дорогой, и расходы на ее покупку для узников вызывали беспокойство у местных чиновников. Пустозерские воеводы Леонтий и Иван Неплюевы в челобитной 1672 года сообщали: «А покупают в Пустоозерском остроге муку дорогою ценою, перед рускою, вологоцкою ценою втрое и вчетверо и дороже. И в этом твоей, великого государя, казне чинится убыль большая».[212]

Расселив узников порознь в освобожденных крестьянских избах, пустозерский воевода Иван Неелов начал строительство специальной тюрьмы. Пустозерцам совместно с ижемцами и устьцилемцами он велел готовить лес на тюрьму и на избы. В Ижемскую и Усть-Цилемскую слободки воевода послал памятку и велел крестьянам лес для строительства тюрьмы «по первому вешному водяному пути приплавить и плотников прислать».[213]

Однако строительство затянулось, так как ижемские и усть-цилемские крестьяне не выполнили предписание воеводы и в 1668 году лес по первому «вешному» пути не приплавили и плотников не прислали, а «меженскою сухою водою до Пустоозерского острогу лесу допровадить не мощно».

Все это серьезно беспокоило власти, и 8 июля 1668 года в Пустозерск поступила вторая царская грамота, предписывавшая пустозерскому воеводе ускорить строительство тюрьмы для колодников. В том же году «Пустозерского острогу соцкой Гаврилко Дмитроков да пустозерцы Елисейко Хабаров да Олешка Крутиков в Ижемской слободки уговорились против твоей великого государя грамоты Ижемские слободки з заказчиком и с мирскими людьми, что было им ижемцом и устьцелемцем, на ту тюрьму на избушки, и на тын, и на перегородку, и стрельцом на караульну привезть в нынешнем во 177-м (1669. — Н. О.) году в Пустоозерской острог первым водяным путем лес».

23 января 1669 года воевода Неелов вторично прислал памятку «закащику» Ижемской и Усть-Цилемской слободок, чтобы крестьяне этих слободок по первому водяному пути лес приплавили «без всякого ослушанья». 10 марта 1669 года ижемцы и устьцилемцы сообщили пустозерскому воеводе, что они послали челобитчика в Москву и ожидают ответа, «а лес готовят».

В челобитной царю крестьяне писали, что, согласно писцовым книгам, они исстари, от «начала» Пустозерского острога с пустозерцами никаких поделок не делали, а в Ижемской слободке все поделки они делают сами и пустозерцы им «ни во что не помогают». А следовательно, царской грамоты они не нарушают. В той же челобитной челобитники сообщали, что в прошлом «во 175-м» (1667. — Н. О.) году воевода Василий Диков в Пустозерском остроге острожную поделку «нас поневолил, днем держал на правеже, а к ночи в железа сажал и в тюрьму метал».

И в 1669 году ижемские и усть-цилемские крестьяне лес на строительство тюрьмы в Пустозерск по вешнему пути опять не приплавили. Поэтому пустозерский сотский Ивашко Романов «с товарищи» послал челобитную царю, дескать, ижемцы и устьцилемцы по уговору не привезли «на тюрьмы» лес. Пустозерцы просили царя приказать ижемцам и устьцилемцам приплавить лес на тюремный тын и на караульни.

4 июля 1669 года в Пустозерский острог из приказа Сыскных дел поступила новая грамота, по которой воеводе вновь велено было по прежнему царскому указу и по нынешней грамоте ссыльным людям тюрьму делать «тотчас, без великого мотчанья наскоре», а мужиков, задержавших постройку, бить кнутом.

10 июля 1669 года в Пустозерский острог пришла царская грамота, согласно которой пустозерскому воеводе велено было сыскать по писцовым книгам, участвовали ли раньше ижемцы и устьцилемцы в совместных с пустозерцами работах. Если да, то было велено всякие поделки делать, а если нет — «делать не велеть».

В своей отписке в Москву, отправленной в августе 1669 года, пустозерский воевода Иван Неелов сообщил, что согласно «ветхой» книге письма Василия Огалина да подьячего Степана Федорова 82-го (1574. — Н. О.) года значится лишь «волость Пустоозерская да Устьцелемская слободка», а тюрьмы тогда в Пустоозере не было, «и Ижемской слободки не написано, и поделок никаких не было…». Тюрьму для воров и опальных людей в Пустозерске велено было поставить в 1643–1644 годах, а делать ее указали пустозерцам, посадским, уездным, служилым людям и окологородным самоедам.

В 1667 году Пустозерский острог «ижемцы, с пустоозерцы и з стрельцами» делали по царской грамоте, что была прислана в острог в 1665 году. В этой же отписке воевода сообщал о начале строительства тюрьмы и избы и сетовал, дескать, задержка произошла по вине ижемцев и устьцилемцев.[214]

В октябре 1669 года тюрьма для Аввакума и его соузников была построена. Она состояла из срубов, врытых на сажень в землю и обнесенных снаружи общей оградой. Изб было четыре, потому что один из пустозерских узников, протопоп Никифор, продержался в ссылке всего лишь несколько месяцев. Он умер после апреля 1668 года, о чем мы знаем от Аввакума: «Брат наш, синбирской протопоп Никифор, сего суетнаго света отъиде».[215]

Насколько были малы земляные срубы, в которые заключили узников, видно из письма дьякона Федора на Мезень, семье протопопа Аввакума: «Тюрьмы нам сделаны по сажени, а от полу до потолгу головой достать».[216] В одной из стен была прорублена небольшая дверь, от нее вниз, в темницу, вели земляные ступени, на которые положили доски. Дверь, снаружи запиравшуюся на замок, открывали крайне редко. Пищу и дрова узникам подавали через небольшое окошко, сделанное в верхней части противоположной от двери стены. Через это окошко выбрасывали и нечистоты. Аввакум с горькой иронией писал: «Покой большой и у меня и у старца (Епифания. — Н. О.) милостью Божию, где пьем и ядим, тут… и лайно испражняем, да складаше на лопату, да и в окошко… Мне видится, и у царя Алексея Михайловича нет такова покоя».[217]

В углу каждой темницы стояла небольшая, сложенная из необтесанных камней печь. Она топилась по-черному, и дым распространялся по всему подземелью, медленно вытягиваясь наружу через дверь и окно. При топке печей узникам приходилось лежать на полу, чтобы не задохнуться. Дрова для отопления тюрьмы до 1676 года покупали пустозерцы своими мирскими деньгами, и только царским указом от 18 сентября 1676 года поставку дров для тюрьмы возложили на уездных людей. Этим же указом категорически запрещалось покупать дрова для тюрьмы «ис таможенных и ис кабацких доходов».

В темницах узников стояла сырость, а весной — воды по колено. Спали они на дощатых, устланных сеном, нарах. Пищу для себя готовили сами. У каждого из них в подземелье было два горшка и по сковородке, а также глиняные миски, деревянные ложки, кружки, солоница и нож. В углу каждой из темниц, у дверей, стояла деревянная кадка с водой, а в переднем углу на самодельной полочке стояли небольшие иконы и медные складные образки. Здесь же хранились Богослужебные книги. В темнице Аввакум имел тяжелые каменные четки, подаренные ему Феклой Семеновной, женой «изверга и мучителя» воеводы Пашкова, еще в Сибири.

Первый правдоискатель

Заключение не сломило дух пустозерских узников и не лишило их возможности связываться со своими единомышленниками в Москве и в других городах. С воли от доброхотов они нередко получали деньги, теплую одежду, продукты и даже малину, до которой Аввакум был большой охотник. Деньги они использовали не столько на покупки, сколько для подкупа. В том числе и охранявших их стрельцов. Поэтому имели возможность общаться друг с другом и переправлять свои послания на волю.

В сложившихся условиях письменное слово для пустозерской горькой братии оказалось единственной возможностью продолжать борьбу. Интерес к их посланиям был огромен. Вскоре убогая пустозерская тюрьма стала сердцем и мозговым центром раскола, прошедшего громадной волной по всей Русской земле. Годы пустозерской ссылки (Аввакум, Епифаний, Лазарь и Федор пробыли здесь около пятнадцати лет), несмотря на суровые условия содержания, были самыми плодотворными в писательской деятельности узников. Литературное наследие только одного Аввакума насчитывает более восьмидесяти произведений, большая часть которых написана в Пустозерске.

Именно там, в земляной могиле, в холоде, сырости и грязи, полураздетый, полуслепой от копоти и дыма, при свете огарка свечи или лучины создавал он свои наиболее известные сочинения: «беседы», многочисленные послания, наставления и письма к братьям по вере, послания к царю и, наконец, свое знаменитое «Житие».

Сочинения Аввакума — крупнейшее явление русской литературы XVII века. Они высоко ценились Иваном Сергеевичем Тургеневым, Львом Николаевичем Толстым, Федором Михайловичем Достоевским, Николаем Семеновичем Лесковым, Алексеем Максимовичем Горьким…

В своих произведениях пустозерские узники выражали непримиримое отношение к произволу властей, обличали несправедливость, проповедовали равенство всех людей. Их послания тайно переправлялись на Мезень. Там в то время жила семья Аввакума и его духовные сыновья Лука Лаврентьевич и юродивый Федор, который летом 1669 года вместе с сыновьями Аввакума (Иваном и Прокопием) прибрел сюда из Москвы, где, по свидетельству Аввакума, его сыновья, будучи отпущены на поруки, «бедные, мучились годы с три, уклоняяся от смерти властелинскова навета: где день, где ночь, никто держать не смеет и кое-как на Мезень к матери прибрели…».

Окладникова слобода на Мезени, где проживала семья Аввакума и его верные ученики, стала центром по переписке и распространению публицистических сочинений пустозерских узников. Отсюда Аввакумовы послания переправлялись в Москву и в многочисленных рукописных копиях расходились по всей стране, вызывая сочувствие к узникам и протест против никониан. Аввакум пользовался большой известностью среди народа, к нему в пустозерскую темницу шли запросы со всех концов страны, поэтому писать ему приходилось много.

Не преувеличивая, он образно говорит так: «Мне веть неколи плакать: всегда играю со человеки, таже со страстьми и похотьми бьюся, окаянный… В нощи что пособеру, а в день рассыплю, волен Бог, да и вы со мною».[218]

Авторитет Аввакума был настолько велик, что в распространении его сочинений принимали участие даже охранявшие его стрельцы. «И стрельцу у бердыша в топорище велел ящичек сделать, — писал Аввакум боярыне Морозовой, — и заклеил своима бедныма рукама то посланице в бердыш и поклонился ему низко, да отнес Богом храним до рук сына моего, света; а ящичек стрельцу делал старец Епифаний…»[219]

Способный на всякие ручные поделки, Епифаний изготовлял деревянные крестики с тайниками, в которых прятались адресованные в мир послания и грамотки. В письме на Мезень, обращаясь к сыну Ивану, Аввакум пишет: «Посланы грамотки к Москве, и ты их, прочетше, запечатай и сошли. Да к вам же послано десять крестов — старец (Епифаний. — Н. О.) трудился… А кресты кедровые послано. Запечатай грамотки да пошли к Москве. Еще таинства в крестом, а грамоток в мир не чтите…»[220]

Наряду с посланиями и грамотками «своей брати» пустозерские узники слали челобитные и послания царю и патриарху. Они критиковали церковные нововведения, укоряли царя за поддержку никониан, а не православных христиан — ревнителей старой веры. Так, в одной из своих челобитных Аввакум обращался к Алексею Михайловичу: «А ты, миленькой, посмотри-тко в пазуху-то у себя, царь християнской! Всех ли християн тех любишь?.. Еретиков-никониян токмо любишь, а нас, православных християн, мучишь правду о церкви Божии глаголящих ти. Перестань-ко ты нас мучить тово! Возьми еретиков тех, погубивших душу твою, и пережги их, скверных собак, латынников и жидов, а нас распусти, природных своих. Право, будет хорошо».

Стремясь склонить царя к примирению со сторонниками старой веры, Аввакум обратился к старшей сестре царя Алексея Михайловича Ирине Михайловне (1627―1679), которую он знал лично. Ирина Михайловна была наиболее влиятельной представительницей женской половины дворца, где Аввакум встречал сочувствие и помощь в трудные минуты своей жизни. Протопоп просит царевну-государыню Ирину Михайловну умолить государя-царя, чтобы дал ему «с никонияны суд праведный, да известна будет вера наша християнская и их никониянская».

Из этого письма видно, что главная цель Аввакума — добиться праведного суда над никонианами, чтобы ниспровергнуть возведенную ими клевету на старообрядцев, закрепленную решением Собора. Аввакум угрожал никонианам: «Дайте только срок, собаки, не уйдете от меня: надеюся на Христа, яко будете у меня в руках! Выдавлю из вас сок-от!»

Аввакум укорял царя за то, что тот ввел греческие новины в церковную обрядность, утратил национальное достоинство: «… плюнь на них! — убеждал он государя. — Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах».

Протопоп жалел царя, как заблудшую овцу, и считал виноватым Никона: дескать, враг Божий «оморочил». Он упрекает Алексея Михайловича лишь за то, что дал волю «Никону — вору», и считает, не дело царя — учить, «как вера держать и как персты слагать», ему подобает только смотреть и оберегать «от волк, губящих ея».

Аввакум проповедовал равенство всех перед Богом. Всё в мире наделано для человека, и всеми благами земными люди должны пользоваться в равной степени — и боярин, и простой человек. «Али ты нас тем лутчи, что боярыня? — пишет он своей духовной дочери боярыне Морозовой. — Да единако нам Бог распростре небо, еще же луна и солнце всем сияет равно, такодже земля, и воды, и вся прозябающая по повелению Владычню служат тебе не больши, и мне не меньши».[221] Резко выступая против несправедливости, возмущался, что бесправные люди труда подвергаются глумлению, унижению и насилию со стороны утопающих в роскоши гордых, сильных, самомнительных представителей имущего класса. Свое назначение он видел в том, чтобы в писаниях обличать тех, кто живет неправедно. Особую ненависть Аввакум питал к феодалам-крепостникам в епископской мантии, к таким, как Павел Крутицкий и Иларион Рязанский. Они были ненавистны ему вдвойне: и как слуги антихристовы — князья господствующей Церкви, и как волки в овечьей шкуре — феодалы-крепостники. Протопоп критиковал их особенно сурово, не щадя их репутации и не стесняясь в выражениях. А свои споры с ними характеризовал так: «С кобелями — теми грызся, яко гончая собака с борзыми…»[222] Протопоп не молчал, когда видел ложь и лицемерие. «Иное хощу и промолчать, — писал он, — ино невозможное дело — горит во утробе моей, яко пламя палит».[223]

В своих писаниях Аввакум выходит за рамки религиозной полемики по поводу церковных реформ. «Кто изволил Богу служить, — писал он, — тому подобает стоять и за мирскую правду». Везде господствует неправда, считал он, так как сам лукавый царь любит лесть и неправду. Непреодолимым стремлением Аввакума был поиск людской общечеловеческой правды, противостоящей неправде государственной. «О, миленькая ты правда! — восклицал он. — Надобна ты мне, бедному горюну».[224]

Аввакум был первым правдоискателем в русской литературе.

Послания к восставшим Соловкам

Одним из центральных событий истории раскола стало Соловецкое восстание (1668―1676 гг.). Монахи Соловецкого монастыря отказались принять церковные реформы Никона и при поддержке крестьян, посадских людей, беглых стрельцов и сподвижников Степана Разина оказали вооруженное сопротивление царским войскам. Среди восставших было немало учеников и сторонников протопопа Аввакума. Не менее половины монахов монастыря были выходцами из крестьян-поморов. Повстанцы не только отказались молиться за царя, но и вообще не захотели «себе в государи имети» царя, отошедшего от истинной, старой веры.[225]

Послания Аввакума из пустозерской темницы проникали и в осажденный Соловецкий монастырь. Они вдохновляли монашествующих. Еще до восстания Аввакум завязал связи с Никанором,{24} рассчитывая, видимо, в своей борьбе с официальной Церковью опереться на поддержку высокоавторитетной, богатой и хорошо вооруженной обители.

4 января 1666 года в Вятке арестовали близкого к Аввакуму бывшего игумена Московского Златоустовского монастыря Феоктиста. При обыске у него среди других бумаг обнаружили и изъяли письма и сочинения протопопа, в том числе его послания на Соловки.

В 1669 году в письме на Мезень Аввакум призывал себе в помощь юродивого Федора: «В Соловки те, Федор, хотя бы подъехал, письма те спрятав, в монастырь вошел как мочно тайно бы, письма те дал, а буде нельзя, ино бы и опять назад со всем».[226]

В 1668–1669 годах пустозерские узники составили пространное коллективное богословско-полемическое сочинение — «Ответ наш о православных догматях». Его письменно изложил дьякон Федор. Аввакум познакомился с ним и собственноручно сделал следующую приписку: «Сие Аввакум протопоп чел и сие разумел истино». В 1669 году послание было отправлено на Мезень. В письме Ивану, сыну Аввакума, дьякон Федор просил дать «Ответ» верным людям, чтобы они переписали его, а затем послали на Соловки «и к Москве верным».[227]

Переправлять послания пустозерских узников на Соловки помогали и крестьяне поморских сел — известные радетели соловецких мятежников. Так, осенью 1673 года кемский крестьянин Логин с товарищами привез с Мезени на Соловки на своей лодье сукно, холст, семгу, коровье масло и другие припасы. Бежавший из монастыря черный поп Митрофан при расспросе донес, что в период осады монастыря туда приезжали с берега с рыбою и с харчевыми запасами многие люди. По свидетельству известного знатока Русского Севера, краеведа Ксении Петровны Гемп, среди жителей Беломорья долгое время ходили рассказы о том, как через старообрядцев-поморов пустозерские узники поддерживали связь с восставшими монахами Соловецкого монастыря. В них указывалось, какие суденышки шли и до какой затиши на Соловки.

Успешная оборона монастыря воодушевляла пустозерских узников, придавала им силы.

В «Книге толкований и нравоучений» Аввакум, обращаясь к никонианам, осадившим монастырь, восклицал: «Гордоусы! — Обмишулились, — не так, не так! не лгите на истину: пение в Соловках церковное и келейное по старому православию и книги имеют старопечатные, вашим блядям противятся, того ради от вас в осаде сидят седмь годов милые, алчни и жадни, наги и боси, терпят всякую нужду ради веры православныя».[228]

22 января 1676 года в результате предательства монаха-перебежчика Феоктиста Соловецкое восстание было подавлено.

Через неделю (в ночь с 29 на 30 января) умер царь Алексей Михайлович. Аввакум связывал эти события, посчитав, что Бог покарал царя за разгром Соловецкого монастыря. По его словам, царь «яко Бог века сего, взымаяся гордостию, но Соловецкой монастырь сломил гордую державу его. В которой день монастырь истнил, о тех днях в той день… и сам исчез».[229]

После подавления Соловецкого восстания оставшихся в живых мятежников рассылали по тюрьмам и острогам. Пришла и в Пустозерск грамота с предложением уплотнить Аввакума и его товарищей. Но земляные избы, в которых содержались пустозерские узники, были настолько малы, что воевода Петр Львов ответил отказом. В его отписке от 18 августа 1676 года сказано о том, что ссыльные люди, Аввакум «с товарищи», посажены в тюрьму в отдельных перегородных земляных избах и в той тюрьме новоприсланных (воров и мятежников) мирских людей, которые сидели в Соловецком монастыре в осаде, сажать негде.[230]

Казни

В феврале 1670 года поп Лазарь отправил из пустозерской темницы в Москву царю и патриарху два послания, написанные им еще в 1668 году. Он просил суда над еретиками и давал разбор никонианского учения. Содержание посланий было известно товарищам Лазаря и одобрено ими. В письме семье Аввакума на Мезень дьякон Федор сообщал, что отец Лазарь писал царю письма «страшно и дерзновенно зело» и просил суда над еретиками.[231]

В ответ на эти и другие дерзновенные послания последовали новые репрессии. Прежде всего, был заменен караул, охранявший Аввакума и его соузников. 20 сентября 1669 года на смену караулу сотника Федора Акишина (его стрельцы сочувственно относились к узникам) в Пустозерск прибыл караул во главе с сотником Ларионом Ярцевым.

Стрельцы этой команды зарекомендовали себя отнюдь не с лучшей стороны. Они занимались кражами в жилищах пустозерцев, даже не брезговали обворовывать узников.

В связи с этим в 1670 году пустозерский воевода Григорий Неелов направил царю челобитную, в коей просил разрешения наказать воров. Он сообщал государю, что стрельцами Лариона Ярцева взломан торговый амбар пинежан Ивана Маслова и Сидорки Васильева. Из него украдено хлебных запасов и других товаров на сорок рублей — сумма по тем временам немалая.

У пустозерского стрельца Игнашки Ершова из клети украли муку и одежду. Главным «завотчиком» в этих и других кражах был стрелец Митька Михайлов, попавшийся на воровстве серебряного креста и других вещей. Когда один из сердобольных стражников — Онтипка Никитин, пишет воевода, пытался усовестить воров, то был избит чуть ли не до смерти начальником караула Ларионом Ярцевым и шестью стрельцами.[232]

6 февраля 1670 года за хранение и распространение противониконианских писаний и за переписку с Аввакумом в Москве был арестован и подвергнут пыткам один из руководителей московской старообрядческой оппозиции, талантливый писатель-полемист Авраамий.{25}

Через него проходили все послания пустозерских узников, поступавшие в Москву. Он организовывал переписку с ними и, пользуясь доверием Аввакума и его соузников, удостоверял подлинность их писаний.

Находясь в заточении, Авраамий написал трактат «Вопрос и ответ старцам Авраамия». Через сочувствующих ему караульных направил это послание на волю, возобновив переписку с Аввакумом. В послании «горемыкам миленьким», датированном летом 1675 года, Аввакум пишет: «Спаси Бог за послание отца Авраамия. Сын мне духовной был, в бельцах Афонасей».[233]

Весной 1672 года Авраамия сожгли в Москве на Болотной площади.

Для проведения сыска и расправы над Аввакумом и его единомышленниками 23 февраля 1670 года был назначен стрелецкий полуголова{26} Иван Елагин. Он хорошо знал эти края, так как ранее, с 1661 по 1663 годы, был воеводой на Мезени. Затем служил в личной охране царя и пользовался особым доверием.

В марте 1670 года Елагин приехал на Мезень и учинил сыск над духовными детьми Аввакума Федором и Лукой и, не добившись от них покаяния, повесил.

В своем «Житии» Аввакум вспоминал: «И за вся сия (послания к царю и патриарху. — Н. О.) присланы к нам гостинцы: повесили в дому моем на Мезени на виселице двух человек, детей моих духовных, — Федора, преждереченнаго юродиваго, да Луку Лаврентьевича — рабы Христовы, светы мои, были…»

Здесь же Аввакум рассказал о том, как вывез Федора из Великого Устюга, когда возвращался из сибирской ссылки. Там Федор бродил лет пять в одной рубашке, босиком, «зеловелику нужду терпел от мраза и от побои». Юродствовать Федор начал после того, как во время бури чуть не утонул. Плыл он тогда на лодье с Мезени. И только Бог помог ему избежать смерти.

В самый страшный момент, когда, казалось, море заберет его к себе, Федор дал слово Богу, что пойдет в юродивые, если останется в живых. Аввакум упоминает также, что Федор родился и вырос на Мезени, в зажиточной семье: «Отец у него в Новегороде богат гораздо, сказывал мне, мытоимец-де, Федором же зовут, а он уроженец мезенской, и баба у него, и дядя, и вся родня на Мезени. Бог изволил, и удавили его на виселице отступники у родни на Мезени».

В Москве Федор помогал Аввакуму делать выписки из церковных книг для полемики с никонианами. Как наиболее верному своему ученику и храброму воину Христову, Аввакум поручал Федору наиболее ответственные задания.

Так, через него он передал письмо, и Федор отдал его лично в руки царю Алексею Михайловичу. Именно Федору Аввакум поручал доставлять свои послания в осажденные Соловки.

Среди других юродствующих Федор отличался смелостью, не боялся царя и в одно время, «пришедь пред царем, стал перед ним юродством шаловать» и так досадил, что был отправлен в Чудов монастырь. Но вскоре царь сжалился и велел его отпустить.

Во время нахождения Аввакума с семьей в ссылке на Мезени Федора за какие-то дерзкие поступки выслали в Рязань, где, находясь под началом архиепископа Лариона, он сидел закованный в кандалы и «реткой день плетьми не бивше пройдет».

Но и здесь, среди приближенных рязанского архиепископа, нашлись сторонники Аввакума. Они помогли Федору бежать. Тот возвратился в Москву и, скрываясь, некоторое время проживал в доме боярыни Федосьи Морозовой, но, поссорившись, ушел от нее. Здесь же он встретился с сыновьями Аввакума Иваном и Прокопием. Вместе с ними тайно навестил своего учителя, сидевшего под стражей в темнице Пафнутьева монастыря. Позднее Федор с сыновьями Аввакума прибрел на Мезень.

Характеризуя Федора как истинного борца за веру, Аввакум писал: «Миленькой мой, храбрый воин Христов был. Зело вера и ревность тепла ко Христу была; не видал инова подвижника… и умер за християнскую веру! Добро, он уже скончал свой подвиг, как то еще мы до пристанища доедем? Во глубине еще пловем, берегу не видеть, грести надобне прилежно, чтоб здорово за дружиною в пристанище достигнуть».

Высоко отзывался Аввакум и о другом верном своем ученике Луке Лаврентьевиче: «… смирен нрав имел, покойник; говорил, яко плакал, москвитин родом, у матери вдовы сын был единочаден, сапожник чином, молод леты — годов в полтретьятцеть — да ум столетен».

Свой рассказ о казни на Мезени Аввакум заканчивал обращением к покойным Федору и Луке, чтобы его сердечные други помогали молитвами своими «даже бы и нам о Христе подвиг сей мирно скончати».[234]

Мезенские старообрядцы причислили казненных Федора и Луку к лику святых. Там, где они похоронены, установили «срубец мал покровен». Он стал местом поклонения старообрядцев не только с Мезени. Здесь бывали старцы из поморской Выговской старообрядческой общины, в том числе летописец раскола Семен Денисов и новгородец Гавриил. С их слов в Выговской общине написана повесть «О страдальцах мезенских…», посвященная Федору и Луке, в которую вошел рассказ о посещении ими могилы мезенских страдальцев.[235]Позднее мезенский купец Петр Ефремович Ружников на месте захоронения Федора и Луки поставил часовню, а в ней установил памятный крест. Описание этой часовни и креста дано И. И. Ивановским, который летом 1910 года посетил город Мезень, где знакомился с архивом и ризницей Мезенского собора.[236]

Участь быть казненными грозила сыновьям Аввакума Ивану и Прокопию, но перед лицом смерти, перед виселицей, они отреклись от учения своего отца. Это спасло им жизнь, но не свободу.

Вместе с матерью они были посажены в земляную тюрьму, а младший брат Афанасий и сестры остались жить здесь же, на Мезени. Сынов протопопа, Ивана и Прокопия, велено было повесить. «И оне, бедные, испужався смерти, повинились… Так их с матерью троих закопали в землю…»[237]

В письме на Мезень Аввакум увещевал протопопицу, сидевшую в темнице и разлученную с младшими детьми, не скорбеть и пытался пробудить у нее и у детей надежду на скорое освобождение.

В том же письме, обращаясь к сыну Афанасию, он писал: «Не гнушайся их (братьев. — Н. О.), что оне некогда смалодушничали, на висилицу Христа ради не пошли: уж то моего ради согрешения попущено изнеможение. Что же делать? И Петр апостол некогда так сделал, слез ради прощен бысть. А он так же Богу кающихся прощает и припадающих к нему приемлет…

Впредь не падайте, стойте; задняя забывающе, на передняя простирающееся, живите. Един Бог без греха и без изврат, а человечество немощно, падает, яко глина, и востает, яко ангел».

Повесив Федора и Луку, Елагин с Мезени поехал чинить расправу в Пустозерск, куда прибыл 10 апреля 1670 года. Царский указ предписывал ему подвергнуть пустозерских узников публичной казни, при этом повелевалось отсечь Лазарю правую руку по запястье, Федору — кисть отрубить до половины ладони, Епифанию — отсечь на руке четыре пальца и у всех у них вторично вырезать языки.

Аввакума же, не подвергая такой казни, посадить на хлеб и воду в земляной сруб. Это новое исключение для протопопа было сделано, видимо, из-за сохранившегося к нему благоволения царской семьи.

14 апреля, «на Фомины недели в четверк, — как пишет очевидец, — в Пустозерском остроге, по указу цареву, полуголова Иван Елагин взял ис тюрем протопопа Аввакума, попа Лазаря, дьякона Федора и старца Епифания, и шли они до уречанного места на посечение, где плаха лежит… и палач готовица на посечение их». Когда Елагин перед всем народом зачитал приговор, Аввакум завопил, забранился и зарыдал, «что отлучили от братии». Епифаний кротко молил о смертной казни, а Лазарь пророчествовал.

Первым подвергли казни Лазаря. Стрельцы держали его под руки, а палач ножом вырезал ему язык, вытягивая его клещами; «он же, Лазарь, сам руками своими язык исправляше, понеже мал зело от перваго резания, и клещами взять не мочно». У палача от страха тряслись руки, и он совершал эту операцию долго и мучительно, при этом «крови-ж течаше многое множество, и два великих полотенец обогрища кровию». Затем Лазаря подвели к плахе и «взяша правую руку его и связали веревкою по завити и на плаху положили… И отсекоша руки его по завити, а была протянута просто персти». Окровавленную отрубленную кисть руки, на которой «персти стоят как о ней крестились», Лазарь, взяв в левую руку, поцеловал и положил себе за пазуху.

«Також и диякону язык отрезали, а руку от ладони персти все отсекли (не усумнелся диякон, уступая старейшим). А старцу також язык отрезали, а у руки персти по середке все отсекли».

Когда узников после казни отвели обратно в свои темницы, Аввакум в знак протеста выбросил в окно все, что имел, вплоть до рубашки, и стал поститься, чтобы умереть с голоду. Не ел почти десять дней, пока братья по неволе не отговорили его отказаться от этого.[238]

Этими казнями власть пыталась уничтожить союз пустозерских узников и подорвать их связи с единомышленниками на воле. Но этой цели она не достигла. Мученическая судьба страстотерпцев делала их в глазах поборников старообрядчества святыми.

Аввакум и разинцы

Дьякон Федор в письме сыну Максиму объяснил эти казни тем, что, дескать, царя убедили, будто бы пустозерские узники послания писали на Дон к казакам и весь мир «восколебали».[239]

Трудно сказать, в какой мере было обоснованно сие объяснение, но послания мучеников действительно распространялись по всей Руси. Доходили они и до Дона и, безусловно, способствовали разжиганию антифеодального движения среди казаков, которое позднее породило восстание под руководством Степана Разина.

Пустозерские узники в известной мере явились идеологами мощного народного движения. И сам Степан Разин, некогда ходивший на богомолье в Соловецкий монастырь, и большая часть его казаков были староверами.

После Собора 1666 года многие раскольники, скрываясь от преследований, бежали на Дон, Тамбовщину, в Нижегородский край, Заволжье и в кержакские скиты. Именно они в значительной мере пополнили ряды восставших. На борьбу их вдохновляли попы-староверы, ученики и сподвижники протопопа Аввакума.

В Москве, в доме боярыни Морозовой, протопоп не раз встречался со своим духовным братом игуменом Досифеем, который в 1667 году, скрываясь от преследования властей, бежал на Дон и примкнул там к восставшим казакам. После разгрома восстания он вернулся в Москву и в декабре 1671 года тайно совершил обряд пострижения над боярыней Морозовой, дав ей имя Федора.

Судьба восставших казаков волновала Аввакума. Еще весной 1670 года в одном из писем землякам на Волгу он спрашивал: «Как там братия наша, еще ли живы или все сожжены? Бог их, светов моих, благословит и живых и мертвых!»[240]

Получив известие о подавлении восстания, Аввакум скорбит: «А по Волге той живущих во градех, и в селех, и в деревеньках тысяща тысящими положено под меч нехотящих принять печати антихристовы… упокой, Господи, души раб своих, всех пострадавших от никониян… Рабом Божиим побиенным вечная память трижды ж. Почивайте, миленькие, до общаго воскресения и о нас молитеся, да же и мы ту же чашу испием о Господе, которую вы испили и уснули вечным сном».[241]

После подавления восстания и казни большинства восставших оставшихся в живых разинцев выслали в отдаленные места России. Часть из них отбывали ссылку в Пустозерске в то время, когда там находились в заточении протопоп Аввакум и его соузники.

Есть все основания полагать, что Аввакум встречался с ними и интересовался судьбой восставших, в том числе своих земляков.

О связях протопопа с разинцами говорят и народные предания. В одном из них сам Степан Разин обращается к Аввакуму: «Слыхал я про тебя, Аввакум, что ты умный поп есть, горе наше тебе ведомо, пойдем на бояр, товда ты мне службу верную сослужишь». — «То можно, — ответствовал Аввакум, — только я на бояр с крестом пойду, а ты с ружьем».[242]

Расправа с боярыней Морозовой

Условия содержания пустозерских узников значительно ухудшились. Тюрьма была окончательно обустроена и укреплена, усилена ее охрана. Аввакум так вспоминал свое заключение:

«… осыпали нас землею. Струб в земле, и паки около земли другой струб, и паки около всех общая ограда за четырьми замками стражие же десятеро с человеком стрежаху темницу».[243]

Чаще стали заменяться стрельцы, охранявшие узников, несколько раз сменяли и воевод. В таких условиях писать стало значительно труднее, а порой даже невозможно. Но сила духа пустозерских страдальцев была так велика, что они не прекратили борьбу. Именно в этот период создавались главные сочинения, в их числе и знаменитое аввакумовское «Житие», и «Житие» Епифания, и все основные сочинения дьякона Федора.

Вслед за казнями на Мезени и в Пустозерске последовали расправы над учениками и единомышленниками Аввакума в Москве и в других городах.

16 ноября 1671 года за приверженность старой вере, противление царю и патриарху была арестована и лишена огромного состояния любимая духовная дочь Аввакума боярыня Федосья Прокофьевна Морозова. Вместе с ней за непослушание арестовали и ее родную сестру княгиню Евдокию Прокофьевну Урусову. Их заковали в кандалы и держали на цепи, пытали огнем, вздергивали на дыбу. И наконец решили сжечь неистовых мятежниц. За рекой Москвой, «на болоте», уже был поставлен для этого сруб. Но заступничество бояр спасло их от жуткой казни.

Осенью 1673 года Морозову, Урусову и Марию Данилову, жену стрелецкого полковника, такую же ярую защитницу старой веры, заключили в земляную тюрьму Боровского монастыря. Восхищаясь мужеством своих духовных дочерей, Аввакум в письме из пустозерской темницы с болью восклицал: «Не ведаю, как назвать! Язык мой короток, не досяжет вашею доброты и красоты; ум мой не обымет подвига вашего и страдания. Подумаю, да лише руками возмахну!»

Когда у боярыни Морозовой умер единственный сын Иван Глебович, Аввакум в письме утешал ее, скорбевшую о его безвременной кончине. Он, по словам Аввакума, скончался от «великия печали егда отступники» его с матерью разлучили. Протопоп призывал узниц «мучьтеся за Христа хорошенько, не оглядывайтеся назад».[244]

Единомышленники подкупали стражу, проникали в темницу и оказывали узницам помощь. Не однажды навещала их и духовная мать Морозовой схимница Меланья. Сочувственно относились к мятежницам и многие жители Боровска, о чем стало известно властям. Последовали репрессии. Была заменена и усилена охрана. Лишняя одежда, припасы, иконы и другое у узниц были отобраны. На вечное житье в Белгород выслали служивших в охране Боровского острога сотников Александра Медвецкого и Ивана Чичагова за то, что «на караулах стояли оплошно». Пострадали и некоторые жители Боровска.

Условия содержания стали невероятно суровыми. Сидя в темнице, узницы «страдали от задухи земныя; от спершагося земнаго пару делалась им тошнота; сорочек переменять, ни мыть было нельзя; в верхней худой одежде, которую нельзя было скидать от холода, развелось множество насекомых, не дававших им ни днем покою, ни ночью сна». Пищу им давали «зело малу и скудну; когда сухариков пять-шесть дадут, тогда воды не дают пить; а когда пить дадут, тогда есть не спрашивай».[245]

Боярыня Морозова навещает протопопа Аввакума в тюрьме. Миниатюра рукописи конца XIX в. работы А. А. Великанова. ИРЛИ. Древлехранилище (Санкт-Петербург)

Страдания оказались невыносимыми: через два с половиной месяца, 11 сентября 1675 года, умерла княгиня Евдокия Прокофьевна Урусова, в ночь на 2 ноября — боярыня Федосья Прокофьевна Морозова, а через месяц — Мария Данилова. Их тела были «обвиты… рогозицею» и по велению царя закопаны в землю внутри острога.

Известие о смерти боярыни Морозовой и ее духовных сестер с глубокой скорбью восприняли пустозерские узники. Аввакум много рыдал, оплакивая их, и исторг из своей души «О трех исповедницах слово плачевное», где, воздав должное стойкости и мужеству своих духовных дочерей, выразил скорбь и боль.

Их смерть Аввакум посчитал как великое горе для всех ревнителей древлего благочестия и поэтому обратился к братьям и сестрам по вере со следующими проникновенными словами:

«Соберитеся, рустии сынове, соберитеся девы и матери, рыдайте горце и плачите со мною вкупе другов моих соборным плачем и воскликнем ко Господу: „Милостив буди нам, Господи! Приими от нас отшедших к тебе сих души раб своих, пожерших телеса их псами колитвенными! Милостив буди нам, Господи! Упокой душа их в недрех Авраама, и Исаака, и Иякова!“»[246]

Казни старообрядцев продолжались. В «Повести о страдавших в России за древлецерковныя благочестныя предания» Аввакум рассказал о тех мучениках «на Москве», перечислив страдальцев за веру. Жуткая получилась картина.

Исая Салтыкова сожгли на костре. Старца Иона казанца рассекли напятеро в Кольском остроге. В Колмогорах сожгли Ивана-юродивого, в Боровске казнили священника Полиекта и с ним четырнадцать человек. В Казани сожгли тридцать человек, в Киеве — стрельца Илариона.

В послании «горемыкам миленьким» протопоп сокрушался: «А здесь Киприяну голову отсекли». Киприян Нагой был одним из его преданных учеников. Его знал царь, и Нагой бывал у государя во дворце. Во время первой ссылки Аввакума в Пустозерск в 1664 году именно Киприян доставил из Холмогор в Москву челобитную Аввакума и вручил ее лично царю. Молил он государя о восстановлении древлего благочестия, обличал на улицах и торжищах Никоновы новины. За такую дерзость был сослан в Пустозерский острог. Там его долго пытали, требовали отречься от старой веры. Но он не отступил. И 7 июля 1675 года за приверженность проповеди старообрядчества в селении Ижма ему отсекли голову.

Скорбя по погибшим за веру православную, Аввакум обращался к духовным братьям и сестрам, ревнителям старой веры: «Стойте в вере Христа, спасителя нашего, не ослабевайте душями своими».[247]

Он выступал против зверских, инквизиторских действий господствующей Церкви: «Чудо, как то в познание не хотят приити: огнем да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! Которые то апостоли научили так? — не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолом так учить…»[248]

«Метал свитки богохульныя…»

Окончательно разуверившись в царе и в действенности своих посланий к нему, Аввакум выступил с резкой критикой и прямой угрозой в его адрес: «… надобно царя тово Алексея Михайловича постричь беднова, да пускай поплачет хотя небольшое время. Накудесил много горюн, в жизни сей, яко козел скача по холмам, ветер гоня…»[249]

В последней челобитной царю протопоп пророчески предостерегал его: «Здесь ты нам праведнаго суда со отступниками не дал, и ты тамо отвещати будеши сам всем нам…»

В январе 1676 года царь Алексей Михайлович умер, и на царский престол вступил его сын Федор. Новый самодержец, воспитанный Симеоном Полоцким в западном духе, не испытывал чувства жалости к вождям старообрядчества, что не замедлило сказаться на положении пустозерских узников. Да и сами они сему способствовали.

Узнав о смерти Алексея Михайловича и воцарении его сына, Аввакум направил молодому государю дерзкое послание. В нем он объявил покойного Алексея Михайловича грешником, оказавшимся после смерти в аду: «Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит, слышал я от Спаса; то ему за свою правду».

Протопоп высказал и свое заветное желание расправиться с ненавистными ему никонианами: «А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал во един час. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю… Перво бы Никона, собаку, и рассекли начетверо, а потом бы и никониян».[250]

В ответ на это послание 7 сентября 1676 года последовал царский указ о переводе Аввакума «с товарищи» из Пустозерского острога в тюрьмы Спасо-Каменного и Кожеозерского монастырей, отличавшиеся особой строгостью режима. Первый находился в Архангельском крае, второй — на озере Кубенском, в сорока пяти верстах западнее Вологды.

Однако по неизвестным причинам этот перевод не состоялся. Оставив узников в Пустозерске, власть ужесточила условия их содержания. Караульным (московским стрельцам) под страхом смертной казни приказано было ныне и впредь узников стеречь накрепко, чтобы они не убежали, и никого к ним не пропускать, и «говорить ни с кем, и чернил и бумаги» не давать.

Сотнику повелели смотреть за стрельцами «накрепко, чтобы никакого дурна не учинили», да и самому воеводе вменялось досматривать тех колодников «все дни».[251]

Эти меры поддержала официальная Церковь. Так, в 1679 году патриархом Иоакимом{27} объявлена «Присяга хотящим взысти на степень священства». В ней Аввакум и его соузники и все их верные последователи предавались проклятию, «и кто их почитает страдальцами, и мучениками святые церкви и не проклинает их, да будет проклят и предан анафеме».[252]

(Доктор филологических наук Владимир Иванович Малышев по стилю изложения подвергал сомнению подлинность этой «Присяги» и был склонен считать, что она, возможно, является поздней подделкой старообрядцев).

Несмотря на строгость режима, связь с волей узники не утратили. Доставать бумагу стало затруднительно, поэтому приходилось писать на бересте.

Москва зорко следила за поведением пустозерских сидельцев. 2 сентября 1679 года новый воевода Гавриил Яковлевич Тухачевский получил царскую грамоту, в ней царь требовал ответа: «Аввакум с товарищи, в Пустоозерском остроге по прежнему ль в тюрьме сидят в крепости?»

Этой же грамотой воеводе предписывалось тюрьму тщательно досмотреть и, если необходимо, укрепить тотчас. Воевода в своей отписке сообщал, что тюрьмы, в которых содержатся Аввакум «с товарищи», и тын вокруг тюрем «огнили» и починить их без нового лесу невозможно. В Пустозерске же место безлесное, и строевой лес нужно плавить за пятьсот верст из Ижемской слободки. Да и использовать на работах некого, так как многие посадские и уездные люди «от голоду и непомернаго правежу разбрелись врознь».[253]

Тюрьмы «огнили», а могучие духом староверы-соузники устояли и не перестали вести непримиримую борьбу со своими противниками.

В том же году Тухачевского перевели на более спокойное Мезенское воеводство. Все хлопоты по строительству тюрьмы легли на нового воеводу Андрияна Тихоновича Хоненева. Он сам напомнил царю о ветхости тюрьмы и весной 1681 года получил разрешение построить новый тюремный двор, так как старый «буде починить не мочно». Пришлось ли Аввакуму и его соузникам пожить в новой тюрьме, неизвестно.

Убедившись, что московские государи навсегда отреклись от древлего благочестия, Аввакум стал действовать более решительно. Выполненные им на бересте рисунки царских персон и высоких церковных особ и грамотки, критикующие власти, через верных людей были переправлены в столицу. Там размножены. Старообрядцы использовали их во время открытого выступления в Москве.

6 января 1681 года, во время крещенского Водосвятия, в присутствии царя Федора Алексеевича и патриарха старообрядцы, воспользовавшись большим скоплением народа в Кремле, «воровски метали свитки богохульныя и царскому достоинству бесчестныя…».

Герасим Шапошник забрался даже на колокольню Ивана Великого и бросал «на смущение народа свои воровские письма». Во время этого выступления старообрядцы, «тайно вкрадучися в соборныя церкви, как церковныя ризы, так и гробы царския дехтем марали» и учинили полный разгром.

Позднее в «Объявлении» Синода отмечалось: старообрядцы действовали наущением расколоначальника и «слепого» вождя своего Аввакума, который «на берестяных хартиях начертовал царския персоны, и высокия духовныя предводители с хульными написании, и толковании, и блядословными укоризнами весьма запретительными, не токмо от всего священнаго писания, но от божественных уст Спасителя нашего…».[254]

В этом же «Объявлении» Синода впервые дана полная и развернутая характеристика протопопа Аввакума как народного вождя, бунтаря, «возмутителя» Церкви и государства, «ругателя» духовной и светской властей. Его обвиняют, что он, «утоляя мздою караул» и несмотря на всяческие запреты, сносился со своими единомышленниками на воле, посылал им многочисленные послания и тем самым увлек за собой «сколько тысящ простаго народа… начав от Сибири, всея поморския страны, даже до самых здешних градов лютаго яда своего прелестию уязвил».[255]

Таким образом, Синод назвал Аввакума государственным преступником, осмелившимся возвысить голос на помазанников Божиих, на «высочайшия» власти на земле.

«Прими молитву раб своих…»

Организованное Аввакумом открытое выступление московских старообрядцев окончательно решило судьбу пустозерских узников. Церковный Собор с участием царя Федора Алексеевича принял решение казнить главарей раскола «без пролития крови», предав смерти на костре, дабы не распространялись больше их послания на Руси и не сеяли смуту среди народа. Аввакум и его товарищи знали, что ждет их, и готовились к этому.

Протопоп еще раньше предвидел такой исход: «А в огне-том небольшое время потерпети-ако оком мигнуть, так душа выступит! Разве тебе не разумно! Боишся пещи той? Дерзай и плюнь на нея, не боись. До пещи-той страх-от; а егде в нея вошел, тогда и забыл все. Егда же загорится, а ты увидишь Христа и ангельские силы с ним».

В январе 1682 года, еще до окончания Собора, из Москвы в Пустозерск со специальными полномочиями для расправы с узниками был послан капитан стрелецкого стременного полка Иван Лешуков.

Прибыв на место в марте, он первым делом учинил тщательный сыск среди тюремной охраны и жителей Пустозерска, которые сочувственно относились к узникам и помогали им. И когда все было «ис той льстеца онаго пропасти земной на среду вынято изоблечено», Аввакума с его клевретами «за великие на царский дом хулы» сожгли в струбе.[256]

Аввакум и его товарищи, готовясь к своему смертному часу, заранее раздали пустозерцам свое скудное имущество и оставшиеся книги.

14 апреля 1682 года, на Страстной неделе, узников в одних нательных рубахах под усиленной охраной стрельцов вывели за тюремный тын, где был сооружен специальный сруб. О предстоящей казни оповестили население. Собрались пустозерцы и сторонники мятежников, многие приехали из ближайших деревень. Им предстояло услышать последнее слово их защитника и учителя протопопа Аввакума.

Стрельцы плотным кольцом окружили узников и не подпускали народ близко к ним, боясь, как бы кто не осмелился отбить осужденных. Те ждали своей участи с непокрытыми головами, стоя босыми на снегу. Тягостно было смотреть на них — усохшие обрубленные руки, мычащие рты без языков. У многих при виде страстотерпцев выступили слезы; стрельцы, чтобы скрыть их, отворачивались.

Из воеводского подворья появились капитан Лешуков и пустозерский воевода Хоненев. Лешуков принародно зачитал приговор, и узники стали прощаться друг с другом.

Аввакум подошел к дьякону Федору, с которым в последнее время вел ожесточенный спор о вере, перекрестил его и, уткнувшись ему в плечо, произнес: «Прости, Федор, я тебя разрешаю от грехов и прощаю в сей век и в будущий. Един Бог без греха, а человек не мощен!»

Затем протопоп благословил Лазаря. После этого Аввакум подошел к старцу Епифанию и молвил: «Благослови, отче…».

Благословив друг друга, они обнялись.

Напутствуя товарищей перед казнью, Аввакум произнес: «Ну, братие, не убойтесь смерти, а убойтесь гряхов своих!» Затем повернулся лицом к врагам и врагам своим заявил: «Аще умру и обличителем вам буду всегда!..»

Узники низко поклонились всем, кто пришел проводить их в последний путь. Многие зарыдали, и, сняв шапки, принялись креститься.

Стрельцы завели обреченных в сруб, развели их по углам, привязали к столбам. Сруб, обложенный «смольем, берестом, и соломою, и смолою зазогша огнем». Ветер быстро подхватил пламя. Из полыхающей жути раздались голоса: «Владычица, прими молитву раб своих!»[257]

Среди местного населения на Печоре о пустоозерских узниках еще при их жизни складывались легенды как о людях необычайной духовной силы, способных прорицать. В одной из легенд сказывается, что Аввакум и его товарищи перед смертью на костре предрекали царю Федору «скорую кончину и на суд с ним перед Богом стати». Через две недели после казни пустозерских страдальцев, 27 апреля, «в неделю Фомину», царь Федор умер.

Личность Аввакума, его жизнь и сочинения произвели огромное впечатление на современников. Их отголоски сохранились до наших дней в виде народных преданий. В них неистовый правдолюбец предстает перед нами как верный крестьянский поп, набравшийся мужицкого духа, который стоял за бедный люд, за мужицкую правду и пострадал за истинную христианскую веру.

Поп Лазарь

Поп Лазарь из города Романова (ныне Борисоглебск на Волге. — Н. О.) был близким товарищем Аввакума и, по свидетельству исследователя истории старообрядчества Александра Михайловича Панченко, лет на десять старше него. Познакомились будущие соузники в Москве, в 1653 году, где вместе выступали против Никоновых новин.

Когда Никон начал аресты боголюбцев, Лазарь скрылся у игумена Никанора в монастыре Саввы Строжевского, но был схвачен и 14 июля 1661 года сослан в Тобольск.

В ссылку его сопровождала жена Домника и верный сподвижник поддьякон Федор Трофимов. В Сибири Лазарь продолжал выступать против церковных реформ и проповедями снискал большую популярность среди приверженцев старых церковных обычаев.

Неистовое прекословие Лазаря привело к тому, что в ноябре 1665 года под охраной стрельцов его доставили в Москву. В Новгородской чети у него изъяли «росписи», содержавшие критику церковных нововведений. После чего в декабре вновь отправили в ссылку. На сей раз в Пустозерск. Туда же выслали из Тобольска поддьякона Федора Трофимова, попа Дометиана, а чуть позднее, 23 июля 1666 года, — жену Лазаря Домну, жену Дометиана Каптелину с дочерью Анисицею, жену Федора Трофимова Анютку с сыном Илюшей и дочерью Настей.[258]

На пути к месту ссылки Лазаря на несколько месяцев задержали на Мезени в Окладниковой слободе, где в то время проживала семья протопопа Аввакума. С Мезени в Пустозерск его доставили морем на лодье 2 августа 1666 года, а 31 августа того же года по царскому указу привезли в Ижму, заковали и в сопровождении пустозерского стрельца Игнашки Афанасьева отправили в Москву.

На Поместном церковном соборе разбиралась челобитная Лазаря царю Алексею Михайловичу. Разбор, проведенный Симеоном Полоцким, вошел в книгу «Жезл правления», изданную в 1667 году. Лазарь счел разбор неудовлетворительным, а слова в нем искаженными.

В декабре 1666 года Лазарь предстал перед церковным Собором, где высказал неожиданную просьбу, которая поставила в тупик вселенских патриархов: «Молю вас … повелите мы идти на судьбу божию во огонь, и аще сгорю, то правы новые книги, аще же не сгорю, то убо правы старые наши отеческие книги…»[259]

Услышав такое смелое заявление, патриархи растерялись. Решения своей участи Лазарю пришлось ожидать долгие семь месяцев. Наконец он был осужден и после казни на Болотной площади (когда ему и Епифанию отрезали языки) вместе с Аввакумом, Епифанием и Никифором вновь сослан в Пустозерск. Там в своем дворе жила его жена Домника.

В феврале 1668 года Лазарь сказал «слово и дело», то есть сообщил о своем желании высказаться по делу государственной важности. Этим высказыванием и были его челобитные царю и патриарху, которые отправили в Москву лишь в феврале 1670 года.

Царь, до которого дошло «слово и дело», велел взять с его автора «сказку». В марте 1670 года Лазарь вместе с дьяконом Федором и иноком Епифанием был подвергнут вторичной «казни».

Лазарь был одаренным стилистом, о чем свидетельствуют его челобитные царю и патриарху.[260] Он не оставался в стороне и от богословских споров Аввакума и дьякона Федора. Поддерживая (в основном) первого, он иногда признавал правоту второго, особенно по вопросу сошествия Христа в ад. Он разделял апокалипсические настроения ревнителей древлего благочестия и внес свой вклад в разработку старообрядческого учения об антихристе (согласно Лазарю, антихрист еще только «хощет быти»).

Жена Лазаря Домника, проживая в Пустозерске «сама четверта с робяты», испытывала большие материальные трудности и лишения. Лазарь в челобитной царю, отправленной 7 августа 1669 года, ходатайствовал о переводе жены «с робяты» в русские города.

Об этом же 21 февраля 1670 года в съезжей избе Пустозерского острога подала челобитную царю сама Домника Михайловна. Она писала: «… по твоему, великого государя, указу была я, бедная, сослана в Сибирь с мужем своим, попом Лазарем, и были мыс ним 5 лет. И по твоему великого государя указу муж мой, поп Лазарь, взят к Москве, а я, бедная, после ево из Сибири по твоему великого государя указу сослана в Пустоозерской острог, тому пятой год, а муж мой, поп Лазарь, казнен и привезен по твоему, великого государя, указу в Пустоозерской острог и сидит в тюрьме и за приставы и по се число. А я, бедная, скитаюся сама четверта с челядью промеж двор, и помираем голодом и холодом и нагатою, а милостыни, государь, попросить не у кого — люди бедные и немногие, а хлеба не имеют и сами дробины да гущу квасную ядят в честь, и то у ково добився у русских приезжих людей».

Она просила царя отпустить ее с детьми из Пустозерска и разрешить им жить «в русских городех», где бы им, «бедным, было… мочно в миру прокормиться…».[261]

Но эти челобитные не изменили участи Домники, остававшейся с детьми в Пустозерске. Она значится в списке ссыльных и заключенных Пустозерского острога, составленном 30 июля 1680 года при передаче острога от воеводы Гаврилы Тухачевского воеводе Андрияну Хоненеву: «Да ссыльная распопы Лазарева жена Домника живет в Пустозерском остроге в своем дворе».[262]

Очевидно, Домника с детьми была освобождена из Пустозерска после казни мужа, так как позднее ее имя упоминается среди имен поволжских раскольников. Что касается дальнейшей судьбы попа Дометиана, поддьякона Федора Трофимова и их семей, то они не значатся в списке ссыльных и заключенных, составленном 1 августа 1670 года. Видимо, их уже в то время в Пустозерском остроге не было.

В 1679 году в тюменских пределах, в верховьях реки Тобол, старообрядцы во главе с бывшим тюменским попом Дометианом учинили самосожжение. Аввакум, получив такое скорбное известие, пишет: «Знал я… Дометиана священника: прост был человек, но вера тепла и несумненна, а конец пускай добре сотворил: отступников утекая, сожегся».[263]

Дьякон Федор

Дьякон Федор Иванов был сыном сельского попа из села Колычево Дмитриевского уезда. Попом был и его дед. Тетка Федора по матери вышла замуж за священника царской церкви Святой Евдокии в Кремле. Очевидно, благодаря этим связям Федор оказался в Москве. С 1659 года служил дьяконом в Благовещенском соборе. И здесь же, в Кремле, он получил книжное образование.

Убедившись, что «никоновские справщики блудят што кошки по крынкам… по книгам и яко мыши отгрызают божественные писания», Федор отказался от придворной церковной карьеры и перешел в лагерь раскольников. Несмотря на малый чин, он пользовался большим авторитетом среди ревнителей старого благочестия. Своим учителем Федор считал Спиридона Потемкина{28} и поддерживал связи с такими крупными защитниками старой веры, как игумен Феоктист и епископ Александр Вятский. Подробные и толковые повествования Федора, его свидетельства о событиях того времени, и прежде всего о Соборе 1666 года, считаются солидными и достоверными. Жену Ксению Алексеевну и детей после Собора Федор больше не видел, но связь с ними поддерживал. Известны его письма к сыну Максиму.

В марте 1665 года Федор подал царскому духовнику челобитную «Об Аввакуме, о свободе», а в декабре его арестовали и отдали «Павлу Краснощекому (митрополиту Крутицкому. — Н. О.) под начал на двор», где посадили на цепь, обвинив его в том, что он ведет переписку с Аввакумом.

11 мая 1666 года при очередном допросе Федор подал «письмо» против церковных исправлений, а через два дня вместе с Аввакумом предстал перед Собором. Высшее духовенство лишило Федора сана священнослужителя и отлучило его от Церкви. После двухдневного содержания под стражей на Патриаршем дворе Федор тайно вместе с Аввакумом был отвезен в монастырь Николы на Угреше.

Не выдержав мук заточения и голода, Федор в августе того же года подал «покаянное письмо», в котором признал церковные реформы. После чего его отправили в Покровский монастырь, но, «не дождав совершенного от священного собора разрешения и прощения», в октябре 1666 года Федор сбежал, захватив с собой из дому жену и детей. Вскоре дьякон был сыскан и окончательно осужден Собором. А после казни «на болоте» сослан в Пустозерск.

В ссылке отлученный от Церкви дьякон Федор продолжал страстно бороться за старое благочестие. В писаниях он приводил точные и логически обоснованные доводы в защиту старой веры. Наиболее исчерпывающим опровержением Никоновых новин стало написанное им от имени четырех пустозерских узников «Ответе православных». Федор резко выступил против царя Алексея Михайловича — «мучителя», «жестокосердного», «лукавого», «злочастивого богоратника и „мерзкаго богоненавистника“», «рога антихристова». Никон же заклеймен им как «волкохищник», «злодей и лютый враг истинного православия», «льстивец царя Алексея Михайловича», «еретик и отступник».

Обладая незаурядными способностями и хорошим знанием Богослужебных книг, Федор никогда не допускал свободных толкований о вере. Беседуя со своими соузниками, он ополчался на несуразные, на его взгляд, представления Аввакума и Лазаря в важнейших вопросах христианского учения и вел с ними бесконечные споры.

Эти споры, продолжавшиеся вплоть до смерти пустозерских узников, в основном касались сущности воззрения на Святую Троицу. Отражением этих споров стали сочинения Федора, среди которых особое место занимают «Послание к сыну Максиму», адресованное также «прочим сродникам и братьям по вере», «Послание ко всем православным об антихристе», «Послание Ивану Аввакумовичу на Мезень» и другие.

В жарких спорах дьякон Федор был гораздо сдержаннее протопопа Аввакума, который, стремясь любой ценой подавить влияние духовного соперника в борьбе за свои догматические идеи, называл Федора «дитятко проклятое», «дитятко бешеное», «лютой лис и обманщик». Когда Федор написал «книжицу» о своих прениях «со клевреты моими» и дал почитать Аввакуму, тот донес сотнику, что Федор через окно вылезал из своей темницы и навещал «братию вне ограды».

Стрельцы схватили Федора «в тыну нага суще» и избили его «вело без милости двемя дубцы великими… до крови», а затем «к стене привезали и знобили на снегу часа с два» на глазах у его товарищей, а те наблюдали за этим «смеющеся».

Но более тяжким наказанием для Федора явилось то, что его лишили возможности общения с товарищами — в окно темницы вставили решетку. У Федора отобрали все книги и выписки и передали их протопопу Аввакуму, а тот «ис тех книжиц моих листка с три токмо выдрал лукавно и те листки послал на Русь братьям нашим, перепортя писание мое, еже бы меня обвинили, а его бы учение оправдали…».[264]

Узнав, что Федор послал царю челобитную с жалобой на него, Аввакум в отместку подговорил стрельца просечь борозду к окну земляной избы дьякона. Весенние воды затопили его темницу чуть не по колено. На все эти преследования и обвинения со стороны Аввакума Федор с обидой заявлял, что наложенная на него протопопом клятва (проклятие. — Н. О.) «неправедна есть и страстна» и он «по старости гневной лжет» на него, и с грустью заключал: «Друзья мои ненавидят мя».[265]

Несмотря на расхождение во взглядах, Федор к своим товарищам относился сочувственно. Так, в послании сыну Максиму он пишет: «А другов своих всех с ними же стражю, знаю аз паче вас. Подвижники они и страстотерпцы великия, и стражют от никониян за церковные законы святых отец доблественные, и терпение их и скорби многолетныя болши первых мучеников мнится мне воистину». И, предчувствуя скорую совместную смерть, заключает: «За таже вся и аз с ними стражду и умираю купно».[266]

Инок Епифаний

Духовный отец протопопа Аввакума соловецкий инок Епифаний (мирское имя неизвестно. — Н. О.) происходил из крестьянской семьи. После смерти родителей переселился в Москву, откуда подался в Соловецкий монастырь. Там стал келейником старца Мартирия, у которого под началом находился еретик Арсений Грек.{29} После семилетнего послушничества пострижен в монахи. Здесь Епифаний имел возможность познакомиться с богатейшей монастырской библиотекой. Он был свидетелем начального этапа борьбы соловецких монахов с никоновскими новинами. При нем архимандрит Илья и поддержавшие его старцы с большим почетом принимали в 1665 году одного из лидеров религиозной оппозиции Иоанна Неронова, бежавшего из заключения в Кандалакшском монастыре.

В 1657 году Епифаний, не принявший церковных реформ «от тоя тоски и печали», по совету Мартирия оставил Соловки. Он взял с собой «книги и иная нужная потребная пустынная», удалился на реку Суну, впадающую в Кандалакшскую губу Онежского озера. Там на маленьком острове, недалеко от скита, сам построил и оборудовал себе келью.

Тогда и началась его противореформенная деятельность. В церкви, в часовне и в доме крестьянина Тимофея Трофимова он рисовал трисоставные кресты, делал надписи «како рукою креститься двема персты», учил людей и пророчествовал.

Прожив здесь семь лет, Епифаний отправился в Пудожскую волость Олонецкого уезда к знаменитому выговскому подвижнику Корнилию. Жил с ним два года в каменной пещере на реке Водле, а затем в келье на Кятко-озере. После вернулся в Суну и стал готовиться к обличению новой веры.

Автограф инока Епифания. Пустозерский сборник. 1675. ИРЛИ. Древлехранилище (Санкт-Петербург)

Собираясь спасти царя, в октябре 1666 года Епифаний написал «книжицу», направленную против Никона и его сторонников, и автобиографическую «записку»(первоначальный вариант первой части своего будущего «Жития». — Н. О.).

Сделав из «книжицы» особый список, предназначенный для царя Алексея Михайловича, Епифаний отправился в Москву. Его приезд совпал по времени с проведением церковного Собора 1666–1667 гг., судившего противников никоновских реформ.

В один из праздничных дней на площади перед Успенским собором при большом скоплении народа Епифаний читал свои обличительные сочинения, после чего вместе с челобитной вручил их лично царю, который «шествие творяще шел на моление в Соборную церковь». В челобитной Епифаний обращался к государю: «О царю, веру свою христианскую в России проклятым Никоном потерял еси, а ныне ищеши веры по чюжим землям, аки лев рыщеши».[267]

Разгневанный смелыми обличениями Епифания, царь приказал его арестовать и бросить в тюрьму. Затем на Соборе его предали анафеме и после урезания языка сослали в Пустозерск.

С Аввакумом Епифаний познакомился в 1667 году в Москве, в монастырской тюрьме, имея к этому времени уже достаточный писательский опыт. Автобиографическое произведение Епифания послужило Аввакуму примером для написания своего «Жития». Первый вариант «Жития» Епифания, как и другие сочинения, написанные им до пустозерской ссылки, до нас не дошли.

Позднее Епифаний упоминал о том, что передал его вместе с челобитной царю: «И аз книги писал ко спасению цареву и всего мира и снес ко царю. А ныне меня царь утомил и умучил зело».[268]

Под влиянием Аввакума, уже после второй казни, Епифаний обрубками пальцев снова написал в пустозерской ссылке свое «Житие». Причем написал его тем же живописным языком, который ввел в старообрядческую литературу протопоп Аввакум. Академик Виктор Владимирович Виноградов подметил, что стиль «Жития» Епифания во многом совпадает со стилем «Жития» протопопа Аввакума. Кроткий и скромный, склонный к внутренним переживаниям, Епифаний всецело подчинился влиянию неукротимого протопопа и стал самым близким его другом и единомышленником. Даже в период ожесточенных догматических споров Аввакума с дьяконом Федором Епифаний, несмотря на несогласие с «сомнительными» умозаключениями протопопа, не порывал с ним дружеских уз.

Аввакум высоко ценил дружбу с Епифанием и опасался расстаться с ним. В посланиях на волю он нередко, ссылаясь на авторитет старца, писал: «И старец Соловецкия пустыни Епифаний, Бога моля, челом бьет вам».[269]

Во время пустозерского заключения Епифаний почти не вел самостоятельной переписки, но неизменно поддерживал Аввакума, когда тот давал ему предназначенные в мир собственные послания для прочтения и одобрения. Старец нередко занимался редакторской правкой сочинений протопопа, в том числе и его знаменитого «Жития». В наиболее важных случаях он подкреплял те послания своими приписками и ставил под ними подпись, считая, видимо, что этим вносит вклад в общую борьбу за сохранение старой веры.

Так, в письме Аввакума боярыне Морозовой и княгине Урусовой Епифаний сделал следующую приписку: «Многогрешный инок Епифаний, пустынник честныя обители соловецкия, в темницы, яко во гробе, сидя, Бога моля, благословения преписал. О, светы мои, новые исповедницы Христовы! Потерпим мало, да великая восприимем».[270]

Способный на разные поделки, Епифаний нередко переплетал сочинения своих товарищей по пустозерской ссылке. Он также умело изготавливал деревянные крестики. В них и в топорищах стрелецких бердышей Епифаний делал тайники. Именно таким образом переправлялись на Русь послания и письма пустозерских страдальцев.

Протопоп Никифор

Протопоп Никифор, в отличие от других пустозерских соузников Аввакума, не был ни видным первоучителем раскола, ни писателем. Он стал первой жертвой в борьбе, которую повели с раскольниками вселенские патриархи Паисий и Макарий.

Сопровождавшие патриархов русские дворяне донесли царю, что, «идучи святейшие вселенские патриархи… в Симбирску, государь, протопопа Никифора за ослушанье и за непокорение о крестном знамени и за то, что не служит по новым служебникам остригли и в тюрму приказали посадить…».[271]

Из Симбирска Никифора привезли в Москву, где его осудил Собор. Но, как и Аввакум, казни «на болоте» он не подвергался, а был сослан в Пустозерск. Умер в конце 1668 года.

Игумен Сергий

Страстным и наиболее активным почитателем протопопа Аввакума был его земляк, верный ученик и духовный сын игумен Сергий. До монашества, которое он принял в 1675 году под началом известного раскольнического старца Досифея, его звали Симеон — Семен Иванович Крашенинников.

Сергий преклонялся перед личностью Аввакума и называл его «огненным умом». Он находился в длительной переписке с протопопом и во время пребывания в Москве не раз встречался с ним. Из пустозерской темницы Аввакум посылал ему не только свои сочинения. Именно ему послал он выполненные на бересте рисунки царских особ и высоких духовных лиц «с хульными написании» на них, которые были размножены и использованы московскими старообрядцами во время их открытого выступления в Москве 6 января 1681 года в Крещенское водосвятие.

Известно, что Сергий участвовал в разработке лозунгов стрелецкого восстания (бунта), вспыхнувшего после смерти царя Федора Алексеевича в мае 1682 года, в результате чего царем наряду с Петром был провозглашен и его брат Иван. Фактической правительницей при малолетних братьях стала тогда царевна Софья, дочь царя Алексея Михайловича. В одном из своих последних посланий московским старообрядцам — «Послании Борису и прочим рабам Бога вишняго» — Аввакум благословил их на то, чтобы они вновь подавали челобитные и продолжали «стучатися царю» об исправлении веры.

После смерти Аввакума игумен Сергий, продолжая подвижнический путь учителя и духовного отца, от имени всех стрелецких полков и жителей московских слободок составил челобитную с требованием о восстановлении старой веры. Содержание ее и описание ересей в новых церковных книгах настолько изумило и растрогало стрельцов, что по ее прочтении многие из них плакали.[272]

21 мая 1682 года «на кругу» в Титовском полку стрельцы утвердили челобитную с требованием восстановить старую веру. Опасаясь новых народных выступлений, власти вынуждены были пойти на уступки. В Грановитой палате Кремля 5 июля 1682 года состоялись публичные прения по челобитной.

Главным действующим лицом на прениях от челобитчиков выступал «отец» московских старообрядцев Никита Константинович Добрынин.{30} Диспут проходил очень бурно. Никита Добрынин схватился с Афанасием Холмогорским: «Что ты, нога, выше головы ставишься, я не с тобою говорю, со святейшим патриархом». Софья резко возражала Никите Добрынину, но большинство собравшихся приняли сторону последнего. После бурных споров обсуждение перенесли на седьмое июля.

Никита Добрынин и его сподвижники, выйдя из Грановитой палаты к народу, восторженно закричали: «Победихом! Победихом! Тако слагайте персты! Веруйте люди по-нашему!». Но Софье удалось задобрить стрелецких начальников и склонить их на свою сторону. И те предали вождей раскола.

Через неделю после богословских споров был схвачен Никита Добрынин. Его, как «дерзкого завотчика смуты», одиннадцатого июля казнили на лобном месте на Красной площади.

Игумену Сергию с помощью начальника Стрелецкого приказа Ивана Хованского, сочувствовавшего старообрядцам, удалось избежать казни. Игумена сослали в Спасский монастырь Ярославля.[273]

Начались волнения среди стрельцов. Власти приняли самые решительные меры. Был схвачен и казнен князь Иван Хованский. Не избежал этой участи его сын и взбунтовавшиеся стрельцы.[274]

Мавра Григорьевна

В 1676 году за приверженность старообрядчеству в Кольский острог на вечное поселение выслали духовную дочь Аввакума, его землячку Мавру Григорьевну. С протопопом она была знакома еще в молодости, не раз бывала у него на исповеди. Позднее Мавра Григорьевна встречалась с ним в Москве, в доме боярыни Морозовой. Мавра была единомышленницей и сподвижницей боярыни, ее именем нарекла свою дочь.

Находясь в ссылке, Мавра Григорьевна продолжала твердо держаться старой веры. Не ходила в церковь, называя ее «сонмищем», обзывала священников «волками и слепыми попами», а патриарха Никона — «антихристом». И всегда ссылалась на своего учителя и духовного отца протопопа Аввакума.

Мавру арестовали, заковали в цепи и посадили за решетку. Ее допрашивали, пытали, вздергивали на крюк, били кнутом. Но ничто не сломило дух мужественной женщины. Она не отказалась от своих убеждений. 29 января 1684 года на городской площади в Коле, возле Воскресенского собора Мавру Григорьевну публично сожгли в срубе.[275]

Старица Александра

В апреле 1683 года в Суздальский Покровский монастырь доставили старицу Александру — благоговейную Меланью, верную последовательницу протопопа Аввакума. Она переписывалась с ним во время его ссылки в Пустозерском остроге, оказывала помощь ему и его семье. В Москве старица долгое время жила в доме боярыни Федосьи Прокофьевны Морозовой и была духовной наставницей скрывавшихся там от властей беглых инокинь. Боярыня считала Меланью своей духовной матерью и во всем слушалась ее. Это по ее совету Морозова приняла тайный постриг, став инокиней Федорой. В грамоте патриарха Иоакима от 28 апреля 1683 года о присылке в монастырь старицы Александры — Меланьи было приписано: посадить раскольницу в земляную тюрьму, заковав в кандалы, «и подавать ей хлеб и воду, и держать ей за стражем», чтобы она никого не учила и писем от себя не писала.[276]

О дальнейшей судьбе Меланьи сведений нет.

Кузнец Кузьма Косой

Московские старообрядцы и после подавления стрелецкого восстания 1682 года активно продолжали выступать против власти и Церкви. Так, в 1683 году московские церковные раскольники слобожане Васька Симонов и Савка Грешнов пытались поднять на борьбу за старую веру донских казаков и призывали их пойти на Москву. Однако войсковому атаману Фролу Минаеву удалось отговорить казаков. Посланец московских старообрядцев стрелец Костка Леонтьев был выдан домовитым казакам и замучен в Москве.[277] После этого из Москвы на Дон был прислан строгий приказ: раскольников, бегущих на Дон, «имать и держать в Черкасске за крепким караулом» впредь до царских распоряжений. Но этот приказ остался без исполнения. Население Дона, находясь под влиянием бежавших сюда старообрядцев, в основной своей массе решительно выступало за сохранение старой веры.

Это движение захватило и часть домовитых казаков. В 1687 году группа донских казаков во главе с горячим сторонником старой веры Самойло Лаврентьевым под флагом исправления церковных служб развернула борьбу за восстановление независимости Дона.

В этом движении активное участие приняли беглые раскольники во главе с елецким кузнецом Кузьмой Косым. Они обосновались в скиту на реке Медведице. Кузьма Косой призывал казаков идти походом на Москву, чтобы очистить ее «от слуг антихриста, царя, патриарха, бояр и архиереев». Но домовитые казаки во главе с войсковым атаманом Фролом Минаевым схватили Кузьму Косого и отправили в Москву, где он был подвергнут пыткам и замучен.

Позднее по приказу московских властей были схвачены и казнены возглавлявшие это движение казачьи атаманы Самойло Лаврентьев и Кирей Матвеев. Вместе с ними было казнено пятьдесят казаков. Однако этими репрессиями антимосковское движение раскольников на Дону не было подавлено. В 1688–1689 гг. беглецы, обосновавшиеся на реке Медведице, вновь взбунтовались против властей, но выступление жестоко подавили московские каратели.[278]

Помощники старолюбцев

Преследования, которым подвергались вожди раскола, находившиеся в заточении в Пустозерском остроге, лишь увеличивали их популярность в народе. Он воспринимал их как страдальцев за старую веру и помогал мужественно переносить все тяготы и лишения сурового тюремного заключения.

Этому способствовали стрельцы из охраны. Они нередко утолялись мздою с помощью присылаемых сидельцам различными доброхотами денег, вещей и продуктов. Подкупить охрану, а то и подпоить ее, помогала жена попа Лазаря Домника, которая, находясь в пустозерской ссылке, проживала в своем доме.

Через стрельцов узники переправляли и свои послания на волю. Осенью 1669 года пустозерский воевода Иван Неелов отправлял в Москву с отпиской стрельца Машигина. Аввакум отдал тому с себя шубу и полтину денег за то, чтобы он разрешил старцу Епифанию выдолбить в топорище его бердыша ящичек. В этом тайнике стрелец и отвез в Москву послание Аввакума. На обратном пути в Пустозерск, проезжая через Окладникову слободу на Мезени, Машигин захватил посылки протопопу от его семьи. Вскоре Аввакум сообщил родным: «Пришли с Машигиным ваши все посылки».[279]

Семья Аввакума, проживая в Окладниковой слободе на Мезени, испытывала большие материальные затруднения, и помощь ей нужна была не меньше, чем самому Аввакуму. Поэтому в своем послании «горемыкам миленьким» протопоп писал: «Раби Бога вышняго! Посылайте деньги мои к жене моей и детям… Оне, бедные, требуют и ко мне приказывают с Мезени той; не ведомо, кои беды гладуют: живут большо неблагодарно».[280]

Посылки, которые Аввакум получал с Мезени от семьи, были, скорее всего, пожертвованиями старообрядцев, в том числе и мезенских. Весьма сочувственно относился к пустозерским узникам стрелецкий сотник Федор Акишев, который сопровождал Аввакума из Москвы в Пустозерск и находился там до 20 сентября 1669 года. С ним узники переправляли свои послания на Мезень и в Москву. Тайно доставляли послания и письма Аввакума пустозерский стрелец Лодьма и пристав Герасим.

Однажды в темницу к Епифанию пришел стрелецкий сотник и попросил сделать побольше деревянных крестиков, чтобы свезти их в Москву. Епифаний отправил его к Аввакуму за благословением. И, только получив его, приступил к изготовлению крестиков. Передавая их жителям московских слобод, стрельцы получали приличную мзду.

Этому, видимо, не чинили препятствий и пустозерские воеводы. Таким образом Аввакум смог отправлять на Мезень, в Москву и в другие города не только послания, но и печорскую воду в бочонках. В одном из писем семье он сообщает: «Послал ныне Богоявленской воды бочонку (освященной 6 января, в праздник Богоявления. — Н. О.), а летом — августовы (освященную 1 августа, в день Водосвятия. — Н. О.), а и нынешнюю, и первую сам святил».[281]

При содействии стрельцов узники по ночам вылезали из своих темниц и встречались у пустозерца Алексея. Здесь они спорили друг с другом и переписывали свои сочинения. Из переписки Аввакума мы знаем, что Алексей был главой дома и большой семьи. Он пользовался немалым авторитетом у старообрядцев и выполнял среди близких функции священника. Упоминает он и о том, что сам благословил Алексея совершать причастие и прочие таинства. Дьякон Федор в письме семье Аввакума на Мезень в 1669 году писал: «Мы с батюшком (с Аввакумом. — И. О.) ис темницы нощию пособием Божьим… вышли к брату Алексию в дом, и тут побеседовали и с Поликарпом вашим, мезенцем, и запасцу мне отец половину отделил — крупы и муки…»[282]

Упомянутый в этом письме мезенец Поликарп, очевидно, специально приезжал в Пустозерск, чтобы доставить туда узникам продукты и другие посылки по поручению семьи Аввакума и доброхотов. Через него заключенные переправляли на волю свои послания. Сие подтверждает письмо Аввакума, отправленное осенью 1669 года Федором, в котором последний сообщал, что список послан с Поликарпом.[283]

В Пустозерске до 1679 года проживал некий Иван Пинежанин, торговый человек. В то же время имя некоего пустозерского доброхота Ивана, на лодье которого в 1669 году доставлен пустозерским узникам «запасец» продуктов с Мезени, упоминает в одном из писем дьякон Федор. Возможно, то был один и тот же человек.

Вся помощь пустозерским узникам, которую они получали от многочисленных доброхотов со всей Руси, шла через Окладникову слободу на Мезени. Там находилась в ссылке семья Аввакума и проживали его верные ученики — юродивый Федор и Лука Лаврентьевич.

Значительную помощь оказывала боярыня Федосья Морозова. Она, как мы уже знаем, приняла Аввакума с семьей, когда он возвратился из сибирской ссылки. Он длительное время проживал в ее доме. Боярыня также оказывала постоянную помощь ему и его друзьям в период их пребывания в заточении в Москве. Перед отправкой их в ссылку в Пустозерск Федосья Прокофьевна, как сообщает Аввакум, «денег мне на братью дала».[284]

До своего ареста Морозова оказывала помощь не только Аввакуму, но и его семье. Так, в одном из писем жене Аввакума Анастасии Марковне на Мезень она сообщает: «Да послала я к тебе, матушка, пятнадцать рублев денег на твою всякую нужу, а туды к батюшку послала восьми рублев…»[285]

Среди сподвижников Аввакума, помогавших ему словом и делом, был один из его верных учеников и последователей, небезызвестный нам Симеон — Семен Иванович Крашенинников. В одном из посланий Аввакум сообщил ему: «Симеон! Деньги твоего привозу все пропали: только три рубли пришло с пустобродом, а то всю — девяносто рублев — съел диявол. Федосей привез к нам одиннадцать».[286]

Заботилась об Аввакуме и его ближних и одна из его любимых духовных дочерей попадья Маремьяна Федоровна. В письме, отправленном из Пустозерска 7 июля 1675 года, Аввакум писал ей: «Спаси Бог, что не забываешь бедныя протопопицы с детьми».[287]

Поддерживал Аввакум связь и со своими земляками-старообрядцам и из Заволжья, в числе которых были инок Иона и Ксения Артемьевна Болотова. Из письма Аввакума Болотовой мы узнаем, что Иона с риском для жизни в 1668 году навещал его и «зело дух мой успокоил».

Иону задержали стражники, но вскоре отпустили. Он вернулся в нижегородские пределы. С ним Аввакум отправил послание землякам, в котором благодарил Ксению Болотову за присланные ему десять рублей.[288]

Среди земляков-старообрядцев, переписывавшихся с Аввакумом и оказывавших ему помощь, были некий Моисей и старица Каптелина Мелентьевна. Видная деятельница старообрядчества, она выступала противницей самосожжения — самоубийственных смертей и заявляла о том в письмах к Аввакуму.

Постоянную связь с Аввакумом поддерживали кержаки Сибири. В ночь на 6 января 1679 года возглавляемые известным тюменским попом Дометианом 1700 старообрядцев (по другим данным — триста, а «иные ушли в рознь»), собравшихся из многих сибирских городов и уездов на заимке у речки Березовки, в верховьях Тобола, учинили самосожжение.

В том же году в тех же тюменских пределах еще одна группа сибирских раскольников решила последовать их примеру, но прежде испросила протопопа разрешения самим себя сжечь. Посланец сибирских старообрядцев дошел до Пустозерска, встретился там с Аввакумом и получил от него письмо. Мятежный протопоп благословил «сибирских старолюбцев» на самосожжение. Однако это благословение показалось кержакам нерешительным, и они обратились к Аввакуму еще раз. Но их посланник, придя в Пустозерск на следующий год, живыми пустозерских узников уже не застал.[289]

Проявляя жалость и сострадание к единомышленникам, гонимым за приверженность старой вере, и скорбя по погибшим, Аввакум в то же время благословлял старообрядцев на самосожжение во имя сохранения древлего благочестия, своим авторитетом подстрекал к самоубийству сотни и тысячи единоверцев, посылая в огонь мужчин и женщин, стариков и детей. Даже самосожжение матери с грудным ребенком для Аввакума было делом святым. В этом противоречивость и драматизм личности выдающегося русского писателя, вождя и идеолога старообрядчества.

Семья Аввакума

Семья играла большую роль в духовной жизни Аввакума. Жена его, Анастасия Марковна, на всем протяжении трудного жизненного пути протопопа была его верным другом и единомышленником, она бесстрашно делила с ним все тяготы его бурной жизни. Вместе с ним и малолетними детьми преодолела сотни верст пеших и водных путей по Сибири и Даурии, перенеся неимоверные тяготы и лишения сибирской ссылки (1653―1664 гг.), голод и жестокие издевательства «изверга» воеводы Афанасия Пашкова.

Возвращаясь из сибирской ссылки, Аввакум с женой и малолетними детьми брели по голому льду «Неречи-реки». Выбившись из сил, «протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится, — кольско гораздо!» Споткнувшись о нее, упал на лед другой, такой же истощенный человек. Оба они долго барахтались и кричали, а встать не могли. Наконец, поднявшись, протопопица спросила у подошедшего мужа: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?». На что он решительно отвечает: «Марковна, до самыя смерти». На эти, как приговор, слова последовал мужественный ответ протопопицы: «Добро, Петрович, ино еще побредем».[290]

Два года брел Аввакум с семьей из сибирской ссылки. Придя на Русь, изнуренный пережитыми лишениями и длительным путешествием, беспокоясь за судьбу жены и детей, он заколебался, проповедовать ли дальше слово Божие или отступиться? «Что, господине, опечалился еси?» — поинтересовалась протопопица у мужа. Выяснив причину, Анастасия Марковна благословила его: «Аз тя и з детми благославляю: дерзай проповедати слово Божие попрежнему, а о нас не тужи; дондеже Бог изволит, живем вместе; а егда разлучат, тогда нас в молитвах своих не забывай; силен Христос и нас не покинут. Поди, поди в церковь Петрович, — обличай блудню еретическую!».[291]

Как мы уже знаем, в конце декабря 1664 года Аввакума вместе с семьей сослали на Мезень и оставили жить в Окладниковой слободе. В составе семьи протопопа были тогда его старшие сыновья Иван и Прокопий, дочери Агриппина, Акулина и Ксения, сноха (жена Ивана) Неонила и внучка (дочь Ивана) Мария. Младший сын Аввакума Афанасий родился на Мезени в конце 1664 года. Что касается возраста остальных детей, то на допросе в Сибирском приказе 15 сентября 1653 года Аввакум показал, что «детей у него: большой сын Ивашко 9 лет, другой Пронька пяти лет, третий Корнилко семи дней (он умер в сибирской ссылке. — Н. О.), да дочь Агрипейка осми лет».[292] Значит, старший сын, Иван, родился в 1641 году, дочь Агрипейка — в 1645, второй сын, Прокопий, — в 1648 году. Младшая дочь Аввакума Ксения родилась в Сибири. Год ее рождения неизвестен, как неизвестен год рождения и внучки Марии. Из домочадцев, приехавших вместе с семьей Аввакума на Мезень, известны Тимофей, Григорий, Фетиния и Ксения. Здесь же ютились верные ученики протопопа юродивый Федор и Лука Лаврентьевич.

Аввакумова семья находилась на Мезени безвыездно до 1693 года. Первое время она жила в ссылке сносно, так как Аввакуму симпатизировали мезенский воевода Цехановецкий и его жена, ставшая духовной дочерью протопопа. Да и сам Аввакум добывал на пропитание: нес службу в местной церкви и промышлял рыбу со старшими сыновьями. Но после суда и последовавшей ссылки жизнь семьи резко переменилась. Начались тяжелейшие годы лишений и страданий.

В марте 1670 года Анастасию Марковну, сыновей Ивана и Прокопия заключили в земляную тюрьму в Окладниковой слободе. Все заботы по содержанию семьи легли на плечи старшей дочери Агриппины, которую домашние звали Ографеной. Чтобы поддержать младших сестер, брата и племянницу, она вынуждена была просить милостыню у жителей мезенских слобод и ближайших деревень. Но крестьяне на Мезени жили бедно. На скудные их подаяния было не прокормиться.

Сколько Анастасия Марковна со старшими сыновьями сидела в тюрьме, сведений нет. Но известно, что в марте 1681 года всю семью Аввакума за какие-то провинности вновь посадили в тюрьму. Вполне может быть, что сие последовало в ответ на открытое выступление старообрядцев 6 января 1681 года в Москве. Не исключено, что была установлена причастность семьи Аввакума к распространению подстрекательских посланий, подготовивших это выступление.

В кеврольском и мезенском Росписном списке стольника и воеводы Федора Веригина, принявшего воеводство в 1683 году, имеется следующая запись: «На Мезени ссыльные люди бывшаго протопопа Аввакума жена ево, Настасьица, Маркова дочь, да дети ево Ивашко, да Пронька, да Афонька, да Аграпинка, да Акилинка, да Оксиньица, да сноха ево Неонила, Петрова дочь, да внука Марьица, Иванова дочь, да домочадцы их, Тимошка да Оксютка».[293] В этом списке не указаны прибывшие на Мезень вместе с семьей Аввакума домочадцы Григорий и Фетинья, судьба которых неизвестна.

В начале февраля 1683 года Анастасия Марковна обратилась в Новгородский приказ с челобитной. Она жаловалась на то, что помирает с детьми «голодною смертью», что поденного корма им не дают с 1681 года. Анастасия Марковна просит освобождения из ссылки, разрешения вернуться в Москву. Царским указом, явившимся ответом на челобитную, предписывалось поденный корм давать по-прежнему, а в освобождении из тюрьмы было отказано. Для поденного корма им было велено отпускать на день «чаду» шесть денег, а «домочадцу» — три. Причем выплата была назначена только «Афоньке с сестрами и снохою, и с племяницею». Велено было также выдать им «из накладных доходов» более восьмидесяти рублей — за те годы, когда они были лишены корма.

В марте того же года Анастасия Марковна направила вторую челобитную, в которой просила «на Мезени ис тюрьмы свободить и жить на Мезени на свободе, дочеришек своих, и внучку замуж выдать», ибо «без свободы ис тюрьмы… нихто не возмет».

В ответ из Новгородского приказа на имя кеврольского и мезенского воеводы Федора Веригина 11 июля 1683 года поступила грамота. Анастасии Марковне дозволялось «тех своих дочерей и внучку выдать замуж на Мезени, за ково она выдать похочет и хто на них женитца похочет же. И ис тюрьмы их свободить и корму» им после свадьбы не давать. Анастасии Марковне предписывалось жить после освобождения у зятьев. «А никуда ее ис того города не отпускать».

После освобождения из тюрьмы семья Аввакума, не имея средств к пропитанию, голодала. Агриппина в конце 1684 года вынуждена была тайно уехать в Холмогоры. Но скрыть отъезд от охранников не удалось. По сему ими был объявлен розыск. Проводилось дознание.

Анастасии Марковне пришлось объясняться, что «… дочь ее Агриппинка поехала с Мезени в Колмогоры для хлебной скудности, продавать и закладывать рухлядишка своего, потому что-де ныне им вашего государского корму нет четвертой год. А на Мезени-де того рухлядишка у них под заклад и в цену нихто не емлет и им-де, будучи на Мезени, кормитца никоими мерами невозможно».[294]

Агриппина была любимой дочерью Аввакума. Он посвятил ей многие строки своего «Жития». Вспоминал о том, как Агриппина, помогая семье выжить в невероятно страшных условиях сибирской ссылки, ходила просить милостыню.

«Иногда робенка прогонят от окна… а иногда и многонько притащит. Тогда невелика была; а ныне ей уж 27 годов, — девицею, бедная моя, на Мезени, с меншими сестрами перебиваяся кое-как, плачючи, живут. А мать и братья в земле закопаны сидят».[295]

Любовно относился Аввакум к младшему сыну Афанасию-последышу, «мизинцу». В письме из темницы Никольского монастыря на Угреше (в 1666 году) Аввакум писал: «Аще жив, мизинцу моему целование…»[296]

В 1673 году Аввакум в послании на Мезень писал Афанасию: «Афанасьюшко Аввакумович, голубчик мой! Утешил ты меня». Оказывается, местный воевода рассказал Аввакуму, что, будучи на Мезени, он спросил Афанасия о сложении перстов, и ребенок показал ему двуперстие, а на угрозу воеводы посадить его за это в темницу смело рек: «Силен-де Бог, не боюся!».[297] Ответ тронул не только отца. Рассказывая об этом, он «похвалял» мальчика.

Нужно отметить, что Афанасий не всегда жил в согласии со старшими братьями Иваном и Прокопием. Хотя и жили они в одном доме, но хлеб ели порознь. Афанасий от них отделился. Причина неизвестна. В 1688 году Афанасий совершил побег из ссылки, но куда — не установлено. Неизвестно также, когда он был возвращен обратно, но 21 сентября 1692 года уже был посажен на Мезени в тюрьму за пьянство. В нетрезвом состоянии оклеветал своих братьев Ивана и Прокопия, заявив, будто их отец (протопоп Аввакум) велел «гробницу ево, великого государя (Алексея Михайловича. — Н. О.), дехтем марать». После Афанасий сознался, что все это он «на братей своих, на Ивашка да на Пронку, затеял напрасно, пьяным делом».[298]

В 1691 году по пути в ссылку на Мезени остановился фаворит царевны Софьи князь Василий Васильевич Голицын. Он вмешался в судьбу семьи протопопа Аввакума, используя сохранившиеся у него связи в Москве.

14 января 1693 года последовал царский указ: «Бывшего протопопа Аввакумова детей, Проньку да Ивашку, которые в прошлом… за воровство и церковную провинность отца их Аввакума сосланы в ссылку на Мезень, из ссылки с Мезени свободить, отпустить на Романов, жить им на Романове. А как они на Романов переведены будут, их дать на добрые поруки в том, что им ни за каким дурном не ходить и с раскольщики незнатца и дел тех, которые делал отец их, не делать, и порутчикам их тово над ними смотреть накрепко. А буде они станут за каким дурном ходить, или с раскольщиками знатца, или те дела, которые делал их отец, учнут делать, и порутчикам сообщать о них воеводе».[299]

Освободили из ссылки и Анастасию Марковну. Она выехала с Мезени вместе с Иваном и Прокопием. Старший сын Аввакума Иван в 1717 году по обвинению в тайном исповедании старообрядчества был арестован и заключен под стражу в Петропавловскую крепость. На допросе он показал, что вместе с матерью и братом Прокопием они жили сначала в Елохове, а затем купили свой двор в Троицком приходе, куда впоследствии и переехали жить. Следствие шло долго. Наконец было принято решение сослать Ивана на вечное житье в дальний Кириллов монастырь. Но сослать его туда не успели. 7 декабря 1720 года в возрасте 76 лет он умер, «будучи в С. Петербургской крепости за караулом».[300]

Дальнейшая судьба второго сына Аввакума, Прокопия, неизвестна. Анастасия Марковна умерла в Москве в 1710 году в возрасте 86 лет (она родилась в 1624 году), пережив мужа на 28 лет. Что касается остальных членов семьи Аввакума: Афонасия, Агриппины и Ксеньи, то сведения о них теряются на Мезени. Есть основания полагать, что они обзавелись здесь семьями и остались.

«Осьмиконечный» крест

На Мезени и на Печоре встречается фамилия Протопоповы, происхождение которой местные жители связывают с Аввакумом. Насколько это так, судить трудно, но достоверно известно, что мезенские старообрядцы, в том числе купцы Протопоповы, чтили память Аввакума.

Священник Иван Зуев, изучавший историю Русской церкви на Севере, в 1891 году писал, что на месте казни протопопа Аввакума и его соузников еще в 1686 году поставлен деревянный крест, на котором выполнена следующая надпись: «1686 г. Марта 1 дня, водрузился сей животворящий крест Господень, на поклонение православным христианам тщанием господина Мезенского купца Петра Протопопова, по приказанию же оного купца… и трудился инок честной… Ануфриевского скита житель Андрей Ильин».[301]

На пустозерском погосте

Какое отношение имел оный купец к семье Аввакума, неизвестно, как неизвестна и судьба креста, воздвигнутого «тщанием» этого купца. Вероятно, то был первый крест, установленный на месте казни пустозерских узников. Архивных материалов, подтверждающих сие, не выявлено.

В Госархиве Архангельской области имеется дело «О раскольниках Пустозерского острога, которые чтят память Аввакумовских страдальцев, как святых (1846 г.)». Материалы дела говорят о том, что в марте 1788 года последователями Аввакума, старообрядцами, пришедшими с Мезени, на месте сожжения пустозерских узников (в двух саженях от Преображенской церкви на северо-запад) был поставлен деревянный «осмиконечный» крест.

На лицевой стороне этого креста вырезана молитва «Да воскреснет Бог!».

Как свидетельствовала надпись (полный ее текст в архивных документах не приведен), крест поставлен на поклонение православным христианам тщанием мезенского купца Протопопова. К сожалению, имя купца не указано.[302] Возможно, это был тот же крест, о котором писал Иван Зуев. Но не исключено, что речь идет и о другом кресте, поставленном взамен первого.

В архивных материалах говорится, что место, где стоял крест, почиталось не только пустозерцами, поклониться ему приезжали и жители других мест.

Все это не могло не возмущать местных церковников. В 1846 году по доносу пустозерского священника Иннокентия Попова архангельский губернатор Викентий Францевич Фрибес приказал становому приставу Маркову перенести крест, по ветхости, в притвор Преображенской церкви, убрать оградку, а холмик, на котором стоял он, сровнять с землей.

Приказ губернатора исполнили. Местным жителям под страхом сурового наказания запретили почитать место казни протопопа Аввакума и его товарищей.[303]

Позднее старообрядцы не раз обращались к властям с просьбой позволить им поставить на том месте новый крест. Но все их ходатайства отклонялись.

В 1910 году русским старообрядческим движением был проведен всероссийский старообрядческий съезд. Отдав дань любви и уважения протопопу Аввакуму и его соузникам по пустозерской ссылке, съезд принял решение на месте их казни в Пустозерске установить поминальный деревянный восьмиконечный крест. Сделать это поручили участнику съезда, предводителю мезенских старообрядцев Ивану Степановичу Жмаеву. Он изготовил крест и металлическую табличку, которую предполагалось укрепить на нем. На табличке была выполнена следующая надпись: «Сей святый и Животворящий Крест Господен водружен на месте сожжения светильника Христова многострадального протопопа Аввакума с братиею, по постановлению всероссийского съезда старообрядцев, приемлющих священство Белокриницкой иерархии, в 1910 году, уполномоченным членом съезда Иваном Степановичем Жмаевым».

Табличку вместе с ходатайством об установке креста отправили в министерство внутренних дел. Но ходатайство отклонили по тем мотивам, что «Аввакум сожжен за великие на царский дом хулы». Присланную старообрядцами металлическую табличку разрубили на мелкие кусочки и в таком виде возвратили ходатаям.[304]

Но порубить людскую память о пророке-великомученике не удалось…

Местным краеведам во главе с Михаилом Ивановичем Фещуком пришлось приложить немало усилий, чтобы с наибольшей достоверностью установить место казни пустозерских соузников.

Сожжение протопопа Аввакума в Пустозерске в 1682 г. Миниатюра рукописи конца XIX в. работы А. А. Великанова. ИРЛИ. Древлехранилище (Санкт-Петербург)

В сентябре 1989 года здесь был установлен изготовленный ими памятный знак: из деревянного сруба поднимаются вверх два резных шестиметровых лиственичных столба, символизирующие двуперстие. Они увенчаны колоколом. Надпись, на доске, прибитой к срубу, гласит: «На этом месте 14/27 апреля 1682 года казнены сожжением в срубе вожди русского старообрядчества: протопоп Аввакум — писатель, священник Лазарь, диакон Федор, инок Епифаний». Рядом возвышается восьмиконечный лиственичный крест, установленный в 1991 году старообрядцами древлеправославной Гребенщиковской общины из Риги.

* * *

По преданию, когда огонь охватил рубище узников, Аввакуму удалось освободить руку и он, подняв высоко над головой два перста, обратился к народу: «Так молитесь! Коли будете таким крестом креститься, вовеки не погибнете. А покинете этот крест, — и городок ваш песком засыплет».

Список сокращений

ААЭ — Акты, собранные Археологической экспедицией Академии наук в библиотеках и архивах Российской империи.

АГВ — Архангельские губернские ведомости. Часть неофициальная.

АЕВ — Архангельские епархиальные ведомости.

ГААО — Государственный архив Архангельской области.

ДАИ — Дополнения к Актам историческим, собранным и изданным Археографической экспедицией.

Изв. РГО — Известия Русского географического общества.

ИАОИРС — Известия Архангельского общества изучения Русского Севера.

Ломоносов М. В. ПСС — Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений в 10 томах. M., Л., 1950―1959.

ПИА — Проблемы изучения историко-культурной среды Арктики. Сборник научных трудов. М., 1990.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

РИБ — Русская историческая библиотека. Л., 1927. Кн. 1. Вып. 1.

ССБМШ — Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее. П. И. Щукина. Часть III. М., 1897.

ТОДРЛ — Труды отдела древнерусской литературы (Пушкинский дом) Российской Академии наук.

ЦГАДА — Центральный государственный архив древних актов.

ЦГИА — Центральный государственный исторический архив.

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей Российских при Московском университете.

Передний и задний форзацы

Ссылки на источники

1

Сергеев А. А. О переводе боярина Л. С. Матвеева с сыном из Пустоозерского острога на Мезень // ЧОИДР. Км. 2. М., 1917. С. 25―39; Окладников Н. А. Пустозерские страдальцы: Из истории пустозерской ссылки XVII–XVIII вв. Архангельск, 1992. С. 66.

2

Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии. М., 1988. С. 156.

3

Дранников В. И. На Пезском волоке // Север. 1985. 3 дек.

4

Шренк А. Путешествие к северо-востоку европейской России через тундры самоедов к Северным Уральским горам. СПб., 1855. С. 153, 166.

5

Загоскин Н. П. Русские водные пути и судовое дело в до-петровской России. Казань, 1910. С. 180.

6

Бахрушин С. В. Очерки по истории колонизации Сибири в XVI и XVII вв. М., 1927. С. 74.

7

Белов М. И. Мангазея. Л., 1969. С. 62.

8

Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск, 1984. С. 340–341.

9

Борисов А. А. У самоедов: От Пинеги до Карского моря. СПб., 1907. С. 8–9.

10

Востоков А. Пребывание ссыльных князей В. В. и А. В. Голицыных в Мезени // Исторический вестник. Год седьмой. СПб., 1886. Т. XXV. С. 390–391.

11

Фурменков Г. Г., Волынская В. А. Декабристы на Севере. Архангельск, 1986. С. 148.

12

Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. СПб., 1910. С. 226–227.

13

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. II. М., 1960. Т. 3. С. 111.

14

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. I. М., 1962. Т. 1–2. С. 643–644.

15

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 64.

16

Доронин П. Из Вычегодско-Вымской летописи // Документы по истории Коми: Научно-филологический сборник АН СССР, Коми-филиал. Сыктывкар, 1958. № 4. С. 262.

17

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. III. М., 1960.Т. 5. С. 74.

18

Вычегодско-Вымская (Мисаило-Евтихеевская) летопись // Родники Пармы: Научно-популярный сборник. Сыктывкар, 1989. С. 27–28.

19

Там же. С. 28.

20

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 67.

21

Герберштейн Сигизмунд. Указ. соч. С. 156―161.

22

Сухогузов П. Г. Путь московского войска на Печору и за Урал в походе 1499–1500 годов // Родники Пармы: Научно-популярный сборник. Сыктывкар, 1989. С. 160―163.

23

Вычегодско-Вымская… С. 28.

24

Овсянников О. В. Средневековые города Архангельского Севера. Архангельск, 1992. С. 246–247, 258; Овсянников О. В. Пустозерск — первый заполярный русский город: Комплекс памятников III―XVIII вв. // ПИА. С. 154―157, 162.

25

Чернов Г. А. Атлас археологических памятников Большеземельской тундры. М., 1985. С. 34―36.

26

Тунгусов А. Хранительница старины // Костер и светильник: Очерки об истории Пустозерска. Тула, 1993. С. 182.

27

Овсянников О. Первый русский заполярный город // Памятники Архангельского Севера. Архангельск, 1991. С. 49–50; Овсянников О. В. Пустозерск — первый заполярный русский город: Комплекс памятников III―XVIII вв. // ПИА. С. 162.

28

Азатьян А. А., Белов М. И. и др. История открытия и исследования Советской Азии. М., 1969. С. 249–250.

29

Овсянников О. В. Средневековые города… С. 259–260.

30

Овсянников О. В. Пустозерск — первый заполярный русский город: Комплекс памятников III―XVIII вв. // ПИА. С. 162.

31

Беляев Д. Записки о географических сведениях в Древней Руси // Записки Императорского русского географического общества. Кн. 4. СПб., 1852. С. 247–248.

32

Там же; Лащук Л. П. Очерк этнической истории Печорского края. Сыктывкар, 1958. С. 53–54.

33

Корепанова Л. Город русского отечества // Няръяна-Вындер. 1992. 16 сент.

34

Герберштейн Сигизмунд. Указ. соч. С. 156.

35

Ламартинер П. М. Путешествие в северныя страны, в котором описаны нравы, образ жизни и суеверия норвежцев, лапландцев, кивопов, борандайцев, сибиряков, самоедов, ново-земельцев и исландцев со многими рисунками. М., 1911. С. 51

36

Чернов Г. А. Указ. соч. С. 97, 127.

37

Овсянников О. В. Средневековые города Архангельского Севера. Архангельск, 1992. С.257―259; Овсянников О. В. Загадка Ортинского городища // Правда Севера. 1989. 23, 25 и 26 апр.

38

Вычегодско-Вымская… С. 28.

39

ЦГИА, ф. 1399, оп. 1, д. 249, л. 1.

40

Шренк А. Указ. соч. С. 537.

41

Веселовский С. Б. Памятники первых лет русского старообрядчества. Вып. 2. СПб., 1914. С. 8―10.

42

Там же. С. 10.

43

Мацук М. А. Коми — край от Бориса Годунова до Петра I. Сыктывкар, 1993. С. 152―155.

44

Там же. С. 171.

45

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 71.

46

Шренк А. Указ. соч. С. 530.

47

Кизеветтер А. А. Русский Север / Роль Северного Края Европ. России в истории Русского государства. Вологда., 1919. С. 41; Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 71.

48

Шренк А. Указ. соч. С. 541–542.

49

Мацук М. А. Указ. соч. С. 169―180.

50

Сибирский приказ. Ст. № 88, л. 369; ст. № 111, л. 358; ст. № 470.

51

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 71–72.

52

Тунгусов А. Поездка в прошлое: Записки краеведа // Костер и светильник. Тула, 1993. С. 131.

53

Ермилов Н. Материалы для истории Печорского края: Две грамоты Иоанна Грозного. // АГВ. 1888. № 25. С. 3–4.

54

Памятники истории Великого Новгорода и Пскова. Л.; М., 1935. № 55. С. 126.

55

Там же. № 56. С. 126.

56

Там же.

57

Котошхин Григорий. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906. С. 85–86.

58

ААЭ, т. IV. СПб. 1842. № 164. С. 314–315.

59

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 5, д. 8701, л. 6, об., 7.

60

ГААО. ф. 1, оп. 1, т. 5, д. 8702, л. 2, 28; Там же. ф. 1, оп. 1, т. 5, д. 9353, л. 2, 3.

61

ССБМШ. С. 106.

62

Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1907. Т. 123. С. 46.

63

История о невинном заточении ближнего боярина Артамона Сергеевича Матвеева. Изд. 2-е. М., 1785. С. 318.

64

Там же. С. 379.

65

ГААО, ф. 1548. оп. 1, д. 1, л. 1.

66

ССБМШ. С. 101–102.

67

ГААО. ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 1359, л. 1.

68

ГААО. ф. 1548, оп. 1, д. 1, л. 2.

69

ГААО. ф. 1548. оп. 1, д. 22, л. 4.

70

ЦГАДА, ф. 141. Приказные дела старых лет. 1660. д. 129, л. 505, 506.

71

ГААО, ф. 1548, оп. 1, д. 22, л. 1, 2 об.

72

Востоков А. Пребывание ссыльных князей В. В. и А. В. Голицыных в Мезени // Исторический вестник: Год седьмой. СПб., 1886. Т. XXV. С. 390.

73

ГААО, ф. 1548, оп. 1, д. 57, л. 1 об., 2.

74

ЦГАДА, ф. 159, оп 1, № 2224.

75

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 73.

76

Там же. С. 73.

77

Тунгусов А. Поездка в прошлое… С. 137.

78

Голицын Н. Д. Обозрение Печорского края. Архангельск, 1888. С. 99; Терентьев Г. Сельский быт и промышленность пустозерцев // АГВ. 1860. № 50.

79

Таратин В. В Запечорье // АГВ. 1869. № 4; Бельдыцкий Н. В низовьях Печоры // ИАОИРС. 1911. № 8–9. С. 651–652.

80

Терентьев Г. Указ. соч.

81

ГААО, ф. 1548, оп. 1, д. 70, л. 11, 12.

82

Бельдыцкий Н. В низовьях… № 8–9. С. 652.

83

Чупров В. И., Сметанин А. Ф., Попов А. А. Усть-Цильма — край Печорский. Сыктывкар, 1991. С. 23.

84

Таратин В. Указ. соч.

85

ПСРЛ. Т. VIII. С. 223; Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 3. М., I960. Т. V. С. 181.

86

Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1903. Т. 6. С. 110.

87

Латкин В. Н. Дневник во время путешествия на Печору в 1840 и 1843 годах. Ч. 2. СПб., 1853. С. 85; Андреев А. И. Очерк колонизации Севера в XVI–XVII веках // Очерки по истории колонизации Севера: Вып. 1-й. СПб., 1922. С. 46.

88

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 110.

89

Доронин П. Указ. соч. С. 257–258.

90

ССБМШ. С. 103.

91

ДАИ. СПб., 1853. Т. 5. С. 172–173.

92

Там же. С. 474, 475

93

ССБМШ. С. 105.

94

Надежин В. Родина северной нефти // Север. 1978. № 4. С. 100.

95

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца опричника // Перевод Плюснина И. И. М., 1915. С. 117–118, 143, 319.

96

Тунгусов А. Печора и иностранцы // Няръяна-Вындер. 1974. 22 июн.

97

Алексеев М. Н. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей: XIII―XVII вв. Иркутск, 1933. Т. I. С. 185―189.

98

Гамель И. X. Англичане в России в XVI и XVII столетиях // Записки Императорской Академии наук. СПб., 1869. № 2. С. 184―219; Магидович И. П. и В. И. История открытия и исследования Европы. М. 1970. С. 218.

99

Мельникова А. История одного денежного «воровства» в XVII веке // Наука и жизнь. 1971. № 1. C. 140―142.

100

РИБ. СПб., 1897. Т. 16. С. 551–552.

101

Мельникова А. История… С. 141.

102

ДАИ. СПб., 1848. Т. 3. С. 82.

103

Де Ламартиньер П. М. Путешествие… С. 40―56.

104

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 3065.

105

Белов М. И. Мангазея… С. 74.

106

ААЭ. Т. 1. СПб. 1836. С. 182―184.

107

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 68.

108

ГААО, ф. 1367, оп. 1, д. 65, л. 79; Минкин А. Ненцы — полярные мореходы // Няръяна-Вындер. 1973. 22–23 авг.

109

Немирович-Данченко В. И. Страна холода. СПб., М., 1877. С. 408.

110

Пасецкий В. «Геркулес» исчезает во льдах. М., 1961. С. 40.

111

Минкин А. Указ. соч. 1973. 24 авг.

112

Житков Б. Полуостров Ямал. СПб., 1913. С. 255–256.

113

Иславин В. Самоеды в домашнем и общественном быту. СПб., 1847. С. 62, 65.

114

Под стягом России // Сборник архивных документов / Составитель Сазонов А. А. М., 1992. С. 7―9.

115

ГААО, 1751 г., ф. 1, оп. 1, т. 3, д. 4460, л. 6–7.

116

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 3, д. 4460, л. 6–7.

117

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 77–78.

118

Рецензия на книгу Старцева Г. А.: Самоеды // Записки общества изучения Коми-края: Вып. 5. Сыктывкар, 1930. С. 118–119.

119

Терентьев А. Погромы ненцами ясачной казны в 1641 и 1642 гг. // Советская этнография. 1933. № 5–6. С. 69.

120

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 71.

121

ДАИ. СПб., 1853. Т. 5. С. 375.

122

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 994, л. 1, 2, 8–9, 6―18.

123

ЦГАДА, ф. 141. Приказные дела старых лет. 1660. д. 129, л. 506–507.

124

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 6, д. 12526; ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 5, д. 9661, л. 3, 8 об., 17.

125

ССБШМ. С. 106.

126

Окладников Н. А. Пустозерские страдальцы. Архангельск, 1992. С. 34–35, 58, 59, 90; Малышев В. И. Неизвестные документы 1680 года о протопопе Аввакуме // Русская литература. 1967. № 4. С. 100―102.

127

Окладников Н. А. Пустозерские… С. 57―61, 81―88.

128

Крестьянская война под предводительством Степана Разина // Сб. документов. М., 1967. Т. IV. № 157, 166, 173, 177, 181.

129

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 29; там же, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 353; там же, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 700; там же, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 924; там же, ф. 1, оп. 1, т. 1, д. 3697; там же, ф. 1, оп. 1, т. 4, д. 6872; Окладников Н. А. Пустозерские страдальцы… С. 83.

130

Окладников Н. А. Пустозерские узники // Костер и светильник. Тула, 1993. С. 67–68; Рева И. Ссылка на Север в прошлом веке // Юридический вестник. 1884. № 8. С. 607–608.

131

Окладников Н. А. Пустозерские… С. 76–77; Леец. Г. Абрам Петрович Ганнибал. Таллин, 1984. С. 31. Стрежнев И. «К студеным северным волнам» // А. С. Пушкин и Беломорский Север. Архангельск, 1989. С. 45–46.

132

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 8, д. 64; там же, ф. 1, оп. 1, т. 7, дело 13818-а; там же, ф. 1, оп. 2, д. 956; Окладников Н. А. Пустозерские страдальцы… С. 79―81.

133

ЦГАДА, ф. 141. Приказные дела старых лет. 1678. д. 328, л. 1, 2.

134

Малышев В. И. Новые материалы о Пустозерске XVII в. // Няръяна-Вындер. 1971. 20 мар.

135

ССБМШ. С. 101.

136

ГААО, ф. 1743, оп. 1, д. 35; там же, ф. 1743, оп. 1, д. 38; там же, ф. 1743, оп. 1, д. 42.

137

ГААО, ф. 1743, оп. 1, д. 53. 55.

138

Зуев И. Пустозерск — слобода Мезенского уезда Архангельской губернии // АЕВ. 1891. N 3–4. С. 38–39.

139

ГААО, ф. 1743, оп. 1, д. 57, л. 1.

140

Мартынов С. В. Печорский край. СПб., 1905. С. 65―67.

141

Билярский П. С. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865. С. 567.

142

Ломоносов М. В. ПСС. T. V. С. 628.

143

Морозов А. А. Родина Ломоносова. Архангельск, 1975. С. 235.

144

Там же.

145

Коньков Н. Л. Северные автографы М. В. Ломоносова / Историко-краеведческий сборник // Патриот Севера. Архангельск. 1985. С. 76―83.

146

Моисеева Г. Н. Новые материалы об отце М. В. Ломоносова в архиве Пушкинского Дома // Русская литература. 1972. № 4. С. 102―105.

147

Ломоносов М. В. ПСС. T. VI. С. 494.

148

Там же. С. 447–448, 450.

149

Азатьян А. А., Белов М. И. и др. Указ. соч. С. 392–393.

150

Ломоносов М. В. ПСС. Т. VI. С. 450.

151

Там же. С. 498.

152

Ломоносов М. В. ПСС. Т. V. С. 620.

153

Житков Б. Город Мангазея и торговые пути через Ямал // Естествознание и география. 1903. № 5. С. 5―7.

154

Гамель И. Указ. соч. С. 196.

155

Муратов М. Первые разведчики Великого пути. М.; Л., 1950. С. 59―68.

156

ГААО, ф. 1, оп. 1, т. 2, д. 1954, л. 39, 40, 46 об., 47; Окладников Н. А. Пустозерские страдальцы… С. 85―87; Муратов М. Указ соч. С. 68―75.

157

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 64.

158

Пасецкий В. М. Очарованный надеждой. Л., 1970. С. 153, 157.

159

Башмаков П. И. Первые русские исследователи Новой Земли // Приложение к «Запискам по гидрографии»: Вып. XLV. Петроград, 1922. С. 79–80, 83, 84.

160

Пасецкий В. М. Указ. соч. С. 180.

161

Башмаков П. И. Указ. соч. С. 92.

162

Плеханов С. Н. Охота за словом. М., 1987. С. 80–81; Попов Вен. О Пушкине рассказывал князь… // Правда Севера. 1973. 16 июн.

163

Милославский И. «Свой» князь // Правда Севера. 1973. 18 авг.

164

Зуев И. Указ. соч. // АЕВ. 1891. № 3–4. С. 37–38.

165

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 25.

166

Там же.

167

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 60–61.

168

Истомин Ф. М. Предварительный отчет о поездке в Печорский край летом 1890 г. // Изв. РГО. Т. XXVI. 1890. С. 452.

169

Максимов С. В. Указ. соч. С. 373.

170

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 61.

171

Зуев И. Указ. соч. // АЕВ. 1891. № 12. С. 139–140.

172

Истомин Ф. М. Указ. соч. С. 452–453.

173

Зуев И. Указ. соч. // АЕВ. 1891. № 12. С. 141.

174

Истомин Ф. М. Указ. соч. С. 452.

175

Тунгусов А. А. Поездка в прошлое. // Костер и светильник. Тула, 1993. С. 136.

176

Овсянников О. В. Пустозерск — первый заполярный русский город // ПИА. С. 165.

177

Шренк А. Указ. соч. С. 503–504, 537―539.

178

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 24–25.

179

Максимов С. В. Год на Севере. СПб., 1859. Т. 2. С. 59.

180

Шренк А. Указ. соч. С. 537; Латкин В. Н. Указ. соч. С. 26.

181

Борисов А. А. Указ. соч. С. 14―16.

182

Ильинский М. В. Архангельская ссылка. СПб., 1906. С. 213–214.

183

Сочинения бывшего Юрьевского протопопа Аввакума Петрова. М., 1916. С. 145.

184

Житие Аввакума и другие его сочинения. М., 1991. С. 37.

185

Бороздин А. К. Источники первоначальной истории раскола // Христианское чтение. СПб., 1888. С. 578.

186

Житие Аввакума… С. 40.

187

Там же. С. 42―45, 52, 85.

188

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. / Оттиск из первой книги Памятников истории старообрядчества XVII в. Петроград., 1916. Стб. 49.

189

Житие Аввакума… С. 52.

190

Житие протопопа… Стб. 49–50.

191

Житие Аввакума… С. 54.

192

Там же. С. 91.

193

Малышев В. И. Три неизвестных сочинения протопопа Аввакума и новые документы о нем // Доклады и сообщения филологического факультета Ленинградского госуниверситета: Вып. 3. Л., 1951. С. 264–265.

194

Там же. С. 265–266.

195

Там же. С. 261

196

Материалы для истории раскола за первое время его существования. М., 1874―1895. T. I. С. 372.

197

Житие протопопа… Стб. 148.

198

Житие Аввакума… С. 119.

199

Там же. С. 55.

200

Материалы для истории раскола… Т. I. С. 422.

201

Там же. T. I. С. 372.

202

Житие Аввакума… С. 119–120.

203

Материалы для истории раскола… Т. II. С. 29–30, 113, 182.

204

РИБ. Стб. 706.

205

Барсков Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества. СПб., 1912. С. 146.

206

Житие Аввакума… 1991. С. 62.

207

Барсков Я. Л. Памятники… С. 146–147, 251.

208

Веселовский С. Б. Памятники первых лет русского старообрядчества: Вып. 2. СПб., 1914. С. 6.

209

Малышев В. «За великие на царский дом хулы»: Новое о пустозерской жизни протопопа Аввакума // Няръяна Вындер. 1970. 24 окт.

210

Дружинин В. Г. Писания русских старообрядцев. СПб., 1912. С. 187.

211

РИБ. Стб. 756.

212

ЦГАДА, ф. 159, оп. 1, № 2224.

213

Веселовский С. Б. Памятники… С. 7.

214

Там же. С. 7―13.

215

Житие Аввакума… С. 92.

216

Барсков Я. Л. Памятники… С. 68–69.

217

Житие Аввакума… С. 145.

218

Там же. С. 62, 218.

219

РИБ. Стб. 913.

220

Житие Аввакума… С. 103–104.

221

Там же. С. 101, 108–109, 273–274, 277.

222

РИБ. Стб. 464, 770.

223

Житие Аввакума… С. 25.

224

Там же. С. 26.

225

Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследование и тексты. М., 1963. С. 30.

226

Житие Аввакума… С. 104.

227

Барсков Я. Л. Памятники… С. 68–69.

228

Житие Аввакума… С. 281.

229

Там же. С. 185.

230

Малышев В. И. Материалы к «Летописи жизни протопопа Аввакума» / Публикация Н. Демковой // Древнерусская книжность: По материалам Пушкинского Дома. Л., 1985. С. 314.

231

Барсков Я. Л. Памятники… С. 68.

232

Малышев В. Новые материалы о Пустозерске XVII века // Няръяна Вындер. 1971. 20 март.

233

Житие Аввакума… С. 160.

234

Там же. С. 57―59, 63.

235

Сапожников Д. И. Самосожжение в русском расколе: со второй половины XVII века до конца XVII века. М., 1891. С. 58.

236

Ивановский А. А. Отчет о поездке в Архангельскую губернию в 1909 г. // Сборник новгородского общества любителей древности: Вып. V. Новгород, 1911. С. 2, 39.

237

Житие Аввакума… С. 63.

238

Там же. С. 64, 107, 239–240.

239

Материалы для истории раскола… Том VI. С. 224–225.

240

Житие Аввакума… С. 141–142.

241

Там же. С. 246.

242

Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания… С. 39–40.

243

Житие Аввакума… С. 65.

244

Там же. С. 111–112.

245

Забелин И. Домашний быт русских цариц XVI–XVII сто лет. М., 1869. С. 145–146.

246

Житие Аввакума… С. 122.

247

Там же. С. 156, 160, 246.

248

Житие протопопа… СТб. 65.

249

Житие Аввакума… С. 272.

250

Там же. С. 94, 99.

251

Малышев В. И. Новые материалы о протопопе Аввакуме // ТОДРЛ. М., 1965. Т. XXI. С. 332–333.

252

Археология и источниковедение Сибири. Новосибирск, 1975. С. 84.

253

Малышев В. И. Неизвестные документы 1680 года о протопопе Аввакуме // Русская литература. 1967. № 4. С. 101.

254

Малышев В. И. Рисунки протопопа Аввакума // Русская литература. 1965. № 2. С. 154.

255

Малышев В. И. Новые материалы о протопопе Аввакуме… С. 343―345.

256

Малышев В. И. Новые материалы о протопопе Аввакуме… С. 338.

257

Виноград Российский Семена Денисова. М., 1906. Л. 21, 22 об.

258

Малышев В. И. Материалы к «Летописи жизни протопопа Аввакума»… С. 299, 302.

259

Материалы для истории раскола… Т. VI. С. 244.

260

Там же. С. 234.

261

Веселовский С. Б. Памятники… С. 18.

262

Малышев В. И. Неизвестные документы… С. 100―102.

263

Житие Аввакума… С. 226.

264

Материалы для истории раскола… Том VI. С. 131.

265

Там же. С. 100, 132; РИБ. Стб. 107.

266

Пустозерская проза: Протопоп Аввакум, инок Епифаний, поп Лазарь, дьякон Федор. М., 1989. С. 229.

267

Понырко Н. В. Кирилло-Епифаниевский житейный цикл // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. XXIX. С. 155.

268

Пустозерская проза… С. 24.

269

Житие Аввакума… С. 189.

270

Там же. С. 112.

271

РИБ. Стб. 926.

272

Соловьев С. М. История России с древнейших времен: Кн. VII. М., 1962. Т. 13. С. 279.

273

Там же. С. 290; Панченко А. М. Никита Константинович Добрынин: Словарь книжников и книжности Древней Руси XVII в: Вып. 3. СПб., 1993. Ч. 2. С. 380―382.

274

Соловьев С. М. История России… Т. 13. С. 295.

275

Ушаков И. Духовная дочь Аввакума // Полярная Звезда. 1984. 3 февр.

276

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. VII. М., 1962.Т. 13. С. 279.

277

Никольский Н. М. История Русской церкви: Изд. 3. М., 1985. С. 180―182.

278

Там же. С. 185–186.

279

Памятники литературы Древней Руси: XVII век. Кн. I. М., 1988. С. 685.

280

Житие Аввакума… С. 160.

281

Там же. С. 104.

282

Барсков Я. Л. Памятники… С. 68.

283

Там же. С. 69.

284

Житие Аввакума… С. 120.

285

Памятники литературы Древней Руси… С. 584.

286

Житие Аввакума… С. 160.

287

Там же. С. 141.

288

Малышев В. И. Два неизвестных письма протопопа Аввакума // ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. XVII. С. 415―420.

289

РИБ. Стб. 863―878.

290

Житие протопопа Аввакума… Стб. 31–32.

291

Там же. Стб. 43.

292

Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания… С. 219.

293

Румянцева В. С. Неизвестные материалы о семье протопопа Аввакума // Русская литература. 1970. № 2. С. 159.

294

Румянцева В. С. Неизвестные материалы о семье протопопа Аввакума. С. 156―160.

295

Житие протопопа… Стб. 28.

296

Житие Аввакума… С. 10З.

297

Там же. С. 106.

298

Румянцева В. С. Неизвестные материалы… № 5. С. 90―93.

299

Малышев В. И. Неизвестные и малоизвестные материалы о протопопе Аввакуме // ТОДРЛ. М.; Л., 1953. Т. IX. С. 400–401.

300

Там же. С. 391.

301

Зуев И. Пустозерск, слобода Мезенского уезда Архангельской губернии // Архангельские епархиальные ведомости. 1891. № 3–4. С. 38.

302

ГААО. ф. 1, оп. 4, д. 797, Л. 8–9 об.

303

Там же… Л. 1―14.

304

Пустозерский свет. Архангельск, 1917. С. 82. 16 апр.; Доморощенов С. Н. Низкий поклон. Мезень, 1992. С. 35―41.

Комментарии

1

Ныне это село Большемурашкинского района Нижегородской области. В 1991 году в селе установлен памятник Аввакуму, выполненный скульптором Вячеславом Клыковым.

2

Известны имена трех братьев Аввакума: Козьма, Герасим и Ефимий. Старшим после самого Аввакума был Козьма, а Ефимий — младший. Козьма служил попом в одной из дворцовых церквей. В 1654 году во время чумы, свирепствовавшей в Москве и во многих других городах России, «съехал с Москвы» и вернулся — в 1666 году. Герасим в 1652–1653 годах служил попом в церкви дворцового Благовещенского собора. Затем — в церкви Дмитрия Селукского, что у Тверских ворот. Ефимий был псаломщиком у сестры царя Ирины Михайловны. Он умер вместе с женой в 1654 году во время чумы в Москве. Герасим и Козьма в 1666 году были еще живы. Дальнейшая их судьба неизвестна.

3

Протопоп дворцового Благовещенского собора и духовный отец царя Алексея Михайловича. Как и Аввакум, был родом из нижегородских пределов. Он принимал участие в церемонии венчания Алексея Михайловича на царство и вскоре возглавил «Кружок ревнителей благочестия». После смерти патриарха Иосифа был выдвинут на патриарший престол. Но Вонифатьев отказался и «увещал царя и царицу» поставить в патриархи Никона. Стефан сочувственно относился к Аввакуму и его единомышленникам и тайно помогал своим прежним друзьям.

4

Один из первых выдающихся деятелей раннего русского церковного раскола, учитель и близкий друг протопопа Аввакума.

5

Светское имя Никита Минов (1605―1681). Сын мордовского крестьянина из села Вельдеманово Нижегородского уезда. С 1635 по 1643 год Никон — монах Соловецкого монастыря. С 1652 года — патриарх. Провел ряд церковных реформ, вызвавших раскол. Стал вмешиваться во внутреннюю и внешнюю политику государства. В 1658 году демонстративно оставил патриаршество. Собор 1666–1667 гг. лишил его патриаршего сана.

6

Земляк Аввакума, сочувственно относился к находящимся в ссылке Аввакуму и Лазарю.

7

Так называлась река Ангара.

8

Деревянная крепость, основанная русскими в 1631 году на реке Ангаре у порога Падун. От острога сохранились лишь две башни: одна из них, в которую, по преданию, был заключен Аввакум, перевезена в музей «Село Коломенское» под Москвой.

9

По национальности хорват. Сторонник идей славянского единства, главную роль в осуществлении которого отводил Русскому государству.

10

Христианский подвижник, смиренный по обету ради веры и вечного спасения своего. Церковь причисляла юродивых к лику святых. Они постоянно жили при дворе царя Алексея Михайловича и находились на полном его обеспечении. По возвращении из сибирской ссылки Аввакум стал привлекать к себе юродивых. Он умел влиять на них, и их добровольные страдания в пользу старой веры преумножали авторитет протопопа среди народа.

11

Основана в устье реки Мезени в середине XVI века новгородским боярином Окладниковым и славилась своими Крещенскими ярмарками. На них съезжались ненцы из печорских тундр, из-за Урала, а также крестьяне-промышленники из Пустозерска. Бывали здесь и иностранные купцы. С 1780 года Окладникова слобода — уездный город Мезень Архангельской губернии.

12

Так называлась Кузнецова слобода на Мезени, расположенная в двух верстах ниже Окладниковой, или Большой, слободы. Обе эти слободы в 1780 году вошли в состав города Мезени.

13

Видный деятель раннего старообрядчества, единомышленник Аввакума.

14

Сторож Московского Благовещенского собора. Один из верных учеников и последователей Аввакума.

15

Архимандрит Чудовского монастыря. Один из главных противников старообрядчества. 22 августа 1664 года поставлен митрополитом Сарским и Подонским (Крутицким).

16

Основан в 1444 году. С XVI века представлял собою крепость, окруженную каменной стеной с башнями.

17

Земляк Аввакума и злейший его враг.

18

По преданию, построен в 1380 году Дмитрием Донским в память победы над татарами. Располагался в 15 верстах от Москвы вблизи царского «потешного села».

19

Это были духовные дети Аввакума: Евдокия — княгиня Урусова; Иванушка — вероятно, сын боярыни Морозовой; Анна — Анна Ильинична Морозова или, возможно, Анна Петровна Милославская, урожденная княгиня Пожарская, родственница царицы Марии Ильиничны; Неонила — предположительно, жена сына Аввакума Ивана; Федор — юродивый.

20

Она же Александра Григорьевна, инокиня-старообрядка, возглавлявшая в доме боярыни Морозовой своеобразный женский монастырь.

21

Настоящее имя — Самуил Емельянович Петровский-Ситанович. Видный общественный деятель. Наставник царских детей. Прозвание Полчанин, или Полоцкий, получил в Москве, куда переселился в 1663 году. Талантливый поэт. Первым в России начал профессионально заниматься литературой, явился одним из зачинателей силлабического стихосложения и русской драматургии. Вел полемику с вождями и идеологами раскола.

22

Государственный деятель, любимец и друг царя Алексея Михайловича, воспитатель царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной — матери Петра I.

23

Болотная площадь располагалась напротив Кремля по другую сторону реки Москвы. Здесь происходили кулачные бои и казни.

24

Предводитель Соловецкого восстания. Постриг принял в Соловецком монастыре, позднее стал архимандритом Саввинского Звенигородского монастыря; противник Никоновых новин; в 1660 году удалился на покой в Соловецкий монастырь. В 1666 году возглавил оппозицию, выступившую против официальной Церкви. В период восстания, в отличие от других соборных старцев, стоял за вооруженный отпор царским войскам, надеясь понудить царя не изменять древлего благочестия. После подавления восстания, в 1676 году, казнен.

25

Видный деятель раннего старообрядчества (в миру Афанасий), земляк Аввакума, его духовный сын и верный ученик, писатель и поэт.

26

Подполковник.

27

Патриарх (1673―1690), бывший архимандрит Чудовского монастыря в Москве, ярый противник старообрядчества.

28

Архимандрит Покровского монастыря, сподвижник Аввакума, один из наиболее видных противников церковных реформ патриарха Никона. Свое отношение к новинам Никона изложил в сборнике «Книга о правой вере». Это был человек с большими связями, даровитый, широко образованный, знакомый с языками греческим, латинским и еврейским. Происходил из боярского рода Потемкиных.

29

Ближайший помощник патриарха Никона. 27 июля 1649 года сослан в Соловецкий монастырь. Человек высокообразованный, знавший несколько языков. Никон сделал его главным справщиком книг на печатном дворе. После падения Никона перешел на сторону его придворных врагов, однако в 1662―1666 годах снова оказался в ссылке на Соловках. Среди всех деятелей церковных реформ после патриарха Никона Арсений Грек вызывал особую ненависть у вождей раскола.

30

Суздальский священник, писатель, апологет староверия, прозванный сторонниками патриарха Никона Пустосвятом.

Content

Николай Окладников
Острог на Печоре: О государевой крепости, протопопе Аввакуме и его соузниках

От автора

Государева крепость

Древние волоки

Старинные тракты

«Зарубили» городок

Первый острог

Усташ-град

Пустозерск (XVI–XVII вв.)

Торговые связи

Кречатьи помытчики

Государев хлеб

Чердынские купцы

Рудоискательные экспедиции

Иностранцы на Печоре

Великая нужда

Погромы

Лихоимство

Место ссылки

Ссыльный Пушкин

Воинский гарнизон

Книжная культура

Ломоносов и Печорский край

Пустозерские зимовки

Пахтусов на Печоре

Грузинский князь

Храмы

Быт пустозерцев

Эпоха прощания

Память

«За великие на царский дом хулы»

Раскол

В сибирской ссылке

Возвращение в Москву

В Окладниковой слободе

Ссылка в Пустозерск

В земляной тюрьме

Первый правдоискатель

Послания к восставшим Соловкам

Казни

Аввакум и разинцы

Расправа с боярыней Морозовой

«Метал свитки богохульныя…»

«Прими молитву раб своих…»

Поп Лазарь

Дьякон Федор

Инок Епифаний

Протопоп Никифор

Игумен Сергий

Мавра Григорьевна

Старица Александра

Кузнец Кузьма Косой

Помощники старолюбцев

Семья Аввакума

«Осьмиконечный» крест

Список сокращений

Ссылки на источники

Комментарии