Борис Ряховский

И БЫВШИЕ С НИМ

Московский

рабочий

1984

Художник

А. Когановский

© Издательство «Московский рабочий», 1984 г.

Глава первая

1

Июньским вечером в уральском городке Уваровске энтузиасты бега трусцой отмечали годовщину своего начинания. Застолье сидело в кухонке однокомнатной квартиры и состояло из хозяина по фамилии Полковников — преподавателя железнодорожного техникума — и супругов Калташовых. Он — начальник районной базы горючих и смазочных материалов, жена — заведующая райотделом культуры. Стол был прост: макароны с сыром, к чаю покупной торт. Вместо обычных своих пятнадцати километров нынче бежали двадцать. Сидели в майках, с босыми ногами, с влажными после мытья волосами. Обсуждали будущие маршруты, переживали нынешний забег и давние события: Полковников вызвался перенести Антонину Сергеевну Калташову через болото и сел с ношей в жижу; самого молодого энтузиаста бега Жучкина, заведующего Уваровским горздравом, укусила собака, видом бешеная, на розыски которой санэпидстанция отрядила собачника, а бегуны также своими силами разыскивали пса из жалости к полуобезумевшему Жучкину, продолжавшему, однако, вечерние забеги с группой; бегали в те дни по берегам речки Уваровки или по берегам пруда, ждали, не проявится ли у Жучкина водобоязнь.

Однако основным мотивом воспоминаний оставалась гордость за себя: вначале осиливали полтора километра, два, теперь бегают по пятнадцать. Антонина Сергеевна взглядывала на себя в зеркальце: ей-то бег на пользу, у нее крепкая кожа на скулах, нет гусиных лапок под глазами, исчезла послеобеденная сонливость.

За чаем к юбилярам присоединился однокашник Жучкина Саша Албычев; он с утра разыскивал Жучкина. Бегуны также недоумевали, Жучкин не явился на юбилейный забег.

Саша, человек двадцати восьми лет, нравился им, улыбчивый, сдержанный; его облик определяло выражение опрятности — ладная застегнутая курточка, подстриженная, будто только от парикмахера, голова, опрятность была в чертах лица и в маленьких, крепких руках. От Жучкина знали, что Саша каратист; по их настоянию Саша показал несколько приемов каратэ; всякий раз перед нападением он, покраснев лицом и сжав кулаки, быстро вращал руками, будто что-то наматывал, и одновременно пугающе-хищно втягивал воздух ноздрями, а затем издавал вопль, от которого холодом стягивало спины, и в прыжке совершал неуловимое движение руками.

Саша три года работал в Кемерове, устанавливал кондиционеры на промышленных предприятиях, на четвертый год вернулся в Томск, поступил в аспирантуру. Присущая ему опрятность облика проявлялась в мягкой сдержанной речи:

— Поступал в аспирантуру, думал, сделаю диссертацию и выхожу на оперативный простор. Аспирантом пригляделся. Вижу, пройдет защита, и я попадаю в очередь. Стою, очередь в пять рядов, нашего брата технаря-математика нынче богато. К тому же Томск город научной интеллигенции. Наконец, в голове очереди преставился старец. Или его ушли на пенсию. Подвижка. Покидают очередь корифеи, широко известные в кругу собственной семьи, — подвижка, еще подвижка. Бегу в штучный отдел за бутылкой — мне прибавили двадцатку. Заодно отмечаю свое сорокалетие. Впрочем, рот у меня не варежкой, берем оптимальный вариант: проскальзываю под локтем у впередистоящего, он раздражает начальство своим скепсисом или, скажем, формой бороды, а я чисто брит, гляжу весело, говорю с задором, при виде меня у начальства улучшается кровоток — бац, я получаю в сорок пять лет лабораторию, а с ней триста сорок. А докторскую написать, это ведь легко сказать. Напишешь, стой в очереди. Дальше вовсе стоп: старец ядреный, каждый год на курорт. Стороной очередь не обойдешь. А тебе пятьдесят. Сел в своего «Жигуленка», у меня больше ни движимого, ни недвижимого, и пилю вот в Москву. Там меня не ждут, ни работы, ни знакомств. Ходил к нашей географичке Калерии Петровне. Она исписала листок московскими адресами наших, уваровских, ее учеников. Сели пить чай, я упомянул о Жучкине, он ведь дал совет сходить к Калерии. Тогда она потребовала листок обратно, изорвала его и выставила меня.

— Конечно, она дала адреса команды «Весты»? — спросил Полковников.

— Да, всех их. Некоторые фамилии я помню, в нашей районке пишут про вестарей: директор, полковник… Я помню, да что это даст? Это ведь ваше поколение? — спросил он мужа Антонины Сергеевны. Тот ответил кивком, и Саша продолжал: — Явлюсь — и что? Они-то меня не знают, в глаза не видывали.

Сказав так, Саша встретился глазами с Антониной Сергеевной, вмиг она поняла смысл Сашиного появления здесь — Жучкин обещал Саше познакомить его с ней, сестрой Николая Суханова, члена команды «Весты», в прошлом чемпиона страны и Европы.

— Пожалуйста, дам адрес Коли. Напишу ему, — сказала Антонина Сергеевна. — Да проку-то от него, запивохи… бегает, ищет работу… или лежит в Матросской Тишине.

— Это что же? — удивился Саша.

— Московская больница, — вмешался Полковников. Он весь подобрался, глаза сужены, таким Антонина Сергеевна видела его весной, тогда по пролегавшей мимо Уваровска трассе многодневного забега бежали десятки команд из республик и Российской Федерации; тогда Полковников упросил наблюдателей разрешить ему бежать с участниками. Калташовы помогли ему снарядиться — непременно он хотел бежать в красной майке с узкой проймой и желтых трусах, то есть не отличаться от участников забега. Антонина Сергеевна подшила проймы у майки, догнали на машине головную группу, высадили Полковникова; он зачем-то пожал им руки — рука у него подрагивала, побежал, втерся в сбитую, кучно бежавшую группу. Километров через пятнадцать, на пункте поддержки, где бегуны брали со столика бутерброды и бумажные стаканчики с соком, Полковников вернулся в машину Калташовых, мокрый, глаза шалые и глядят как бы в разные стороны. Отъехали было, как он вывалился из машины, добежал до столика, окруженного бегунами, взял бутерброд и стаканчик.

— Московская больница, — повторил Полковников. Антонина Сергеевна взглянула на мужа, после чего оба с опаской перевели глаза на Полковникова. Сочетание слов «московская больница» вызывало у него воспоминание об ошибке, сокрушившей его жизнь. А произошло вот что: после окончания Свердловского университета Полковников работал в областной молодежной газете, быстро продвинулся, его взяли на работу в Москву. В конце первого месяца московской жизни при медицинском осмотре флюорография обнаружила у него рак легкого. Полковников вернулся умирать в родной Уваровск, здесь оказалось, что в легких у него чисто. Место в областной газете и его место в Москве были заняты, вернуться он в Москву не мог, жилья ему не дали еще, он был прописан в общежитии. Ныне Полковников преподавал в железнодорожном техникуме, пребывая, как он выражался, в состоянии гвоздя, вбитого под самую шляпку, и при всяком новом человеке заводил разговор об Уваровске, где стабильность человека в жизни подобна стабильности вбитого гвоздя, в то время как для истинной стабильности характерно динамическое равновесие, то есть когда человек постоянно соотносит себя с многообразием среды.

Сейчас скажет про проигрыватель, подумала Антонина Сергеевна.

— Вот проигрыватель… диск укреплен на мягкой подвеске, пластинка свободно гуляет под адаптером. Понимаете мою мысль?

Далее рассуждения сводились к тому, что жизнь как динамическое равновесие возможна в Москве, в другом ли каком месте, только никак не в Уваровске.

Саша слушал, с мягкостью, скорее с вкрадчивостью, произносил что-то, и нельзя было понять, слушает ли он уважительно, или считает он рассуждения Полковникова заумью и терпит лишь в ожидании Жучкина, который мог бы получить для него у Антонины Сергеевны письмо к вестарям в Москву.

Пора было расходиться, как раздался звонок у двери. Дождались-таки шумного Жучкина, своего парня, с которым всем просто. Оказалось, принесли бумажный обрывок со словами, наколотыми, очевидно, гвоздем и расположенными между липкими пятнами с запахом дегтя. «Глухо заперт 18 школе Жучкин» — таков был текст.

Записку принесла девочка лет пятнадцати; пряталась, надо понимать, с парнишкой в тополином подросте, подступившем к путейскому складу. Прежде, с послевоенных лет до начала шестидесятых, в этом здании, приземистом, вечно пахнущем, как нефтеналивная баржа, помещалась восемнадцатая железнодорожная школа-десятилетка.

Полковников стал звонить по телефону, разыскал начальника станции, они оба преподавали в железнодорожном техникуме. Саша вызвался отвезти их. Девочка поехала с ними, она жила в железнодорожном поселке.

Уваровск, некогда волостной городишко, а ныне райцентр, двигал свои пятиэтажки вдоль дороги к станции, двигал медленно, так что дорога, по старинке называемая трактом, с километр перед станцией шла по пустому месту, сейчас, под луной, оживленному зеркальцами болотцев и черными перьями камышей. Школьницей Тоня Калташова, как и Полковников, и Жучкин, неведомо как запертый в путейском складе, дважды в день проделывали путь от городка к пристанционному поселку.

Они оставили «Москвич» на пристанционной площади; девочка простилась, ушла в темноту, и словечком не пояснив, как получила записку от Жучкина.

Начальник станции ждал в комнатке дежурного по станции, усадил их, извинялся, что кладовщик с ключами не подошел еще.

— Явилась. Теперь жди московский, — сказал дежурный по станции и кивнул за окно, где лежала пахнущая сухой пылью нагретая плита перрона.

Она прошла мимо их окна, легкая в поступи, как девушка. Воздух от ее движения овеял Антонину Сергеевну, она почувствовала у своего лица запах старой опрятной одежды, духов и чего-то едкого, химического, должно быть. Чуть свесясь в окно, Антонина Сергеевна глядела, как их бывшая учительница Калерия Петровна останавливается, прихватывает зонтик локтем, сдвигает манжет блузки и смотрит на часы. Неужели эта кофточка, крепдешиновая, с подложными плечами, из времен ее уроков в восемнадцатой мужской и семнадцатой девичьей? Тень учительницы на перроне была похожа на сутулую долгоногую птицу с острым клювом.

Вот они сегодня здесь, в восьмидесятых годах. В запредельной дали ребятня выбиралась на огоньки стрелок, на лязг вагонов на горке. Нет их школ, есть путейский склад в стенах мужской, а на месте женской — пустое место со следами стесанного фундамента.

Пришел кладовщик, они вчетвером отправились к складу. Начальник станции сильным фонарем осветил сбитые из тесин двери — скорее воротища. Изнутри раздалось басистое: «Тоня, ты здесь?»

Кладовщик стал возиться с замком. Жучкин, говоря в щель между тесинами двери, рассказал, как его встретила бывшая географичка и заманила сюда и заперла, чтоб в стенах родной школы обдумал свою жизненную программу и совершал достойные поступки.

Замок был тугой, ключ не поворачивался. Кладовщик силился провернуть ключ, приникая всем телом к полотнищу ворот. От него ощутимо попахивало спиртным.

Антонина Сергеевна ждала: сейчас разойдутся полотнища двери, дохнет креозотом, дегтевой пропиткой, в круге света возникнет кудрявый здоровяк.

Двери эти, скорее ворота, сбитые из тяжелых тесин и стянутые железными полосами, были врублены на месте окон десятого класса, где однажды зимним вечером парень, наезжавший по субботам из областного города, смелый, сильнющий «ремеслуха», держал Тоню за талию, а другой рукой стискивал ее плотную ладонь и шептал, что не войдут, он продел в ручку ножку стула. Хриплый его шепот, казалось ей тогда, слышали в коридоре, где под радиолу двигались пары, покачивали плечами. Танго «Дождь идет», узорчатый гипюр кофточки, сшитой из остатков бабушкиного венчального платья и пахнущей лавандой, самое слово лаванда обещали праздник, счастье, любовь, гибель; сейчас здесь, в темноте возле склада, женщиной сорока трех лет, переживая свой давний, девичий страх, она разволновалась, жар потек по шее. Она тогда ждала одного: войдут, хотелось обратно в коридор, в кучку одноклассниц, дожидавшихся приглашения под доской «Наша гордость».

— Стырила! — обозленно сказал кладовщик. Вытянув худую белую руку и упираясь ногой в воротища, он силился выдернуть ключ из замка. — Калерия ключ у меня стырила. В понедельник тут вертелась… как я толь принимал!

— Как же ты закрыл? — спросила Антонина Сергеевна, желая успокоить его своим ровным голосом. Кладовщика она помнила парнем, со школы, вечно дерганый, крикливый.

— Замок такой… припадочный! Возьмет и закроется, падла!

— Но запасной, запасной ключ есть? — она понукала кладовщика, у него была похмельная слабость, в раздражении он мог взбрыкнуть и уйти.

— Запасной Калерии подарил. Для нее этот склад дом родной.

— Так сгоняй к ней! — скомандовал Жучкин из-за двери. — Чего чухаться!

Кладовщик пнул дверь и выругался.

— Сходить, что ли, Калерию поискать, — вынужденно проговорил начальник станции.

— Жди, она тебя послушается! — сказал раздраженно кладовщик. Он искал повода уйти и лечь. Он был человек с пониженным давлением, от водки вянул и с усилием выговаривал слова.

— Полковников, ты в кедах, дуй за ключом, — тем же категорическим голосом сказал Жучкин.

Начальник станции начал:

— Мы сейчас, сейчас! Мы живо.

Калерия Петровна предупредила их о своем приближении шумом листвы и призывами:

— Думайте, товарищи!

Глядели, как она подходит, стучит зонтиком по дверям:

— Думаете?

— Думаю, — отозвался Жучкин.

— О чем же, интересно узнать?

— Насчет картошки, дров поджарить, — ответил Жучкин глумливым баском.

— Товарищи, на ваше поколение надежда, в свои сорок три — сорок пять вы соединяете опыт и силу, — Калерия Петровна говорила размеренно, четко отделяя слова.

Таких голосов теперь нет, подумала Антонина Сергеевна, в нем жажда идеала и свобода от будней. Голос старомоден, в нем категоричность прошлой эпохи, где все было ясно.

Постучав зонтиком по двери — так она стучала указкой, призывая к вниманию, Калерия Петровна досказала:

— Именно на вашем поколении сегодня долг защищать от огня и нашествия, умягчать сердца и утешать печальных. Вразумлять юное поколение, поддерживать старость и воспитывать экологическое мировоззрение.

Учительница ушла. Они выбрались тихонько и краем, чтобы не выдать себя шумом, обогнули тополиную рощицу, примерно в том месте, где была «плешка» когда-то, то есть куда на переменках с первым теплом сбегались ребята из восемнадцатой школы и девчонки из семнадцатой.

Железнодорожники ныне не были крепче карманом, строили те же блочные пятиэтажки, что и город; среди белых от луны блочных пятиэтажек чернели тополиные рощицы, скрывающие сараи, уборные и жилые дома довоенной постройки, так называемые итээровские, приземистые, из тесаного песчаника, по послевоенным временам лучшие в округе, теплые, с водопроводом.

На цыпочках прошли мимо окон Калерии Петровны. Глядели, не вставлены ли ключи в скважину с наружной стороны.

— В голосе у нашей географички я с первого урока слышал зов, — сказал Полковников. — Зов чего? Других стран? Будущего? Научно-технической революции?

— Зов тунгусского метеорита, — ответила Антонина Сергеевна. — Она нас убедила, что был не метеорит, а космический корабль… Выбрали для посадки монгольские степи, промахнулись и рухнули в эвенкийской тайге.

Отослав мужа, Сашу и Полковникова к складу, Антонина Сергеевна прошла мимо сарая, ветхого, с жидкой дверью, удерживаемой одной петлей и жалкой щеколдой с игрушечным замочком, мимо уборной со множеством дверей. В тишине двора звякнул задетый ее ногой остов детской коляски. Как некое пустынное растение, остов отбрасывал дрожащую тень на голую землю.

Отодвинулась штора в окне, крайнем от крыльца, Калерия Петровна одной рукой надевала очки, другой придерживала штору.

— Лезь в окно, Тоня, — сказала она. — У меня ящик приставлен для ног. После одиннадцати я таким путем забираюсь в свою берлогу, щажу соседей.

Гостья отказалась лезть в окно; предлог она выбрала попроще — дескать, не может поднять ногу, сегодня вывихнула, бегая трусцой с мужем и Полковниковым. Она знала склонность своей учительницы к систематике, ключи от склада Калерия Петровна наверняка прицепила к своей связке, знала также ее привычку запираться на ключ во все время дня и ночи.

Ухищрение не помогло, гостья не успела приметить, куда хозяйка убрала ключи; между тем при себе Калерия Петровна ключи не оставила, на ней были юбка без кармана и кофточка.

— Летом, в каникулы, я отчуждена от дневной жизни, — говорила Калерия Петровна, — но мне открыта ночная. Отчего звуки слышнее ночью? Мне объясняли, я не поняла.

Гостья покорно замерла. Она услышала в ночи лишь голос маневрового диспетчера. Через динамик, установленный на ближних путях, он требовал подать на такой-то путь такие-то вагоны.

— Слышишь? — прошептала хозяйка. Так они посидели, не дыша. Неизвестно, что слышала хозяйка, до гостьи донеслось лишь постукивание набегающего вагона, удар колеса о тормозную колодку, визг и скрежет.

— Ты, разумеется, за ключом от восемнадцатой школы. Актив школы считает, что у Жучкина и Тихомирова было достаточно времени подумать о своем поведении?

Антонина Сергеевна ахнула: Тихомиров был председателем райисполкома.

— Но Тихомирова в складе ровно и нет?

— Сидит молчком, бережет авторитет.

— Сколько они сидят?

— С утра. Я не раз ходила на прием к тому и другому, просила уберечь доктора Гукова от нападок. Им все некогда, все бегут. Пришлось их заманить в стены бывшей школы, запереть и заставить выслушать себя. Они не помнили пройденного материала. Отказывались отвечать. Пришлось оставить их после уроков. Они получили домашнее задание. Жучкин как райздрав должен подумать на тему «Врач — слепок общества». Тихомиров называет себя мэром, я для него никто, поэтому я взяла для него тему, сформулированную Чернышевским, — «Труд доктора самый производительный». Предохраняя или восстанавливая здоровье, доктор приобретает обществу все те силы, которые бы погибли без его забот. — К улыбке в голосе Калерии Петровны примешивалась учительская интонация, неоспоримая как данность. Гостья принимала эту дистанцию. Не одно лишь убеждение Калерии Петровны в своей учительской роли удерживало ее бывших учеников, давно не молодых людей, от снисходительного и жалостливого отношения к ней. Ее осознание своего назначения вызывало у одних ностальгию и желание подчиниться ей, как подчинялись в школе, у других — мысли о силе человеческой натуры.

— Калерия Петровна, вы не знаете… После школы я ездила сдавать в Москву, провалила, влюбилась, хотела остаться. Отец привез меня в Уваровск беременной… Семью нашу помните поди. Я считала, что аборты запрещены. Выкарабкалась кое-как, и новое дело: непроходимость пищевода нашли. Вроде ем, а то не могу. Повезли в Пермь. Хирург не рвется оперировать, говорит, с фронта боится этой операции, хотя делаем быстрее, говорит, теперь ребра не разводят и крючьями не удерживают. Тянули, сколько раз делали рентген. Собрались, готовят к операции. Жизнь моя кончилась. Ночью меня будто кто толкнул: Федор Григорьевич, он спасет. Утром завернула трешку в листок с текстом, сунула няньке: сходи на почту. Приехал Федор Григорьевич на другой день. Я ведь его на улице только и видала прежде-то. Я ему исповедалась. Послушал врачей, говорит: у нее непроходимость спастического характера. Увез меня домой, к тетке Анне, к черемискинской меховщице, послал, знаете? Я травы попила, потом в школу к нам пионервожатой и все забыла. Лет потом через десять к нам сюда приезжал тот хирург из Перми, чего-то по линии облздрава, узнал меня, говорит: создан аппарат для съемки в темноте. На ВДНХ показывают. Только с помощью этого аппарата можно было разгадать ваш случай. Мне век не расплатиться с Федором Григорьевичем. Но вот в их конфликте я на стороне Тихомирова. Федору Григорьевичу дали деньги на ремонт роддома, он вбухал их в фундамент. Семьдесят тысяч как копеечку. Называется, заложил новый роддом! Разве так строят? Разворотил центр города… А рабочих, технику Пал Палыч дал. Поди теперь с него спроси — он Герой Труда! И все на личных отношениях. Разве так строят, Калерия Петровна? Давайте ключ. Двенадцатый час ночи.

— Я оставила им воду и еду.

— Так не стро-ят, Калерия Петровна! И правильно в газете честят Федора Григорьевича финансовым хулиганом. На что он рассчитывал, когда без денег затеял роддом возводить?

— Это ваш Тихомиров пройдоха. Он же сам позволил Федору Григорьевичу рынок закрыть и заложить на его месте фундамент. А теперь собирается на том самом фундаменте административный дворец выстраивать. И мы еще голосовали за него. Нет, не оправдал ваш Тихомиров доверия. А Федор Григорьевич — ураганное золото.

— Звезда первой светимости. Национальное достояние, — досказала Антонина Сергеевна. — Это я услышала впервые в шестом классе. Люди просидели день в душном складе.

— Тоня, Тихомиров и Жучкин мои ученики. У меня нет мужа, нет детей, с единственной сестрой я порвала тридцать лет назад. Вы, ученики, — оправдание моей жизни. Через редакцию районки я получила фотографии Тихомирова и Жучкина и написала им: хочу видеть ваши лица в рядах совершителей. То есть людей, способных к поступку.

Хозяйка, подхватив гостью под руку, провела в смежную комнатенку, завешанную фотографиями до потолка. В углу отмотала шнур с крюка, как штора, поехал вниз огромный лист с наклеенными фотографиями, и обнажился другой лист, нижний. Хозяйка, говоря, что здесь их поколение — Жучкина, Тихомирова и ее, Тони Калташовой, указала на темное пятно фотографии — там в чаще горной долины блестело белое кольцо.

— «Ротан-600», крупнейший в мире радиотелескоп, на Кавказе. Мой ученик устанавливал автоматику. Сегменты, пластины эти вот, составляющие кольцо, должны регулироваться автоматически, и каждая пластина два с половиной — или три? — метра высотой. Я заколела на «Ротане», там картошка не вызревает. Он мне свои кальсоны отдал. — Она дотянулась, показала пальцем: — Шестьсот метров диаметр, посреди копешки, трава скошена… ходит вагончик с антенной, начинен всякой электроникой. Галактики ловят.

Антонина Сергеевна глядела в верхний угол, на цветную обложку «Огонька». Коля, ее брат, в прыжке переваливая планку и рукой на отлете отталкивая шест, влетал в эту тесную комнатку, как влетал через экраны телевизоров в тысячи квартир.

— «Веста», — договаривала свое Калерия Петровна, указывая на большую фотографию в центре листа. Край паруса, гроздь голов, темные, заросшие лица, стянутые капюшонами. — Господи, старые мужики. Я-то выгляжу моложе. — Она повернулась к зеркалу, большому, под потолок. Его плоскость с осыпавшейся амальгамой была густо испещрена росписями поколений ее учеников.

Поглядев на себя в зеркало, где она едва могла видеть свое очертание, Калерия Петровна надумала дать прочесть Тихомирову и Жучкину подборку газетных статей.

Как видно, прежде какие-то подборки были просунуты под дверь или доставлены узникам каким-либо другим способом.

Антонина Сергеевна проскользнула к наружной двери, пошарила в темноте, надеясь, что хозяйка оставила ключ в скважине и что в связке окажется ключ от склада.

— Не суетись, милочка, ключ не найдешь, — окликнула ее Калерия Петровна.

— Так не строят, — сказала Антонина Сергеевна, вернувшись в комнату. — Годами ждут лимиты на проекты. Ждут лимиты на кирпич, на сантехнику.

— Федор Григорьевич ждать не может, ему восемьдесят три года. В Уваровске падает рождаемость, а родильное отделение не справляется, палаты перегружены, появились случаи сепсиса у новорожденных, чего прежде не бывало у Федора Григорьевича. — Она взяла газетную вырезку, зачитала: — «Ф. Г. Гуков, главный врач Уваровской городской больницы, член постоянной комиссии по здравоохранению и социальному обеспечению, как и все депутаты, за месяц до сессии районного Совета получил отчетный доклад. Через две недели, когда постоянная комиссия собралась на предварительное обсуждение доклада, Ф. Г. Гуков предъявил каталог требований…» Достроить новый роддом, а они это называют каталогом требований. Этим «каталогом» Тихомиров на каждой сессии украшает свои риторические упражнения. — Калерия Петровна указала на стопку газет. — Рассылаю. В первую очередь в Москву. Получит команда «Весты», среди них депутат, журналист. Полковник генштаба.

Антонина Сергеевна взяла номер газеты, на второй полосе проглядела репортаж с сессии районного Совета Уваровска. Зачитала:

— «Аргументированным, критическим было выступление заведующего Уваровским райздравотделом Жучкина Н. Б. Он не просто проанализировал состояние материально-технической базы больницы, но и указал на конкретные меры, с помощью которых, по его мнению, можно в сжатые сроки улучшить положение дел. Здесь и расширение площадей, и развертывание отделений и служб, и проведение капремонта».

— И что же?

— Рассылайте газетки, рассылайте! — сказала Антонина Сергеевна сердито. — Ваши с «Весты» вчера болели за Федора Григорьевича, теперь, как почитают, скажут: «Эге! А ведь прав-то Тихомиров».

— Не скажут!

Антонина Сергеевна зачитала:

— «В отчете о работе исполкома справедливо критикуется ремстройконтора, допускающая затяжки с ремонтом больницы. Что показали депутатские проверки? Долго не могли составить график ремонта больницы, каждый раз там находилась „объективная“ причина, оттягивающая ремонт. Наконец, составили график. Но работы выполнены кое-как, можно сказать, ничего не сделали…» Что следует из зачитанного? Что Тихомиров и Жучкин люди умные, знают возможности района… возможности сегодняшнего дня.

— А из зачитанного не следует, что Тихомиров выпихивает Федора Григорьевича на пенсию и на его место хочет посадить кого-то своего? — спросила Калерия Петровна.

— Разумеется, хочет, потому Жучкин и выступал на сессии.

Откинувшись, Калерия Петровна растерянно глядела на Антонину Сергеевну. Ей-то казалось, она одна догадывается о замысле Тихомирова.

— Но ведь такого нельзя допустить, — теперь Калерия Петровна говорила жалобно. — Федор Григорьевич звезда первой величины, он штурман. Пусть он не понимает про лимиты на проектирование. Пусть не может достать приборчик, определяющий в чреве пол младенца. А Жучкин достанет приборчик. Разве дети станут здоровее от приборчика? Им нужен Федор Григорьевич как пример жизни.

— Меня ждут, — перебила Антонина Сергеевна. — Двое в складе, трое в машине. Отдайте ключ.

— Я их выпущу, пусть их посетит догадка: почему, почему они не чувствуют себя счастливыми перед личностью Федора Григорьевича? Почему он лишает их самодовольства, самоуверенности?

Антонина Сергеевна, не простясь, вышла. Постояла во дворе, дала привыкнуть глазам к темноте, через тополиный подрост продралась к складу. Там под дверями сидели ее муж и Полковников, переговаривались с Жучкиным, тот ничуть не одурел от сидения в душном складе, а похохатывал и говорил, будто запахи склада перешибает нефтяной, старый запах липкой смеси, какой у них в восемнадцатой школе мазали полы. Антонина Сергеевна помаячила мужу, и, когда он сел с ней в машину, она шепотом сказала о втором узнике, Тихомирове. Муж поводил головой: беда, знал он Тихомирова.

Под дверью склада оставили Полковникова, поехали с Сашей за линию, в пригородное село Черемиски. Перед переездом муж вылез, простился с Сашей, говоря, что ему пора, завтра рано вставать.

Старый дом доктора Федора Григорьевича темен. Антонина Сергеевна постучала в гладкое, без переплета, окно. Подождала ответа, прошла к воротам, шатровым, навешенным на могучие столбы. Нашла врезанную в полотнище калитку, покрутила воротное кольцо из мягкого белого железа. Сношенная собачка поймала щеколду, и калитка неслышно впустила Антонину Сергеевну. Она прошла через двор, выстланный каменной плиткой и белый от луны, поднялась на крыльцо, заскрипевшее под ее тяжелым телом. Входная дверь настежь, в сенях просевшие доски вздыхали под ногами. Вошла в дом, темный, глухой, позвала хозяина. Включила свет. Голая прихожая вроде и вымыта была, и лосиные рога на стене поблескивали в изгибах, пыль с них вытерли. Однако в первую же минуту пребывания в доме становилось тоскливо. Запущенность выдавала смесь запахов. Занавески, обои, обивка мебели за многие годы впитали запахи кухни, запахи эти в ткани, в бумаге перебродили, смешались с запахом старого дерева, с запахами слежавшихся в шкафах книг.

Она написала записку, оставила на столике под портретом покойной жены Федора Григорьевича, чернобровой красавицы с гладкой прической. Затем они с Сашей проехали на берег пруда, там под тополями стояла больничка пригородного совхоза, открытая Федором Григорьевичем в тридцатые годы в доме лавочника: низ каменный, верх деревянный. И доныне, будучи главврачом районной больницы, он врачевал здесь.

Вышедшая в прихожую фельдшер Бурцева сказала, что Федор Григорьевич не захаживал в больницу дня три и что сейчас он непременно у себя, в родильном отделении.

— В такое-то время? — не поверила Антонина Сергеевна.

— Женщины обычно рожают ночью, — Бурцева слегка покраснела. Это была худая девушка в длинном свитере и в брюках.

Верно ведь, подумала Антонина Сергеевна, я-то оба раза рожала ночью.

Вышел на голоса бритоголовый пузан в шелковой пижаме, в каких лет двадцать назад разгуливали по перронам пассажиры поездов. Пузан был директором пригородного черемискинского совхоза, другом мужа Антонины Сергеевны. Пал Палыч Козубовский.

Его жена уехала к родне на Украину. Пал Палыч ночевал в больнице: сердце плохое, здесь он под рукой у фельдшера. Райисполкомовскими было замечено, что переселяется он в больничку каждый раз, когда в райисполкоме или в райздраве заговаривали о бесполезности старой совхозной больнички. Хитрость действовала, Пал Палыч был Герой Социалистического Труда.

Пал Палыч вышел проводить гостью. Высмотрел за воротами брошенное рабочими бревно: на втором этаже меняли венцы. Покатил бревно во двор, говоря:

— Терешка, подай кочережку, я дверь тебе отсуну.

Байку про лентяя: принесли кусочек, а ему неохота слезть с печи, — Пал Палыч услышал от матери Антонины Сергеевны. Мелочно придирчив Пал Палыч, а осенью ему на пенсию, вернется на свою Полтавщину.

Вернулся к Антонине Сергеевне за ворота. Глядели в поля, синие от луны. Разроют там скоро. Под цеха завода железобетонных изделий, под бетонные коробки стройбазы уйдут облагороженные земли — тридцатилетний труд Пал Палыча: известкование, туки, дренажирование. Дальше, на месте рудничного поселка, поблескивающего крышами под чертой леса, развернется, разляжется локомотивостроительный завод европейского масштаба. Закладывают его страны СЭВа. Для него стройбаза, для него ЖБИ. Заводище навезет тысячи людей, двинется на Уваровск. Выстелит путь бетонными плитами и выпьет пруд. Шоферам МАЗов из высоких кабин черемискинская больничка будет казаться сторожкой.

Вернулись к складу. Там застали начальника станции и кладовщика, заколачивающих дверь досками. Узников выпустили, пришлось распилить накладку.

«Жигуленок» выворачивал на тракт, Антонина Сергеевна положила руку на руль: погодите. Саша выключил свет, они глядели из темной машины.

На голой, белой от света плите перрона стояла Калерия Петровна с зонтиком в руке. Ждала поезд из Москвы, внимала слабому звуку за лесом? Переживала вновь чувства молодой женщины, провожавшей год за годом свои выпуски? Или переживала бегство жениха и с неутихающей силой желаний, с верой в счастье и в ответное чувство ждала дня, когда он приедет, увезет в Москву?

Прощаясь с Сашей возле своего дома, Антонина Сергеевна продиктовала адрес и телефон своего брата Коли. Нету его дома-то поди, одинокого горемыки, подумала она о брате. Посоветовала Саше отыскать базу Московского морского клуба, это на канале, тропинка туда идет от метро «Водный стадион», и дожидаться уваровских возле «Весты», всегда кто-нибудь да явится.

Помолчали; Антонина Сергеевна попросила передать поклон матери Саши, а чего кланяться, завтра, по пути на работу, остановится с его матерью; его мать выдернет бечевку из пластилиновой печати, наклонится, пошарит в хозяйственной сумке, поставленной у ног, вынет ключ и откроет дверь, и все одной рукой, другая потихоньку у нее сохнет. Этот разговор женщин входи в утренний обряд, имеет один смысл — выразить сочувствие женщин друг к другу.

Антонина Сергеевна смотрела вслед укатившему «Жигуленку». Для Саши, из Томска гнавшего в Москву, Уваровск — «аэродром подскока», так сказал Полковников в застолье. Сейчас Антонине Сергеевне все казалось в Уваровске бедным и мелким. Скучные и тесные пятиэтажки, в одной из таких она жила, вышибли из центра городка каменные купеческие ряды и просторные деревянные дома благородных очертаний, с кружевными наличниками, снесенными затем в музей; мелок казался Пал Палыч со своими ухищрениями сберечь совхозную больничку. Нелепа, мелка казалась Калерия Петровна с рассылкой газет бывшим ученикам и борьбой с Тихомировым и Жучкиным — жизнерадостным и легкомысленным человеком.

Антонина Сергеевна уснула, всплакнув. Проснулась на рассвете с той же жалостью к себе, с видением: мчит Сашин «Жигуленок», отражая лакированными боками рощи, огни, гроздья многоэтажных домов. Мчит в необъятный простор жизни.

2

Он в Москве!

Аэродинамической трубой гудело Ленинградское шоссе, слепили вспышки ветровых стекол. Таксист, гнавший в соседнем ряду, помаячил: туда тебе, туда!..

Саша высмотрел своротку; вытертая дорога прошла мимо скопища пестрых коробок, которые можно было принять за гаражи, если бы из-за них не тянулись острия мачт. Обогнув рощицу, слева он увидел деревянный дом и впритык к нему будочку проходной. Дорога здесь заканчивалась. Саша запер «Жигуленка», со спальным мешком под мышкой через игрушечную проходную прошел во двор.

Спускаясь к воде вдоль ряда строеньиц, Саша обогнул стоявшую на катках яхту, белую, с красным глубоким плавником. По мосткам прошел к «Весте», он высмотрел ее по надписи на скуле, равнодушно подумал: всего-то большая шлюпка, расстелил спальник в корме, лег и вмиг уснул, ведь он гнал сутки без передышки.

Он был разбужен касанием, будто мазнули по лицу. Он открыл глаза, когда касание повторилось. Что-то блестящее мелькнуло в руках у одного из людей, кучно стоявших на берегу, вновь укололо Саше глаза.

Он выпрямился, его качнуло: со сна, дошла ли волна от далекого судна. На берегу с шуточкой было сказано нечто такое, что могло относиться к нему. Жарко стало шее, в гневе сюда бросалась кровь. Позже дошло до него, что тут же, с шуточкой, была названа «Веста».

— Как, вестарь, поможете? — переспросили с берега мирно. — Такое дело, ставим на воду свою лодочку.

В ожидании прочих, созываемых в помощь, Саша прошел вдоль ряда строеньиц, где команды держали снасти, моторы; на полках, на верстаках разложены инструменты, по углам банки с краской. Нашел дверь с надписью «Веста», подергал. В аккуратно пробитом отверстии поблескивала личинка английского замка.

Саша вернулся к яхте, празднично белой. Глядел на «Весту», чья простоватость граничила с бедностью; толстые, выпиравшие шпангоуты, обрубленная корма. Скучно окрашена серо-свинцовой краской.

Подошел четвертый из команды яхты, чернобородый молодой человек в светлых брюках из плащевки, в узкой рубашке, и сказал, что в помощь набралось человек девять: пусто сегодня на базе и надо бы подождать, авось еще появятся. Саша вытянутым пальцем коснулся его мускула, обтянутого узким рукавом. Легкость касания была видимой, Саша, нажимая, вдавил палец так, что палец погрузился в мякоть мышцы. Чернобородый принял подначку. Распрямив кисть, он согнул руку, предлагая потягаться, и поискал глазами, куда бы упереться локтем. Саша не дал чернобородому стронуться с места, а поймал его руку так, что они сцепились пальцами. Тому оставалось по примеру Саши упереться расставленными ногами.

Чернобородый навалился, собрав силы так, что набухла мясистая переносица, Саша опустил руку. Заваливаясь, чернобородый не выпускал Сашиной руки, которая с внезапной силой потянула его вниз и вбок. Саша расслабил кисть, его бескостные пальцы выскользнули из руки чернобородого. Тот покатился под ноги товарищам.

Его товарищи согнули руки, поочередно предлагая Саше сразиться. Он подставил одному левую руку, другому правую. Яхтсмены отступили, один усмехнулся при том, другой покачал головой: ну нахал. Саша левой поймал руку одного, правой другого, потянул. Они попытались высвободить руки, тогда, не отпуская, он стиснул им пальцы.

Разом навалившись, они отогнули его руки. Он повторил проделанное с их товарищем, то есть расслабился настолько, что они соскользнули с его рук, а в последний миг ухватил за основание кистей и потянул. Краткое движение, сильное и скользящее, умножающее инерцию их тел.

Один остался лежать, с любопытством глядя снизу на Сашу, а второй поднялся и проворчал про расплодившихся каратистов.

— Не каратэ… — ответил Саша. — Тибетская система тай-дзы-чуань, или, короче, тай-чи.

Подошел человек в очках. Массивная оправа очков придавала его лицу старомодность. Из позванных на помощь, решил Саша, староват для команды яхты.

— В чем смысл тай-чи? — спросил чернобородый, растирая запястье. Между тем Саша знал, что прихватил запястье легко и потянул не рывком, а плавно.

— Тай-чи учит, что агрессия абсурдна в своей изначальности. При всякой агрессии человек, гармоничный со вселенной, совершает преступление против вселенной и против себя. Отходом в сторону он показывает, что агрессия рождена его собственным эгоизмом. Противник наталкивается на стену и осознает абсурдность агрессии. Нет первой атаки. Она вызвана распадом сознания. В ситуации Каин — Авель виновны оба. Авелю, надо думать, был присущ мазохизм.

— А если нападают? — спросил чернобородый.

Саша кивнул:

— Нападайте.

— Было дело, я занимался каратэ, — сказал чернобородый.

— Нападайте.

Чернобородый бросился. Отскочив, Саша поймал его за руку и с силой потянул, направляя. Пояснил:

— Идет сильный удар. Я его продлеваю. Убираю удар, таким образом развожу ситуацию.

— Еще раз, — сказал чернобородый.

— Пожалуйста.

Вновь Саша заставил чернобородого скользнуть мимо. Досказал:

— Мышцы должны быть, как на вешалке. Кто напряжен, тот проигрывает. Здесь сила в слабости. Уйти в сторону — уже в стиле тай-чи. Стиль змеи всегда сильнее, чем стиль тигра. — Видел, что нравится. Показал: — Это он. Это я. Откатываюсь. Пассивно — и после того активно. Сверху вниз защита. Нападение снизу вверх и наружу. Нападаю сверху, а защищаюсь снизу.

Чернобородый глядел не враждебно, скорее обиженно; когда же человек в очках скомандовал «Берись» и стали спускать яхту на воду, чернобородый держался возле Саши. Спросил, свободен ли он сегодня вечером. Хотят взять с собой прокатиться, понял Саша. Однако не взяли; Саша видел — как бы между прочим перемолвились чернобородый и капитан, человек в очках. Староват он был для своей молодой щеголеватой команды, морщины вокруг рта придавали его лицу горестное выражение, голос больной, сдавленный, так что иные слова прорывались с писком. Капитан объяснился с Сашей.

— Ребята неосмотрительно пригласили вас… мы можем заночевать на воде. — Капитан похлопал по хромированной пряжке комбинезона. — Зайчики пускают мои пряжки, разбудили вас. Хе-хе… всякая атака абсурдна… Удивительное место Тибет! Тибетская этика… Атака абсурдна… Хе-хе.

Вот змей, подумал Саша, видел, змей, что зайчик меня разбудил и разозлил.

— Да, я слегка завелся, — Саша дружелюбно хохотнул. — Что-то ваши ребята смешное знают про «Весту».

— Вышучивали фраерство капитанов… мое, стало быть, и Гришино… Вроде и вы, и мы не первый год на воде, но вот нынче совпали наши маршруты… Мы составили свои графики. Из Москвы мы выходим с разницей в три дня… На Сухоне вас будто бы обгоняем, но почему-то вы раньше нас приходите в Архангельск. — Капитан простился с извинительной улыбкой.

Стоял Саша, глядел в ширь канала. Неслышно уходила яхта в просвет между мостками и покойно лежавшим в воде тральщиком, учебным судном.

Саша съездил в город, вернулся в темноте. Перед сном сходил к воде. Яхта вернулась, лежала в черной воде. К запаху воды примешивался запах напревшей кромки берега, где оседала щепа и деревянная крошка.

Рассудив, что на «Весте» появиться могут только вечером, Саша дни проводил в городе; на Пушкинской площади он встретил чернобородого, тот сидел на скамье, откинувшись, брал из кулька черешню, косточки сплевывал туда же, в кулек. Румяная щека уходила в черную кудельку.

— Это с какой стати вы обгоняете нас на Сухоне? — спросил Саша дружески, с улыбкой.

— Сухона — суп из топляков. Молевой сплав, — ответил чернобородый. — Наскочите на топляк, мотор сорвет… Поныряй за ним. А достанешь, вал погнутый.

— И вам такое счастье привалит.

— Мы на время идем. Мотор будем включать только в шлюзах. — Чернобородый поднялся, отошел к урне и бросил в урну кулек с косточками. На скамью к Саше он не вернулся, ушел, простившись взмахом руки. Шел развалисто, неспешно, задний карман джинсов отчерчен полоской бумажника. Город принадлежал ему — как будущее.

Тут же, на Пушкинской, Саша заговорил с тихой, вялой девушкой, пригласил в кафе-мороженое. Просидели в кафе до закрытия, рассеянно поглядывая вокруг; расстались без досады.

На станции метро «Водный стадион» Саше подмигивали счетчики с минутными и пятисекундными отсчетами, регулирующие точность интервалов между поездами. Счетчики напоминали о возрасте, так надо было понимать; Саша находился в начале возраста, который в Уваровске называли середовым.

Саша последним покинул станцию, этот остров под землей, где население регулировалось интервалами между поездами.

Остывал стеклянный ящик верхнего павильона. В дверях павильона Сашу встретила бабочка. Она пометалась у лица, полетела впереди над тропой и исчезла в темноте.

На четвертый день его жизни в Москве рано утром, когда в гуле троллейбуса, набегающего по Ленинградскому шоссе, только угадывался нарастающий дневной, тяжелый гул города, возле Сашиного «Жигуленка» остановилась черная «Волга». Сидевший рядом с шофером человек вышел, поглядел, как Саша укладывает в машину спальник и полиэтиленовый мешочек с мылом и зубной щеткой. Спросил:

— Вы на «Весте» ночуете? Мне здешний сторож звонил.

— Здравствуйте. Вы Гриша Зотов.

— Помните по Уваровску?

— Как закрывали восемнадцатую школу, во дворе валялась доска «Гордость школы». Может быть, я тогда вам на вашей фотографии подрисовывал усы. В пятом классе был.

— Усы-то, ребята, вы подрисовывали другим. Мою фотографию сняли с доски Почета в тот же год, как мы кучей рванули на «Весте» сюда в Москву. Мы потом насилу выцарапали у директора справки… ведь два экзамена за восьмой не успели сдать. Какая тут, парень, доска Почета…

Они спустились к воде, здесь Гриша с наслаждением охватил «Весту» взглядом как целое и провел рукой по чистому дубовому планширу. Миг помедлил, следя, как вдали перышком уносит под мост яхту.

— На заводе у нас три тысячи. Ремонт подвижного состава. Электросекции, электровозы. Завод стареет, не больно-то молодежь идет… Ремонтное производство самое технически неоснащенное… Грязь собираем со всей страны. А производство не проще прочих. Делаем новую машину. Так выходит, что инженеру… если он человек обстоятельный, не стрень-брень Ванька Гуляев… надо начинать с верстака. Ребята после МИИТа приходят слесарями, и такое бывает.

Надо решать сейчас, другого разговора, знал Саша, не будет.

— Начну слесарем, — сказал он.

— Аппаратный цех, куда с добром. — Улыбка расслабила Гришино лицо, сделала его простоватым. — Чисто, тепло. Стенды смонтировали, тесно у них сейчас, да недолго ждать, отмаемся мы ведь в конце концов со своей реконструкцией… — Голос Гриши помягчел, как бы посветлел, а последние слова про реконструкцию он произнес с удовольствием, даже с наслаждением, так усталый человек говорит о празднике.

Садясь в машину, Гриша досказал:

— Сегодня же давай в отдел кадров. Прописку сделаем тебе временную, на год. Не хочешь в общежитие — думай сам.

Завод по ремонту электроподвижного состава, где вторую неделю работал Саша, был огромным конвейером. Пригнанные со всех дорог страны электровозы и электросекции, попадая на конвейер, оставались существовать как единицы лишь в актах описи, в графиках. Отделенные от тележек кузова повисали безглазыми, пятнистыми от шпаклевки коробками; тележки распадались на рамы, колесные пары, тяговые двигатели, которые затем распадались на главные и добавочные полюсы, якорь, щеткодержатель, коллектор и т. д., а эти составные при переборке и ремонте распадались на сотни новых составных. Краны, лифты, электрокары разносили по цехам начинку машины. В цехах, разобрав ее, наплавляли, обтачивали, перематывали, заменяли, очищали от окислов, пропитывали, покрывали изоляцией, хромировали, закаливали в масле. Выковывали, вытачивали, отливали детали, ставили взамен изношенных, забитых, оплавленных.

Сашу поставили, как он определил про себя, на операцию средней сложности: на ремонт быстродействующего выключателя электровоза. В бригаде у каждого своя работа, так что Саша видел днями лишь молчаливого слесаря, учившего его делу. Молчун надевал дугогасительные камеры и тыкал пальцем в место, где ножи дугогасительного рога камеры прилегали к клемме неподвижного контакта, и говорил: «Плотно, понял?» Затем, не глядя себе в руки, веером разворачивал набор щупов, так же, не глядя, выбирал две пластинки с закрученным концом, складывал их и просовывал между подвижным контактом и стенками камеры: «Два миллиметра. Не меньше, понял?» Если объяснения требовали предложений, наставник подводил Сашу к стене, там под стеклом в рамке висели отпечатанные на машинке нормы по испытанию аппаратов, втыкал палец в стекло. Под его взглядом Саша читал: «Проверяют ток срабатывания аппарата с надетыми дугогасительными камерами. Увеличение тока установки указывает на наличие дополнительного трения подвижного якоря».

Наставник помог Саше снять комнату поблизости от завода; хозяин, одинокий человек, возвращаясь со своей парфюмерной фабрики, желал разговаривать. При движении рта он выпускал душистые клубы. В туалете удушающие ароматы достигали плотности плазмы. Хозяин оправдывался тем, что перестали выпускать тройной одеколон. В Сашину комнату натекали из туалета ароматы жасмина, ландыша, еще чего-то — как видно, после исчезновения тройного одеколона домохозяин не хранил верность чему-либо одному.

В конце второй недели Саша самостоятельно регулировал БВ; делал это медленно, в рабочее время стенд занимал долго, поэтому оставался после работы. Засиживался в своем уголке технолог цеха, приветливый человек с седыми усами. Раз и другой он помог Саше, затем повелось у них после работы сидеть в уютном уголке, где на стенах висели вырезанные из журналов портреты.

Паяли, пилили; все испытательные стенды в цехе сделали по схемам технолога, промышленность стенды не выпускала. Технолог показал наладочные схемы, он их составлял сам. Саша предложил упростить одну схему, технолог выслушал с дружеской почтительностью и в другой раз предложил взяться разработать новое приспособление для регулировки какого-то реле. Саша посмеялся:

— Я еще слесаренком-то не стал.

— Был у нас главный инженер. Сейчас наверх ушел, в министерство. Тоже начинал в нашем цехе. После МИИТа попросился сюда, по месяцу работал на каждом участке.

— Так я состарюсь у вас, — засмеялся Саша. — За месяц я освоюсь только на макетных заготовках проводов, где у вас ученики работают… или на резке асбеста для панелей и перегородок. А если наладка щитов? Наверное, самое сложное в программе цеха. В щите тысячи деталей, у каждого типа электровоза или электросекции своя схема.

— Пройдете наши науки и дальше проследуете, какие ваши годы? — грустно сказал технолог. Он работал на заводе тридцать второй год.

— Куда уж нам! — засмеялся Саша.

Гришу на заводе он не видел; в конце второй своей заводской недели Саша вез тележку с аппаратами на испытательную станцию, в узком проходе группа людей в серых халатах, пропуская его, отступила в закуток, где хлопало приспособление для напайки серебряных контактов. Саша услышал голос Гриши:

— …вот он сдаст корпус, будешь на велосипеде ездить по цеху.

По два раза на дню к Саше в цех приходил Леонид Павлович Муругов, начальник группы надежности, могучий человек с лысинкой в кудрях. Один из шести ребят, в пятьдесят третьем году бежавших из Уваровска на «Весте» в Москву. Сашу он называл по имени, просил себя называть так же, без отчества. Зазывал к себе в отдел пить чай; на глазах у Саши один из двух молодых инженеров очищал свой стол — родился второй ребенок, инженер переходил мастером в цех: увеличить оклад отказались. Леня тут же предложил Саше перейти в отдел, отправился поговорить с Гришей немедленно. Мигом вернулся, злющий. Гриша, оказалось, узнав об уходе инженера в цех, отнял ставку у отдела.

Вечером в пятницу Леня, Саша и Вася Сизов, человек с тяжелой большой головой и тяжелым коротким туловищем, на Васиной «Волге» цвета перванш ездили получать новый мотор для «Весты». Утром в субботу Леня на базу не явился, опробовали мотор с Васей. Каналом прошли в Клязьминское водохранилище, покружили там, погнали дальше. Вася не выпускал руля из рук. Завидев впереди судно, кричал: «Достанем! Достанем!» Захлебывался криками. Сорвет ведь мотор, весело думал Саша. С натугой догоняли теплоход, с палубы глядели пассажиры.

— Капитан, дай гудок! — кричал Вася, подводил «Весту» под борт теплохода, вот он, тронь!.. Весело, страшно! — Дай гудок, холера!

Давали гудок, сробев: одно касание бортов — и «Весту» перевернет. Бывало, теплоход или самоходка прибавляли ход, «Веста» отставала, Вася кричал что-то яростное, бил кулаком по планширу.

Саша лежал на надувном матрасе, глядел в небо. Чисто, легко дышалось, лился сияющий свет.

— Яхта впереди! — кричал Вася.

— Достанем! — кричал в ответ Саша. Может быть, те? Хрипатый капитан в тяжелых очках? Чернобородый, знающий про Москву такое, чего никогда Саше не знать?

Обгоняли яхту, там в тени паруса сидела девушка, подбородок — в смуглые блестящие колени, колечки волос вздымал ветер. Стоял парень в шортах, покачивался на ходу на крепких худых ногах.

Заночевали под звездами. Вася во сне заговорил, тревожно, виновато твердил, а чего, не разобрать. Разбуженный Саша иззябся, хотелось есть, бутерброды они доели вечером.

— Возвращаемся? — спросил Саша к середине дня.

Вася не ответил, прибавил обороты.

— Где мы?

— В Яхромском водохранилище!

Позади объявилась самоходка, Вася дал себя догнать. Вел «Весту» вблизи самоходки.

— Капитан, дай гудок! — закричал Вася. — Саша, давай разом! Прошибем ему уши, холере! Пусть приветствует нас по морскому закону, как судно. Молчит, а!.. Ухом не ведет!

— Хватит, Вася, поворачивай, — урезонивал Саша. Лицо у Васи мятое, глаза нездоровые.

— Ухом не ведет, а! Велика честь!.. — взорвался Вася. — Не боятся нас шарахнуть, нервы крепкие!.. Ка-пи-тан, дай гу-док!

— Ка-пи!.. — начал Саша, как мощный гудок оглушил его.

— Еще раз, и подольше! — прокричал Вася. — Будто адмирала приветствуешь!

Саша не пытался уговорить Васю повернуть. Сменив Васю на руле, он развернул «Весту». Вася остался равнодушен к его маневру, но стали догонять баржу с песком: этакая желтая гора на ржавой платформе. Вася потребовал руль. Получил отказ, взъярился, навалился, так что Саша увидел вблизи раздутые ноздри. Движением плеча Саша сбросил Васю в воду.

Вася, подобранный минут через пятнадцать, сидел тихо, он не обиделся, не разозлился, он погас. Валялся на матрасе, равнодушно глядел, будто кончился в нем завод. В Москву вернулись под утро, досыпали в своих машинах.

В середине недели Саша увидел Васю у проходной: большеголовый гривастый человек перебирал толстыми короткими ногами, боксировал. Неожиданно крепко ткнул Сашу кулаком в плечо. Ударил во второй раз, Саша уклонился. Вася наскакивал, целился, бил, и все в пустоту. Саша увертывался. Безуминка мелькнула в Васиных глазах. Саша подставил ладонь под удар. Вася обмяк, будто сила вышла при этом ударе, поманил Сашу и пошел к своей «Волге» цвета перванш.

В тот вечер они выменяли сильный мотор для «Весты». Отдали за него тихоходы, старый и новый, обкатанный третьего дня на канале; грузили моторы, везли, втаскивали в деревянный дом, перегороженный, будто составленный из огромных посылочных ящиков. Оказалось, что один из моторов был собственностью морского клуба, что менял Вася без спроса. Между тем на «Весте» ничего не делалось без Гриши. Про Васину самодеятельность Саша узнал в бане; по субботам команда «Весты» парилась, Сашу позвали впервые. Учился молиться и лоб расшиб, думал Саша с досадой, видно ведь, Сизов дерганый, несет его; так нет, еду с ним, таскаю моторы.

Саша завернулся в простыню, сел, искоса следил за Гришей. Тот пристраивал на заваленный подоконник веник и рукавицы. Вернулись они со второго пропарона — так вестари называли заходы в парилку.

Васю не одернули и словечком, вроде и не помнили о моторе, его похвалы приобретенному мотору встречали добродушными улыбками. А Васе хотелось слов, хотелось разговора о моторе.

— Пуск у него легкий, я сегодня гонял, мощный мотор. Конечно, не гоночный, но раза в полтора сильнее наших тихоходов. Теперь кого хочешь достанем. Прежде-то нас всяк обставлял. Никакое поражение не делает нас сильнее.

Саша глядел себе под ноги. Знал он от Лени Муругова, какая у Васи беда. Полгода назад его, вернувшегося из Парижа, он проработал там больше года, послали в Среднюю Азию создавать отрасль по переработке и хранению фруктов. Тут жизнь дала трещину. Васю уволили и выгнали из партии — жена погубила, меняла парижские шмотки на камешки. Вася вернулся в комбинат по монтажу холодильного оборудования; мастером вернулся туда, откуда два года назад провожали в Париж директором.

— Не жалуйся, всех вы прижимали на канале, чтобы вас приветствовали как доброе судно, — усмехнулся Гриша. — Опять за свое?

— «Весту» опознали? — изумился Вася. — Я ведь мелом надпись затер.

Недаром Леня с нами не поехал в субботу, подумал с унынием Саша, и тут я облажался.

— Тяжеловат мотор, признаю, — завел свое Вася. — Длинновата передача к гребному винту, да что нам при высокой трансовой доске.

— Нас не испугаешь. Помните, катались с баком набок? — засмеялся очкастый, жилистый Юрий Иванович Панов, сотрудник молодежного журнала, один из шести бежавших на «Весте» из Уваровска тридцать лет назад.

Разом заговорили, захлопали Васю по спине — вспоминали мотор, бывший на «Весте» в пятьдесят шестом году: сбоку навесили бак, на ходу черпали воду, заливали, такое вот охлаждение, встречные кричали: «На воде идете?»

Пошли воспоминания, о Васином обмене забыли.

После бани отправились к художнику-маринисту, также уваровскому — лауреату, академику живописи. Он звонил Юрию Ивановичу на неделе из больницы, сегодня выписывается, по такому случаю звал к себе.

Мариниста из больницы не отпустили, гостей встречала его жена. Туго стянутый шелком стан, благоуханные оголенные руки и высокая увядающая шея. Саша был ошеломлен зрелищем стола с метровыми серебряными подсвечниками, игрой хрусталя — графины, салатницы, блюда как бы растаяли в полной солнца комнате, а резные грани горели зелеными и красными огоньками или вдруг кололи глаз спицей луча.

Сели за стол; зазвонил электрический звонок, сидевший с краю Леня сходил открыл и вернулся с известием: Лохматый пришел.

За столом завозились, задвигали стульями. Большинство называли пришедшего писателя не по имени, не по фамилии, называли Лохматым по-свойски — по Уваровску знала его команда «Весты». Поколение Саши книг его не читало и знало его по слухам: жил такой писатель в Уваровске в давние, запредельные времена.

Писатель появился, сел напротив Саши. Свое прозвище он оправдывал: пряди в разные стороны висят, одна выставлена вперед и покачивается при движении головы. Зубов у Лохматого не хватало, отчего речь выходила невнятной, носок с дыркой, как заметил Саша при появлении Лохматого. Робеет, кусочек хлеба пристраивает на край тарелки, и хлеб падает. Прихлебай здешний, понял Саша. Терпят как земляка.

За главным блюдом — заяц, вымоченный в красном болгарском вине, гамза, состоялось окончательное примирение хозяйки дома Веры Петровны и Васи. Леня налил Васе и отошел, перекидывая с руки на руку графин с серебряной пробкой. Вера Петровна через стол рассматривала Васино лицо, состоящее из мясистых щек и мясистого подбородка. Вася поднялся, стал говорить тост за Веру Петровну и поехал вовсе не туда, как было понятно не одному Саше. Вспомнил пятидесятые и шестидесятые годы, тогда будто бы Вера Петровна не привечала Васю, считала, что он пренебрегает ее домом, ищет в Москве более выгодные знакомства, дескать, для него, студента Бауманского училища, в будущем самостоятельного руководителя, нужны знакомства в министерских домах. Сейчас Вася опровергал ее, описав завалюху в Марьиной роще, где помещался его цех по ремонту жалкого торгового оборудования.

Вера Петровна, пригубив рюмку, вставила: Васина-де женитьба тогда их примирила, молодая жена заставила признать Васины человеческие и мужские качества. За недостойного такая красавица бы не пошла. Васина жена помогала готовить стол по торжественным случаям, дамы приглашали друг друга в театр, и вовсе она Васю не отлучала, он сам погубил дружбу. Забыл о дне рождения мариниста, пренебрег ее просьбой насчет билетов на теплоход.

Подал голос Юрий Иванович, пытаясь объяснить Васину запойную в работе натуру, сказал о загруженности руководителя.

Вера Петровна, вновь легонько отхлебнув, въедливо напомнила, что у Юрия Ивановича никогда не было машины, что он вечно бежит и опаздывает. Но всякий раз изловчится, заедет к ней, между тем как Вася года с шестьдесят пятого ездит на персональной «Волге» — тогда цех покинул барак в Марьиной роще, стал комбинатом, важно расположился в новых кирпичных корпусах. Да, была обижена, призналась Вера Петровна, но при известии об отъезде Васи в Париж она переломила свою обиду, поехала к Сизовым благословлять в дорогу. Патриотка Уваровска, она видела на парижских бульварах Васину жену-красавицу. Что же оказалось? Сизовым не до нее. Она плакала, она отказалась от поездки во Францию; собиралась с маринистом в туристической группе от Академии художеств, маринист кричал, что гневлива мадам и глупа в гневе, не встретит она там Сизовых, что это в Уваровске вечером прохаживаются от старых торговых рядов до каланчи.

Ну чего они развели? Ведь все понимают, что Вера Петровна годы была влюблена в Васю. Саша глядел на остывший кусочек мяса. Заяц перед духовкой шесть часов провел в гамзе.

— Рука бойцов держать устала! — возгласил Леня.

Вася обошел стол, поцеловал руку Вере Петровне. Своей голой рукой она обхватила большую голову Васи, поцеловала в лоб.

Завозились, застучали вилками. Заяц оказался пресным и волокнистым. Саша положил себе помидоров со сметаной. Нынче он впервые ел помидоры.

Старушка-домработница заставила стол блюдами с пирожками, с хворостом; торт плыл нарядный, как фрегат. Вера Петровна внесла хрустальный сосуд, стянутый серебряным ободом.

— Глинтвейн, ура! — закричали со всех сторон. — А корицу, корицу не забыли?

— Напиток любви, — с улыбкой сказала Вера Петровна. Выдернула розу из букета. Своими длинными, в перстнях пальцами обрывала лепестки, сыпала в вино. — Ароматы возбуждают любовь.

Вера Петровна сходила к телефону, поманила:

— Вас, Саша.

Саша с сомнением поглядел в одно, в другое лицо: шутят здесь над новичками? Ему кивали: иди, иди.

Телефон стоял в коридоре под обнаженной женской фигуркой. Саша включил свет. Бронза потеплела, в ямочках по углам губ спокойная улыбка. Под рукой девушки картина как окно в яркий день. В золотой чаше бухты лепестками лежат украшенные флагами суда…

— Salve, Александр! — раскатисто проговорил мужской голос. — Агрикола тебя приветствует в Риме. Что нового на нашей далекой родине, юноша?

Маринист звонит из больницы. От Лени Саша знал: затеянная в пятидесятых годах игра в римские нравы придавала форму отношениям молодых людей со здешним домом. Молодые люди явились завоевывать Рим. Герои рождаются в провинции, умирают в Риме. Вера Петровна матрона, у мариниста роль Агриколы, он в Риме давно, разбогател, укоренился, влиятелен.

— О, Агрикола, на родине всяка всякота, — ответил Саша. — Сейва течет, потихоньку копит пруд. Из центра в Черемиски ходит «Икарус», область подарила… шибко у них чадил. Федору Григорьевичу дали деньги на ремонт больницы, он заложил фундамент для нового роддома. Сейчас старика трясут, за него пристает одна Калерия Петровна.

Маринист издал носовой звук, в котором слышалась добродушная улыбка — довольный, должно быть, ввернутым Сашей словом: пристает, то есть заступается. Милое с детства слово, память о ребячьих стычках на уличной канаве в сумерках при игре «Кот в погребе».

— Станете докладывать за столом уваровские новости, о Калерии Петровне пропустите, — сказал маринист. Пропала раскатистость в его голосе, слышалась боязливая просительность. — Уж не проговоритесь, Саша, пожалуйста. — Вновь издал свой густой носовой звук, вышло теперь жалобно, он услышал себя и, вдохнув всей грудью, раскатисто продолжал: — Помните: первый бог у земляков, у друзей — бог верности. Как его называли римляне? Бог клятвы и верности, покровитель гостеприимства. Юпитер или Геркулес?.. Почаще, Саша, приходите к Вере Петровне. Она к вам не переменилась, по-прежнему гостеприимна. Приходите, земеля.

Саша вернулся за стол. Выпили за его здоровье, называли Тацитом. Павлик, научный работник, и Юрий Иванович спрашивали, как принял его Агрикола и клялся ли молодой провинциал верности далекой Нарбонской Галлии?

— И трех лет не прошло, как наш молодой земляк Тацит в Риме. Набрал на форуме очки как судебный оратор, получил квартиру, — сказал Павлик.

— Квестуру он получил, — важно поправил Юрий Иванович. — Квартиру он получит следом за первой сенатской магистратурой.

— Получит… Мы, провинциалы, свежая кровь. Действуем энергично, в средствах не стесняемся. Еще рывок, и он в группе, введенной принцепсом в сенат. Принцепсу нужна команда, он делает сенаторами людей, проявивших понимание момента… — шамкал Павлик. — Ребята мы лихие: вперед, вперед, мы готовы топить паровоз банкнотами.

— Да, мы готовы… — мямлил в ответ Юрий Иванович. — Не то что эти римляне… А у тебя есть банкноты?

— Будут… Когда наш нарбонский земеля сделается членом жреческой коллегии. О, я всегда буду верен нашей далекой Patri… Тацит, где ты? Salve. Привет тебе! Что на родине?

Саша сказал об «Икарусе», о фундаменте, заложенном Федором Григорьевичем. Все были извещены о намерении Тихомирова отправить Федора Григорьевича на пенсию. Гриша получил телеграмму с категорическим предложением вступиться как депутат за Федора Григорьевича. А кто в Уваровске послушается депутата Моссовета?

Над столовым хрусталем витал образ отошедшего Уваровска: оркестр, составленный из членов семьи Тихомирова, оттащил жмурика «на гору» — хоронят в Уваровске под соснами на высоком берегу — и отдыхает перед вечерней, культмассовой работой, закусывает на берегу пруда — и вдруг хватает трубы и наяривает фокстрот. А танцы, танцы в клубе мелькомбината?.. Шерочка с машерочкой. Брюки-клеш, кепочка-восьмиклинка, папироса закушена.

Подсевший к Саше Юрий Иванович рассказывал, как впервые позванный сюда, в дом на Войковской, был потрясен красотой стола, горящим золотом багета, рассказом одного из гостей о ладьях из красного и зеленого льда, наполненных икрой, о лангустах, величиной с… — палец гостя походил-походил и остановился на Юрии Ивановиче, тогда щуплом парнишке, вообразившем, что лангуст — это зверь, должно быть, по созвучию с мангустой. Потрясен был Верой Петровной, туго обтягивал ее шелк, будто платье надето на голое тело, хотелось смотреть на ее оголенные руки и шею, кружилась голова, и глаза отводил, будто выдал ночное, стыдливое, что один про себя знаешь. Подобное испытаю, говорил Юрий Иванович, когда впервые опущусь в маске на морское дно, тоже промаюсь ночь, переживая видение подводной жизни — ее красок, тишины, свой детский страх перед толщей воды — сверху зеленой, а с исподу черной, куда тебя уводит и уводит дно.

Рассказал Юрий Иванович, как в пятидесятые и шестидесятые годы наутро после званого ужина вестари навещали Веру Петровну с цветами. Пили чай; если маринист не успевал уйти в мастерскую, заходили к нему сюда, в кабинет, на несколько слов, отметиться, и возвращались в столовую. Кажется, salutatio называли римляне это действо, утреннее посещение дома влиятельного человека его друзьями и молодым окружением.

Допили глинтвейн, застолье распалось, ходили из комнаты в комнату с сигаретами, с бокалами в руках. Саша зашел в кухню выпить воды из-под крана, там пили чай Вася и Вера Петровна, исповедовались. Рухнули мои домыслы про тебя, Васенька, каялась Вера Петровна, возводила-то, возводила из важных для одной меня подробностей, из слов, из маленьких обид, растравляемых твоей постоянной невнимательностью, Вася.

В дверях кухни на Сашу налетел человек с красным лицом, в рубахе навыпуск, распираемой круглым животом.

— Ну, нашелся! — радостно вскричал краснолицый. — Повезешь нас.

Да, Саша взялся отвезти Васю в какую-то Баковку, потому за столом вина не пил.

— Мы едем в Баковку.

— Ну, ко мне и едем. Вася у меня живет.

Саша еще за столом гадал: кто этот шумный краснолицый человек, не своим казался, староват, дашь не меньше шестидесяти.

Ускользнув от краснолицего, Саша сидел в дальней комнатке, глядел на портрет молодой женщины. Цвет тонких реек багета, фон портрета, желтенький ситец платья, все это единство едва выделялось на желто-золотистых обоях.

— Подложные плечики, платочек в рукаве… первая красавица Уваровска, — заговорили за спиной. Краснолицый явился. Саша глядел на портрет. Маринист страшится за Веру Петровну как за девочку, его страх выдавал добровольное рабство.

— Разошлись вестари-то, — уныло сказал краснолицый. — Поехали, Саня, что ли…

Шел второй час ночи. Они побрели в кухню, налили чаю. Их не видели, Вера Петровна вспоминала, как встретила Васю на улице, он поглядел сквозь нее и пошел дальше. Теперь она понимает — не было ни заносчивости, ни эгоцентричной сосредоточенности на себе, была забота.

Вася кивал: было, было, глядел вдаль, как вагоновожатый, а теперь вот — как трамваем переехало… в полгода нажил привычку поводить головой да оглядываться, будто жду, что стукнут.

Чего они завелись, с досадой думал Саша, время переводят… бесполезные разговоры, было, сплыло, превратилось в труху.

Вася говорил о своих надеждах вернуться в партию и затем на большое дело. Оплакивал себя, из кризиса служебного попадающего в семейный кризис, а Вера Петровна стыдила его или, пристрастная к категорическим формулировкам и к цитатам, называла его пророком, который, предсказывая катастрофу, оказывается частью им расставляемой ловушки.

И вновь исповедь Веры Петровны, выговоренная со страстностью очистительного магического обряда. Вера Петровна каялась: не ценила, не верила, не знала Васю, предавалась самоуничижению, каялась в своей слепоте, предлагала власть над собой, стелилась перед Васей. Низкий протяжный голос обволакивал, завораживал, трогало даже ее выспренное «власть над собой».

Вышли, наконец, унося на щеках, на рубашках следы душистых прикосновений Веры Петровны. Шел третий час ночи. Запетляли по улочкам, вдруг краснолицый потребовал остановить, а когда Саша пренебрег его указанием, навалился сзади и вцепился в баранку. Вася помог Саше отпихнуть краснолицего и попросил остановить.

Саша сидел в темной машине, глядел. Они краем обошли пятно света, и тут же их черные головастые фигуры всплыли из-под стеклянной вахтерской будки. Она ярко светилась, как газовая лампа. Поднялся человек из глубины будки, подошел к двери. Медленно водил выставленными руками, впуская Васю и краснолицего. Затем вошедшие расположились в будке: краснолицый вытащил из-под стола табурет и сел в углу, Вася устроился за вахтерским столом. Вахтер отплыл к стене, там стал водить в воздухе руками. Распутывает шнур, догадался Саша, ставит чайник.

Он проснулся, когда флакон будки был пуст и светился слабее: светало. Саша вышел из машины, по краю жидкого светового пятна прошел к будке, заглянул в двери: на столе чайник, стаканы, разорванная пачка рафинада. Отошел, при свете будки рассмотрел на кирпичном воротном столбе медную доску с вычеканенными словами: «Специализированный комбинат холодильного оборудования». Услышал голоса, пошел вдоль рядка акации. Они сидели на перевернутом ящике, в сумраке слившись в нечто похожее на корявый пнище. Саша постоял, послушал, говорили о каком-то мастере, уплывает-де у них из рук золотой фонд.

Из-за их плеч Саша глядел на комбинат: производственный кирпичный корпус с высокими, под крышу окнами, чуть подсвеченными изнутри, из-за его угла выдвинулся белый административный корпус, охваченный черным мохнатым поясом цветников. Вон он кто, краснолицый, усмехнулся Саша, вон он кто… первый директор этого комбината Андрей Федорович Гуков, сын Федора Григорьевича. Вася Сизов второй по счету директор, а ныне прораб этого же комбината. Ночами наезжают, пьют чай с ветераном-сторожем, хмелеют от наркотической смеси воспоминаний, осуждения, «их» просчетов: «у них» сманили, «они» упустили, — и предположений о том, как могло быть, если бы один из них оставался директором.

— Прошлое не имеет значения, — сказал Саша, подойдя к машине. Просунул руку в салон, легонько нажал на клаксон.

Прошлое не имеет значения, только будущее, так дополнил Саша свои слова на шоссе, посылая «Жигуленка» вперед и с наслаждением переживая свое восхищение сильной уверенной машиной.

Спал Саша в саду на кровати с промятой сеткой. Разбудил Андрей Федорович, жар шел от него. Свекольное от воды лицо, голый, выпиравший живот, волосатые плечи осыпаны бусинами воды. Хозяин повел гостей осматривать участок.

— Тут клубника! Ландыши! — волосатой ручищей указывал под деревцо. — В лесу нарыл. Приезжайте весной понюхать.

В моем убежище такой запах ходит тучами, подумал Саша и понюхал рукав рубашки. Слава богу, ландышевый дух моего домохозяина не так въедлив, как «Шанель» Веры Петровны.

За жиденьким заборчиком шум машины, Андрей Федорович бросил гостей:

— Сын, сын, Илья приехал!

Красные «Жигули» подрулили к забору, вышел черноволосый ладный парень, за ним второй, тоже ладный, плечистый, оба в светлых брюках и легких курточках из плащевки, какие теперь носили в Москве. Саше хотелось иметь такую же, продавщицы, если он спрашивал в магазинах про курточки, глядели с любопытством или усмехались.

Андрей Федорович оттер бумагой огромную, артельную сковородку с деревянной ручкой, приготовил яичницу из двух, а то и трех десятков яиц. Сын не остался завтракать, снисходительно отвечал отцу, что они торопятся, и поглядывал на товарища, и видно было, что в отношениях они не равны, что Илья зависим от дружка, и не потому, что дружок привез его сюда на своей машине, — зависимость постоянная.

— Ну хоть с Сашей познакомься, — вдруг проявляя заполошность, Андрей Федорович забегал между Сашей и сыном, вообразив, что сыну и его дружку Саша подходит по годам и новое знакомство может удержать сына здесь.

— Илья — студент института культуры! — Андрей Федорович подталкивал Сашу к парням. — Они с Вадиком создали ансамбль «Последний шанс».

— Я вас по телевизору видел, — сказал Саша, подходя. Курточки были на зависть хороши, никаких заклепок, ни вшитых в рукава молний, опрятно, точно сшито.

— Других видели, они взяли название нашего ансамбля…

— Наш развалился, — сказал товарищ Ильи, протянул Саше руку: — Вадим.

— Почему последний шанс?

— Намек на стиль сегодняшней жизни. Каждое дело делать так, будто оно твой последний шанс, вырваться, заявить себя.

Саша покивал. Вадим ему нравился. Красный «Жигуленок» отъезжал, Андрей Федорович бежал, нагнувшись, говорил, говорил в окно, жалко, заискивающе, тряся своей большой головой.

Остывшие остатки яичницы доедал Леня Муругов, он явился голодным. Затем расстелили на траве ватное одеяло, состоящее из одних комков — под ним-то и спал Саша. Разложили документацию, чертежи.

Не всякая подробность была понятна Саше, но за разговором он следил без напряжения. Обсуждали монтаж экспериментальной теплицы для северных районов; договор с НИИ на изготовление теплицы подписал Андрей Федорович. В договор вписаны Вася и Леня — он будет приспосабливать и регулировать компьютер, следящий за температурой, влажностью и процентом углекислого газа в теплице. Было предложено Сашу также вставить в договор, дескать, в монтаже кондиционеров он маракует, сталкивался. Один Гриша знал о работе Саши в Кемерове на монтаже промышленных кондиционеров, стало быть, он-то и говорил с Васей.

— Имеется совпадение, невыгодное для меня, — продолжал Вася. — НИИ — заказчик нашего комбината. Ушац припишет мне использование служебного положения.

Ушац был преемник Васи, директор специализированного комбината холодильного оборудования. Он не хотел брать Васю на комбинат после Парижа, Вася добился через народный контроль.

— Чего робеть-то? — сказал Андрей Федорович. — Тебе деньги нужны. Две девки-невесты. Я на одного Илью работаю и загнался… Вон сейчас четыреста рублей отвалил. Он-то мне потрафил, скоро год, как живет при деде в Уваровске. Столицу бросил!

— Да, моим девкам только подавай, — безрадостно подтвердил Вася.

Замолчав, глядели на Леню. Он спал сидя, свесив кудрявую голову с зеркальцем лысинки. Он почуял тишину, очнулся и спросил:

— Какой первый инстинкт?

— Инстинкт голода, — сказал Вася.

— Продолжение рода, — сказал Андрей Федорович.

— Воли, — ответил Леня. — Воли, свободы… Бабулька, моя теща-сердечница, двадцать лет не выходит из квартиры… нынче ночью вызывали «скорую помощь»… А ведь свободна, как бог.

Отодвинувшись, Саша глядел. В глазах Васи уныние и растерянность. Годы смяли Андрея Федоровича: плечи согнуты, голова висит. Леня тоже далеко не убежит, на нем развалина-теща, бестолковая плаксивая жена, слабенькая дочь. Пока я молод — вперед, только вперед, думал Саша. У мамы сохнет рука, но ведь мама справляется.

Вернулась ночная мысль: прошлое не имеет значения, только будущее. Для успеха, думал он, для успеха нужно: напор, труд и зияющая пустота позади.

На другой день вечером Саша, сжегши немало бензина, нашел деревянный дом, куда они втащили с Васей моторы-тихоходы. Из телефона-автомата позвонил Грише, предложил себя на роль разменщика; верну наши моторы, если они еще здесь, добавил Саша, вспомнив комнатки — посылочные ящики. Гриша попросил его забыть о моторах и повесил трубку. В досаде Саша закусил губу. Опять налетел!

3

С хозяином кабинета, седым бровастым человеком, тогда, в пятьдесят четвертом, румяным парнем, Гриша жил в заводском общежитии. Тогда румяный парень требовал называть себя по имени-отчеству. Ныне отчество его все знали: он был заместителем министра.

— Съезд у тебя был вчера, — сказал хозяин кабинета.

На квартальные съезды, или на совет директоров, съезжались начальники депо из Закавказья, с Украины, с Урала.

— Только ни обсуждения не было, ни предложений. Живо свернул, в одно утро закончили. На прежних съездах стыдил деповчан, к совести взывал… Дескать, негодное делаете, ведь шлете локомотивы в оздоровительный ремонт, а какой ремонт тут, когда аппаратуру снимаете, подменяете безбожно, а ставите бросовое?.. Должны такое присылать, чтобы работало, вертелось… а шлют ошметки. Мало-мальски годное снимают, ставят на другие свои машины. И ведь правы, с запчастями плохо, откуда взять? У нас опять же своя правда: нам планируют только ремонт, а не восстановление… Материалы, фонд зарплаты, все планируется как ремонт. Поставил начальника бюро описи — давай картину безобразий, читай акты приемки, называй машину, какое депо прислало.

— Списочек депо у тебя в кармане. Для меня составлен, — сказал хозяин кабинета. — Не доставай, Григорий Иванович. Не нарушай свой кровоток и мою поджелудочную не волнуй. Сегодня замминистра вроде домового. Все о нем знают и никто не видал.

— Вот список. Не могу я больше брать машины этих дорог. В Главном управлении по ремонту и запчастям был, как ты знаешь.

— Куда им, управлению, слать локомотивы на ремонт? — сказал заместитель министра. — И не прибедняйся, не бесплатно делаешь. Дополнительные заказы за счет дороги.

— На что нам их деньги. У нас не хватает рабочих рук, запчастей нет, станки перегружены. А делаем за себя и за того парня из Грузии. Или с Украины.

Хозяин подразнил Гришу:

— Роблю, шишляюсь. Скоблюсь помаленьку. Нароблюсь, так четыре доски найдут. Небось обо мне заревете. — Замминистра сменил тон: — Ты еще в дверях был, я знал про список. А ты знал, что я знаю об Уваровске. Вроде как у тебя выбор появился?

— Ничего такого не знаю.

— Знают пять человек, включая тебя, что ты один из двух главных кандидатур на Уваровск. Локомотивный завод. СЭВ строит на кооперативных началах. Махина. Суперэкспрессы.

— Мировой класс, — подтянул Гриша. — Передовая технология. Роботы закуплены в Японии. А тут в халате, с переноской на боку. И все-то с бою, как на фронте. Монтаж красильной камеры приобретает масштаб Курской битвы. Деповчан со съезда вчера повел по своим кладовкам. Они-то думают: у меня набито и зашито. Глядели на меня, как родительские дети на подкидыша. А ведь ежедневно выпускаем электровоз и две электросекции, как никто в стране.

— Замучало попа моленье, — сказал хозяин кабинета. — А службу не бросишь. Сам знаешь, и в Уваровске не слаще будет. Строить будем мы, МПС, и Минтяжмаш, под ключ нам завод не сдадут.

— До Уваровска, как до неба, — сказал Гриша. — На небо надо лестницу. А каждая ступенька — день.

Из той части своей жизни, которая называлась «реконструкция завода» и которая с подготовкой заняла десять лет и должна была завершиться в будущем поточно-конвейерной технологией ремонта, Гриша вышел утомленным человеком, потускневшим и теряющим интерес ко всему, что выходило за пределы завода.

Гриша взял со стола список.

«Не домовой ты, а старая дева, никому не нужна», — подумал Гриша, прощаясь.

Спустившись к машине, Гриша постоял; разговор опустошил и не дал никакой надежды на начало нового.

С Садового кольца машина свернула в переулок, остановилась возле особняка с пышной лепниной на фасаде. Машина ускользнула в глубь улицы, отразившись в глади стекол. Гриша обогнул особняк. В углу двора за липами желтела коробка дома, спроектированного отцом Лохматого. Писатель жил здесь с отрочества; в его комнатку на четвертом этаже не однажды вселялись другие люди, Лохматый по возвращении от жен, из больниц, из отлучек выменивал свою комнатку — приплачивая, просьбами ли изводя новых жильцов.

Отказавшись от чая, Гриша сел на промятый кожаный диван.

— Сейчас Леня приедет, звонил недавно.

— Неужели опять на него нашло? — спросил Гриша. — Каждый день бывает?.. То-то придумывает себе командировки в подмосковное депо.

— Выходит, Леня перед каждым таким «нашло» начинает бегать ко мне?

— Он тут у вас толокся перед затеей с поиском клада Наполеона в Бобровском озере, — сказал Гриша.

— Да, помню, привез чирьи с луковицу… Гнать его, что ли?

— Уезжал уголь жечь для шашлычных, вас едва не сманил.

— Да, в углежоги… Помню, я к нему ездил за Дмитров, — изумился Лохматый. — Выходит, я его подбиваю, действую вроде катализатора? Но скорее он… я сейчас делаю работенку… свои уваровские рассказы перетряхиваю. Леня, глядишь, золотник в мой песок да подбросит.

Пришел с авоськами Леня, горячий, потный. Лохматый стал читать свой рассказ про уральского парнишку, обремененного даром находить драгоценные камни. Ягоды ему не попадаются. Из земляных комков на корнях вывороченной сосны выдергивает изумруд, трет о штаны и бросает в лукошко. Темно-зеленый кристалл, прорезанный трещинами. На старом отвале, садясь, рукой натыкается на кристалл золотистого берилла, бросает в свое лукошко и с завистью обделенного заглядывает в лукошки друзей, где ягоды покрывают дно. В темном ельнике парнишку хватают мужики-хитники, скручивают, затыкают рот, бросают на носилки. Уносят в леса. Парнишка должен учуять, указать преступникам месторождения граната-пиропа и хризолита. Эти красные и зеленые камни, великолепные, не уступающие знаменитым камням Богемии, в дореволюционное время привозил на торга в Екатеринбург диковатый мужик, видом углежог, — привозил из здешних мест.

Погоня давно отстала, мужики бегут безостановочно. Их трое, двое несут носилки, третий спит рядом с мальчиком. Так уходили золотоноши от приисковой охраны, так бегали с каторги. Понукаемый, плачущий парнишка ждет толчка в руку: он чувствует дорогой камень. Хитники загнанные, грязные, вонючие от пота. Они зависимы от ненавистного парнишки, кормят его как няньки, пресмыкаются — и готовятся задушить и схоронить в болоте, когда показалось, что погоня обнаружила их. Вновь они бегут, на носилках мальчик и сменщик, тяжелый, липкий, с клещами на шее, тугими, как брусничины. В шуме верхового ветра хитники слышат лай и горячее дыхание ищеек, от страха зеленеют их темные, изодранные сучьями лица. Мужикам хочется бросить парнишку, носилки, разбежаться, но страх перед пославшими их за камнями гонит, они кружат по кедровникам, по краям болот, по заросшим покосам. Найдена древняя шахта, где добывали зеленый камень, и снова вперед, за красным камнем. Между тем в городке обезумевшая от горя родня украденного мальчика вымолила у соседей их сына, способного неустанно бежать день и ночь, и посылает его в погоню. Парень догоняет хитников. Обнаруженные, они возвращаются к древней шахте, утаскивают парнишку с собой в сырую дырищу. От спички загорается газ, скопившийся в шахте, хитники и парнишка забились в штольню, завалили выход. Наверху собирается народ, из дыры с гулом вырывается пламя. Пленников спас старый кузнец по прозвищу Молчун, он сходит в огонь с асбестовым полотнищем под мышкой и нескоро возвращается с белым комом. Разворачивает и вытряхивает на траву парнишку с белыми пятнами на щеках, выеденными слезами.

— Про Колю-зимнего осталось, — сказал Леня. — Это вы образно, он на спор бегал в другой район. А мой случай чего выпал? Ты ведь помнишь, — повернулся Леня к Грише, — случай для рассказа первый сорт. На охоту ходили с отцовскими ружьями, зимой. В шестом классе, вспомнил? Лося искали на мясо. Ты же тогда и крикнул: «Лесник!» Да ты чо? Не помнишь?.. Я ахнул в дыру, успел ружье бросить поперек. Оно дулом зацепилось за один край ямы, прикладом за другой. Вот столечко — и соскользнет. Шевельнусь, из-под ствола камушек выкатится. Я жду, жду: бульк где-то в глубине, тянет снизу холодищем, волосы шевелятся. А вы не вставили!

— Пытался, Леня… Лишнее, — винился Лохматый.

— А ведь верно написали, — не слушал Леня, — та шахта первобытная… Не деды наши выкопали, не горщики, а чудь. Да ведь, холера, разве найдешь это место?.. Гриша, не помнишь места-то?

— Я ровно с вами тогда не ходил, — сказал Гриша, невесело глядя в лицо другу: опять он засобирался в бега?

— Вы расскажите Грише, — повернулся Леня к Лохматому, — как в Уваровске видели камней на миллион. Отграненных. Развернули наволочку, камни сыплются, гремят. Шает кострище, а руку не жгет.

Лохматый покивал: да, в году пятьдесят втором он пировал у каких-то кержаков по улице Цвиллинга по случаю возвращения их сына из армии, расспрашивал о горщиках, о гранильщиках, и вдруг хмельной солдат принес узелок, развернул. Особенно хороши были вишнево-розовые камни.

— Турмалины! — победно заявил Леня. — В наших местах находили голубые топазы весом килограммов в пять.

Гриша посматривал на друга, думал: когда это он успел выучить про камни?

Во дворе попикала машина, Гриша помахал с балкона шоферу, вернулся, говоря, что едет в лечебницу к Коле-зимнему: ему сегодня исполняется сорок шесть.

Леня с ним не поехал, остался разговаривать о камнях.

В который раз он навещал Колю и опять заплутал в мешанине коттеджей, заборов, частных гаражей, образующих тупички и стоявших вкось и вкривь. Помощь явилась в образе двух работяг — один, шофер, за рулем, трезвый, другой возбужденно шумен, этакий ухарь с заемной отвагой. Привели Гришу к калитке, врезанной в тесовый забор. Шофер потыкал в белый пенек кнопки. Хлопнула дверь во дворе, послышался хруст галечника под ногами. Повернули ключ в замке, появилась женщина в белом халате с конусовидным ключом, какими вооружены проводники на железной дороге.

Ухарь сунулся в проем калитки. Движением руки медсестра вытолкнула его и сказала, обернувшись к Грише, приняв его за провожатого:

— Завтра к девяти приходите. И чтоб трезвый был!

Калитка закрылась, и вновь ключ со стуком перебросил засов замка. Ухарь заговорил:

— Не узнаете?.. Я в марте выписался!.. Мы передачу принесли!

Медсестра сказала из-за двери:

— Ты что, два месяца здесь пробыл и не знаешь, что посещение по воскресеньям?

Подговорили проходившего парнишку за рубль слазить через забор и сообщить об их приходе. Грузовик сдали так, что бортом он коснулся полотна забора. Ухарь указывал с подножки:

— Видишь уборную с трубой? Позови в окошко кто там будет. Они сходят, сходят!.. А вашего как? Коля?.. Двенадцатая, понял?

— Я лучше в окно постучу, — сказал парнишка. — И вызову их.

— Дурак, да?.. Окна наглухо, двери перекрыты, понял? Две старухи со швабрами у дверей. Ему еще кордиамин колют, от сердца. На выдержке он, понял?

— Зачем — старухи? — спросил Гриша.

— На выдержке люди, понял? В себя приходят. За цехом лестница, — ухарь подталкивал парнишку.

— За каким еще цехом?

— Тару сколачивают, трудовое воспитание алкашей! Деревянный цех, слева от корпуса. Ну сарай!.. За ним лестница лежит, возьмешь, как обратно полезешь, понял?

Парнишка ловко перебросил тело через забор, повис на руках, спрыгнул.

Гриша глядел через забор из кузова грузовика.

Открыто было лишь ближнее к крыльцу окно. В глубине комнаты медсестра накручивала бигуди, толстый человек в халате, очевидно, дежурный врач, стоял к ней спиной, водил в аквариуме сачком. Тряс сачок над банкой.

За рядами окон замирала тесная и вялая жизнь. Люди неподвижно лежали и сидели на кроватях. Худой человек с лошадиной головой возле раскрытой тумбочки намазывал масло на хлеб.

Парнишка топтался возле деревянного выступа уборной. Как перископ, торчала деревянная вентиляционная труба. В уборную входили беспрестанно, мощная пружина швыряла дверь так, что пристройка тряслась.

Гриша опустился на землю. Увидев человека в рубахе, с открытой грудью, он не сразу узнал Колю.

— Тут мальчик был? — Коля не договорил: о забор с той стороны стукнула лестница, парнишка перевалил в кузов. Постоял, оглядываясь, увидел Гришу и Колю, спрыгнул на землю.

— Ты вызывал меня? — спросил Коля, пугая парнишку своим прерывистым дыханием, а сам все втискивал под брюки подол рубахи, трогал пуговицы. Он робел перед парнишкой, даже заискивал: парнишка повернулся к Грише и потребовал рубль.

— Думал, сын ко мне пришел, — сказал Коля севшим голосом.

Рубаха у него вновь расстегнулась, вылезла из брюк; теперь он не пытался ее заправлять. Падал свет из кабины. Голая грудь, голый живот.

Появилась медсестра с тем же ключом в руке.

— Ах, какие мы отчаянные, — заговорила она тоном, свойственным не слишком умным учительницам. — Сбежали! Немедленно вернитесь в палату.

— Не вернусь я к вам, сестра, — сказал Коля. — Уж извините…

— Не вернетесь? — медсестра говорила уважительнее. — Мы взялись вернуть вас обществу, а вы, в благодарность…

— Не вернусь, — сказал Коля. — Доброхот какой-то прибежал: к тебе сын. У меня сердце скачет еще, сырой сижу.

— Сын!.. — устало сказала медсестра. — Что вам сын, что жена. На уме одно: удрать отсюда и выпить.

— У вас дышать нельзя! — раздраженно выкрикнул ухарь. — Понял? Окна закрыты, двери закрыты! Няньки со швабрами командуют!..

— Я взял в ванной штаны и рубаху… кого-то с утра на выписку готовили, — сказал Коля. — Пусть он мой костюм возьмет.

— Господи, нашла же я себе место!.. — Медсестра повернулась, пошла вдоль забора. Ухарь догнал ее. Не разобрать слов, понятно только: оправдывался, задабривал.

Коля знал стекляшку в районе метро «Текстильщики». Друзья попросили два стакана сухого вина, сели в угол.

— Не бойся, не помру, — сказал Коля. — Я обдуривал антабусную сестру. Она мне ложку в рот, а я мигом таблетки под язык. Кадыком для виду дернул и предъявляю пустой рот. Вышел из кабинета, таблетки в урну, теперь смотри мне в глаза. — Коля отхлебнул. Выждали. — Краснеют? Нет? Вот и все лечение.

Гриша вынул из портфеля тяжелый сверток.

— Подарок? — Коля принял. Разворошил бумагу, вытянул инструмент, подержал перед лицом. Погонял губку по вороненой штанге с делениями, пальцем провел по плоской измерительной поверхности. Без шума положил инструмент на пластик стола, высвободил из бумаги второй инструмент. Спросил: — Этим — толщину бандажа?.. А тем — толщину гребня? Гляди-ко, помню, хотя с этими штуками я лазил под электровозы… Это сколько же лет прошло?

— Вот эти штуки тебе будут вместо антабуса.

Сузив глаза и глядя за Гришино плечо, Коля отхлебнул из стакана.

— Выходит, — сказал он затем, — выходит, напрасно я тридцать лет ноги бил?

— Ты заслуженный мастер спорта. Чемпион СССР, чемпион Европы. Все в прошлом. Сегодня ты старый парень. Пьяница. — Гриша сказал «старой», «пьяниса», так они говорили в детстве. — На работу не берут. Сорок шесть лет. Ни тпрутьки ни кутьки, летучий отряд с чемоданом. Всякий милиционер может прищемить тебе хвост. Нос воротишь от депо, я-де там начинал парнишкой — а захочешь взять там, где положил тридцать лет назад, — не дадут. — Гриша достал листок. — Вот выписал сегодня из инструкции… «Замеры проката толщины бандажей и их гребней… Замеры должны производиться лицом, назначенным начальником депо после предварительного испытания в знании настоящей инструкции. Притом начальники депо, их заместители, а также приемщики обязаны периодически лично производить контрольные обмеры колесных пар. Испытание лиц, назначенных для замеров колесных пар, необходимо производить комиссией в составе начальника депо и помощника ревизора отделения дороги по безопасности движения поездов по локомотивному хозяйству».

Коля завернул инструменты, пододвинул сверток Грише. Допил вино, поднялся. Идти ему, знал Гриша, некуда, его старый двухэтажный дом на Красной Пресне собрались ломать, жильцов выселили, один Коля не получил ордер по той причине, что не мог получить справки с места работы — полтора года назад его уволили с должности тренера в детской спортивной школе.

— Написал Лохматый рассказ, — сказал Гриша, медля уходить. — Там за хитниками гонится парень… бежит четыре дня и четыре ночи. С тебя списал, говорит.

— Муть разводит, — равнодушно отозвался Коля. — Вообще-то у тебя как?

— Что-то туго пошло, Коля… Стареем, что ли… Ну да, невзгодушки работника укрепляют. Буду сидеть, пока не сшибут.

Они вышли из стекляшки. Еще не поздно было, гудела Люблинская улица.

— Ты моего деда-то помнишь? На покос с ним ездили, ты еще бидон с квасом опрокинул? Дедко говорил: ребяты, хочите есть досыта, работайте до слез. В Москве этот же закон правит.

— В какой Москве? В этой? — Коля указал на ту сторону улицы, где лежал бетонный параллелепипед бассейна. — В этой? — Он махнул вослед потоку машин, в угарных ветрах утекающему в глубь улицы, где темнел купол Ждановского рынка.

— Ты вспомни, Коля. Приплыли мы сюда на «Весте» ребятишками, город открытый, а поди в него войди. Увидели проходную, рабочих, — о, годится, дорога нам известная… выросли-то между депо и заводом. Тут было замахнулись проходную перенести, спрямляли забор. Так я не дал.

Коля стал было совать сверток, Гриша увернулся, сел в машину. Отъехали. Гриша попросил попридержать машину. Видел — Коля впихнул сверток в урну и пошел к метро.

Гриша выждал, сходил за свертком и уложил его обратно в портфель.

На другой день Гриша, предупредив о себе звонком отдел надежности, спустился к ним на первый этаж. Пять столов, тумбочка с телефонами. Прошел в угол, по-хозяйски сел за Ленин стол. Леня перебрался к дверям.

— Все были на съезде в прошлый четверг? — спросил Гриша. — Не шибко-то я был гостеприимен… Ну, что делать-то? Стенограмма одного съезда повторяет стенограмму другого. Все тщатся, обещают… Как у нас в Уваровске старухи говорят: сулят-то по-годному, а исполнение дурацкое. Так вот, ездил вчера к начальству. Просил закрепить за нашим заводом депо или дороги. Закрепите и оставьте. Иначе мы горим по себестоимости… Допустим, киевляне или там тбилисцы… сделали на своей дороге капитальный ремонт электровозу, а после пригоняют к нам в средний ремонт, и все сыпется… Выполняем объем капитального, деньги получаем как за средний. Депо стараются после ремонта на своих дорогах присылать локомотивы нам. Потому что мы Москва, вот что ответили в главке. Потому что мы да Перовский завод делаем лучше всех в стране. Держаться в первых трудно. Каждая пара рук на счету. Составляются списки на покос.

— Уже составили, — сказала немолодая женщина с короткой стрижкой. — Нас посылают всем отделом.

— Была бы у вас на лицах написана вера в свой день, вас бы не записали в косцы. Вера, что станете предохранителем, что ли… Эту штучку вынешь — и стоп машина.

— Нас пятеро, Григорий Иванович, — сказала женщина с короткой стрижкой. Она сдернула со спинки стула кофточку, надела, захватила ворот в кулачок. — Задачи неохватные. Сбор, учет, анализ, информации об отказах и неисправностях, выявленных при всех видах внутризаводских испытаний и в период гарантийного пробега после ремонта. Разработка рекомендаций по устранению причин рекламаций. Мы должны собирать информацию об износе отдельных базовых узлов. Разрабатывать совместно с другими подразделениями мероприятия по совершенствованию методов ремонта и контроля по качеству.

— Даже если я все это запомню по пунктам и повторю парторгу, все одно из списка на сенокос вас не вычеркнут, — сказал Гриша. — Ваш день — придет?

— Был наш день, — сказал старичина, бывший начальник цеха, посидевший на пенсии лет пять и вернувшийся на завод. — До войны я сам видел, как трехвагонная секция СД наскочила на паровоз. Т-ту, сдала и уехала, а «овечка» расшиблена. У СД была мощная хребтовая балка. А после войны умные стали, модернизировали СД. Бронь сделали тоньше, хребтовые балки убрали. Нагрузка легла на коробку, получились Р-1. Была надежная секция эта СД, бегали с тридцатых годов, недавно сошла. Говорят, в Сибири где-то еще бегает. Делали бы прочнее, не нужны бы мы были со своими формами, отчетами в главк, в райком партии… методики, коэффициенты выполнения плана по представлению изделий к аттестации, на ВКК, по снижению выпуска продукции второй категории качества.

— Коэффициент снижения потерь от рекламаций, от заводского брака, — подсказала пожилая женщина. Она по-прежнему зябко втягивала голову в плечи.

— И чего же? — старик поднял свою большую руку. Загибал пальцы. — Бронь стали делать тоньше. Два миллиметра. Пренебрегали антикоррозийными покрытиями. Обвязочные треугольники проржавеют. Стойки кузовные, угольники, пол под тамбурами — все ржавеет. Мы меняем, за всем ли можем уследить? Кузова в большинстве случаев отслужили. Латаем без конца. Свариваем… листы привариваем. Нет, что говорить, ушло качество. Умели ведь. Получили английские секции «Метро-Виккерс» в тридцатых годах. Наши глядят — э-э! — англичане-то считались первейшими электротехниками.

— Что молодой инженер скажет? — Гриша спрашивал выпускника МИИТа, второй год сидевшего в отделе. Его товарищ, не получивший прибавки в окладе после рождения второго ребенка, перевелся мастером в тележечный цех.

— Вот рижский завод. Год от года меняют у своих секций узлы, конфигурации, Р-1, Р-2, Р-22, Р-2М… все это накапливается на дорогах, — парень говорил, волнуясь, — и все в ремонт. Мы не можем наладить конвейер, узлы не унифицированы. Поштучное производство в наше-то время. Латаем, склеиваем. — Он выдохнул и закончил: — Ремонт невыгоден. Надо собрать по дорогам весь набор и в переплавку. Ремонт невыгоден.

— Прав у нас нет, — дождался своей очереди худой человек. Стекла его очков зло блестели. Прежде, до Лени, он заведовал отделом надежности. — Без прав нам не стать предохранителем, этой штучкой, чтобы — стоп, машина!

— Права появятся, когда появятся мысли. Я вам обещаю. Мысли нужны. Грузопотоки растут, города растут. При конструировании тяговый редуктор на Р-2 удовлетворял нас. Теперь, при увеличении скоростей, пробегов, сокращении интервалов движения, редуктор оказывается плох. Деповские плачут. Вот тут с вас спрос. Надо переходить на новые дефектоскопы, нынешние не берут микротрещин. В результате — излом шейки вала малой шестерни. Я бы за вас подумал, да некогда.

— Выходит, мы все на сенокос?

— Ветеран не поедет, — сказал Гриша, уходя.

Поздно вечером ему позвонил Леня. Сообщил: умер маринист.

— Агриколы нет. Пусто на вершине, и ветер овевает макушку. Теперь я сам себе Агрикола. Отдаюсь на волю инстинктов. Какой первый инстинкт?

— Трудовой, — ответил Гриша.

— Воли! — зычно ответил Леня. — Первый наш инстинкт — воли, свободы!

— Даже бог несвободен, — сказал Гриша. — Боялся одиночества, создал людей. А где заботы, какая там свобода?

— Это я слышал. Повторяешься.

— Потому что ты повторяешься в своем вопросе.

— Хорошо, пусть так. Свободы у взрослого человека нет. Но есть процесс освобождения. А процесс этот есть движение.

Глава вторая

1

В день своего рождения муж Антонины Сергеевны и Полковников с ним бежали марафон. Вместо сорока двух установленных километров бежали сорок пять, по числу лет мужа.

Антонина Сергеевна добежала с мужчинами до черемискинского пруда; возвращалась по линии, свернула к итээровским домам. Калерия Петровна, босоногая, на крыльце чистила рыбу. Таз был полон пестро-зеленых рыбешек с красными лоскутками плавников. Антонина Сергеевна вынула коробочку с таблетками от сердца для Калерии Петровны, села, как садятся на поле передохнуть женщины: вытянув ноги, руки между колен.

Калерия Петровна принесла второй нож, для нее. Повинилась, глянув на коробочку с лекарством:

— Погнала тебя за лекарством…

— Вы же ходили в аптеку, для вас не нашли.

Калерия Петровна знала о телеграмме из Москвы. Ее овдовевшая сестра Вера Петровна предлагала городу картины покойного мариниста с условием, что будет основан его музей.

— Город не отказывается от картин, — сказала Антонина Сергеевна. — Здания нет… А отвечать надо завтра.

— Художник умер вчера, его музей надо открыть завтра. Ха-ха! — с девчоночьим ехидством сказала Калерия Петровна.

— Предполагается для начала поместить картины в черемискинской больнице.

— Ага, опять Тихомиров! — Калерия Петровна с удовольствием выговорила фамилию своего ученика. — Черемискинскую больницу открыл Федор Григорьевич, и потому в ее здании будет музей Федора Григорьевича. Сегодня же передай мои слова Тихомирову. Я уверена, он будет у вас сегодня.

Антонина Сергеевна взглянула на свою учительницу. Та хмыкнула, опять же по-девчоночьи у нее вышло, и подтвердила:

— Разумеется, знаю, что у твоего мужа день рождения. Я живу вашей жизнью. Свое у меня одно — мечтанья о Москве. Эти мечтанья сделали из меня неврастеничку. Я подолгу не могу уснуть. Проверяю, держатся ли в ушах ватные комочки. Знаешь, ночью станционные шумы усиливаются. Я все слышу: удары вагонов, скрежет колес. Визжит тормозной башмак, его бросают под колесо. Самое противное — голос из репродуктора. Лежу и жду его. Вылавливаю из команд репродуктора слово «воздух». Кричат: «На третьем пути есть воздух на Москву?» Что, какой воздух? Не везут же воздух в Москву?

— Не валите на Тихомирова, Калерия Петровна. На самом деле черемискинскую больничку надо закрывать, не нужна. Музей мариниста — такого в области нет ни у кого. Для заведующего отделом культуры, то есть для меня, такой музей, считай, удача. Разделю две ставки на три и посажу караулить картины бабку с вязаньем.

— Пусть моя сестра приедет сюда и сама ищет помещение для картин мужа.

— Разве это ее дело?

— Она всю жизнь боится черной работы, покойников и мышей — такое могла себе позволить только она. Да императрица Елизавета Петровна. Пусть хоть неделю поживет по «надо».

— Теперь мы ее должны жалеть, — с улыбкой сказала Антонина Сергеевна. С такой вот улыбкой она разговаривала со своим младшеньким.

— Цепь эта самая жалость, сидишь на ней, а жизнь проходит. Я сидела возле парализованного отца, ни уехать, ни кинуться вдогонку за женихом в Москву, — отвечала Калерия Петровна. — Как видите, хотя замужем я не была, детей не народила, как вы народили, однако вы мне не судья, Тоня.

— Поздно вы мне такое внушаете, вы ведь с пятого класса у нас классная руководительница. Всех судили и все. Империалистов, соседей, родителей учеников. Все масштабы. Плыть — так в бананово-лимонный Сингапур.

— Такое время было, категоричное.

— Не оправдывайтесь, вы были моей главной учительницей, у вас, как у бога, никакое слово не бессильно.

Долгонько, оказалось, Антонина Сергеевна добиралась до дому. С горячим успела, а запаздывала с салатами и забыла про селедку, что мужа рассердило, они с Полковниковым героями вернулись, под конец бежали под дождем, падали, извозились в глине. Гости за столом невольно мужа накрутили, читали приветствие ему: марафонский, непрерывный бег в течение двух с половиной — трех часов со скоростью шестнадцать-семнадцать в час по силам лишь спортсменам, обладающим отличным здоровьем, большой выносливостью, твердой волей, умением рассчитывать и распределять силы. Муж глядел на нее волком, изнемогший, он мог в раздражении оскорбить ее при людях, бывало с ним такое. Она пересела к Пал Палычу, он смешил байками, говорил то по-украински, то по-уральски, с непременным «то»: «Так-то баско поработашь, а шиш с маслом получашь».

От Пал Палыча она перебралась к Тихомирову; пошли с ним танцевать. Танцевал он ловко, смуглый, тугой, как мяч, маленькие крепкие руки. Серая тройка сидела без единой морщинки. Антонина Сергеевна сказала, что Пал Палыч не даст закрыть черемискинскую больничку, а если бы позволил закрыть, справедливо было отдать ее под музей ветеранов.

— Федора Григорьевича?.. Опять Калерия? Знаешь, боюсь ее, и не стыдно.

Перемыв посуду, Антонина Сергеевна в ночной рубашке, с намазанным кремом лицом стояла под форточкой. Она озябла, воздух из форточки был промозглый, будто осень на дворе. Настоян на запахе серых деревьев и с примесью отработанного пара: по ту сторону улицы стоял молокозавод. Спать не хотелось. Хотелось думать про Москву. В углу ребенок залепетал что-то дремотное и умоляющее. Затих, и вновь было слышно лишь легонькое похрапывание.

Восемнадцати лет Тоня Калташова поступила в театральное училище при столичном театре. Она была тогда застенчива, два года на занятиях заводского драмкружка отсиживалась в углу, жалко краснела и обмирала, если обращались к ней, и на экзамены в училище явилась с тем, что приготовила дома перед зеркалом. Ужас перед конкурсной комиссией победил ее робость: она нашла в Москве Романа Ногаева, наезжавшего в Уваровск студента ГИТИСа. Ногаев в первый же день привел в школьный спортзал, где репетировал «Ромео и Джульетту» со студентами ГИТИСа. Ромео прыгнул Тоне навстречу, подхватил, посадил на плечо, так что подол у нее задрался. Она свалилась в испуге с его плеча, кажется, ушиблась. Ромео опустил ее на мат, она глянула: ее брат, Коля.

Тоня Калташова провалилась на первом же туре. Актрисой не станет, то было не горе: уехать из Москвы, от Романа, не могла. Дни проводила в спортзале, приносила хлеб, консервы, бывало, портвейн. Однажды вечером провожала Романа, осталась, поселилась у него.

Приехал отец, увез ее домой в Уваровск. В Москве ей счастья не припасли, ни с Романом Ногаевым, ни с другим кем, понимала Антонина Сергеевна ныне — да все равно нельзя было тогда поддаваться отцу, пусть стеснил, отравил, укоротил те летние московские недели, когда мир, ей казалось, расступился, теснившие его связи распались, лица, дома, клумбы, троллейбусы — все раздвинулось, стало много пространства вокруг, а в ней, Тоне, поднималось такое неистовое, властное, что на улицах она с силой стискивала кулаки — и ногти врезались в ладони. У подъезда бесстыжими, наглыми глазами встречала проницательные взгляды старух. Отец замучил, стыдиться заставил, стыдиться самое себя; ночью она в постели с парнем, а отец во дворе на газете, и слышно, как шуршит под ним газета. Его считали помешанным, ведь он ничего не объяснял, он ел и спал во дворе, дворник, татарин с дурным горловым голосом, уводил его куда-то, они возвращались порознь. Отец, лекальщик самого высокого разряда, никто больше его и не умел, кажется, в его деле, заискивал перед дворником, помогал ему уминать отбросы в помойных контейнерах, поливать двор, а дворник замахивался на него. Заполночь Тоня с Романом возвращались из гостей, отец сидел напротив подъезда под деревьями и что-то делал с ногами, потом, когда он подхватился, на ходу запихнул в урну газетный сверток и побежал за ними, кособоконький какой-то, босый, она поняла: менял носки. Надевал купленные, а снятые выбрасывал, где их было стирать, он поди и умывался только под шлангом. Спешил выбросить снятые, пахли, душный день на асфальте, ноги сжаты туфлями. Как же он мучается здесь, на людях, в жаре, возле контейнеров с гниющими отбросами, на нем спецовка-то всегда подобрана, ни пятнышка, микрометры в готовальнях, а дома крыльцо оттерто дресвой и двор выстлан тесом. Тоня тогда подтолкнула Романа к подъезду, послушала, как он поднимается. Взяла отца за руку: хватит, поедем давай отсюда. За углом, обуваясь и говоря: — мать слегла, и не знаю, как она там сейчас — ей-то самой ничего не надо, все о тебе, ведь одна ты у нас, — поднял лицо: родное, благодарное, с влагой в морщинах и с чуть скошенными глазами, так близко придвинулся. Отец давно лежит под железной, сваренной в его цехе пирамидкой, а мать, погнавшая его в Москву за дочерью: «Помру — хоть в цирк отдай», сейчас похрапывала на своей кушетке за спиной у Антонины Сергеевны. В основе материнского, рабского служения отцу и дочери был эгоизм. Я для вас себя не жалею, разве я худо скажу. День-деньской у печи, в огороде, возит тряпкой, одна спецовка мокнет в корыте, другая сохнет, третья выглажена. Бабушка, мать отца, вечно разоблачала невестку, воевала с первого дня, с невестой еще, — «куда с такой, майся век, пишшит как индюшка пропашшая». Ненавидела невестку за покорность отца, а того не понимала, что не способен был он отстоять себя, она же, мать его, с кровью, через пуповину передала ему покорность, передала из тех времен, когда юшку хлебали из одной чашки и ребятенку на его обиду: «Чо на мое место сел» — отвечали: «Твое место корова съела», дескать, здесь все общее — приучали часть покориться целому, ведь выжить означало быть как все.

В первой половине дня Антонина Сергеевна была занята на семинаре библиотекарей. Распустила семинар на обед, сбегала домой, покормила ребят, переоделась: жарко стало в шерстяном платье. Из дому — к себе в отдел и, не передохнув, заказала область. В ожидании звонка разговаривала с начальником СМУ об обелиске; в ноябре город отмечал шестисотлетие со дня основания. Секретарь райкома партии по пропаганде предложил в числе прочих мероприятий установить на берегу пруда обелиск, а в него вложить письмо в свинцовой капсуле, так сказать, письмо к потомкам. Капсулу отлили на заводе, она лежала в сейфе у Антонины Сергеевны, текст письма с именами знатных людей, героев революции и войны также был готов и согласован, а обелиск существовал только на рисунке автора, школьного учителя рисования, и на генплане, куда его охотно поместил районный архитектор, окружив клумбами и деревцами. Начальник СМУ пел старую песню о мраморной крошке.

Тут дали областной город.

— Мы согласны в октябре взять ансамбль «Веселый лайнер», — говорила она, глядя, как у магазина через улицу возчик в сером халате мечет в окно лотки с хлебом. — Что значит, долго думали, поезд ушел? У нас трудный район, так пусть люди качественно отдохнут. — Собеседница сбавила на полтона, и Антонина Сергеевна заговорила мирно: — Вы требуете полный сбор, стало быть, нам надо взять у руководителей хозяйств гарантийные письма — так чего же не понять?.. Чего мне записывать, если афиша у них своя. Да, и филармонию помню, и имя руководителя — Роман Ногаев, так?

Тогда ли ночью на Басманной, позже ли открылось ей, что недобрая сила, погнавшая отца в Москву, — не изжитое, не наследство отцовой матери, старушонки в заколотой под подбородком шали. Неужели, думала Антонина Сергеевна, это вечное, присущее человеку — охота к неволе?

2

Юрий Иванович вышел из бани с Сашей Албычевым и с Павлом Хлебниковым, называемым друзьями по-уваровски Павелко или Павликом.

— Опротивели мне мои сектанты, — сказал Павлик. После долгих мытарств он защитил диссертацию о сектантах и теперь распечатывал ее в виде статеек в надежде перебраться в учебный институт и получить доцента. — Я бы написал вдохновенно о роли и месте провинциалов в эволюции римского общества и принципата. О Галле, о Таците… Он тоже родом из Нарбонской Галлии… как и Агрикола, тесть Тацита. Сделали в Риме карьеру, помогали землякам. Саше вот повезло, он будет при Грише. А нам как было тут пробиться без помощи? — Павлик показал в глубь улицы. Там темнели темные шары людских скоплений на трамвайных остановках и возле овощных ларьков, чьи темные зевы были набиты плодами далеких отсюда полей и садов. Набегал трамвай, наполняя улицу гулом, как железную трубу. — Ни Агриколы, ни капитана де Тревиля.

— Мы соединены так, как не соединяет ни нужда, ни профессия, ни наследство, — сказал Юрий Иванович. — Дружба с детских лет!

— Память гаснет, — возразил Саша.

— Но ведь память такое, что противостоит смерти! — Юрий Иванович устыдился своей пылкости.

Простившись с друзьями, он прошел сквозь скопление возле пивного павильона, оно состояло из групп в два-три человека. В середине скопления Юрия Ивановича приветствовали вскинутыми руками, а с краю, из-под деревьев, окликнул приятель Рудольф Лапатухин. Юрий Иванович отмахивался. Был здесь один свой, из журнальных редакций; был киносценарист, автор единственного фильма, поставленного лет пятнадцать назад: тогда щеголь, гордость ВГИКа, а ныне угасавший после двух резекций желудка; был однокурсник Юрия Ивановича, человек из горемычного племени, добывающего пропитание писаньем материалов на радио, сбежавший с утра пораньше из дому, чтобы не слышать попреков тещи.

Между тем он повернул на узкую мощеную улицу, мысли его сменились. Оставалось пройти квартал до журнального корпуса, Юрий Иванович с его севшим в последние годы зрением угадывал зеленые комья растений в широких торцевых окнах. Навстречу шел чернобородый человек с большой папкой через плечо, такие носят художники. Он отступил под свисающие ветви, пропуская Юрия Ивановича, в тот же миг между ними проскользнула девушка, выбросив вперед сумку на длинном ремне, обвеяв запахом разгоряченного тела и духов. Юрий Иванович знал девушку, чернобородого, согнутого старика с палкой, встреченного за три улицы отсюда, и они знали его в лицо — примелькались в буфетах, на этажах. Мощеная улочка была преддверием редакционных этажей, преддверием, выдвинутым в восьмимиллионный город. Здесь день-деньской двигались во встречных направлениях студенты со своими первыми статейками, подтянутые мужчины в дорогих кожаных куртках, должных свидетельствовать об их жизненных успехах, — трудяги, кормильцы, обегающие с утра редакции; старцы с заискивающими глазами, с обкатанными с пятидесятых годов устными рассказами о встречах с великими; женщины, честолюбивые дурнушки, в их походке была решимость пробиться в издательские планы, на журнальные полосы, прокормиться своим трудом; здесь пролетали красивые, как птицы, женщины, в чьих подкрашенных глазах, во взлетающих юбках с оборками, в игре бижутерии читалось желание доказать принадлежность к миру мысли, вернисажей; разминуясь, поднимут друг на друга глаза или идут следом, глядя в затылок другому. Чтобы затем, покружив в гладком, как чаша сепаратора, вестибюле издательства — от вахтера к дверям лифта, оттуда мимо гардероба, где блестят в пустоте крючки, — задержаться возле стеклянного, наполненного книжной и журнальной продукцией киоска. Оглядеть обложки, под которыми сброшюрованы листы с их проблемными очерками, ямбы, верлибры, экологические статьи, рассказы и чертежи катамаранов для юных моделистов-конструкторов. Оглядеть каждый раз со смущением, невесело, дивясь ли тому, что под обложки заключены их вымыслы, события души, обращение к погибшему на фронте отцу, судьба высмотренного в командировке выпускника СПТУ или судьба бабушки, ныне где-нибудь на Зацепе сидящей у круглого стола, застланного бархатной, в проплешинах скатертью.

Но щелкнет кнопка в стене, и вспыхнет над ней планка, все бросятся на щелчок, столпятся, а затем ринутся в зеркальное нутро лифта.

На этажах они разойдутся по гладким, отсвечивающим, будто дуло, коридорам, отличным только табличками на дверях. Их повертит в отделах десятков различных журналов, вновь подвешенный на троссах ящик соберет и спустит вниз. Ненадолго они смешаются в улочке-преддверии. Разнесут их собственные ноги. Автобусы с горячими от солнца дерматиновыми сиденьями. Сплотки электрических вагонов с ветром, с визгом токоприемника по контактному рельсу бегущие от одной подземной станции к другой, куда по косо падающим стволам спускаются людские потоки.

У себя в комнатке на одиннадцатом этаже Юрий Иванович посидел, привалившись к стене. Стена подрагивала: на первых этажах, в подошве двадцатиэтажной башни, типографские машины гнали миллионные тиражи.

Зазвонил телефон. Пошло, поехало, покатилось!

Телефон пускал редкие, густые трели. Звонил мужчина, не любитель говорить, скучный, с тяжелым нравом. Так же вероятно, что нрав ни при чем, звонить в редакцию для него дело непривычное. В том и другом случае разговор укладывается в точный вопрос — ответ, знал Юрий Иванович. Дойный аппарат, так он называл свой телефон, за годы сотрудничества выработал способность получать информацию о человеке на том конце провода — по дыханию в мембрану или по тому, как человек вертел диск или вдавливал кнопку, еще ли как — тут была закрытая для людей жизнь гигантской грибницы телефонной сети, а затем телефон своим звонком моделировал собеседника. Юрий Иванович угадывал звонки автора-новичка и нахрапистого профессионала, зубами вырывавшего место в номере, звонки жены и детей, и главного редактора, и сукиного сына, что с придыханием сообщает о посланной им жалобе в высокие инстанции, и звонки друзей, их жен, и какого-нибудь полузабытого приятеля, трижды подводившего, он просит командировку в Краснодарский край, тащится туда с семейством в отпуск, ясное дело, подведет в четвертый раз, напишет зелепуху, отписку. С легкостью Юрий Иванович угадывал в треньканье телефона настойчивое требование и припасенную угрозу, нудеж, как будто бесцельный, а на самом деле имеющий цель сбросить на другого тягостное состояние. Но удивительное дело, не всегда угадывал звонок друга, этакий знак без особого вроде смысла: чего пропал, или: улетаю в командировку. Телефон, таким образом, предупреждал не о цели звонка, а о средстве, какое применят против Юрия Ивановича, заставляя сделать нужное им. Юрий Иванович до сих пор не решил, стал ли телефон, этот набор катушек и проводков, заключенный в пластмассовый корпус, союзником и щадит его, предупреждая. Или же глумится над Юрием Ивановичем, одобряя превращение потока слов, пропускаемых ежедневно через его начинку, в некую присоску, щупалец, через которую город высасывает из Юрия Ивановича жизненные силы, и всем своим телефонным существом дожидается дня, когда от Юрия Ивановича останется оболочка с усиками и ободком золотого кольца на бескровном пальце.

Юрий Иванович дописал фразу, снял трубку, и вовремя, последний звонок был утяжелен негодованием. Звонил с вокзала архитектор из сибирского городка, спрашивал, состоится ли «круглый стол». Да, в три часа, как назначено, отвечал Юрий Иванович и стал было объяснять, как проехать.

Шел одиннадцатый час, в коридоре захлопали двери, застучали каблучки. Сыпались звонки, телефонный аппарат соединял Юрия Ивановича с городом, время от времени побрякивая и похрустывая своей начинкой, что означало у него расположение к Юрию Ивановичу: жаловался на здоровье, дескать, тут болит и там болит, а работаем не хуже молодых, так приучены.

В начале первого телефон зазвонил несмело. Трелька заканчивалась легким всхлипом. Звонила женщина, будет просить. Определенно не участница «круглого стола», эти просить не станут, к одной из них, из Миннефтепрома, Юрий Иванович ездил с поклоном. Звал на сегодняшний «круглый стол», она вволю покуражилась; и другая дама, из Минэлектротехпрома, попила из него кровушки, сама не шла и никого из отдела не пускала.

Всхлипы в конце телефонных трелек стали протяжнее, а внутри их будто лопались пузырьки. Женщина станет просить и плакать при том. Юрий Иванович снял трубку, подумав в которой раз, что, не вступи он в особые отношения с издательскими телефонистами, при случае — уход в отпуск, скажем, — аппарат был бы сменен: модель устарела, корпус расколот и скреплен изолентой. Но уступка телефонистам была бы предательством, в том случае, само собой, если аппарат стал союзником. Да, обрыдл ему Юрий Иванович за двенадцать лет, все-то ему было известно о нем, наслушался вранья, жалких слов попятной, его технический разум презирал Юрия Ивановича за неумение отстоять себя, проводят на мякине, пользуют так и сяк. Да, не могло его техническое существо не сочувствовать, больше того, не сострадать Юрию Ивановичу. Тысячи одиноких часов они пробыли здесь в угловой комнатке, когда огромное редакционное здание становится гулким, как пустой сеновал, из глубины опустевшей улицы доносится повизгивание и стук трамвая, а в комнатке обостряется запах лежалой бумаги и перекисшего табачного дыма, когда день прошел в суете: звонки, посетители, а теперь сиди, добивай к завтрашнему материал; или нет сил ехать в набитом вагоне метро и пережидаешь; или когда не хочется домой; или, бывало, жена утром вынула ключи из кармана у Юрия Ивановича, тем самым без слов выставив его, а к друзьям не пойдешь, всяк нагружен своим, и оказывается, что за тридцать лет жизни в огромном городе ты отвоевал лишь эту угловую комнатку, да и из нее в одиннадцать часов попросит вахтер. И если вдруг позвонит друг, не глумливый хохоток в конце телефонной трельки, а полная гласная, что потом долго, радостно звонит в ушах…

— Да-да! С кем я говорю? — высокий, летящий женский голос.

— Это вы мне звоните, Вера Петровна, — сказал Юрий Иванович.

— А, все мой телефон. Он для меня существо мистическое, у меня с ним отношения как с личностью… Ты ведь помнишь, он у меня кнопочный. Как видно, я звонила тебе, и было занято… Я нажала кнопочку «повтор». Он сам затем дозвонился. Он знает, кому дозваниваться, кому нет. Я-то ни черта уже не соображаю, подряд все пью. Стугерон, новые транквилизаторы. Будь добр, Юрочка, узнай, каких адмиралов хоронили по морскому обряду… Скажем, за три-четыре последних года.

Голос доносился из глубокой, будто погребной тишины. К драматическим интонациям телефонный аппарат был чувствителен. Ни треска, ни вьюжного воя в трубке, ни прочих шумов, что выдают самостоятельную жизнь станционных устройств и подземных кабелей. Говорила Вера Петровна, старая женщина, со вчерашнего дня вдова художника-мариниста.

— Выведаешь? Ты мне поможешь? — говорила Вера Петровна. — Хотя бы одно-два имени? Тебе не откажут. Ты журналист, ты найдешь предлог, выспросишь. От меня-то они отделываются легко.

В начале второго появился Эрнст Гудков. Знавший Эрнста лет тридцать, Юрий Иванович всякий раз при его появлении дивился его росту, Эрнст входил, нагнувшись, чуть втянув и выставив вперед большую лысую голову; нагибался он бессознательно, немало в юности постукался. Сел, подпер голову ручищей. Смыло банную, молодящую лицо гладкость. Эрнст устало глядел в столешницу. Попросил поехать с ним к Вере Петровне. Рассказал: маринисту отвели место на Новодевичьем кладбище. Вера Петровна требует, чтобы мариниста похоронили по морскому обычаю, то есть чтобы его тело накрыло волной под гром корабельных пушек. Подробностей подобного погребения она не знает, твердит: хорони́те как адмирала, и не верит, сколь ни убеждают, что ныне адмиралов хоронят в земле.

— У меня в три «круглый стол», — сказал Юрий Иванович.

— Я на машине, до Войковской гнать минут двадцать пять.

Юрий Иванович набрал номер Веры Петровны. Телефон с готовностью завозился, забрякал своими искателями и соединил, то была готовность старого и слабо-сильного швейцара, спешащего открыть неповоротливую дверь.

— Еды вам не привезти, Вера Петровна? — спросил Юрий Иванович.

— Надеюсь, ты-то не станешь меня уговаривать уступить им? Мне человек пять сегодня сказали: ум для того и дан, чтобы принять вещи, которые нельзя изменить. Все читают одну какую-то книгу, оттуда и слямзили, олухи.

— Я-то как раз этой книги не читал.

— Твой приезд подействует на меня расслабляюще. В осаде так в осаде. Мой муж служил флоту всю жизнь. Пусть служил кистью. Но у него была морская душа. Мой долг похоронить его как моряка. Ты мне поможешь? Выведаешь? Два адмиральских имени мне достаточно, чтобы припереть их к стенке.

Телефон, когда Вера Петровна повесила трубку, одобрительно прохрипел: дескать, вот какой характер надо иметь, а от тебя-то, Юрий Иванович, только ленивый не откусывает.

— Ты ведь помнишь, Вера Петровна меня впихнула к ним в поликлинику худфонда. Начальство тогда упиралось, для своего держали место невропатолога. Сейчас мне это дело припомнили. Вы, дескать, личный врач Веры Петровны, у нее загибон, снимите ситуацию. Я-то готов подать заявление, гори огнем такой приработок, да ведь сегодня не подашь!

Юрий Иванович поднялся: поехали!.. Проходили мимо кабинета главного редактора. Дверь приоткрыта, секретарша пачечками раскладывала бумагу на столе для совещаний, на краю стола сбились вазочки с конфетами, с печеньем: через полтора часа соберется «круглый стол». Пусто кардинальское, с высокой спинкой кресло главного, он сидит на сессии райсовета или на редакционной «Волге» проскакивает перекресток под желтый свет — гонит в Академию педнаук, в ЦК комсомола, в издательство! Через полтора часа — «круглый стол», ведут главный редактор и заведующий отделом публицистики Юрий Иванович Панов.

По Лесной выскочили на Ленинградское шоссе, вмиг были на Войковской, здесь развернулись к дому с магазином «Свет», через арку во двор — ух был домище, постройки сталинской поры, в добрый квартал. Поднялись на лифте, постояли перед дверью, порассматривали ромашки из латунных шляпок по дерматину. Юрий Иванович легонько потопил пенечек звонка, ожидая, что за дверями загудит звонок, гуденье отзовется в стенках и дверцах старинных шкафов, в старом сухом паркете, в деревянных панелях кабинета.

Не гудит звонок, отключен. Послушали, нет ли движения за дверью. Звали наперебой.

— Вера Петровна!..

Спустились, звонили от метро по телефону, не отвечал номер Веры Петровны. Вернувшись к двери, звали, время от времени позванивали.

Грохнула дверь лифта, появился худющий человек с седой бородой, с седыми, до плеч волосами.

— Дохлое дело, — сказал худющий вместо приветствия. — Я тут с утра. Вот сбегал пожевал. Вы давно? Она не выходила? Звонок не включила? — Он втолкнул спичку под пенек звонка. Приложился ухом к двери. — Нет, не откроет. Руководству союза обещано организовать ей звонок от одного из первых лиц в государстве. Однако организуют звонок с условием, что вдова будет подготовлена и даст себя уговорить.

Худющий вынул газету, подстелил, сел под дверью. Из ворота рубашки у него лез волос такой же седой и густой, как на голове. Волос его истощил — в коже щек пробивалась медная зелень.

Тихонько разговаривали.

— Может, она спит?

— Спит? Названивает в Академию художеств, угрожает насыпать перцу на хвост.

— Телефон у нее отключен.

— Отключила, как вас услышала, — говорил худющий. — С вами бы я проник. Тогда подписывай полную капитуляцию. Вера меня знает лет тридцать.

Юрий Иванович глянул на часы, ахнул, тридцать пять минут третьего. Придется тебе везти меня, иначе к трем не успею.

Эрнст маячил: молчи!.. За дверью шаги, похрустывал паркет. Сработал замок, и друзья отшатнулись — на них шагнул Лохматый.

В лифте Лохматый осведомился, не в редакцию ли направляется Юрий Иванович. В машине Лохматый молчал; Юрий Иванович догадывался, что отдел литературы возвращает Лохматому рассказы, с год держал и возвращает. Про Уваровск пятидесятых годов рассказы, а отдел литературы ищет рассказы с сегодняшним молодым героем.

Эрнст простился с ними хмуро, из машины не вылез; погнала его к Вере Петровне, понимал Юрий Иванович, не боязнь в будущем потерять часы консультанта в поликлинике худфонда: он бездетный человек, получает у себя на улице Россолимо оклад старшего научного сотрудника; погнало его сочувствие к старой женщине, ее намерение опустить тело покойного мужа в хляби морские под гром духового оркестра требовало участия, понимания, ни советом, ни мудрым житейским афоризмом тут не отделаешься.

В редакции Юрий Иванович был ровно в три. Мужская составная «круглого стола» курила в коридоре. Женщины скучно, порознь сидели в креслах. В кабинете главного стенографистки умащивались за столом.

Юрий Иванович бросился в машбюро, самовар был готов. С самоваром в руках он появился в коридоре, призывно возглашая:

— Взбодримся чайком, товарищи!

Втолкнул самовар в руки мужику с ярким галстуком, догнал уходящего Лохматого с рукописью, небрежно прихваченной за угол. Угадал Юрий Иванович: вернули рассказы Лохматому. Попросил экземпляры для себя.

— На что вам? К главному пойдете? В отделе литературы мне сейчас шептали, что главный во второй раз отказался ставить рассказы в номер.

— Ну что вам наш журнальчик? — сказал Юрий Иванович. — Идите в толстые журналы.

— Идите вы знаете куда!.. — Лохматый повернулся, пошел прочь. Помягчел, когда Юрий Иванович догнал его и не обиделся. — Толстые журналы. Это же года. А у меня осталось-то — на кончике ножа. — Он коснулся руки Юрия Ивановича. — Вы днями были у Коли в лечебнице, я знаю. Приходите, договорим свой давний разговор о дружбе лицеистов пушкинского выпуска как об условии развития нравственного чувства. — Лохматый отстегнул вторые экземпляры, сунул, ушел, покачивая тугой, выставленной, как рог, прядью.

Юрий Иванович взглянул: знал он оба рассказа, и отправился рассаживать участников «круглого стола». Они назывались друг другу, Юрий Иванович на обратной стороне последней страницы рукописи Лохматого писал фамилии, место работы: референт генерального директора производственного объединения, работник службы информации министерства, главный архитектор города, зампредседателя райисполкома, главный врач районной больницы, главный инженер столичного проектного института, начальник отдела кадров большой сибирской стройки. Захрустели конфетными обертками, зазвякали ложечками, заскрипели креслами. Появился главный, проскользнул к своему кардинальскому креслу, помаячил Юрию Ивановичу: начинай, я подключусь попозже. Стал тихонько крутить диск, другой рукой доставая носовой платок.

Юрий Иванович объявил тему «круглого стола»: «Небольшой городок как арена интенсивного промышленного развития».

Начал он с того, что не приехал на «круглый стол» председатель горсовета уральского городка Уваровска. Чем важен Уваровск для сегодняшнего разговора? Местами настланы деревянные тротуары, на окраинных улицах — козлушки с рогатульками, чтобы в огороды не лезли, в дровяниках доживают свое таратайки с откидным дном для возки песка — в годы войны уваровские семьи выручало золотишко. В начале века разобраны цеха демидовского железоделательного завода, крупный «подпятный» кирпич уложен в стены цехов механического завода и в стены депо.

Завтра Уваровск появится на экономической карте страны, городок выбран СЭВом как место строительства локомотивного завода. Локомотивы завтрашнего дня — высокоскоростные суперэкспрессы. Сегодня дремлющий в родном гнезде, завтра Уваровск окажется в XXI веке, в поезде на магнитной подвеске, мчащемся по эстакаде со скоростью пятьсот километров в час. Комплексное производство — то есть одновременное производство электрооборудования и механической части — потребует постоянно возрастающих масс людей, дорог с интенсивным движением, ведь люди должны иметь доступ к месту работы, тысячи квартир, больницы, магазины. Уваровск прежде терял год за годом наиболее обученную, динамичную часть населения, не хотят жить, как отцы, между цехом и домом, двором, нет былой невзыскательности — мир будоражит, зовет, доступен переезд, работа всюду. Стало быть, немногих даст Уваровск современному заводу, стало быть, звать надо, наедут. Сегодня Уваровск живет с ожиданием, с надеждами на будущее. Молодежь видит новое, каким его не видят отцы, не довольствуется тем, чем довольствовались отцы. Чем можно нынче дополнить комплексные методы закрепления молодежи? Что ждет Уваровск?

Сибирский архитектор называл главных застройщиков сибирских промышленных городов: Миннефтепром, Минэлектротехпром, Минцветмет, Минтяжмашстрой. Расшибают промзонами старые деревянные городки и застраивают блочными пятиэтажками устаревших серий.

— Вовсе не строят, гонят свои промзоны! — перебивал заместитель председателя райисполкома. — Норовят на готовое, а у нас не хватает десятков тысяч метров жилья.

В паузу проскользнула со своей снисходительно-улыбчивой фразой начальственная дама из Миннефтепрома:

— Поставили у вас ЖБИ, днями пойдут панели.

Толстяк-футуролог, своей запальчивой интонацией обвиняя собрание в верхоглядстве и невежестве, перечислял объективные критерии для определения качества жизни. Толстяк назвал десятка полтора составных, и все в неких условных единицах. Архитектор, тот, что звонил с вокзала Юрию Ивановичу, толстым басом покрыл голос толстяка: «Балабольство это все, есть критерий — показатель жизненного уровня».

Покатилось, стенографистки только листы отбрасывали. Начальственная дама из Миннефтепрома, вкрадчиво льстя собранию, давая понять, что другим она не доверила бы некоторые цифры, говорила о причинах слабости стройбаз и об обязанностях министерств при размещении крупных производств. В проекты промышленных комплексов закладываются бани, жилье, больницы, кинотеатры, магазины.

Юрию Ивановичу помаячили из двери: междугородный.

В трубке хрюкнуло, телефонный аппарат предупреждал о безрадостном разговоре.

Звонил Тихомиров.

— Вот у меня на столе твое приглашение на «круглый стол». Я здоров, — говорил Тихомиров, — не замотался. Мог приехать. Не поехал, потому что без пользы. Не знаю, о чем разговор за вашим «круглым столом» — знаю тебя. Ты человек бесполезный. Слова и слова.

— Ну а другие-то? — Юрий Иванович перечислил собравшихся.

— По ягоды ходят за рудник. Когда еще на том месте поставят локомотивный завод. Но пешком бы отправился к тебе в Москву, будь у тебя на «круглом столе» директор будущего уваровского локомотивного завода.

— Начальник завода, — поправил Юрий Иванович. — Завод будет в системе МПС, а у железнодорожников директоров нету.

— Смекаешь почему? Он будет главным застройщиком Уваровска. Будь здоров, земляк.

В Уваровске положили трубку. Юрий Иванович оставался сидеть со своей трубкой в руке. Зачвыкало в ней. Хрустом закончилось чвыканье, будто что-то громко раскусили. Помолчав, телефонный аппарат хмыкнул и вздохнул, вот, дескать, работнички нынче на телефонных линиях. Поди молодежь, шалтай-болтай. А ведь с ней не поговоришь, как вон с тобой говорят, с тюней. Чванятся перед тобой, а ты терпишь, зазываешь этого Тихомирова, он не больно-то с тобой церемонится. Сидишь вот хезнешь, как говаривал твой покойный дед, то есть хилеешь, увядаешь.

Он вернулся в кабинет главного. Там практики, объединившись вокруг дамы: ее ласково-утешающий голос не прошибали голоса противников, винили проектировщиков в некачественных проектах. Винили ученых в получении подрядов под экономические обоснования, где цифры будущей производительности взяты без учета работника, то есть взяты с потолка.

Силились Юрий Иванович и главный направлять разговор, заговаривая о молодежи на стройке и молодежи городков, подмятых индустриальными гигантами. Разговор слабел в расхожих словах. Подавали друг другу спички, благодушно пыхали сигаретами и прихлебывали остывший чай, стенографистки поднимали головы, но вылетало «перекос планирования» или о равнодушии министерств к соцкультбыту, к текучести рабочей силы, и поехало, пошли наперебой бросаться словами через стол.

Закончили около шести; гостям из областей Юрий Иванович отметил командировки до понедельника, пусть погуляют по Москве, с тем и назначили «круглый стол» на пятницу. Вернулся в кабинет главного измочаленный, чувствуя, как пусты глаза. Стенографистки разбирали свои листки. Главный, не остывший, говорил Юрию Ивановичу «вы», что означало у него недовольство, поведение Юрия Ивановича как ведущего оценил невысоко: не смог заставить даму из Миннефтепрома или кого-либо из ее рати внятно сказать об ответственности отраслей за воспитание молодежи, о соответствии задач стройки и отдельной жизни; когда же главный запонукал Юрия Ивановича записками и разговор кое-как повернулся, вроде стал содержательнее и надо было наседать, тянуть за языки, удерживать разговор в русле темы трудовой нравственности, Юрий Иванович позволил «гудуну» и «большухе», так главный называл начальственную даму, спустить разговор на просчеты плановиков. Разве в своей третьей, в четвертой ли записке главный не писал о качественном строительстве? Юрий Иванович, оглядываясь на стенографисток: выволочка при чужих людях, отыскал среди разбросанных листков записку главного: «Ближе к П-пр». Что означало: «ближе к решениям партии и правительства»? Разве он после записки не взял разговор на себя и не процитировал решение Политбюро о совершенствовании экономических отношений между отраслями? Оказывалось, главный писал о программах профессионального образования, вот куда надо было направлять разговор. Но перед П закорючка, тыкал пальцем Юрий Иванович, он расшифровал как Р — решения.

— Ну гляди, если сумеешь это место высветить и прокомментировать, стало быть, сумеешь сварить большую кастрюлю супа из маленькой кости, — перешел главный на «ты». Его благодушию Юрий Иванович не верил: месяца полтора назад главный как бы между прочим сказал, что собственные материалы Юрия Ивановича и материалы его отдела теряют задор, мускула в них убавилось. Когда такое заявляет главный редактор, человек тридцати пяти лет, сотруднику сорока пяти лет, считай, тебе сказали, что ты староват для молодежного журнала.

— Если бы ты удержал разговор на теме «Труд как категория нравственная», можно было бы считать, мы неплохо сработали, — продолжал главный примиренно, однако его «можно было бы» обещало в будущем «мутоту», т. е. мучительные переделки материала, варианты, правку в гранках и правку в верстке, давно, при переходе на фотонабор, запрещенную, однако главный черкал местами почем зря, так что рублей по двести с номера выплачивалось типографии за перебор, и обещало выговоры на планерках и сбавленную премию, если номер опаздывает с выходом. Память у главного на такие ситуации замечательная, помнит подробности выхода номера пятилетней давности.

— Я записку тебе прислал… А ты нет чтобы бросить на затравку факты — или ты их не набрал в командировке? Ты толковал про своего деда, про сталь.

— Ну, про сталь-то… метафора… О деде не говорил, говорил о кузнеце.

Стенографистка по знаку главного вытянула листок из пачки, сказала:

— О кузнеце… дальше про сталь для топок.

— Топочная сталь, — поправил Юрий Иванович. — Пластична, стойка против коррозии, малая склонность к старению. Выплавляется, как спокойная сталь.

— Ох, пермяк-чудак! — главный потянулся, уперся пальцами в плечо Юрию Ивановичу. Затем резко согнул кисть, так что Юрия Ивановича мотнуло от сильного толчка. Бытовал и у них в костромских школах этот прием, как и в уваровских, могущий обозначать и приветствие, и вызов, и расположение. — Знаю ведь, что выберешься.

Ушел главный, на ходу возил сырым комком платка по распаренному лицу, по шишкастому лбу, ушли стенографистки. Юрий Иванович перебрался в свою комнатку, сел, откинулся. Через дверь видел, как уборщица, блестя очками в сумрачной глубине коридора, трясет корзину над бумажным мешком.

Расслабиться он не успел, приемы аутотренинга не брали, а стало быть, нечего терять время. Из грудки отдельской почты Юрий Иванович вытянул конверт с видом Телецкого озера. Писал Петухов, товарищ по журфаку МГУ.

Петухов писал о погоде, о хороших нынешних травах; он учительствовал в родной деревне на Алтае и держал пасеку. В конце письма сурово напоминал о своем задании слать ему на Алтай исторические и художественные документы эпохи. Собранное через своих корреспондентов Петухов складывал в ящик, сваренный из толстого железа. Ящик Петухов вставил в нишу, собственноручно вырубленную в гранитной скале. Посылка будущей цивилизации на случай атомной перестрелки, спровоцированной противниками СССР. Своим корреспондентом Петухов назначил Юрия Ивановича года три назад, тогда и появился в редакционной почте конверт с синим глазком: пятно воды в рамочке лесистых гор.

Юрий Иванович надписал конверт. Достал из ящика стола приготовленные для отсылки Петухову гранки экологической статьи, гранки очерка об Афганистане, присовокупил рассказы Лохматого и стал вкладывать в конверт. Пачка развалилась в руках, листы рассыпались по полу.

3

Подбирая по страницам рукопись Лохматого — невнятно была пробита нумерация, — Юрий Иванович в который раз перечитывал рассказ.

Начало пятидесятых годов, ночь, пристань районного городка, в большой лодке возится лохматый человек лет тридцати пяти, готовит мотор. Лохматый рисует по клеткам афиши в местном кинотеатре. Становится слышно, как постукивают колеса по дощатым мосткам — первая городская красавица прикатила в инвалидной коляске своего парализованного отца. Они бегут в Москву: красавица — его возлюбленная, жениться он не может — у него где-то жена, их открытая связь возмущает город. Прибегают на пристань мальчик и девочка, золотушная, с пальцами, тяжелыми от золотых колец и перстней. Горожане равнодушны к чудесному дару мальчика бегать с необычайной быстротой и прыгать выше крыш, но девочка, его сестра, пленница города, из-за нее бегут ночью по воде. На станции, на тракте, ее узнают, вмиг беглецы будут схвачены. Девочка — городское чудо, ее называют Счастливая Облигация, ее присутствие в доме приносит выигрыш по займу. За плату горожане получают девочку к себе на житье, ей прислуживают, ее задаривают и держат под запором. Ей снится городской кинотеатр, девочка никогда не бывала в кино: каждый ее час стоит денег, ее могут выкрасть из кинотеатра, по пути туда схватить, увезти. В ее снах кинотеатр принимает образ окна, девочка выпархивает через окно в другую жизнь, там люди, не знающие забот о деньгах, не нужны им шевиотовые костюмы, шифоньеры, мотоциклы «Урал» с коляской. Кинотеатр в ее снах оказывается поездом, он несется в Москву. Она по сговору с красавицей учительницей и лохматым мазилой сбегает от очередных домохозяев — сбегает с помощью брата, он взял девочку на руки, перепрыгнул через забор и принес ее на пристань. В Москву, в Москву! Лодка под названием «Вега» с треском мотора уносится вниз по реке, девочка срывает с пальцев кольца и бросает в воду. В рассказе Лохматого «Вега» пускается в последний путь — хватились Счастливой родственники, горожане же кинулись к моторкам с ружьями, с топорами, баграми.

Юрий Иванович сидел на полу, привалившись к стене, слышал затылком ее дрожание; гудело в подошве огромного здания, там в печатных цехах ветер от роторов машин не давал натечь из соседних цехов теплому духу клееварок и линотипов. Всякий раз в рассказах Лохматого, когда на «Веге» убегали из городка, беглецов догоняли, а «Вегу» с вожделением или бешено, хищно крошили топорами или сжигали. Между тем Лохматый был равнодушен к прототипу своей «Веги» — к «Весте», не сманить было его выйти на два дня куда-нибудь на Большую Волгу даже в шестидесятые годы, когда он бражничал и мог поехать на сборище с выпивкой неизвестно куда. Но, помнил Юрий Иванович, летом пятьдесят второго, когда маринист и Вера Петровна после свадьбы приплыли в родной Уваровск на «Весте» и подарили ее восемнадцатой школе, а другими словами — бросили надоевшую «Весту» и поплыли обратно в Москву в каюте-люкс на рейсовом теплоходе, Лохматый лелеял «Весту». Шпаклевал, затирал, красил, заделывал пробоины. Молодожены отстряпали ее, что называется; на второй день пути, спохватившись, что медовый месяц в лодке дурь, перебрались в каюту сухогруза, а «Веста» тащилась на буксире за сухогрузом. Шваркало ее в шлюзах и при швартовке, били с ходу топляки, выдержала, беспризорная, путь через шлюзы по Волге, по Каме; здесь, в месте впадения Сейвы, молодожены выпили на прощание со шкипером-пермяком и погнали на моторе вверх, к Уваровску, обдирая ее днище о галечник перекатов.

Маринист с низу дал телеграмму, встречать сбежалось пол-Уваровска, в горсовете накануне обсуждалось, не спустить ли воду из пруда, ведь не пройти яхте по обмелевшей Сейве. Кто-то из уваровских видел ту яхту, будучи в Москве: красное дерево, ковры и зеркала в золотых рамах, взята в качестве трофея и подарена вождем маринисту, в тот год он стал дважды лауреатом Государственной премии. Не врал уваровский, яхта существовала, были зеркала и ковры, только никто ее маринисту не дарил. После Победы трофейная яхта принадлежала Московскому пароходству, тяготила речников своей ненужностью, у нее отсутствовал реверс, прежний владелец, фашист, видно, признавал только движение вперед. Речники были рады передать яхту на баланс Академии художеств, маринист — он тогда развелся с первой женой и жил радостями свободы — обежал с бумагой полдюжины художников с именами, собрал подписи и стал владельцем яхты. В салоне яхты устроил свою выставку, ходил с компаниями на водохранилища, там жил подолгу. Провести медовый месяц на воде вздумала Вера Петровна, ведь она стала женой художника, стоявшего в ряду известных мастеров-маринистов эпохи, преемника Айвазовского, Боголюбова в России, Хокусаи в Японии и Тернера в Англии. Вера Петровна была обречена жить его жизнью, служить ему, понимать; картину, изображающую морской вид или баталию на воде, она называла марина. Мысль о медовом месяце на черноморском теплоходе отдавала пошлостью; костер, этюдник, труженица-река с баржами, с помостами пристаней, с плотами, влекомыми буксирами-замурзанцами, — вот с чего молодожены должны начать жизнь. Вера Петровна видела, как яхта под гром духового оркестра подходит к Уваровску, сверкает на солнце бронза поручней и иллюминаторов. Председатель горсовета, у которого она после провала на вступительных экзаменах в Московский университет год работала секретарем-машинисткой, подносит хлеб-соль. Возле председателя его жена, отец Веры Петровны, ее сестра Калерия, называемая Лерой в семье, подружки, она посмешит их, изображая, как домработница говорит о ее муже-маринисте: «Такой педант, такой педант, ест мясо только с рынка».

Оркестр гремел, подносил хлеб-соль председатель, подружек она посмешила рассказом о домработнице. Одного не сбылось — не стояла Вера Петровна на борту трофейной яхты, а сидела на средней банке шлюпа «Весты». Немыслимо на судне без реверса пройти шлюзы, ходить по рекам. Накануне медового месяца товарищ мариниста, адмирал, устроил так, что моряки передали московскому морскому городскому клубу шлюп «Веста» — с указанием имени мариниста. На шлюпе пришли из Мурманска матросы, совершая поход в честь какой-то даты.

«Весту» встречали на реке пониже плотины; отцы города стояли на плотике, жиденьком, старом, здесь полоскали белье бабы с ближних улиц. За спинами отцов города — оркестр, городская гордость, он состоял из одной разветвленной семьи, дальше — толпа, за толпой пространство, изрытое старателями в войну и заросшее вереском. По верещатнику бродили козы и несколько коров, брошенных ребятишками без надзора по случаю шумного события на берегу. Когда председатель горсовета зачитывал постановление о зачислении мариниста в почетные граждане, тяжело прискакала корова, гонимая оводом, и с шумом влезла в воду близ плотика. Волна, к досаде председателя и его окружения, дошла до их ног: плохонький плотик просел. Но что было делать, водная станция с пристанью, с флагштоком находилась выше, за плотиной, на пруду.

Юрий Иванович и его друзья глядели на «Весту» кто с недоумением: не тех встречают, а кто и едко, небрежно, не прощая маринисту его большой лодки. Ждали красную яхту с белыми парусами, подарок вождя, яхту с отметинами на носу, следами фон-баронского герба. Почему-то они считали, будто яхта красная, если сделана из красного дерева, и будто непременно там был фон-баронский герб.

Юрий Иванович тогда оглядывался: неужто другие не чувствуют того же? Председатель говорил речь, то и дело называя мариниста «лауреатом Сталинской премии» и «живописцем нашей великой эпохи». Стоявший в оркестре с ближнего краю однокашник Юрия Ивановича Тихомиров, крепенький парнишка по прозвищу Батун, дул в мундштук своего альта. Притом делал губами, будто прихватывал что-то вкусное и обсасывал. Теперь Юрий Иванович понимает, что председатель, военный моряк, защитник Одессы и Севастополя, говорил о себе, о своих погибших товарищах. Председатель не умел петь, ему не дано было выразить свои чувства в музыке, в собственных словах, но как, как сказать о чуде своего возвращения в этот деревянный городок, где вечерами над затянутыми ромашкой улицами взлетает мяч под крики «Штандер!»? Как сказать о своем страшном опыте, о смерти товарищей на стальных листах палубы, расшитой взрывом? О своей вечной вине перед ними, мертвыми? Советские моряки в 1944 году из десяти исторических ударов участвовали в восьми, читал свою речь председатель. За пять лет войны, он вздевал худую руку с тремя пальцами, тряс, советские моряки вписали новые страницы в книгу русской морской славы! Флот до конца выполнил свой долг перед Родиной!

Понимал теперь Юрий Иванович так же, что происходящее у плотика летом 1952 года для его однокашника Бутуна-Тихомирова имело свой смысл. Самолюбивый, как все невысокие ростом, он видел случай выказать себя на общественном мероприятии. Врожденное чутье говорило Тихомирову, что жизненный успех может обеспечить лишь служение чему-то большему, нежели семье, пусть семья музыкальна, сбита в одно, так что чужак не просунется; что если сегодня город гордится оркестром-семьей, то завтра будет равнодушен, ведь все стареет, а послезавтра пойдут анекдоты, как оркестр за день проводил трех жмуриков «на гору», и всякий раз подносили, и как затем в горсаду на танцах оркестр вместо фокстрота заиграл похоронный марш. Врожденное чутье еще многое подскажет Тихомирову, в начале восьмидесятых он, председатель райисполкома, задумал строить в Уваровске административный дворец, называемый при своих «мозговым центром».

В то давнее лето после отъезда Веры Петровны и мариниста они кружили по пруду на «Весте» — Калерия Петровна, Лохматый, десяток ребят, составляющие школьный географический кружок. Сейву запрудили Строгановы в XVIII веке, как ставили здесь железоделательный завод. «Веста» проходила между глинисто-ржавыми лбами свай, затянутых песком, делала круг в заливчике, образованном островком, — при шуме мотора заметалась коза с козленком — и свисавшими над водой буграми. Бугры скрывали остатки строгановского завода, а может быть, их крепостцу. Вывернув из заливчика, «Веста» плыла вдоль обжитого берега: сюда выходили зады пригородного села Черемиски, стоявшего на месте строгановской заводской слободы.

В горловине пруда мотор выключали, бег «Весты» слабел, она тыкалась в плотину. Проезжал по плотине лесовоз с черными цилиндрами газогенераторов за кабиной, весь разболтанный. Стойки у прицепа гуляют и машут цепями, загрузочные люки дымят, крышка у ящика для топлива оторвана. Тряхнуло машину на просевшей середине плотины, из ящика выбросило чурки.

Уехал лесовоз, белеют на настиле чурки, пахнет теплой пылью и сладким сосновым дымком. На плотине лежала выдернутая днями черная, будто гнилой зубище, дубовая свая с присохшими кусками сукна, пропитанного дегтем во времена первых заводчиков. За плотиной Сейва мелкая, с низкими берегами. На левом берегу запольки — изрытое старателями место с веретенцами вереска на буграх, оттуда и прибежала пестробокая корова и пустила волну на плотик и замочила ноги отцам города, встречающим знаменитого земляка. За запольками темные тесовые крыши крайних улиц, за ними в излучине Сейвы погромыхивает, поблескивает стеклом крыш завод, он заложен Демидовыми в конце XVIII века и называется новым в отличие от старого, строгановского.

От завода Сейва уходит в леса, к пароходам, к большим городам.

Голоса у них перехватывало при назывании больших городов, такое время жизни. Одним в команде подходило к четырнадцати, другие перевалили за эту границу отрочества и юности. Седьмые классы рассыпались, ребятня уезжала поступать в пермские, в свердловские техникумы и в ремесленные училища, городок бедный, не всякая семья могла тянуть парня до десятого. Из двух седьмых собрали один восьмой, Юрий Иванович остался в Уваровске заканчивать десятилетку заодно с Гришей, сыном машиниста, а машинисты были деповская аристократия, с Васей Сизовым, сыном директора мелькомбината, с Леней Муруговым, сыном райвоенкома, с Колей Сухановым, сыном заводского лекальщика первой руки. Юрий Иванович решил за себя, некому было решать, отец погиб в сорок третьем, мама силилась создать вторую семью и уехала в Астраханскую область с вдовцом, хлесталась там с его детьми, дед все не мог взять в толк, в каком классе учится внук. Такое время жизни, Юрий Иванович хмелел от шума поезда, от вида белых плетей рельс, от голоса московской дикторши, выпевающей название городов.

Тогда, при торжественной встрече у плотика, образ красной яхты убавил, умалил «Весту» в их глазах.

Ныне они дивились своей слепоте, почтительно любуясь мощными скулами, ее мощными шпангоутами, стянутыми дубовым планширом. На банках «Весты» не примащивались, а располагались — так они были широки, вольны, можно разлечься и раскинуть руки.

«Веста» была шлюп, морское двухмачтовое судно. Десять весел, трансовая доска для навески мотора. Прежде, при жизни на флоте, «Веста» числилась в расписании крейсера: так считали со слов мариниста, ее посылали на берег за важным гостем.

Лохматый называл «Весту» гребно-парусным катером. Однажды, расчищая перед покраской ободранную скулу, он угадал прежнее название шлюпа и сказал, что, похоже, он помнит это судно по десанту в Крыму в апреле 1944 года. «Вестой» судно назвал маринист в честь Веры Петровны, утверждая место молодой жены в своей жизни. «Веста» — богиня домашнего очага у древних римлян.

Лето пятьдесят второго, оно пестрым колесом вращалось вокруг «Весты». Ее готовили в путь. Как живой, разворачивается в руках жесткий стальной тросик, чей коренной конец заделан огоном — т. е. кольцом. Такие тросики предназначены для укрепления рангоута. С боков рангоут поддерживают бакштаги и ванты, а спереди — штаги. Для подъема реев служат фалы, для разворачивания их в горизонтальной плоскости — брасы. Привальный ветер жмет судно к берегу. Юрий Иванович, выволакивая из корыта замоченную спецовку деда, тяжелющую, будто из размягченного железа, и затем шоркая ее, норовя больше захватить в кулачок жирной и скользкой ткани, распевал:

— Кнехты, швартовые клюзы, вьюшки, кранцы!

Слова обещали, тайна была в них.

С заалевшими от натуги лицами, притискиваясь друг к другу плечами, они вставляли в гнездо шестиметровую мачту. Из-под тополей на берегу, там стояла черемискинская больничка, накатывала металлическая, массивная звучность. Оркестр играл для своего руководителя, дяди Бутуна-Тихомирова, лежавшего на излечении у Федора Григорьевича. Бухал геликон, кларнет, выпевая, обещал и звал, отчего у Юрия Ивановича наворачивались слезы. Не слепящие, а делавшие глаза чище, и радостно было глядеть на медовое дерево рангоута, а перо весла оказывалось расписанным, как лист, тончайшими ниточками.

Приваливали к плотику на черемискинском берегу, шли к Федору Григорьевичу домой. Окна у него без переплетов, гладкое стекло, у него одного такое. Тысячи книг, на полках китовый ус, морские звезды, морские ежи, в их сушеных оболочках перекатывается что-то со стуком. В который раз вываливались на стол карты — исторические, географические, морские навигационные, карты рек. Федор Григорьевич уходил в больничку, отпрашиваясь у Лохматого, — доктор считался на «Весте» матросом и называл себя «загребной». Сидели до потемок у него на крыльце, говорили о Москве, Лохматый читал стихи, что-то жизнелюбивое, ясное и мудрое, Юрий Иванович мог расплакаться, сквозь слезы глядел на друзей, на Калерию Петровну, сидевшую возле Лохматого, на него. Запомнилось — так вот, в слезах восторга; понял на крыльце у Федора Григорьевича, что у Лохматого в Москве были хорошие учителя. Может быть, с того вечера на крыльце с Лохматым связалась надежда узнать людей, говорящих полновесным свободным словом. В то время у Юрия Ивановича были часты слезы, он про себя думал, что в нем какая-то болезнь, или что он с дуринкой, или немочный какой. При звуке голоса Калерии Петровны у него мягчели губы и глаза наполнялись обильной влагой. Калерия Петровна была влюблена в Лохматого и всех вокруг волновала своим голосом: внезапные толчки, замирание, его гортанность, переходящая в клекот. Или шепот, в котором слышно что-то неугасимое, женское. Завораживали, а случалось, вызывали слезы восторга, голоса московских дикторов. По возвращении домой Юрий Иванович садился под картонной тарелкой репродуктора, слушал. Его глухой дед беспокойно глядел с кровати, спрашивал, чего передают. Юрий Иванович отмахивался: все старое, спи!.. В смысл он не вникал, он слушал голос, как музыку, говорила Москва. Все: гафели, стихи Лохматого, рассказы Федора Григорьевича о жизни в Москве, сны о «Весте» под парусами, Красная площадь, пролетающие через Уваровск поезда — все соединялось в слово Москва, пугающее и властное, как зов.

Юрий Иванович влюбился в Калерию Петровну тем же летом, в июле; был затеян поход, день и другой толкались баграми, растаскивали лежавшие в воде деревья, пробивались в верховья Сейвы, там в начале века ходили драги и остались разрезы, глубокие проточные озера в сыпучих глинисто-песчаных берегах. Лохматый должен был догнать «Весту» на разрезах, туда ходили лесовозы. Ночей не спали, гладь разреза отражала, как зеркало, сполохи отдаленных молний. То были хлебозоры, зарницы, сопутствующие цвету хлебов. Весело и тревожно; ночная свежесть вбирала в себя запахи хвои, лесной прели, воды, от душисто-едкой, даже колючей смеси пощипывало в горле и познабливало.

Вдруг подхватились, оставили «Весту» на Калерию Петровну, бросились через лес, в деревню. Там лаяли собаки, гремел, скакал на столбах колодезный ворот, у клуба пели, двигались, гармошка пиликала. За клубом под деревьями качели, взлетал с ветром шумный ком девчонок, крики: «Хватит раскачивать, голова кружится!» Какая-то выпустила из колен подол, вспорхнул ситец — визг!

Уваровские ребята — смелы были: команда! — выскочили под самые качели. Налетала доска с девчонками, Юрий Иванович был подхвачен сильным Леней, брошен вслед пролетающей доске. Вцепился в веревку, его мотнуло вверх. Удар в бок, то налетел рукой кто-то прыгнувший следом. Доска завиляла, визг — и Юрия Ивановича сбросило на спины сбитых с качелей девчонок.

Он откатился, вскочил, и тут ударили под ребра, крепко. Он оглянулся, уж дрались вокруг. Напавшие кричали: «Сади городским!»

Девчонки побежали, рассыпались. Уваровские и местные, сшибаясь, очутились за селом. Местные отстали, уваровские, хрипло дыша, спустились по берегу разреза.

— Следы! — закричали впереди.

— Девки от нас бегут! Эта чур моя!

Побежали! Отошел прибрежный лес, обнажился песчаный берег. Под ногами Юрий Иванович увидел четкие следы босоножек.

След выходил на траву, пробивал краснотал.

Вот она сбросила босоножки, пошла босиком. Юрий Иванович, споткнувшись, упал лицом в след ее маленькой ноги. Сквозь холод песка, сквозь запахи лиственного тлена проникал запах розового мыла и краснотала.

Ребята впереди зажгли пучки прутьев, Юрий Иванович видел движение огней, они потеряли след в травянистой ложбине. Юрий Иванович свернул, обходя огни и крылатые тени, и скоро вышел на ее след: почувствовал его. Развернулась на небе неслышная зарница, пронизанная красными искрами. Умолкли лягушки и коростель на луговине за кустами; в этом кратком оцепенении мира Юрий Иванович услышал стук своего сердца. Сонное попискивание стрижат над головой, в норах берега, и далекий женский голос — пела, звала ли? — чудилось ему.

Он вышел на широкий песчаный язык, увидел ее, Калерию Петровну, и отступил под дерево. Она кружилась, замирала над водой, любуясь своим большеглазым скуластым лицом, высокой шеей. Взмахивала плавно руками, вытягивалась, парила над водой. Ударила рукой по воде, отбежала, теперь ее движения стали смиренны и просительны. Встала на колени перед брошенными на песок босоножками, протягивала руки, просила. Вскочила в гневе, оскорбленная, бросилась прочь — и дернулась, будто ее удерживала привязь. Стояла, с напряженной спиной, чуть повернув голову, слушала: молили, клялись любить ее одну. Она смилостивилась, повернула к своим босоножкам, но вновь ее вспугнули — словом?.. Жестом? Она беспомощно закружила, как на привязи, бессильная что-либо сделать с собой, зависимая.

Позади легкие огни, догоняли ребята. Юрий Иванович в боязни, что увидят Калерию Петровну, вышел из тени. Она не смутилась, поманила: подходи. Когда же долетели голоса ребят, она благодарно подхватила его своей горячей рукой и быстро повела прочь.

Их плечи коснулись, Калерия Петровна медлила оторваться, они были заворожены их слаженным шагом. Взволнованная их быстрым, ритмичным движением — касаниями, Калерия Петровна пошла в танце, поводя плечами и придерживая руками приподнятую перед собой юбку. Юрий Иванович радостно принял игру.

Выскочили на твердь заматеревшего песка, понеслись вприпрыжку. Летел вырванный носками песок. Не замедляя шага, Калерия Петровна переместилась лицом к нему, положила ему руки на плечи. Он соединил руки у нее на талии. Они завертелись на месте.

— Еще! Еще! Еще! — твердила она.

В небе налилась голубая ягода, лопнула и растеклась. Лицо Калерии Петровны с черными глазницами, черные кучи кустов, под ногами провал разреза.

— Ой, выведи меня! Выведи из кружения, я пьяна! — говорила она.

Удерживая друг друга, они сошлись глазами в глаза. Смешалось их частое горячее дыхание.

— Кто?.. — выговорил Юрий Иванович. — Кто первый спляшется?

Отскочив, он остался стоять на одной ноге. Носком второй сильно ударил о песок и затем сделал каблуком «ковырялочку», так яростно, что вырванный песок хлестнул ее по юбке.

— Кто первый спляшется? — легко подхватила она. Подбоченилась и ударила о землю всей подошвой присогнутой ноги.

Вновь, радуясь своей легкости и слаженности, они поскакали, держась лицом друг к другу. Вновь завертелись на месте — она, придерживая руками юбку, у Юрия Ивановича одна рука вбок, другая на затылке.

— Еще! Еще! — твердила она.

Юрия Ивановича кинуло на песок, шла кругом земля. Над ним кружилась Калерия Петровна, завораживающе раскачивалась ее юбка. Подбрасывала и опускала сложенные на груди руки — «ляльку» играла.

Не дождались они Лохматого на разрезах, Юрий Иванович, влюбленный в учительницу с ночи под зарницами, налетевшими из-за лесов, чтобы ему открылась ее красота и ее слабость, глядел с тайной нежностью и жалостливостью, как запнется она вдруг на слове, вскочит и просит пристать — послышалась бегущая за деревьями машина. Выскочит на берег, глаза шалые, а вернется, глядит, как девчонка. У костра ей делать ничего не давали, сыпалось у нее из рук.

Осенью ее отца парализовало, положили в больничку к Федору Григорьевичу; Лохматый стал жить у нее в открытую — в железнодорожном поселке, в одном из домов довоенной постройки, называемых итээровскими, приземистыми, из тесаного песчаника. Летом крыльцо с каменными ступенями оплетено вьюном, под окнами цветники. В итээровских домах жило деповское начальство, машинисты, передовики, директора и некоторые учителя железнодорожных школ. Внимание парнишки из итээровского дома к уваровской девочке означало приближение к жизненному успеху, ее простодушная бабка могла поощрять ухаживание парнишки словами «итээровской барыней будешь».

Директор школы и инспектор районо вызывали Калерию Петровну и предлагали прекратить сожительство, на переменах ребятня ухмылялась вслед красавице. Юрий Иванович искал на ее лице следы ночной тайной жизни, изводил себя мыслями о своей порочности; непрестанно думал о ней и о Лохматом. Однажды Леня Муругов нарочно уронил ручку — а сидели они с Леней на первой парте — полез под стол. Юрий Иванович полез за ним, увидел в страшной близости круглые необычайной красоты колени Калерии Петровны и тут, обезумев, ударил Леню, так что дружок с воем выкатился и лег в проходе между партами.

День начинался с радостной мысли о Калерии Петровне. Безотчетно собирался, проходил в кухонку. Дед ставил на стол забеленный чай, хлеб, холодную картошку и бутылку с постным маслом. Ели, задавали корму своей единственной козлушке, выходили на улицу.

Улица пустынна, темна, ни огня, чиста после ночной метели. Дух молодого снега знобил ноздри, при каждом слове легонько опалял гортань; холод прогонял дремоту. Когда они поворачивали за каменное зданьице начальной школы, за спиной хлопнули ворота — кто-то отправлялся следом. Скоро их на улице шестеро — двое идут впереди, двое догоняют; на той стороне улицы свет вспыхнувшего окна пересекла фигура. Скоро улица оживлена скрипом снега под ногами, голосами подгоняемых стужей людей. Рабочие перекликаются.

— Доброго здоровья, дядя Степан, приемник-то купил?

— Вчера в лес ездил, жердь для антенны вырубил. Рябины привез, сладкая…

— Сладкая, косым глаза вправлять… Это кто с нами, Юрий?

— Юрий, здорово!.. Работничек подрос!

— Работничек — из чашки ложкой, — отвечал Юрий Иванович.

Его по-свойски хлопали по плечу:

— Такой нос про праздник рос, а ты его в будни носишь.

— Г-гы, — отвечал он сконфуженно.

Тогда, в детстве, Юрий Иванович дивился: что объединяет в одном потоке известных на улице матерщинников и выпивох, самых бросовых хозяев, способных зимой пустить на дрова забор, и уважаемых, работящих людей?.. Какая сила гонит их к деповской, к заводской проходной?

Его ум искал какую-то пружину в этом механизме утренней общности. Возвращался с работы дед. Внук тянул за рукав спецовки, тот кряхтел, поворачивался — освобождался от тесной одежды. Умытый, сидел в нательной рубахе на диване, благодушный, медлительный, полный сознания своей значимости.

— Дедушка, что вы в депо-то делаете? — спрашивал Юрий Иванович.

— Работаем, милый сын, — отвечал дед.

Постукивая просевшими досками тротуара, выходили на дорогу, по старинке называемую трактом. Здесь разделялись — заводские уходили по тракту в глубь Уваровска, там уж прогудело, просипело, — лучше сказать, такой хриплый и шипящий голос был у заводского гудка, его слышали за прудом в Черемисках. Деповские сворачивали влево по тракту. Оставляли сбоку «гору», черный от сосен холм кладбища. Далее тракт шел по заполькам. Впереди живо поигрывали огни станционного поселка.

Там после подключения к магистрали новой ветки, после расширения локомотивного депо поставили мужскую и женскую школы. Они стояли в утоптанном вольном дворе. Ограда из прутьев, заостренных под кузнечным молотом. На уроках школьники слышали паровозные свистки, лязгающие удары автосцепки. За зданием железнодорожной амбулатории вспухал клуб паровозного дыма, ветром его протягивало через кроны деревьев. Тогдашний Уваровск был беден: ремонтный заводишко, элеватор, мелькомбинат, артель инвалидов, артель «Красная швея». Между тем железной дороге было под силу опекать две свои школы. Учились в тесноте, в две и в три смены, но в тепле. Вовремя завезен уголь, из окон не дуло, парты выкрашены. Директоров железнодорожных школ районное начальство звало по имени-отчеству, учителя держались десятилетиями, они жили в казенных квартирах, им завозили дрова, уголь, картошку и капусту из подсобного хозяйства, они получали годовые железнодорожные билеты во все концы Союза.

С тропинки, огибающей деповский забор, Юрий Иванович всякий раз взглядывал на школы, черные, тяжелые, лежащие в снегу, будто баржи. Они тихи, освещены лишь вестибюли, там пусты крючки раздевалок и белеют жестяные, для питья, бачки, с воронками, откуда змейкой высовываются бронзовые трубочки.

Сразу за проходной оказывались под стеной депо. Юрий Иванович, перескакивая через рельсы, догонял рослого деда. На верху стены шипел, сочился кипяток из неведомо зачем выведенной трубки. Следом за пыхтящим паровозом входили в огромные ворота, из дымных глубин депо дуло в лица. Проходили цех подъемочного ремонта, котельный, здесь дед начинал мальчиком в клепальщиках и стал глохнуть, шли затем вдоль пролетов, дорога у деда была своя, он не слышал ни накатывающего мостового крана, ни окриков: «Берегись!»

В углу заготовительного цеха две двери, за которыми обрывается пол, выложенный торцевой плашкой, дальше идет земляной пол. Левая дверь ведет в литейку, правая — в кузницу. Дед доставал из шкафчика фартук; раньше, бывало, Юрий Иванович также надевал фартук и помогал разжигать горн; тогда же, зимой с пятьдесят второго на пятьдесят третий, он норовил спрятаться и тихонько сидеть одному, выдумывая бесконечные случаи про себя и Калерию Петровну: она шла через пруд к отцу в больничку, проваливалась в заметенную прорубь, а Юрий Иванович ее вытаскивал; или они встречаются в Москве на улице, он инженер, на нем шевиотовый китель, как у начальника депо, и т. д. Сбегав за нарядом для деда, если наряд не выдали с вечера, Юрий Иванович уходил в литейку. Там в заливочном отделении тепло, печи уже включены, бывало, первая смена даст пару теплых картофелин и стакан молока, заливщикам полагалось, у них баббит и прочие вредные сплавы. Юрий Иванович прятался за шкаф, запахивал пальтушку и грезил.

Но вот пора в школу. Выбегал в холод, в ветер. Тропинка к дырке в заборе. За забором огоньки стрелок, лязг сцепляемых вагонов. За путями школа, весело горят окна, в классах горячи обтянутые железом бока печей. После звонка, как учительская пустеет, Калерия Петровна перед зеркалом чуть смазывает брови календулой, расчесывает и затем движением расчески сверху вниз сгоняет в линию. Ласково подушечкой пальца трогает сборки крепдешиновой кофточки. Улыбается себе в зеркале. Или не видит она себя, а ее улыбка Лохматому, оставленному за завтраком в кухне итээровского дома? Он стоит перед окном, глядит, как за входные стрелки втягивается хвост скорого поезда. Через два дня — поезд в Москве на Казанском вокзале, где из-под азиатских черт выпирает дворец допетровской эпохи. Отец Лохматого, архитектор, был одним из безвестных помощников Щусева при достройке вокзала.

В ту запредельную зиму Юрий Иванович жил счастьем думать о Калерии Петровне и видеть ее, еще был стыд за свое чувство и страх: а как догадаются? Ничего другого не осталось в памяти от осенних, от первого зимнего месяца, а ведь выходило: прощались с дедом. Дед по возвращении из депо бессильно сидел, изредка делая у лица движение, будто снимал паутину с лица, и говорил: «Что я расселся, делать надо что-то». Он исхудал, заваривал себе травы в чайничке. Обходя дома учеников, Калерия Петровна побывала у них, похвалила занавески, простроченные мамой, расспрашивала про машинное вышивание и про заработок швей-надомниц. Юрий Иванович показывал «кормилицу» — швейную машину «Зингер» с приспособлениями, иглы с ушками в середине для нити. Построчил маленько, показывая, как отбельная нить выводит рисунок на ткани. Дед ходил подогревал чайник, подсовывал гостье конфеты-подушечки, рассказывал, как управляются с внуком по хозяйству: в воскресенье ездили полоскать белье на пруд, у них уплыла сбитая с плотика решетка. Калерия Петровна с улыбкой послушала о подробностях их быта и стала уговаривать деда лечь в больницу к Федору Григорьевичу. Знала от доктора, позже понял Юрий Иванович, о болезни деда, черемискинский доктор подрабатывал в депо, его звали проводить медицинские осмотры рабочих. Договорено с Федором Григорьевичем, доктор кладет деда к себе в больничку. Дед смирился, он робел перед учительницей, он побаивался и Федора Григорьевича, его начальственного голоса, его заголенных рук, вертевших деда на осмотрах. Да и слава у Федора Григорьевича была как человека сердитого нрава, такому не перечат, а он никого не боится, в Уваровске бытовало множество изустных рассказов о нем, — выгнал из кабинета крупного районного начальника, посмевшего войти на прием без очереди; не положил к себе в больничку жену председателя облисполкома, которую привез муж на персональной легковушке и т. д., все вымыслы, сейчас понимает Юрий Иванович.

Тогда бы Юрию Ивановичу очнуться, днями бы сидеть возле деда, служить ему, хоть в малом отдариться, а он жил рассеянно, отстраненно, не слыша уханья тетки и ее мужа-инвалида: у тетки не говорили, а ухали, — равнодушный к ее хищной, как щурята, ребятне, что выхватывали у него куски изо рта. Жил в ожидании Калерии Петровны.

4

Помнит из той последней с дедом зимы приход в свой дом; дед, как Юрий Иванович проведывал его в больничке, велел протопить избу и вывезти снег со двора. В нагретой избе залетала бабочка; Юрий Иванович отыскал ее, затаившуюся на стене, коснулся пальцем. Она кротко терпела его прикосновение. Бедное существо, отпущенную жизнь она проживала не в огородах, где на утыканных палками грядах свивались плети гороха, усаженные, как мотыльками, мягонькими цветками, не в заросшем логу, — дожди загнали ее в щелястые сени, оттуда в дом и не выпускали. Такое лето: из налитой с верхом уличной канавы торчали верхушки крапивы; дома, тесовые воротные полотнища, заборы — все было темное, намокшее. Не переживет бабочка зимы в студеном доме, надо бы ее взять за пазуху, унести. Но — потом, потом! Сейчас с крыльца ахнуть в сугроб, пробиться к дровянику, отгрести валенком снег, чтобы отошла прижатая дверь, протиснуться в пустое, пахнущее сухой пылью нутро дровяника, ушарить в углу гладкие, как кость, и холодные черенки и выбрать лопату, выструганную из цельного куска. Вырубить, вытоптать в сугробе перед дверью ямищу, распахнуть настежь двери дровяника. В глубине его между ветхой телегой и поленницей белеют полозья перевернутого короба, этакого ящика в форме вагонетки. Выволочить короб на свет, глядя, чтоб не соскользнул с поленницы завернутый в бумагу гроб, гроб дедушка приготовил для себя. Нагрузить, впрячься в лямки. У ворот передохнуть, вытереть лоб изнанкой шапки, горячей от пота. Разгрести снег, отворить ворота и тяжелую подворотню вынуть из пазов и прислонить к забору. За воротами на четвертой попытке перевернуть тяжелющий короб, постучать лопастью лопаты по его залатанному днищу — короб поди ровесник деда!

А потом, как победно оглядывая выметенный двор: черны шнуры ромашки между каменными плитами! — не вспомнил о бабочке. Не вспомнил про нее, как запирал дом. Пора было бежать в школу, на географический кружок, к Калерии Петровне.

Для него тогда и дорога-то в черемискинскую больницу была радостна: ходили с ней, с Калерией Петровной. Юрий Иванович, то есть тот мальчик тринадцати лет, с некрасивым длинным лицом, в линялой лыжной курточке и брюках, наставленных в поясе и понизу штанин, дожидался ее в закутке за школьной раздевалкой. Далекое движение двери учительской в другом конце здания — дыхание перехватывало. Приближался стук каблуков, шла Калерия Петровна, у нее одной постукивали каблуки по полу, намазанному чем-то черным и густо-липким, размягчающим дерево. Подойдя, она присаживалась на лавку и меняла туфли на аккуратные чесанки. Он глядел с восторгом, как она сдергивает туфлю, небрежно прихватывая за задник, и затем держит стопу на весу, умилительно, по-девчоночьи шевелит, дает отдохнуть. По-девчоночьи легко она вдевала руки в рукава, так что драп свободного пальто, вспорхнув и разлетевшись, охватывал ее всю — и лицо Юрия Ивановича омывал душистый ветер, в котором смешались запахи надушенной блузки, туго заколотых волос, табачного дыма учительской и чего-то такого, чему он тогда не знал названия.

Выходили на воздух, пружинил под ногами деревянный настил тротуара. Обходили куб депо, здесь на настиле было толсто натоптано рабочей сменой, тащившей грязь из цехов. В задымленной, с подтеками коробке депо стучало и взвизгивало и горячо, шумно дышало, вдруг сверху со стены плюнет кипятком и едко запахнет. Калерия Петровна по-девчоночьи взвизгнет и припустит. Пробегающий вдоль стены паровоз выпустит пар, они оказывались вдвоем на дне мутно-белой реки. Весело и страшно!

За линией сворачивали в крайнюю черемискинскую улицу.

На берегу пруда под тополями — больничка, низ каменный, второй этаж деревянный. Строил зданьице лавочник в канун революции, торговали в лавке до конца нэпа.

В прихожей блестит яичный пол, запах чистого дерева; навалившись на обтянутым железом бок печки, сидит больничный кучер, вошедшие, раздеваясь, переглядывались: как он не спечется! Выходил фельдшер Кокуркин, важный, подражавший доктору Федору Григорьевичу, носил галстук, такую же бородку и усы, и так же высоко сидела у него на голове белая накрахмаленная шапочка. Фельдшер был убежден в своем внешнем сходстве с доктором. Оглядывал их, будто решал, допустить ли их до Федора Григорьевича — порядок ли в одежде, лица почтительны ли.

Присмиревшие, уравненные своей зависимостью от Федора Григорьевича, они заглядывали в его кабинетик, обычно он пустовал, и расставались.

Доктор, красивый, в свежайшем халате и шапочке, встречал ласково, подсаживался следом за Юрием Ивановичем на койку к деду, разговаривал. Юрий Иванович поглядывал на него, благодарность смешивалась с недоверием; осенью, года три назад, они с мамой шли на станцию с тяжелыми котомками с картошкой, их обогнала пролетка, ехал черемискинский доктор Федор Григорьевич, одинокий, черный, как птица. Шины гремят по булыжнику просевшего царского тракта. Мальчик недоумевал, что же доктор не скажет конюху, не посадит их с мамой, ведь знает их, весной мать водила его в Черемиски, замучили ознобыши, болезнь ослабленных детей и стариков, в тепле зудилось, и болела вспухшая уплотненная синюшно-багровая кожа на ушах и на кистях, мазь из гораптеки не помогала. Доктор тогда попросил обождать, вышел и посадил в пролетку с собой и отвез, ему по пути выходило, в другой конец Уваровска к тетке травнице по имени Анна, она парила Юрия Ивановича в бане — помахивала веничком, шептала, и ознобыши прошли. Годы вспоминал Юрий Иванович утро на тракте — что же, только в своей больничке доктор добрый? Сейчас, уже за сорок, Юрий Иванович думает: не видел их тогда черемискинский доктор, сидел усталый человек, глядел себе в ноги.

После ухода Федора Григорьевича дед ловил руку мальчика, вталкивал комочек: сахарок в бумажке. Глядел виновато. Винился перед внуком, казнил себя: умирает, оставляет парнишку без ремесла в руках, без защиты. Винился перед дочерью, чья жизнь с милым слесаренком Ваней Пановым была недолговечней радуги в ветреный день, и теперь возле чужого мужика не слаще, выходит с рыбаками проверять невода, тянет полотно сети своими тонкими, слабыми для такой работы руками, будто вытягивает за ботву огромный, глубоко под водой растущий клубень; затем сидит без сил на песке и глядит, как волны катают свернутый в трубку невод, трут, смывают ил и рыбью чешую.

Юрий Иванович начинал прощаться; гуще становился снег за окном, в больничке темнело. Мужик, сосед деда, глядел в окно, там в пелене исчезали шапки кладбищенских сосен. Дед поворачивался на кровати, тянулся лицом за уходящим внуком.

Он шел в другую мужскую палату за Калерией Петровной. Здоровался за руку с ее отцом, бывшим до болезни лесничим. Рассказывали, он любил, чтобы за ним на охоте носили ружье, поносишь, так проси леса хоть на две избы. Лесничий первым подхватывал его руку, благодарил за посещение, довольный случаем уязвить соседа, кассира черемискинского совхоза, бобыля, к которому не ходили и который дразнил лесничего, видом барина, шуточками вроде «крупных нет, а мелкие по рубашке ползают». Лесничий был человеком без содержания, как позже понял Юрий Иванович; в больничке наедине с собой лесничий скучал и поминутно занимался своими усами, вздувая их или трогая пальцем, это бессмысленное движение успокаивало его, так успокаивается женщина, коснувшись руками головы, пусть жест ничегошеньки не меняет в прическе. На его тумбочке, застеленной крахмальной салфеткой, лежали яблоки, лежала книга, тяжелая, как шкатулка, и открывал ее мальчик, как шкатулку, отводя тяжелую обложку с выдавленным медальоном. Распахивался яркий фронтиспис, красавица в малиновом бархатном платье, сама как большой цветок. Движение рукой — новая иллюстрация под матовым листом папиросной бумаги. Юрий Иванович легонько дунет на лист, он затрепещет, зазвенит, и обнажится край летнего луга. Тут же на тумбочке Юрий Иванович впервые увидел подстаканник. Стакан с хорошим, винно-красного цвета чаем горел вставленный как в фонарь в серебряную резную посудинку на ножках-шариках.

Так прожил он до середины зимы, с утра с радостным трепетом ожидая, как пойдут они с Калерией Петровной берегом пруда, правя на черневшие в снегах тополя, посаженные в тридцатых годах Федором Григорьевичем, как заговорят с рыбаком, снимут варежки и потрогают красный лоскуток задубевшего на морозе окунька. Для девушки также радостны были эти полчаса в отдалении от всего, что содержало тяготы ее жизни: впереди больничка, позади душная школа с ее учительской, с начетчиком-директором, и дом с заботами, ведь они в ту зиму жили семейно с Лохматым. Юрий Иванович был счастлив и верил в дедово выздоровление. Полнота первого чувства делала его слепым. И во снах он видел улыбку Калерии Петровны, колечки легких волос на шее.

Дважды в неделю он видел ее вечерами, ходил к ней на занятия географического кружка. Калерия Петровна собирала карты много лет. На занятия кружка она приносила репродукции старинных карт, ярких, как картинки. Зарубежные карты России петровской поры, старые итальянские портоланы, старые русские карты, где Каспийское море находится у верхней кромки, а Ледовитый океан внизу; репродукции частей годуновского чертежа, чертежа царевича Федора; приносила и ею самой перенесенные на листы ватмана старинные арабские карты, они напоминали чертежи, заполненные геометрическими фигурами. Душный класс, ранний зимний вечер, голову горячат загадочные названия Согдиана, Маргиана, Бухарея, Китайская земля и Хвалынское море, землеописания с подробностями «сказок», отписок, доездов служилых людей, ездивших в непроходимые места или «в Казачьи орды ловить кучумовых внучат», — все это в куче, разом.

Вдруг Додик Коган, сын зубного врача из горполиклиники, доставал скрипку из оббитого футляра. Играл он всякое, ходившее тогда у них, полублатное вроде «Жареные гвоздики и шурум-бурум», и одессщину вроде «Как на Дерибасовской, угол Ришельевской», и неизменно любимую в кружке «В Кейптаунском порту с пробоиной в борту „Жаннета“ поправляла такелаж», и напетую Лохматым — он, бывало, заходил за Калерией Петровной — «На острове Таити жил негр Тики-Мити с женою Мекеке». Скользил смычок, деревянный ящичек с четырьмя струнами пел про дальние края, в эти мгновенья все любили друг друга, чувствовали свое родство, соединялись под всхлипы скрипки в парении над пространствами своего будущего. В парении, сквозь девичье лицо небесной красоты, как сквозь рассеянное облако, наплывает чужой материк с его неясными очертаниями; от названий городов: Венеция, Самарканд, Одесса — щемит сердце, и хочется плакать, карты с извивами границ, с пружинами хребтов зовут, обещают так же, как обещают впервые увиденный в руках инженера-путейца серебряный подстаканник с надписью: «Папѣ — Таличка 25 мая 1915 г.» Так же, как обещает спиннинг, впервые увиденное орудие с лакированным удилищем, туго примотанными колечками и хромированной катушкой, затем с трепетом принятое из рук отпускника, служащего нашего посольства в Токио, — обещают не обладание, а новое знание о мире: кто она, Таличка? Что с ней? И прорыв в будущее — жизнь обещает тебе Токио, такое немыслимо далекое, что его вроде и нету. Как они любили Додика, тогда у него были прозвища До или же Задрыга. Присев на парте, он остреньким подбородком прижимал к плечу скрипку. Лицо отрешенное, он не видит, и лишь когда щипком извлечет озорной звук и взвизгнут струны под смычком и кто-нибудь вскочит в восторге, дрогнут его нежные девичьи ресницы. Он любил всех их за эти мгновения. Равнодушный к географическим картам, Додик прибегал вечерами в школу, срываясь с уроков скрипки, терпя от отца, которому не под силу было платить за частные уроки: он кормил пятерых своей бор-машинкой, и терпя от гневливого старикашки, единственного в Уваровске учителя по скрипке, больно тыкавшего Додика кулачком.

События середины зимы вовсе отодвинули Юрия Ивановича от всего того, что составляет жизнь подростка, от деда. Бывая у него, он рассеянно кивал, кивал; дед торопился говорить с ним, а он ловил из-за стенки голос Калерии Петровны и всякий раз угадывал приближение ее ухода. У него развилось звериное чутье, он чувствовал ее приближение затылком, сквозь стены.

А события середины зимы были таковы: увольнение Калерии Петровны из школы, приезд ее сестры Веры Петровны, быстрое и жадное сближение Веры Петровны и Лохматого, их бессильное старание скрыть происходящее, шальные глаза и бледные руки, и затем вконец сокрушившее Калерию Петровну бегство Лохматого в Москву вслед за ее сестрой. Все это произошло за неделю с лишним; в понедельник Калерию Петровну вызвал директор школы, сидевшая в его сумрачном кабинетике инспектор районо вынула из портфеля рукописную карту архипелага Табра. Десятка полтора островов с испанскими названиями, картинные изображения селений, гор, лесов, портов. По акварели штрихи тушью.

— Карта была заперта в моем шкафу в учительской, — сказала Калерия Петровна. — Каким образом она попала к вам в руки?

— Как раз этот вопрос я хотела задать вам, — ответила инспектор с заметным ехидством. — Где вы взяли карту?

Калерия Петровна не могла сказать, что карту нарисовал Лохматый, ведь в нем причина. Директор отступил бы, если б инспектор заговорила о моральном разложении преподавателя географии.

— О происхождении карты сказано в описании… — Калерия Петровна указала в нижнюю часть карты. Там на океанских волнах лежал полуразвернутый лист, свесив на шнурке золотую печать. Текст на листе начинался с описания новооткрытого архипелага анонимным автором XVI века (был выпущен с корабля голубь, не вернулся и т. д.), сообщалось об извержении вулканов, вынудившем испанцев покинуть архипелаг и о капитане XVIII века по имени Мигель Молинос, скупившем все карты архипелага Табра и портоланы — морские навигационные карты, чтобы другие не нашли путь к архипелагу, и отплывшем затем на архипелаг.

— Обучаете наших детей по картам колонизаторов, — заключила инспектор. — Сигнализирует родительский актив. Не тому учите. Говорить нам больше не о чем, я так считаю.

Родительский актив, поняла Калерия Петровна, это Тихомиров, руководитель духового оркестра. Его племянник, потянувшись за командой «Весты», стал ходить в географический кружок и был высмеян: путал континент с контингентом, реку Тигр называл рекой Лев, — высмеян с безоглядной жестокостью отрочества.

Директор школы не пытался защищать Калерию Петровну. За позицией районо просвечивали ее связь с Лохматым на виду у города и один прошлогодний случай. Леня Муругов, член географического кружка и ученик 7 Б класса, а именно там Калерия Петровна была классной руководительницей, от избытка радости свистнул на торжественной линейке. Тогда директор ходил к ушному и брал бюллетень, районо затаилось и теперь, дождавшись случая, убирало Калерию Петровну за грубую ошибку.

В тот же день по пути в больничку Юрий Иванович узнал о разговоре в кабинете директора школы и об авторстве Лохматого; Табра, оказалось, это перевернутое Арбат, такое место в Москве.

Юрий Иванович с Гришей и с Леней пришли в кабинетик к директору школы с заявлением, что карту архипелага изготовили они сообща, что называется, купили Калерию Петровну. Директор, не подымая глаз — должно быть, при взгляде на свистуна Муругова у него к глазам приливала черная вода, ответил, что он не верит их россказням. Юрий Иванович настаивал, выталкивая слова пересохшим ртом. В таком случае ребятам будет предложено, сказал директор, по первому требованию повторить карту архипелага.

Друзья тут же с большой перемены, не отпрашиваясь, убрались в город. Вошли через служебный вход в Зимний кинотеатр, темный, гулкий, как пустой сеновал, в те времена в будни сеансы были только вечерами. Ошеломленные его дневной доступностью, ребята выбрались на свет открытой двери. В комнатке на фанерном щите стоял Лохматый, из-под его валенка виднелся воротник эсэсовского мундира, а дальше на поверхности щита лежал глаз, будто камень. Поразили огромные валенки Лохматого, купленные по списании у деповского работяги: мятые, испятнанные голенища, черные, пропитанные деповской грязью подошвы. Круглые следы, настолько валенки были бесформенны, как шашки, темнели на поле щита, расчерченном на клетки. Лохматый отказал им: назвались авторами карты архипелага — делайте карту сами. Из-за банок на подоконнике тянуло свирепым зимним холодом, ребята в своих пальтишках жались к противоположной, фанерной стене. Холод смешивался с сладковато-тошнотворными запахами красок.

Уступив, на обрывке оберточной бумаги Лохматый испанскими буквами написал названия арбатских переулков: Серебряный, Спасо-Песковский, Плотников. Время от времени запускал пятерню в свои кущи. Его мясистый нос толчками гнал пар. Лохматый вспоминал, названия каких арбатских переулков он переделал в названия островов. Затем одни на своих картах повесят латинские слова над островами архипелага, другие обрамят словами изгибы береговой линии, изображенной с преувеличенными подробностями. Да, у ребят окажется три карты — не умевший рисовать Леня позвал на помощь Васю Сизова — и каждая карта напоминала плохо выкрашенный забор. Ребята не сойдутся в подробностях и даже в количестве островов. Можно было позволить корявое исполнение, заранее было определено, что ребята покажут директору как бы черновики карты архипелага, вынутой неведомым образом из шкафа Калерии Петровны, — но разночтений-то позволить нельзя. Вздорными они выказали себя, глупыми, каждый упрямо мазюкал свое. Юрий Иванович до полуночи проводил у Сизовых, у них детям все позволялось, намял, истер колени, ползая по полу вокруг листа.

Не потребовали их с черновиками карт — автором карты архипелага объявил себя Федор Григорьевич. Сделали вид, что поверили. Участник революции, в музее висят его мандаты, написанные через ять, с фитой, в двадцатые — тридцатые годы — работник Комиссариата здравоохранения, первым применил скальпель в Уваровском районе. Знали о его коллекции карт. Вышло для всех удобное заявление, приказ об увольнении Калерии Петровны «за несоответствие» отменили. Она выслушала директора равнодушно. Калерия Петровна жила в полубезумье, Лохматый забыл о ней, исчез, вернулся к старикашке скрипачу, где снимал комнату, ускользала с утра Вера Петровна, затем вовсе не явилась ночевать; в подобном состоянии женщины в прошлом бежали к знахарке, после подсыпали возлюбленному в питье отсушки-присушки, а разлучнице — яд.

Калерия Петровна предчувствовала беду еще там, на перроне, когда из вагона птицей выпорхнула Вера Петровна, вызванная в помощь, ведь по увольнении Калерия Петровна лишалась казенной квартиры в итээровском доме — и куда ей тогда с больным отцом? Там, на перроне, Юрий Иванович, позванный встречать сестру Калерии Петровны, чутьем ревнивца угадал готовность Лохматого сдаться москвичке. Она подняла лицо, наслаждаясь уколами сухих искристых снежинок. Беличья шубка распахнута, под ней воздушное платьице из крепдешина. Встречавшие смотрели на блестящую гладкую ленту, свисавшую с полы ее шубки. Станционный репродуктор пел голосами Эдит и Леонида Утесовых: «Что сказать вам, москвичи, на прощанье, чем наградить мне ваше вниманье». Москвичка рассмеялась, легко и беспечно, по-девчоночьи, ей и было-то тогда двадцать один год, и пошла, не оглядываясь, постукивая каблуками своих фетровых ботиков, подбрасывая коленями полы своей душистой шубки, так что лента вспархивала. Встречавшие, заколевшие, поспешно двинулись за ней вдоль железных коробок вагонов, дышавших стужей, с очерченным куржаком оконными вкладышами. Догнав сестру, Калерия Петровна нагнулась, поймала ленту, сунула сестре в руку: застегнись! Тогда Юрий Иванович понял назначение ленты. Вера Петровна оттолкнула руку сестры: ничуть не холодно! — оглянулась на отставшего Лохматого. Может быть, вовсе он не был ошеломлен сходством сестер, а стыдился своих валенок, бесформенных, захватанных мазутными ручищами. Купленных у деповского работяги. Или неудержимо, до темени в глазах, его потянуло в Москву, в чуждую, забытую тишину концертного зала, где на освещенной сцене усаживается пианист, движением рук назад расправляя и укладывая фалды фрака. Миг сидит неподвижно, затем выбрасывает руки, так что из колец манжет далеко выдвигаются кисти, сухие, как птичьи лапы.

Юрий Иванович увидит любовников в служебке Зимнего, прибежав к Лохматому за какими-то подробностями легенды карты, где сводились пояснения и условные знаки, помнится, у них с Гришей только что до драки не дошло из-за острова с пещерами, там жили чудовища Rolls-Royce, Ford, Deimler. (Лет двадцать спустя встреченный на улице Воровского Лохматый поведет Юрия Ивановича на Арбат и покажет дом, под которым во времена его детства находился подземный гараж.)

В служебке кинотеатра рокотал полуведерный чайник, выдувая из носика пышный султан. Дуло холодом из-за наваленных на подоконник банок с красками. Лохматый и Вера Петровна вяло отлепились друг от друга. В медлительности, с какой она спустилась с его колен и движением рук по бедрам поправила платьице, была хмельная одурманенность. От нее легонько пахнуло духами и теплом молодого тела, когда она обходила неподвижного Юрия Ивановича, винясь перед ним своей бесстыдной счастливой улыбкой и одновременно сговариваясь с ним.

Лохматый оставался сидеть на ящике, его поставленный на щит валенище носком упирался в черный, с белым шнуром воротник недорисованного эсэсовского мундира.

Юрий Иванович вышел из Зимнего, с нежной жалостью думая о чесаночках Калерии Петровны. Подшивать она их не отдавала, чтобы не потеряли изящества; тонкие подошвы, догадывался он, каждый раз отсыревали на мазутных, влажных мостках, огибающих депо.

Как очнется он после смерти деда и станет жить у Калерии Петровны в Итээровском доме, первым делом отнесет ее белые чесаночки сапожнику подшивать, а на подошвы изрезать отдаст еще не старые дедовы пимы, выходные, тоже белые.

Отнесет ее чесаночки на подшивку, не спрашиваясь; с угасанием деда все вокруг теряло смысл, мир истаивал; когда же Юрий Иванович очнется, все вокруг окажется на своих местах, не будет лишь восторженного чувства, влюбленности в Калерию Петровну. Он окажется привязан к ней глубже, так осиротевший сын связан с матерью пережитым — увидев ее слабость.

Такое превращение началось с подслушанного разговора в больничке; простившись с дедом, Юрий Иванович дожидался Калерию Петровну на лестнице и услышал имя-отчество деда. Знакомый хриплый голос: говорил сосед деда по палате. Помру, сказал дед соседу, в среду на будущей неделе.

— Это сколь же он себе отпустил, кузнец-то? — спросил второй голос.

Юрий Иванович перегнулся через перила и увидел струю выдохнутого дыма. Растекаясь, дым поднимался к его лицу.

— Сегодня пятница… Счас… посчитаем, — проговорил знакомый голос. Выдвинулись из-под лестницы руки-крюки. Пальцы корявые, как бы с зароговевшей кожей, темной от работы с железом. Большой палец правой руки с черным, пришибленным ногтем поддел мизинец левой, будто через силу согнул. Прижал, подержал так и взялся за безымянный. Юрий Иванович глядел оцепенело. Палец с черным ногтем отмерял дни дедовой жизни.

Спрятался за шкаф тут же на втором этаже, слышал, как спрашивала о нем Калерия Петровна, как прощалась с Федором Григорьевичем. Тихонько спустился, с фуфайкой и шапкой в руках вышел под дымное зимнее небо. Прятался за стволом тополя. Дождался Федора Григорьевича, догнал. Доктор понял, что он знает о близкой смерти деда, заговорил как с равным. Рассказал о пропавшем без вести на фронте старшем сыне; отец застал мальчика со спичками за дровяником, зажал между колен и воткнул горящую спичку ему в ладонь, говоря, что запрещает касаться розеток, брать иголки и спички. Знает он, сын до дня гибели не простил случая за дровяником, мягкий был человек, с детской памятью. Юрий Иванович тогда не слышал Федора Григорьевича, однако про детскую память запало, и он по сей день не знает, в чем состоит это свойство памяти. Доктор привел его к себе в дом. Поили чаем? Разговаривали? Обжегся щекой о железный бок голландки. Запомнилось ли потому, что колотило, заколел за тополем? Или догадался о бессилии Федора Григорьевича: деда ему не спасти?

Он ушел от доктора, добрался до старообрядческого конца Уваровска; бродил в темени. Нашел дом меховщицы Анны, к ней Федор Григорьевич лет пять назад привозил Юрия Ивановича с ознобышами, сделанная женщиной мазь и баня вылечили мальчика. Не отпирали, вышел не то мужик, не то парень, сказал «Нету», и весь разговор. Кого нету? Может, не расслышал он? И не к тем стучал Юрий Иванович? Пошел на другой конец, к своей крестной бабе Липе, тетке отцовой, тоже нету, в часовню пошла, сказали. Опять трактом через город, по заметенной дороге поднялся к черной горе, по тропинке между крестами и соснами вышел на окошки часовни. Постучал, назвался, впустил его бородатый мужик.

В часовне тихо, пусто. Выглянула из второй комнатки женщина, помаячила: приходи, дитятко. Чаевничали там несколько старух и немолодых женщин, баба Липа тут, и меховщица Анна была тут же. Печь истоплена, Юрий Иванович отогревался. Подали ему в руки стакан с чаем и картофельную шаньгу, должно, из числа нанесенных за сегодня кусочков.

— …Все умели, парень, — заговорила Анна. — Вышла замуж, в Черемиски, а они кожевенники… Вонь, с души воротит. Притерпелась, есть садишься и не жуешь… Шить научилась, тятенька иной раз скажет: энту борчатку пусть Анна сошьет. Вроде честь. А до чести ли, меня туда-сюда гоняли: Анна — затычка банна. Мой-то рано умер, а у меня семеро, все мелюзга, одна пласталась в огороде да везде. Уж этих полушубков я сшила на целу армию… Дедушка-то что? Был у него сегодня? Плохой он стал. Горюшко тебе с ним…

Юрий Иванович не ответил.

— …Я понимаю, сама этак вот хлопочу. Один сын-то у меня ненормальный, полечат в городе, вроде опять работает. Беда, девки… А сейчас вот гляжу на него, думаю, ты у меня ишшо полбеды, Семен. Другой сын, Сашка, от жены ушел, у меня теперь… Плохо живут с женой, придешь к ним, ухают, ругаются, она такая бешеная попалась. А не может от нее уйти. Как околдовала. Другую надо бы, ведь может найти супротив ее? Ночами встает, ходит, я за ним. Боюсь, сунется в петлю. Высмотрю, прибегу, свернуся под одеялом.

Анна не жаловалась, она говорила с Юрием Ивановичем как с ровней, говоря тем самым, что знает про деда правду и что все они тут, начиная с нее самой, не старой еще женщины, и кончая ветхой старушкой с обтянутым платочком, гладкой, как яичко, головкой, все они жалеют и понимают парнишку: ему открывается тяжелое не по годам знание.

— Лекарство сделайте, — попросил он Анну. — Ведь умеете. Тогда Федор Григорьевич отступился, вы вылечили.

— Что ты, дитятко… я лекарка таковская… в бане поправить с веником или попить дать чего. Куда мне супротив самого, что ты…

Сам — это она о Федоре Григорьевиче.

Баба Липа спросила, не подлить ли свеженького кипятку, и по своей привычке приговаривать досказала: вскипел кипяток копеек на пяток, и хотела было сунуть ему еще шанежку, нанесли сегодня постряпушек.

— Молились сегодня за твоего дедушку, — осторожно сказала баба Липа, потянулась и коснулась его руки. — Сегодня Албычева заказала молиться за племянника… Знаешь поди, шустрая такая, в вашем краю живет, горели они еще?.. Племянник у нее, летчик, расшибся только что не до смерти. Служит там, где киргизы живут… Которы еще изюмом в старое время торговали на ярмарках. Помолились. Заказали, милый сын, не откажешь. Эко же в войну молились за воинов по списку, чтобы без обид… Сарафанов не снимали, — она показала на дощатую перегородку, там висели кубовые сарафаны и несколько кафтанов, все пообтертые, сшитые давно.

— Вода твоему дедке поможет, — сказал единственный тут мужик. — Брать из Западенки.

— Чо говоришь, давно там воду не берут, в Западенке-то, — возразила старушка с гладкой головкой, подсела на лавку к Юрию Ивановичу. Прислонила к кирпичам ладошки, темные, как сухие листья.

Баба Липа неуверенно вспомнила:

— Ровно недавно еще, после реформы, там брали воду…

Юрий Иванович смотрел на мужика, пережидал.

— Знаю, вовсе завалили родник в Западенке, — сказал мужик, едва баба Липа умолкла. — Надо в таком случае откопать. Склепухин тогда пал на покосе… Из ночной смены да сразу за литовку… Дело после войны, мужик изробленный. Повезли, кто-то и вспомни про Западенку. Свернули, подъехали. Склепухин малость разгреб породу… силенок-то нету. Видно, вода блестит. Срезали пикан, свистульки из них еще делают, из дудок этих. Положили Склепухина, одним концом пикан вставили в рот, другим в щелку.

— Баяли, вода там целебная, — сказала соседка Юрия Ивановича. — Поранят руку, короста ли какая, обмакивают в Западенку.

— Мало ли что скажут, — буркнула Анна.

— Не умели пользоваться, — сказал твердо мужик. — Самому надо расчищать Западенку, тогда польза. То и затягивает, чтоб каждый сам расчищал. В аптеку за таблетку и то поди плати.

Юрий Иванович оделся, Анна послала мужика закрыть ставни. Через кладбище ремеслуха ходила в общежитие, бывало, в потемках лупила камнями по окнам часовни. Мужик угодливо подхватился.

— Где же дедушке докопаться самому до воды… ведь лежит, — просительно сказал Юрий Иванович в спину мужику. Тот, как отвернул последний ставень, перепоясал его кованым штырем и конец втолкнул в отверстие, легко ответил:

— Он глухой, мать далеко у тебя, ты сирота, вместе получается один человек. Что ты, что он… Копай: место знаешь?

— Вроде как в конце лога.

— Ну да, ближе к железной дороге. Над родником стоял шатер, сгнил давно, а столб стоит.

Низкий голос мужика наполнил уши шумом, смотреть на него было холодно: ворот косоворотки висит, голая грудь.

Юрий Иванович бросился вниз, по тропе. Скорее, скорее к дедушке. Вылечат его!

Остановился. Он еще спросит у мужика! Все, все тот знает, что мама в Астраханской области, что дедушка травой лечился, что глухой с юности. Бегом поднялся к часовне, постоял перед запертой дверью. Не знал, о чем еще спросить.

Начни ему говорить тогда, что мужик балаболка, работать не хочет, кусочничает, по воскресным дням в ряду нищих старушек собирает в горсть монетки, что из разговоров богомолок, в бессилии перебирающих свои и чужие горести, узнал о глухом старике и его внуке — начни ему такое говорить, криком бы оборвал.

Он добрался в свой конец, открыл дровяник, уложил и привязал в салазках лопату, штыковую и гребалку, и каёлку. В доме взял жестяной бидон. Отправился в Черемиски. В больничку его впустили. Дежурил Кокуркин. Юрий Иванович поднялся в палату. Темно. Кокуркин подтолкнул: «Буди, ничего». Юрий Иванович пошел на круглый, как камень, белый предмет, высвеченный луной в просвете между шторами. Приблизившись, он с испугом понял, что свет обнажал голый череп деда. Подержал влажно-холодную, будто одетую в кожаную перчатку руку деда. Рука ответила, пальцы чуть согнулись, удерживая руку внука. Нестерпимо было чувство вины перед дедушкой, одиноким, закупоренным в свою глухоту.

Вышел под луну, потащил салазки, сперва по дороге к ферме, дальше по целине. Краем лога, местами проваливаясь по пояс, выбрался к железной дороге. Там закружил, расшвыривал снег, проваливался, все в логу и поверху было изрыто старателями. Коленом наткнулся на торчок, оказалось, обрезом шпалы, притащенным, должно быть, ребятами на костер. Вспахал окрестности лога, не находил столба от навершия над родником. Разрывал снег вокруг всякого приметного кустика, отыскал старые всосанные землей бревнышки. Они раскрошились под каёлкой, оставив желобки в каменнотвердой глине. Под вечер побрел в город за ломом, на улице его увидели Леня Муругов и Гриша Зотов, они в сумерках с ребятней помладше играли в клюшки. Друзья увязались за ним, Юрий Иванович отдал нести лом сильнющему Лене. Он в темноте тюкал глину. Лом выворачивал руки, друзья просились помочь, он не давал: самому надо. Не пошел ночевать ни в больничку к дедушке, ни к теткам, заночевал в путейской будке по ту сторону дороги. Утром обходчик указал далеко в сторону: дескать, родник там был, Юрий Иванович не слушал, бил ломом. Обходчик днем вернулся, отнял лом, повел к себе в будку, покормил, убеждал, что сруба у родника не было, а бревнышки, вчера нашаренные парнишкой, остались от старательской закопушки. Юрий Иванович не слушал, рыл на прежнем месте. Друзья явились кучей, привезли дров, запалили костер, чтобы земля оттаяла. Позже Юрий Иванович поймет: костер разводили, чтобы он погрелся или обсох, когда взмокнет. Приходил Федор Григорьевич, ничего не говорил, его, стоящего в стороне, Юрий Иванович видел всего, других видел и не видел, будто не узнавал, а от доктора ждал слов, единственно важный человек был доктор Федор Григорьевич. Приходила Калерия Петровна, Юрий Иванович и ее не видел, помнит только, что бутерброды принесла с колбасой и надела ему кожаные варежки — свои, связанные из овечьей шерсти, он изорвал, кожаные скоро тоже порвались, тесны были. Ходили искать мужика, наговорившего про родник в Западенке, не нашли, убрел на другой день куда-то на рудник, питать его богомолки не хотели. Баба Липа приходила с едой, мужика изобличала: ботало, звонарь, плетет что попадя, не верь ты. Приведи она мужика — и ему не поверил бы Юрий Иванович, он обессилел, едва держался за лом. Народу сходилось временами много, черно стояло, к костру в темноте сбегалась ребятня, сколько дней он колотился, не знает, дни слились, помнит топчан в будке и свернутые флажки в мятом железном кольце. Помнит, как оборвалось: появился Федор Григорьевич, властно и одновременно осторожно вынул лом из рук Юрия Ивановича.

5

Конец зимы и весну — до возвращения лесничего из больницы, он перенес операцию и поправился, — Юрий Иванович жил у Калерии Петровны. К ней, сломленной вероломством сестры и бегством Лохматого, Юрий Иванович теперь относился, будто к старшей сестре; вставал раньше нее, ставил чайник и разогревал вчерашнюю кашу, бывало, только что не силком приводил на занятия географического кружка, гладил ей платья и тогда же отнес подшить белые чесаночки. Она похудела, как-то потемнела лицом; однажды Юрий Иванович, дожидаясь ее в доме у Федора Григорьевича, слышал, как завклубом мелькомбината, горбатенькая пожилая женщина, бывшая княгиня, говорила Федору Григорьевичу:

— Лера стала неавантажна, похудела, погасла… считает, обречена погребстись в Уваровске.

Прежде Юрий Иванович поглядывал с одобрением на горбатенькую: она бесстрашно разнимала драки на танцах в своем крохотном клубе, срывала марлевые занавески и перевязывала порезанных, теперь слушал с враждебностью горбатенькую, он-то видел, как у Калерии Петровны дрожали руки, держащие серебряные часы Лохматого. Ничего более о Калерии Петровне сказано не было, он запомнил из разговора фразу горбатенькой: «Эти истины не оставляют желаний» — как видно, по причине ее непонятности. Впредь он считал унизительной для Калерии Петровны дружбу с горбатенькой, стыдной, ее не любят, а она терпит. Наезжая в Уваровск в пятидесятых, в шестидесятых, разговоров с горбатенькой избегал — Калерия Петровна неизменно звала ее по случаю его приезда. После смерти горбатенькой узнал о ее причастности к его судьбе — не Калерия Петровна, а горбатенькая надумала убедить его поступить на филфак МГУ, и непременно на основное отделение, чтобы слышать и видеть старых профессоров; называлось имя пушкиниста Бонди; Калерия Петровна все пять лет учебы посылала ему деньги.

К весне Калерия Петровна сделалась нервной, нетерпимой на уроках. Стала ходить на станцию, дожидалась 34-го московского, Юрий Иванович мучался: ну что же она ходит, все ведь знают про Лохматого. В мае под началом Федора Григорьевича прошпаклевали, покрасили «Весту», кружили по пруду — под парусами и на моторе. Калерия Петровна с ними не плавала. Шлюп невзлюбила, велела унести зимовавший у них на кухне анкерок с «Весты», дубовый бочонок литров на двадцать пять. О походе на Каму не слушала, занятия географического кружка стали обрядом: объясняла им принципы составления карт. Конические проекции, звездно-равноугольные, азимутальные. Сердилась: бестолочи вы, вам бы не карты, а картинки с елочками и моржами на льдинах! Команда готовилась к походу. Они проводили дни с учебниками на «Весте», экзамены сдавали кое-как, восьмой класс — не десятый. Закупали крупы, набили сухарями мешочки. Юрию Ивановичу снились песчаные, в солнце, берега, большие города у воды. Оставалось два экзамена. В одну ночь их, шестерых, на «Весте» выбросило из Уваровска, так что прострелили за две недели Сейву, Каму до низовьев, Волгу, Рыбинское море, шлюзы — цепляясь за сухогрузы, за буксиры, и очутились в Москве.

Накануне их бегства Калерию Петровну вызвали в районо, там инспектор поздравила ее с окончанием учебного года, с возвращением отца из больницы и предложила подать заявление об уходе из школы. Инспектор дважды начинала говорить о Федоре Григорьевиче, дескать, теперь, когда прооперирован лесничий, отец Калерии Петровны, доктор не заинтересован, не подтвердит своего авторства. После чего инспектор достала карту архипелага Табра, сложенную до размера карточной колоды, и звучно шлепнула о столешницу.

Ребята подстерегли Тихомирова. Оркестр возвращался с кладбища хмурой кучкой. Не скорбь гасила лица, похороны дело привычное, а труды дня. Пятясь в проулок, ребята манили: «Бутун, поди!» Уцапнули в десять рук, вырвали альт.

Втиснутый за поленницу, он не отпирался, не божился, что не хотел, не знал, не доносил! Он не ждал, что спохватится родня-оркестранты, набежит, разгонит вестарей. Что прибежит, сверкая тяжелой латунью геликона, его дядя, дружок начальника милиции и сват начальника торга, распугает своей глоткой. Тихомиров сжался, стал тугим как мяч. Мясистая переносица налилась кровью.

— Пойдешь в роно, понял? — твердил Леня. — В роно пойдешь!

— Вот вам! — шипел Тихомиров. По шепоту ребят он понял, что оркестранты ищут его в проулке, и также не хотел выдавать себя.

— Бутун, иди на попятную, понял?

— Говори, на Калерию напраслина, понял?

— Не дождетесь, — вышептывал он враждебно. — Бесполезные ваши карты!

— Пойдешь, ублюдок!

В проулке кричали, звали Тихомирова. Поспешная, взрывчатая речь его дяди. Он обращался к кому-то из своих и прерывал ругательствами: «…в бога мать, хотите жить легко!»

Блеснула над поленницей латунь трубы. Тихомирова зажали, стиснули, и вновь Юрий Иванович почувствовал, какой он тугой, тяжелый. Скинув плечами жерди прясла, подались в крапивную чащу. Стояли там, шептали:

— Пойдешь в роно?

— Говори — было! Было, два раза ходил на кружок, только ничего такого про Калерию не знаю!.. Дядька мой еще тот ботало, не слушайте его.

Тихомиров, подняв лицо, ведь он был ниже их всех, спокойно ответил:

— Бесполезные ваши карты. А что без пользы, то вредно.

Убежденно, с силой сказал.

Ему втолкнули в руки альт. Расступились, обжигаясь крапивой. Выпустили Тихомирова не в просвет, пробитый ими при отходе, а в стену крапивы. Он шагнул, и мига не помедлив. Зацепил ногой что-то железное, звонко брякнувшее, и повалился лицом в жгучие листья и стебли. Поднявшись, не оглядываясь, он пробился к пряслу. Вывалился в проулок в треске жердей и под ругань дяди, сиявшего кольцом баса-геликона на плечах.

Следом за оркестром ребята пришли в горсад; с зудящими, обожженными шеями и руками стояли за оградой танцплощадки, глядели, как Тихомиров подносит мундштук к распухшим пылающим губам. Истина «хорошо, нравственно лишь полезное» казалась Юрию Ивановичу тяжелой, как булыжник, и враждебной своей завершенностью. Ребята не стали дожидаться перерыва, ушли, откладывая столкновение на будущее, зная, как теперь кажется Юрию Ивановичу, что столкнутся с Тихомировым, упрутся лбами.

Ночью ребята забрались в районо, впихнув Додика в форточку; он затем впустил прочих через окно. Шарили в шкафах, в столах. Разбуженная сторожиха стала кричать на всю улицу, какой-то мужик схватил под окнами Юрия Ивановича и Васю. Коля, Гриша и Леня отбили их, причем сильный Леня саданул мужика крепко. Сторожиха вопила: «Муругов, узнала тебя, варначина!.. На всех докажу! Ой, милиционера ухайдакали насмерть!» Вовсе не был милиционером в гражданском, а заводской какой-то, потом узналось, из писем. Ребята добежали до водной станции, ключ от сарая у Гриши был с собой. Погрузили снасти, бочку с бензином, запасенные для похода продукты были тут же. Вшестером «Весту» в обход плотины не перетащишь. Орудуя баграми и топором, они приподняли один из двух тяжелых щитов, удерживающих воду, дальше щит сидел в пазах как впаянный. Тогда ребята подпилили и подрубили поперечины щита и взялись крошить его, только доски летели. В пробитую дверищу «Весту» пропихнули до середины. Шлюп застрял, накренясь, его заливало. Руки и плечи у них были изорваны в кровь. Вовсе отчаялись, как вдруг под треск державших шлюп досок, под напором хлынувшей воды — что ее прежде удерживало? — «Весту» протолкнуло. Шлюп плюхнулся в Сейву с двухметровой высоты.

Километрах в пятнадцати ниже Уваровска «Веста» намертво вклинилась между сваями, торчавшими, будто зубы, на слюдяной глади. После войны здесь на левом берегу была трудовая колония, будто бы колонисты строили плотину, зимой по недосмотру заполняли ее тело заодно с землей кусками льда, по весне осевшую плотину прорвало. На рассвете ребята бросили «Весту» — по берегу приближалась машина — вообразив, что за ними гонятся. Сторожиха признала Леню, оркестр донес, Коля под окнами при схватке обронил фонарик с нацарапанной фамилией, милиционер в больнице!.. Пруд спустили!

Такелаж, весла, багры попрятали по кустам, «Весту» бросили на сваях. В Уваровск возвращаться было опасно, поймают. Следующая остановка 34-го московского — в шестидесяти километрах. На разъезде товарняк, скучились на одной тормозной площадке. Проехали переезд, товарняк стал, сборный был, видно, подскочил стрелок железнодорожной охраны, говоря: «Попалися!» Посыпались, разбежались. Ловят их, сообщили по линии! В темноте Юрий Иванович и Леня Муругов, поплутав, покружив, вернулись к остаткам плотины. Чернел ряд свай, шлюп исчез.

Из-под берега позвали, там в «Весте» прятались Додик, Гриша и Коля. Оказалось, нашли «Весту» под берегом. Подняла ли тяжелый шлюп прибывшая вода? Пруд-то они спустили. Или кто сдернул ее со свай и укрыл под кустами?

До глубокой ночи прождали Васю Сизова и пошли на веслах вниз по Сейве. В темноте на моторе не погонишь, перекаты выстланы каменными обломками. Вася одумался, посчитали они, вернулся в Уваровск. Ему спустят, он отличник, обстоятельный, комсомольский секретарь в школе, со взрослыми ладит, у него и повадки взрослого, говорит мало и всегда по делу, если спрашивают. И чего ради ему вязаться с ними, он из другого класса, к «Весте» равнодушен, в команду попросился из-за Федора Григорьевича. Брать не хотели, мало ли других просилось; Федор Григорьевич за него, как говорили в Уваровске, пристал, заступился.

На рассвете причалили к крепкому берегу, разложили сушить паруса, вымыли в шлюпе. Леня требовал навесить мотор, прочие молчали, хотя грести сил не было, плечи разламывались, мозоли натерли кровавые, и тошно было глядеть на разложенные с такелажем весла, самодовольно, тяжело придавившие траву. Гриша не дал навесить мотор — мелко, винт берег, впереди путь в тысячи километров. Прочие покорно молчали, решала воля капитана.

Додик, приставленный помешивать кашу, пересолил. Будто не заметили пересола, в пути станут опекать его, несильного, не умеющего ничего делать руками, он с ними в их заединщине. Слово это бытовало на Урале со времен колонизации, когда ватажки беглых заединщиков подстерегали на тропах государевые пересылки, когда мужики-заединщики уходили с семьями в леса от насилия служивых, от приказчиков, заводили пашню и домницы; в горнозаводские времена заединщина давала силы ребятишкам защищать себя на улицах, молодняк-заединщики не давал своих в обиду на гулянках, в драках, заединщина-мастеровщина крепче держалась против заводского начальства. Заединщики помогали перебрать избу одному товарищу, вдове другого — в страду выкосить участок. Впереди гроба с дедушкой Юрия Ивановича шел дедов заединщик, старик с налипшим на брови снегом, с голой головой, повязанной ситцевым платком.

Додик не останется с ними в Москве, вернется в Уваровск и закончит десятилетку, в Перми — институт, объявится в Москве в конце семидесятых, проявит напор, изворотливость и спустится со второго этажа зубной поликлиники на первый, то есть из зубоврачебного кабинета — в зубопротезный, станет жадно точить зубы и железо — и в поликлинике, и на дому, наживет тик и дрожание рук, купит трехкомнатную квартиру, машину, обставится, заведет друзей на все случаи жизни — автомобильно-гаражных, продуктово-магазинных. Опомнится, когда напишут на него анонимку в обэхээс — напишет любовник жены с ее слов: болтлива она будет или обозлена? И когда все развалится у Додика, развеется, он кинется, разыщет Гришу, придет к нему на завод пьяненький, а с Гришей обретет и прочих и станет жить холостяком, озабоченным лишь собственным здоровьем, зубами друзей и вниманием какой-нибудь блондинки-разведенки из Института стоматологии.

Сплавлялись они с трудом, местами путаясь в осоке перьями весел. Вечером второго дня подплыли к поселку леспромхоза, открыто стоявшему на берегу, увидели у воды Васю Сизова и его отца. Пригнали задержать? Предупредить? Помочь спрятаться? Обговорить оправдательную версию?

Не угадали! При бегстве от стрелка железнодорожной охраны Вася вывихнул ногу, доковылял затем до станции, только что не полз, там разрешили позвонить. Через станционный коммутатор Уваровска дозвонился до отца, Сизов-старший на своей трехколесной тарахтелке приехал за ним — и вот догнали.

— Нужда свой закон пишет, — сказал им на прощанье Сизов-старший. Не спрашивал, не советовал. Отошла «Веста», оглянулись: стоит человек на костылях. Подколота брючина, серебряная голова.

В первом классе учительница спрашивала, кто кем хочет стать. Летчиков много объявилось, танкисты, геологи были, врачи. Сизовым хочу быть, ответил тогда Юрий Иванович. Не смеялись над ним. Сизов-старший, директор мелькомбината, в Уваровске был больше, чем честный человек на сытом месте, он был нравственная сила. Казалось, он жил безоглядно, не считаясь со страхами и суевериями. Горбатенькая бесплатно учила французскому детей сотрудников мелькомбината, и Васю Сизова в их числе. Бухгалтером служил улыбчивый старик, окончивший экономический факультет Геттингенского университета.

В будущих рассказах Лохматого об уральском городке Сейвинске голова директора мелькомбината станет испускать серебряный свет, а у доктора, местного праведника, золотой — после того как духовой оркестр в злобе изомнет свои трубы о его голову. Среброголовый останется одной из проходных фигур — маячит, произносит; он будет дядей девочки Счастливая Облигация и поможет ей бежать на шлюпе «Вега». Он бросится за девочкой в огонь, когда погоня изрубит «Вегу» и подожжет. Старик кузнец по прозвищу Молчун, которого огонь не берет, вынесет из огня мертвую девочку, а за ней и мертвого Среброголового.

Лишь в одном рассказе Среброголовый окажется рядом с первыми фигурами цикла — с красавицей и мазилой из кинотеатра. На этот раз Среброголовый — отец красавицы, он разбит параличом после кражи на мелькомбинате. Ночь, постукивают колеса инвалидной коляски по дощатым мосткам тротуара. Катится шар света от его головы, сквозь шар проскакивают велосипедист, семейство с грудным дитем на руках, с узлами. Городок сбегается к саду, там воздушный шар, прижатый к земле небесной силой, зацепился гайдропом за сварные железные ворота. Астронавтов в оранжевых скафандрах выбросило, их похватали оркестранты, доставили куда следует.

Вот он, шар, занял полнеба. Жители гроздьями повисают на гайдропе, силятся подтянуть, забраться в корзину. Не колыхнется в темном небе гигантская груша.

Напротив горсада цирк, глядит из окна силач-гастролер. Силач влюбился в красавицу, он вечерами стоял у окна, ждал: вспыхнет в горсаду круг танцплощадки, под музыку труб красавица выйдет на танго с кавалером в вельветовой куртке, с белым воротником апаш, в парусиновых туфлях, набеленных зубным порошком.

За один танец с красавицей силач берется посадить ее с отцом в корзину. Она согласна. Оркестр дунул в трубы — танец!.. Но слаб оказался силач, подтянул корзину и усадил глухой кузнец Молчун. Усаживает Среброголового — улетай, и следом — дочь-красавицу. В корзине три места. Просятся горбатенькая женщина: она знает языки; человек с этюдником и в двухцветном колпаке убеждает взять его с собой: несомненная выгода, его веселый костюм виден с Марса! Просится слесарь, просится медсестра, готовая ухаживать за парализованным. Цирковой силач выдернул столб с лампочкой, держит, как торшер, напоминает о себе. Беленькая девочка, городское чудо, Счастливая Облигация, кричит: «Тетя, меня!..» Красавица выберет мазилу, рисующего по клеткам афиши в единственном городском кинотеатре. У него в руках карта архипелага, где растут цветы, все овощи мира!

Взлетев, шар попадает в воздушное течение. Шар носит по кругу, так что ночью шар проплывает над городком, внизу слышно звяканье бидонов, набиваемых облигациями, любовные признания, кладбищенские стоны и шепот сообщников. Он знает эти голоса. Вот они, воры!.. С яростным мыком Среброголовый рванулся со своим инвалидным креслом, он бомба, он бомбит дом вора. Дом разлетелся, такова сила удара, кресло сварено на века местными умельцами. Кресло взлетело из развалин, ведь оно было на резиновом ходу, на рессорах. Повисло над улицей. При свете серебряной головы бомбометатель выбрал цель — дом второго вора, новый удар железного кресла — и дом осел кирпичной грудой. Ликующий мык прорвало слово: «Не уйдешь!» Среброголовый ожил, руки и ноги действуют, он отшвырнул инвалидную коляску. Над городком кружит шар, взмывая и внезапно спускаясь с воздушным потоком. В корзине красавица и мазила, бурное начало их любви, вырванный из корзины ветром платок красавицы зацепился за иглу городской радиостанции и развевается победным флагом. Молодые люди голосами с неба сообщают горожанам о завезенном в магазин дефиците, предупреждают, объявляют, кричат в два голоса. Отбиваются руками и ногами, кусаются, когда толпа горожан в ярости гонится за корзиной, скользящей над огородами: отомстить за разоблачения! Вышвырнуть, занять их место!.. Улететь на архипелаг, в Париж! Полетать, как они, над городом, наслушаться, запастись сплетнями.

Лохматый напишет двадцать восемь рассказов о Сейвинске, уральском заводском городке с деревянными тротуарами. Лохматый станет нещадно потрошить городок, бурить в нем скважины — на нефть, перемещать здания, перетасовывать жителей так, что они совершают подвиги Геракла, тонут, мрут, а завтра воскресают в новых рассказах. Юрий Иванович скажет, что он юношей, заводским слесарем, позже студентом, и сегодня, человеком сорока пяти лет, с доверием принимает Сейвинск и год за годом ждет какой-то неслыханной сшибки персонажей, которая бы во всей полноте выдала бы их жизнелюбие, первобытно-могучие драмы их жизней. Лохматый хмуро выслушает, пробурчит:

— Сшибку подавай ему… Тут надо тремя рангами выше, Шекспира. Всяк по своим силам борется с богиней хаоса. Гриша с Леней возвращают на рельсы локомотивы, Давид пломбирует зубы.

Юрий Иванович станет упорствовать, продолжая разговор: не о том речь, что Лохматый в своих рассказах перемещает бывшие торговые ряды на площади, занятые в советское время учреждениями вроде райсобеса и районо, а на место рядов ставит здание бывшего монастыря, какового в заводском городке не могло быть, так же, скажем, как и публичного дома. Уже будет ясно, что разговор обречен, и трезвого-то Лохматого надо бы осторожно втравливать в такой разговор: печатался он мало, широкой публике неизвестен, мучался комплексом недооцененности, а тут застолье, вино обостряло чувство недовольства собой и другими. Они соберутся за столом по случаю двадцатипятилетия бегства из Уваровска на «Весте». Леня, в десятый раз назвав событие четвертьвековой давности «двадцатипятилетним юбилеем со дня нападения турок на водокачку», выдернет из вазы с фруктами телеграмму из Парижа от Васи Сизова — сотрудника советско-французской фирмы по экспорту-импорту кондиционеров, торгового и холодильного оборудования — и сделает голубя из телеграфного листка. Голубь ткнется за воротник Коле, который сомнет голубя, отшвырнет и вновь вытянет свою худую головку и станет поворачивать ее, сонно и устало оглядывая застолье, помаргивать отяжелевшими веками и сделается похожим на тощую птицу. Видно будет, что он устал, не помнит о себе, чемпионе страны по прыжкам с шестом в конце пятидесятых годов, и знает, что если год назад он — запивоха и тренер в детской спортивной школе, то сегодня он всего лишь запивоха. Впрочем, тут Юрий Иванович ошибется, Коля встанет, держась за стену, вытянет длинную ногу, показывая свой начищенный полуботинок, и заговорит:

— Сломал вторую плюсневую кость. Левая стопа. Доску оставили под брезентом. Год ходил с супинатором… прямая ступня не дает толчка. — Коля поставит ногу, медленно повернется и внезапно с силой, коротко ударит ребром ладони по крышке серванта, так что громыхнет посуда. Сядет осторожно, как больной, и доскажет: — Вернулся на стадион и повторил свой результат.

Колино выступление поторопит. Поднимутся, оставят на местах для публики за столом Володю Буторова, своего одноклассника, к юбилею бегства — полковника генштаба; Петруню, кузнеца с Гришиного завода, также уваровского — Петруня служил в Москве и здесь женился, и Андрея Федоровича Гукова, сына Федора Григорьевича.

Текст капустника будет написан Юрием Ивановичем, разыгран без репетиций, скомкан. То есть попытка репетировать будет, участники представления явятся за час до застолья, разберут свои листки, и сын Андрея Федоровича Илья, студент режиссерского факультета института культуры, станет объяснять, махать руками и выбьет поднос с закусками у пробегающего официанта. На этом репетиция закончится, совестно станет перед официантом, он с мрачным лицом закружит по кабинету, да и Илья стушуется, понимал ведь, что позвали не репетировать с ними, а изобразить отца, Андрея Федоровича, человека мнительного. Другим репетиция вовсе покажется затеей ненужной, как известно, капустники устраиваются для собственного удовольствия авторов. Так и пойдет дело, станут наступать друг другу на ноги, текст скомкают. Коля выпадет на первом же эпизоде: высадка в Северном речном порту, куда двадцать пять лет назад «Весту» притащила дымившая баржа. Там шире — дале, никто свои реплики не узнает — на то и был расчет, смысл пропадает.

— Твоя реплика-то, едрена бабушка! — издергается Юрий Иванович. — Помнишь, на почтамте-то! Пришли деньги от Васиного отца, документов у нас никаких.

Мало-мальски пойдет у них представление, начиная с поисков Веры Петровны и мариниста — сперва в огромной коммунальной квартире, где лауреат и его жена оставались в ожидании отдельной квартиры и где прочих жильцов ребята посчитали за прислугу и попросили с некоторым самодовольством — небось не чужие хозяевам, первым делом показать бассейн, после чего их привели в ванную комнату с облезлыми стенами, с порыжевшей ванной и скопищем тазов и корыт на стенах. Они покивают и опять свое про бассейн. Во потеха!

Это место удастся замечательно, станут раскачиваться от хохота и цепляться друг за друга — а в дверях кабинета соберутся арагвинские официанты.

Игра спутается, станут вытирать выдавленные смехом слезы. Во потеха! Как засели у нас уваровские байки про квартиру с бассейном. Мало нам было трофейной яхты красного дерева, так нет, поехали искать принадлежащий маринисту дворец с колоннами. Побросают листки с текстом, сядут кучей, загалдят, припоминая, как нашли в рощице на краю Москвы полторы стены: маринист строил мастерскую с жилой половиной. Сам тут же ходил в старых ботинках без шнурков, глядевшихся как опорки, с лопатой-гребалкой. Не сразу его признали. Маринист кинулся расписывать будущую мастерскую: портик с тремя колоннами, дубовая лестница, застекленная крыша рабочего помещения. Маринист ночевал в подобной мастерской под Ростоком в конце войны. Ребята поселились на стройке в сарайчике для инструментов, помогали, на «Весте» жили Гриша и Додик. Вера Петровна тут же разводила огонь, варила суп в ведерной кастрюле. Юрий Иванович тогда увидел, что любит она мужа. Стало быть, врали в Уваровске, что его покорность, неустанное ублажание жены подарками — все от страха потерять ее: она-то красавица, он тощий, длинный, с маленькой облетевшей головой — волос в супе. И ведь видно было, что любит: держит обожженную руку и мило, беспомощно глядит ему в глаза. Где же истинная, эта ли, в платьишке, что заталкивала в огонь обрезки досок, или дама в подсобке Зимнего, что бесстыдным движением заправляла ленту в полу шубки.

Сказано будет официанту нести горячее, друзья заторопятся закончить представление; Лохматый схватится за бокал, как за ручку двери. Подумает, возьмутся за него, изобразят, как его отыскали в Люблине тогда и унесли килограмм пять килек — царский подарок.

Не Лохматым в Люблине они закончат представление, а изобразят, как ребята явились к Андрею Федоровичу в Марьину рощу и были ошеломлены убогостью его предприятия, называемого цехом по ремонту мелкого торгового оборудования: барак со щелястыми полами, в окна натекает дым — во дворе продовольственные склады, там рабочие сжигают ящики. В Уваровске-то сын Федора Григорьевича — фольклор говорил — с отличием закончил Бауманское, разбирается в марках вин, посылали в Китай — не поехал, двигает новую область техники, сразу поставили директором. Всемогущая фигура!

— У нас в Уваровске артель инвалидов живет баще, — подаст Гриша свою в сторону реплику: так он в пятьдесят третьем сказал. И уже громко к Илье: — А чем вы докажете, что вы наш, уваровский? Сын Федора Григорьевича?

Леня влезет с отсебятиной:

— Разве уваровского в Москве на хорошее-то место пустят? Москва давно стоит, хороши-то места заняты. Так-то вот шибко поробишь, а шиш с маслом получашь.

Гриша оттолкнет Леню — свое делай! Тот набросит на голову салфетку, стянет под подбородком углы:

— Ой, я несчастная!

Илья, отменно подражая отцу, запетушится:

— Не понимаю вопроса!

— У-у-у! — заревет Леня-девица коровьим голосом.

— Москва, она деньги любит! — произнесет Гриша. Его собственная реплика пятьдесят третьего года. Андрей Федорович оказывался директором таковским, ни жилья, ни работы у него не получишь; команда «Весты» который день сидела на одном хлебе, то не беда — сторож на базе морского клуба ожидал свою бутылку, вот где беда. — В долг живем! — гнул свое капитан «Весты», давал понять: их не выпереть без десятки на первое время. У московского директора и оклад московский.

— У-у-у! — завоет Леня пуще прежнего.

Додик, заменяющий в капустнике пребывающего в Париже Васю Сизова, выскажется восторженно:

— За холодильной техникой будущее!

Илья укроется за Юрием Ивановичем от напористого Гриши и подхватит отцовским голосом:

— Следовательно, будущее за теми, кто понимает: будущее за холодом!.. Лаборатории, музеи, магазины, склады, прокладка тоннелей в разжиженном грунте — вот что такое холод!

— Да, голод… в Москве-то нам чо голодать, у нас тут свои, уваровские, — это Гриша, разумеется.

— Холоду надо отдать жизнь! — продолжит Илья.

— Я отдам!.. — спокойно скажет Додик, тоже неплохо подражая Васе. — Я закончу Бауманское, я приду сюда вашим заместителем, потом стану директором этого передового предприятия. Меня пошлют в Париж экспертом по холодильному оборудованию.

— Холод — это правда! — возгласит Илья. — В холоде гибнут микробы корысти, ловкачества! В холоде выживают только профессионалы.

— Холод — это Париж! — спокойно обронит Додик.

— Для нас, девушек, холод — это тюрьма! У-у-у! — заревет Леня. Леня изображал девушку — румяная, с плечами пловчихи, с коровьими глазами, она следом за командой «Весты» втиснулась с чемоданом в комнатушку Андрея Федоровича и заревела коровой, и насилу выспросили: она, бывшая студентка Андрея Федоровича, распределена начальником пункта по холоду в Оршу, откуда и бежала. Доверилась своему рабочему: надо было ночью открыть люки вагонов-холодильников, замерить температуру, при необходимости засыпать лед и соль. В темноте она не могла заставить себя, взобравшись по лесенке, шагнуть на крышу вагона и там ворочать тяжелым ключом. Доверилась рабочему, а под утро пришла телеграмма с какой-то там станции, что груз сгорел. Двадцать четыре вагона с грушами дюшес. Суда не миновать, начальник станции пожалел ее, посадил на первый пассажирский поезд, она явилась под защиту директорского звания Андрея Федоровича Гукова. — Для нас, девушек, холод — это конфликты, — станет натурально рыдать Леня.

Додик выведет на скрипке нечто ив-монтановское и произнесет сладчайшим голосом:

— Холод — это Париж!

— Купишь — уехал в Париж, остался один шиш, — мрачно загудит Гриша.

— Пейте компот из груш! Двадцать четыре вагона! — завопит Леня. На этом месте капустник закончится: Андрей Федорович вскочит, пряча глазки и подергивая брыжами. Бросятся его урезонивать, он растолкает друзей и укатится в глубь коридора — широкоплечий, без шеи, с тяжелой бульдожьей головой.

Илью пошлют вернуть отца, парень неохотно подчинится. Юрий Иванович истерзается: где, где задели Андрея Федоровича?

— Чего он завелся? — вскипит Леня. — Было дело, выжимали из него десятку, так ведь не давал, потому что в кармане пусто. Не жмот он! Как в тот вечер накормил в ресторане!

— Ясное дело, перехватил деньжат, чтоб нас угостить. На всю жизнь уважил, — скажет Гриша.

Нальют, выпьют за Андрея Федоровича, поглядывая на дверь, вспомнят, как повел команду «Весты» в ресторан «Север» и девицу с ее чемоданом прихватил, вспомнят порочно-притягательное великолепие столичного ресторана, украшенного дорожками и пальмами, обращение Андрея Федоровича к девице Тане, будущей его жене: «Пше прошем, пани!», и как он требовал, перекрикивая оркестр, груши дюшес.

— Бросьте, ребята, — скажет тяжелохмельной Коля. — Васька его обскакал… в Париже Васька… Бульвары… Собор Парижской богоматери… — Коля потужится, ничего больше не вспомнит про Париж — был в шестидесятых годах, и доскажет: — Андрей Федорович вроде крестного ему… вроде тренера… был, да вышел… Сто семьдесят оклад, диссертацию похерили.

Не хотели так думать. Убедить Колю не успеют, со школьных времен от слов он засыпал. Станут высказывать друг другу доводы в защиту Андрея Федоровича. Любит он Васю, жизнь Васину определил: тогда, в пятьдесят третьем, уговорил вернуться в Уваровск закончить десятилетку, в дни вступительных экзаменов в Бауманском стоял под дверями; спустя пять лет, как цех стал называться комбинатом и переехал на Хорошевку в кирпичный корпус, Андрей Федорович взял Васю к себе заместителем — заместителем главного инженера. Из директоров Андрея Федоровича, человека заполошного, неспособного администратора, к тому времени сняли.

Принесут горячее, Лохматый вмешается:

— Вернется ваш Гуков, что ему делать на улице… У Чехова в записных книжках сказано: одинокие люди ходят в ресторан и в баню — разговаривать.

— Какой же он одинокий: жена, сын.

Лохматый промолчит, попросит налить под горячее. Напомнит им свой рассказ тридцатилетней давности о гонце, посланном Аристотелем вслед своему ученику Александру Македонскому. Письмо должно было остановить царя в его движении к краю мира — в письме высказывалась догадка о шарообразности Земли. Лохматый сравнил себя со стареющим в пути гонцом, трусливым, охочим до выпивки и не способным оценить важность письма. В этом месте аллегория потеряет ясность для Юрия Ивановича, сперва-то он считал: Лохматый сравнит команду «Весты» с Александром Македонским. Во хмелю Лохматый любил истолковывать исторические эпизоды, они становились в его устах разветвленными метафорами, из чьих извивов часто он не мог выбраться. Останется неизвестным, выберется ли он на этот раз. Вернется Илья без отца, снисходительно скажет, что у родителей последний приступ молодости. Андрей Федорович слышать не может о матери, приревновал, еще что-то у них, словом, он теперь в Баковке.

Опять Юрий Иванович заказнит себя: задели, выходит, Андрея Федоровича; не знал того, что если кого не след было вышучивать в капустнике, так Васю Сизова — через два месяца после застолья в «Арагви» вернутся из Парижа Сизовы, а еще через два случится с Васей беда — Васю выгонят из партии: жена подведет, покупая-продавая дорогие камушки, меняя на парижское шмотье.

Слава богу, не дано нам знать завтрашнее; погуляют они в «Арагви» вольно, в просветленных лицах проступят отроческие черты парнишек, приплывших на «Весте» в Москву четверть века назад. Лохматый расплачется, когда Юрий Иванович скажет тост за него, в подражание Лохматому сочинив громоздкую метафору, сравнит Лохматого с голубем, выпущенным капитаном Мигелем де Молиносом и не вернувшимся, после чего капитан направит корабль вслед за птицей и откроет архипелаг Табра.

Умиленный слезами Лохматого, Юрий Иванович вновь заговорит о Сейвинске из его рассказов. Лохматый станет слушать вполуха, а затем и раздраженно, ему покажется, будто в своих рассказах о Сейвинске он спорит с чем-то таким в Уваровске, с чем Юрий Иванович изначально согласен, что его собственное. Юрий Иванович с упорством человека, убежденного в том, что в конце концов Лохматый его поймет и растрогается, ведь любит он этого недоверчивого растрепанного старика, ведь вымыслы его пьянят головы, продолжит свое. Разве говорю, как говорит наш завотделом литературы, что вы сумасбродны в вымысле, что ваши персонажи живут, как вы хотите? Что директору мелькомбината не надо вываливаться из кабины воздушного шара на головы ворам? Да что я вам, наш заведующий отделом литературы и толкую о композиционных новациях?.. Ваше появление в наших жизнях событие: рассказы о путешествиях по Африке, нарисованные вами портоланы, где береговая черта изображена с преувеличенными подробностями, птица на дереве такой величины, что в бухту не поместится, а в компасных сетках сирены и жабы с драгоценными камнями во лбу. Да здравствует служебный проступок Калерии Петровны, ведь она не только не оградила нас от вас, она открыла вам шлагбаумы в детские умы, так говорила инспектор районо, эта убогая дура с беломориной в зубах. Ваше появление в Уваровске событие, пусть оно до сего дня не осознано гераклами — железнодорожниками и наследниками, делящими облигации с помощью безмена, на вес — какому еще районному городку так пофартило, — город остался бы немым. Я отдариваюсь, я силюсь рассказать, может быть, что-то неузнанное вами: тогда, после объявления недостачи на складе мелькомбината, Федор Григорьевич попросил Сизова обойти с ним предприятие и при обходе вдруг ухватил за ухо одного из работников и крутанул так, что мужик повалился на колени, носом в подколотую штанину Сизова, и покаялся. Муку они не вывозили, спрятали на территории, в этом был умысел: вывезти невозможно без подписи директора. На то был расчет, что найдется мука, когда Сизова снимут и не вернут на директорское место, пусть и окажется невиноватым. Сколько русского в случае на дворе мелькомбината! Мужик каялся в слезах и соплях, что не под силу ему жить, как живет праведник Сизов. Сколько здешнего, уваровского, ведь Федор Григорьевич спас тому мужику руку — кость загнила семь лет спустя после ранения. А может, не мужик был, а парень, и парня того Федор Григорьевич откачивал, придушенного собственной пуповиной. Да, хмелит голову ваш рассказ про глухого кузнеца: Молчун падает в изложницу с расплавленным металлом — отлитые из того металла снаряды пробивают насквозь «тигры» и «пантеры», ученые по обеим сторонам фронта бьются с анализами, бессильные разгадать секрет плавки, а один из снарядов лежит в гробу на старообрядческом кладбище Сейвинска. Хмелит рассказ голову, вымысел не заменяет чувство и знание. Что говорить, нет промаха, один из лучших рассказов, станет убеждать Юрий Иванович недобро глядевшего Лохматого. Разве я за руку держу, хочу спустить ниже ваши уваровские — тьфу, сейвинские! — фигуры. Я о своем деде, о деде! Разве не горько, что его правилки оказываются долговечнее, поныне живут в деповской кузнице. Я о деде, о себе, на мне бремя дедовой жизни, сам я о деде не скажу, немота, моя душа — последнее дедово убежище, с моей смертью исчезнет всякая память о деде. А он, он выстрадал первую мировую, революцию, разруху, голодовки. Ходил по деревням. С самодельными ложками, булавками, жениными кофтами: хоть брюквы, хоть репы наменять, дома ребятишки ждут. Там шире — дале, как говаривал дед, — индустриализация, сняли лучшие прессы, молота, отправили куда-то в Среднюю Азию, осталось старье, рвали на нем пупы, а с 41-го голодные на старом уваровском заводишке, у вагранок, лили вручную стаканы снарядов, это на пайке-то, на шестом-седьмом десятке, да сутками в цеху, бывало, выдадут спирт и отпустят отоспаться, идут старики, шатаются. Летом в цеху литовку отобьет, со смены на покос, сено вывозили на корове, я помню, коровенка копытами шебаршит, дед воз толкает. Дивишься, как уважительно они поминали свои дымные цехи, дивишься их спокойному согласию с веком, дескать, где родился, там и пригодился. Неужели от деда не останется памяти — ни в слове, ни в иконе? Не прожил он жизнь — терпеливо выстрадал. Мудрость ли в его терпении, кровь ли прадедов, приписанных, как прикованных, царями к заводам?

Лохматый не дослушает, воображая себя и тут, в застолье, изгнанником. Юрий Иванович пожалеет о своей настойчивости, ведь знал, что Лохматый обидчив в подпитии, и пойдет провожать старика. В луже на детской площадке Лохматый выловит раскисшую книжицу, постоит под фонарем, держа ее на ладони, скажет: «У нее вроде такой нет…», и уйдет в свой подъезд.

Однако вернется проститься и даже скажет, как бы заканчивая разговор, что факт ничего не стоит, а на вымысел нет запретов. Да и кто в себе волен, факт как опилки, черт его знает каким ферментом переваривается в глюкозу, если не в какую-нибудь дрянь.

Собственные слова покажутся Лохматому пошлыми: он терпеть не может разговоров о литературе, он устыдится и добавит, по-прежнему глядя на обвисшую в руке брошюру, что в Уваровске главным делом было отстоять право… Чертыхнувшись, он доскажет: «…На дыхание, что ли!»

С тем Лохматый удалится. Юрий Иванович станет дожидаться, когда осветится его окно. Появится из подъезда Лохматый, глумливо осведомится, чего тут стоит молодой человек? Покуражится, даст себя проводить, уронит на кухне чайник с водой. Затирать будет Юрий Иванович, хозяин спрячется в своей комнате, в страхе перед соседкой, потом станет читать стихи, распалится; дикция никудышная, половину зубов потерял еще на фронте. Вдруг замолчит и скажет, что понял и про деда с его прави́лками, и Леру, знает, доныне выходит к московскому поезду, и в Москве не была никогда, и про мариниста — беднягу, чьими матросами и адмиралами можно укомплектовать три соединения, и про Веру Петровну: накопила тысячу детских книжек с картинками, накопит еще пятьсот. Да, близко все, у лица. Да, завтрашним рапсодам станет виднее, но разве это оправдание — был, жил, взялся… Писательское дело смертное, каторжное дело, нужны силы Микеланджело.

Юрий Иванович уложит старика. Тихонько, чуть прихватив край одеяла, натянет до подбородка и уйдет.

На пустом залитом Садовом кольце его догонит одинокий троллейбус. В нем тепло, сухо, Юрий Иванович угреется, троллейбус уже не будет убежищем, он вольно и весело понесет его навстречу огням Москвы. Среди прочих, о ком подумает Юрий Иванович в конце дня, завершающего двадцатипятилетие его московской жизни, будет Лохматый. Москва для человека в провинции воплощает все лучшее, она зовет именами живших здесь великих людей, названиями улиц, Кремлем и торжественными голосами дикторов, оглашающих правительственные сообщения. Москва звала плывущего к ней пятнадцатилетнего Юрия Ивановича и самим присутствием в ней Лохматого. Все, что отличало Лохматого в Уваровске, Юрий Иванович считал московским. Вольная богатая речь, отличная от местной окающей с закругляющими «то», «от» и «ко»: «иди-ко», «язык-от без костей», — приглушающими речь и делающими ее чуть монотонной, а также страдающей проглатыванием гласных: «покупашь» вместо «покупаешь». Знания Лохматого, стихи поэтов, о которых даже Калерия Петровна не слыхивала, его путешествия по Африке, наконец. Красавица Калерия Петровна могла любить только москвича. Спиннинг в руках земляка, советника посольства в Токио, убеждал в существовании Токио, но ненадолго. Присутствие Лохматого в Уваровске обещало будущее, тем же, важным, он оставался для них в Москве. В самом жалком виде он был найден ими в Люблине летом 1953 года, в Африке он быть не мог, в тот год он был в Актюбинске; пьяненьким, боязливо, в своем мятом пальто из букле и вечной драной кроличьей шапке, он проскальзывал в метро мимо милиционера; как писателя его знали только посвященные. Однако ничто не могло разуверить в нем. Его присутствие в жизни Юрия Ивановича выводило за пределы оболочек повседневности, соединяя с жизнью культурной Москвы, с исторической русской жизнью, с жизнью Уваровска — давней, истолченной временем, — через вереницы воскрешающих людей, в которых узнавались Федор Григорьевич, Калерия Петровна, сторож водной станции дедушка Кистянтин и далекая, временем мифологизированная фигура циркового силача из матросов, арестованного после полетов над Уваровском на кукурузнике.

Страницы рассказов Лохматого были пронумерованы и уложены, конверт надписан и засунут в бумажный мешок, стоявший на подоконнике в отделе писем.

Возле лифта Юрию Ивановичу пришло на ум, что адрес Петухова он написал неверно, бывало такое — название алтайского села он помнил нетвердо: тюркское слово. И письмо приходило обратно, Юрий Иванович пугался: может быть, Петухова вовсе нету, ведь он даже не помнил ни его лица, ни голоса. Вернувшись в отдел писем, Юрий Иванович опорожнил бумажный мешок, в груде на полу отыскал свое письмо к Петухову, сходил с ним в свой отдел. Отыскал на подоконнике конверт с синим глазком, сличил адреса и вновь сходил упрятал конверт в бумажный мешок.

На улице Юрий Иванович оглянулся на ходу: белый редакционный корпус уплывал, унося всех, медливших его покидать. На углу Юрий Иванович купил курицу, цветную капусту и поскакал, как он говаривал про себя, по тесной улочке, обдаваемый ветрами от автобусов, только что не задевавшими скатами кромку тротуара, и свернул на небольшую площадь, рассеченную выступами автобусных платформ, сейчас угадываемых по скоплению народа. По струйке, промывшей очереди в местах, где очередь при передвижке не успевала сомкнуться, Юрий Иванович добрался до метро. Там его, прижимающего портфель обеими руками, втянуло в двери, покрутило в вестибюле, поднесло спиной к эскалатору и потащило в глубь шахты. На платформе Юрий Иванович, глядя, как накатывает поезд, отступил за спины для свободы маневра, с тем чтобы не опоздать к двери. Поезд затормозил со скрежетом, окатило выдавленной из-под кузова горячей волной с запахами разогретых подшипниковых сплавов. Из вагона повалил народ. Юрий Иванович бросился в парную глубь, вкативший следом людской ком вбил его в середину вагона. Держаться за верхний поручень Юрий Иванович не мог, роста он был среднего, а места под поручнем не было. Юрий Иванович, так выходило, держался за свой портфель.

О портфель!

Обтянутый искусственной кожей узкий ящик под названием «дипломат» ныне для молодых людей то же, что шпага и офицерский темляк в прошлом веке для лиц, выдержавших экзамен на производство в первый офицерский чин. В муаровое ложе «дипломата» в соседстве со служебной папочкой уместятся пачка сигарет, тушка импортной курицы в полиэтиленовом пакете с золотой маркой, бутылка водки — ну и довольно с молодого человека, он холост.

Но семейному человеку, кормильцу, — этому нужен портфель!

О портфель, в конце XX века ты соединил в себе сумку для бумаг, ягдташ и пестерь, сейф, где в устаревших служебных бумагах зашифрованы имена и телефоны вчерашних и будущих подружек, портсигар, хозяйственную сумку, мужские денежники всех эпох от портмоне до средневекового кожаного кошеля с медной клепкой. Притом денежник этот с секретом, один хозяин знает, в какие именно служебные бумаги вложена разглаженная подкожная десятка, в то время как выданный на обед рубль смят в брючном кармане. В твою утробу само собой помимо папок с рукописями вмещается одновременно кусок мяса, три бутылки кефира, два пакета молока, трехкилограммовый пакет картошки, купленная по случаю бутылка «Алазанской долины», грамм сто пятьдесят казенных, то есть теперь уже твоих, скрепок и стопка чистой бумаги того же происхождения. А если выгрузить все названное, выгрести скрепки, а портфель перевернуть и потрясти, выкатятся сигареты, две дряблые редиски, между тем давно прошел сезон черешни, и следом инжирины в сахарных крупинках: тут и вовсе догадок никаких, инжир лет пять не ел.

Так, с некоторым пафосом, рассуждал Юрий Иванович, несомый людским потоком по переходу.

Как и хозяин с его привычным «что делать, жизнь заставляет», портфель вынослив; его насилу застегнули, со своими вспученными боками он приобрел форму, которой нет названия в геометрии, но затем впихивают в него нечаянно купленную с лотка у «Рыбного» банку селедки или же две коробки импортного мыльного порошка; однажды на глазах у Юрия Ивановича, заехавшего по пути в аэропорт за коллегой, сожительница коллеги в его загруженный портфель вбила плащ с подстежкой — последнюю его вещь в квартире, тем самым отняв у коллеги повод проникнуть в дом по возвращении из командировки.

Признано, что в каждую эпоху появляется человек известной складки, который и определяет ее жизненную сущность; без сомнения, сегодня это не человек с «дипломатом», и уж никак не человек с пустыми руками. Портфель стал одним из знаков личности. Как всякое массовое явление, человек с портфелем породил о себе миф, и миф этот служит ему, ведь миф всегда кому-то выгоден. Портфель, оставленный на служебном столе, в соединении с известным оборотом «он здесь, но вышел» замещает и даже воплощает хозяина, который тем временем на Селезневке с кружкой пива в руках слушает исповеди друга и думает про себя, что грусть — самое глубокое состояние души, или же в школьном дворе поджидает молоденькую учительницу, а она, чуть надушенная, с опрятной подстриженной головкой, заправляет кофточку в брюки, разглаживает там и глядит из окна третьего этажа, и видит его прикрытую зачесом облетевшую макушку. Был посрамлен сотрудник Юрия Ивановича, кепкой заменивший портфель на служебном столе, оборот «он здесь, но вышел» срабатывал лишь недели две.

Приехали, друже портфель. Метро «Новокузнецкая», Пятницкая улица, особнячок с вывеской: Мосархпроект. Хозрасчетное учреждение вроде Института красоты, здесь принимают заказы на проекты и раздают затем в находчивые и умелый руки. Человек в глухой комнатке, шар лысой головы плавает в свете лампы. Нет, не помнит Юрия Ивановича. Не помнит заказа Уваровского горсовета. Не было ни сегодня, ни вчера никакого Тихомирова. Один из миллионов миров в городской галактике. В обитой дерматином двери гаснут сигналы других миров. Космическое одиночество. Проблема понимания на уровне проблемы межзвездной связи, Юрий Иванович поднялся, возле двери был окликнут: свой ли портфель он взял? Портфель был возвращен на подоконник. Ба, портфели-близнецы! Одна модель, одинаково затерты до черноты ручки, оббиты углы и всучены бока. Хозяин поднялся. Они разом отстегнули крышки, разом вынули по курице. Выложили по грудке цветной капусты, вынули папки. В руках у хозяина оказалась папка с рукописями, а у гостя — толстенная клетчатая папка с красными тесемками. Они было повернулись друг к другу с намерением обменяться папками, да заулыбались, спохватившись, и стали укладывать свои портфели, чуть отворотившись и за сосредоточенностью пряча стеснительность, ведь в укладывании портфеля есть некая интимность.

Юрий Иванович отнес свой портфель к двери; было получено приглашение присесть, из шкафа добыта папка. Проект административного здания для Уваровска согласно договору должен быть готов 25 августа нынешнего года, однако по просьбе заказчика исполнители согласились закончить работу к 1 августа. Заказчику такое обещано, несмотря на задержку в начале работы. Закавыка была такая: административное здание предстоит строить на уже готовом фундаменте — предполагалось прежде строить больничный корпус, следовательно, необходимо было иметь в руках его проект. По какой-то причине предыдущий проект отсутствовал. Дальше пошло быстро — привязка простая, узаконить ее недолго.

— Тихомиров в Москве?

Хозяин пожал плечами:

— Недели три назад он присылал человека к исполнителям проекта. Просил козырек над входом… в фойе паркет заменить мрамором.

Юрий Иванович постоял на улице, давая себе передохнуть перед дорогой. Нет Тихомирова в Москве. Он звонил из Уваровска. Дыхание слышалось в трубке, будто звонил с угла.

В начале седьмого был у себя в Печатниках. Поднял голову. В линии окон шестого этажа нашел свои. Свет в кухне и в большой комнате. Так надо было понимать, что дома сейчас жена и дочь.

Он хотел одного: под душ, под душ. Однако на пути к душу оказалась жена. В одной руке очки, в другой чашка с кофе, перед ней на кухонном столе — служебные бумаги. Жена глядела рассеянно, видимо, пребывала душой в одном из небоскребов, построенных для министерства на Калининском проспекте, она сидела там в комнате с семнадцатью столами. Готовит вопрос на коллегию, совершает ли другое столь же эпическое деяние, вяло подумал Юрий Иванович и присел к столу.

Жена оглядела его. Утром ему было предложено перебраться жить к любому из его друзей и на какой угодно срок, если он не откажется от похода на «Весте» и не поедет с женой в отпуск на Рижское взморье. Юрий Иванович вернулся домой, и почти вовремя. Выбиралась интонация, соответствующая его жалкому виду.

Жена переложила свои бумаги на холодильник. На край стола привернула мясорубку. Прихватила Юрия Ивановича сзади под мышки, заставила подняться.

— Ты чего в пояснице согнулся? Старичок, чистый старичок. Виски запали, высох весь.

Капитуляция была принята благодушно. Когда он вернулся из ванной, поставила перед ним тарелку с окрошкой, опустив ее сверху, и помедлила, чуть навалившись своим тяжелым телом, так, что Юрий Иванович видел перехваченную рукавом кофточки полную руку с оспинками. Игры в юности начинались вокруг этих оспин с их умилительными пупочками в середине.

Пришел сын, мать и ему налила окрошки. Жена вертелась по кругу: холодильник — мойка — плита — шкаф — стол, ахала: «Селедку забыла!.. А свеклу, свеклу-то!» Улыбка на устах, легкие игривые касания, жалостливые расслабляющие слова:

— Бедный ты наш мальчуган. Пора себя знать, а ты изображаешь свою противоположность. Бросаешься других поддерживать, а сам едва на ногах. С квартирой тебя седьмой год морочат. Никто тебя не боится, никому ты не нужен. Мы тут без тебя с сыном думали: тебе надо сменить работу. Ну что делать, не вышло, в сорок пять все в молодежном журнале. В райисполком пойти работать, в жэк ли для начала?.. Я не знаю, но главное, чтоб ты стал нужен. Сегодня так: я нужен, стало быть, я существую.

— Как сменить? — отозвался он без пыла. С капитулянтами не церемонятся.

— Ну ушла я вот из школы. Была педагог, стала работником министерства, в другую жизнь ушла, взяла только их, — она тем же быстрым ласковым движением коснулась головы сына, — тебя вот и свою фамилию. Взяли на инженерную должность, только потому что специалиста не могли взять, ни лимита, ни прописки… А я выстояла, научилась, теперь я нужна: куратор производства, веду отрасль, завтра на коллегии докладываю по наполнителям.

— Но почему мне сменить работу?

— Чтобы окружающие щадили тебя, помогали жить. Я уж не прошу: думай о детях, обо мне. Я прошу: думай о себе, ты плохо выглядишь, а не о других.

Лет десять назад он пытался бы объяснить себя, говорил бы что-нибудь вроде: у меня такая форма думать о себе, выходишь за свою защитную оболочку… то есть из одиночества и т. п.

— Сейчас все думают только о себе, — сказал сын.

Юрий Иванович перестал жевать. Как они с матерью похожи: бровастые, сероглазые, логические шишки. Сын не только перенял ее категоричность, тут был случай, когда последователь правовернее учителя. Юрий Иванович немел перед категоричностью сына, слова были бессильны, а другого средства он не знал. Как замолк он сейчас перед румяным детиной с губами-вишенками, так замолкал перед пятилетним мальчиком: «Возьми рыбку в руки, не бойся». — «Укусит». — «Это пескарь, у него нет зубов». — «А чем же они едят?» — «Глотают… не у всех рыб есть зубы». — «Ха, скажешь, и у китов нет?» И дальше тебя просто не слушают.

Жена стелила себе и Юрию Ивановичу в маленькой комнате. Он сидел в кухне, дожидался дочери. Жена выходила на балкон, звала дочь. Ученики жены выросли, переженились, плодятся в окрестных домах и сейчас при звуке голоса учительницы математики испытывают теплое чувство к ней, к человеку, бессильному требовать с них, и вечерами ждут ее криков как утешительного обряда.

— Даша!.. — кричала жена.

Стайки девчонок тринадцати — пятнадцати лет кружат между домами Печатников, вдруг садятся в автобус, едут до метро, а там в центр, так же вдруг выходят на Таганке и кружат у театра, глазеют на съезд зрителей; собраны девчонки не дружбой, а встречным сопротивлением жизни, все в ней стало волновать, а их не пускают в нее, по ролям еще дети.

Дочь появилась неслышно, он угадал ее появление раньше, чем качнулась штора при движении входной двери. Мать задержала ее в коридорчике, выговаривала своим учительским голосом. Традиционный консерватизм школы как общественного института, считал Юрий Иванович, объясняется не здравым смыслом, не обереганием школы от новшеств, сегодня прогрессивных, а завтра вредных, а объясняется стихийным скоплением в учительских женщин с подобными голосами. Они объявляют несуществующим то, чего не понимают.

Девочка поплескалась в ванной; умытая, с розовыми ушками, в халатике поверх ночной рубашки, она скользнула в руки к отцу. Он вдохнул запах ее головы. Юрий Иванович не помнил ее лица, думая о ней на планерке или где-нибудь в автобусе, а помнил запах головы. Влажными были ее волосы после мытья или встречала она его у ворот пионерского лагеря с венком на голове, голова у нее всегда пахла нагретым и чуть влажным полотном и лампадкой — так отдавало вазелиновое масло, которым ей, годовалой, смазывали корочку на макушке; тогда же она упала со стола, и снимок головы показал трещинку в пять сантиметров длиной.

Запах ее головы, знал Юрий Иванович, усиливался временами. Он помнил, как с пятилетней дочерью возвращался с похорон матери. Вагон впитал в свои полы, в полки пиво, плевки, станционную гарь и дымы, вокзальную грязь подошв. Здесь чистое дыхание ребенка поднималось пузырьками, как поднимаются пузырьки со дна болота. Юрий Иванович, держа на руках спящую дочь, сидел в облачке запаха ее головы, не чувствовал ни перегара соседа, ни духа перекисшего никотина из тамбура.

Сейчас она, присев на другом конце стола, заплетала косу, движениями рук подгоняла к нему свой запах. Она ушла, Юрий Иванович взял ее ленту, разгладил на ладони, понюхал. Думал, как трудно жить женщине. Разрушительная жизнь с мужчиной, деторождения, аборты, неврозы, труд в семье — и другие, может быть, еще более разрушительные болезни одинокой женщины. И весь выбор. Падение ее годовалой не могло сойти девочке, она росла расторможенной и рассеянной, в преодолимых для сверстников ситуациях требовала помощи, плакала, бывало, истерично требовала внимания, как все слабые. Какой будет мир в ее сорок?

Юрий Иванович лежал с женой, примиренные, рука в руке. Здесь, в маленькой комнате на полу они зачали дочь. Ни газ, ни электричество тогда еще не подключили, дурманил, веселил запах паркетного лака; жена явилась увести ночевать в их комнатку в квартире ее родителей и осталась лежать рядом с ним на незастеленном матрасе; присмирела, прижималась, если майский жук начинал возиться в куче скомканных газет.

Жена вложила в его руку свою.

— Как подумаю: переедем отсюда — сил прибавляется.

Надо было остановить жену, высказанное ему завтра будет сказанным как бы им самим в обещание. Чем дальше в надеждах отдалялась она от дома в Печатниках, тем труднее будет помириться им в другой раз. Главный редактор не мог достать из кармана трехкомнатную квартиру. Желание новой квартиры было желанием перемен в жизни. Жена устала: два часа дороги в день, магазины и кухня, семнадцать столов в одной комнате на Калининском, тромбофлебит с его тянущими болями, невроз как следствие ежедневных столкновений ее негибкого мышления с переменчивой жизнью, а жизнью были и дети, и муж.

— Где-то болтаешься, теряешь силу, а я несчастна, оттого злая. Эрнст… Вася… Гриша… А я?

— Гриша святой человек, — сказал Юрий Иванович.

— Святой-святой, а колоши в трамвае не оставит…

— Эрнст мается с Верой Петровной, — вставил он.

— Завтра у меня окажется неизлечимая болезнь, — перебила она. — Может, болезнь уже во мне… как долго пряталась в отце. Я боюсь будущего. Понимаю суеверных, верующих.

Он был бессилен передать словами свою веру в разумность своей жизни, в разумность жизни своих друзей. Он сказал, что бессмысленно вкладывать силы в вещи, в заборы, окапываться. Снесет бульдозер, другая ли сила.

Она в гневе вскочила с постели, подошла к окну, а затем схватила ком раскроенной ночной рубашки и запустила в него. Один из лоскутков закрыл ему лицо. Жена поняла так, что своим «не вкладывать» или «не окапываться» — как он там сказал? — он оправдывал свое бездействие, свой саботаж, а квартиру можно получить только с бою.

Он лежал с лоскутком на лице, прикосновение фланели было ласково-расслабляющим. Жена испугалась его неподвижности, вернулась, осторожно, как повязку, стала снимать лоскут. Юрий Иванович коснулся губами ее руки. Рука остановилась, а затем, помедлив, раскрылась и ласково повела по щеке и вниз, по шее, по груди, животу.

— Ты жалей меня, — говорила жена. — Когда меня не изводишь, у меня внутри слабеет от твоего голоса. Жду тебя вечерами… У меня слух становится, как у зверя.

Глава третья

1

Их разбудил электрический звонок. Старый, оглушительный, был противная штука, да и новый, мелодичный, не лучше. Жена повозилась в своем углу, брякнула будильник на столик и сказала:

— Хоть бы не к-тебе…

Жена вымаливала сейчас хоть соседку-невропатку в слезах, хоть черта с рогами, лишь бы не друзей Юрия Ивановича. Устала от ссор, сил нету.

— Коля-зимний пришел, — сказал Юрий Иванович. Он знал все наперед. Сейчас из уст Коли Суханова последует имя из прошлой жизни, где Коля был чемпионом страны по пятиборью и где несколько месяцев держался мировой рекорд по прыжкам с шестом на закрытом стадионе, за что тогда друзьями был назван Колей-зимним. Все говоримое Колей вначале будет предлогом. Юрий Иванович необходим Коле так же, как ежедневные дозы спиртного; сегодня отмотался от Коли старый кореш по сборам, ныне — начальник в спортивном обществе, Коля еще выше повис в пустоте и сюда явился в страхе перед этой пустотой. А затем, как он выслушает Колю, знал Юрий Иванович, они сядут в кухне и просидят до утра, ведь положить Колю негде, раскладушка на балконе, а жена не позволит взять ее оттуда. Давно с Колей не церемонится.

Сидение на кухне будет мучительным, сквозь стену поток враждебных флюидов. Говорить придется шепотом. Коля будет подливать и подливать себе. Юрий Иванович — удерживать его беспомощным шепотом и сжиматься при звяканье стекла в неверной руке.

Итак, впуская Колю, он знал ближайшее будущее, разумеется, в вариантах. Однако на этот раз не последовал вариант, где полагалось им с женой объясняться шепотом: «А пусть не пьет, идет работать!» — «Дружок, он в себе неволен, в нем болезнь». — «Пусть он возвращается в ваш городишко». — «Ему легче умереть». Далее взаимная обида, определяющая жизнь в семье на четыре-пять дней. Не последовало сегодня и второго варианта: «Уматывайся отсюда, наконец, хватит надо мной измываться, сдыхай», и т. д.; второй вариант открывал месячник гробового молчания.

Ныне последовал новый вариант: слов жена не произносила. Друзей вытолкнула из коридорчика на площадку, следом шмякнулся портфель. Нашаривая его на темной площадке, Юрий Иванович натолкнулся коленом на нечто, что оказалось при свете спички его собственным чемоданом. Ключей ни в карманах брюк, ни в портфеле он не нашел. Из-под двери торчала пола старого жениного халата, им прежде был накрыт чемодан. Юрий Иванович остался в майке — снятая рубашка брошена под ванну в грязное, а за свежей жена не пустила: бельевой шкаф — в большой комнате.

В освещенном подъезде Юрий Иванович обнаружил, что взял из чемодана не рубашку в крупную полоску, как ему показалось при свете догоравшей спички, а пижамную куртку. Он поднялся на свой этаж, чемодан исчез и пола старого халата тоже.

Юрий Иванович не угадал ни поведения жены на сей раз, ни предлога появления Коли. Коля пришел помянуть мариниста. В запасниках Третьяковки пылилось полотно полтора на два, где списанный с двадцатилетнего Коли мускулистый моряк сбросил тельняшку и обтирается снегом. Впрочем, далее, как бутылка красного была распечатана, маринист был помянут и забыт Колей на полуслове. Далее он рассказал: сорвалось с работой, обскакали, сгорело место. Полтора месяца держали для Коли место тренера на заводском стадионе, сговорил место старый товарищ, в молодости у Коли ел и спал. Дело было за подписью хмыря из заводского профкома, а он вечно отсутствовал. Коля ловил его по телефону день за днем, бывало, удавалось достать, хмырь ссылался на партком, там согласовать не мог, постоянно бюллетенили, уходили на конференции, в райком и т. д. Вот дотянули, в бога мать, на место прислали человека, где-то погоревшего в верхах спортивного общества. Знал Юрий Иванович все наперед, у Коли срывалось которой год. Никто не возьмет Колю — видно алкаша, что называется, с ходу.

Знать-то знал, а ежедневно выслушивал Колю, тот звонил по два-три раза на дню, сообщал: хмырь вышел, не будет вовсе, был до обеда; заболел; в командировку услали; будет завтра после трех. Коля поносил хмыря и одновременно жил игрой с ним, игра оправдывала его нынешнее житье. Сегодня он может выпить с ребятами, а завтра хмырь поставит свою закорючку на Колином заявлении — и пора завязывать.

Обогнув темные дома по краю массива, друзья вышли к железной дороге, не перебрались через нее, а пошли по рельсам, каждый по своему, как ходили ребятами. Юрий Иванович не удерживался или соскальзывал и, прежде чем вновь встать на рельс, глядел на ушедшего вперед Колю.

Немного оставалось от Коли-зимнего, чемпиона Европы, износился от пьянства, при ходьбе задыхался и болели ноги, а любо глядеть, так он шел. Движение было назначением Коли, его радостью, его природный дар соединял движения рук, плеч, красивой головы в цельное действие.

В юности Юрий Иванович приходил на встречу с Колей раньше назначенного. Встречи были редки, как праздники, Коля жил между сборами в Сочи и международными соревнованиями. В людском потоке на площади Революции Юрий Иванович издали высматривал друга. Дивился, как его приближение открывает несовершенство людей вокруг, они размахивали руками для сохранения равновесия, угибали головы, шли выученной походкой от бедра, поводили плечами, частили в шагу. Присутствие Коли в толпе открывало подчиненность людей одежде, их юбкам, пиджакам, бретелькам, каблукам. Он шел, как негр, знающий лишь передник из травы. Юрий Иванович в те времена неделями не бывал в городе, день на заводе, люди в кителях, в спецовках, в мазутных канавах под электровозами, вечером в общежитии; радостно было приближение Коли, заграничные пиджак и туфли на толстом белом каучуке, узкие брюки, заграничный галстук в огурцах, из их разводов вставали образы иной жизни, загадочной, недоступной. Тогда только начинали ездить за границу.

Их согнала с полотна набегающая со стороны Текстильщиков электричка. Друзья оставили слева здания Института океанологии и первый пруд, вышли ко второму. Здесь на скамейке у воды Коля допил бутылку. Вновь были названы номер магазина, где куплено вино, цена и название другого вина, в ту же цену, но худшего вкусом. Связанные с бутылкой подробности важны для пьяниц, ведь важен не результат, а процесс добывания спиртного и выпивки.

В Кузьминском парке было не теплее, погода менялась, и будто принималось моросить; Юрий Иванович озяб в пижаме и шел, сложив руки крест-накрест. Они забрели на детскую площадку, там прилегли, подстелив пиджак и обнявшись. Коля вдруг уснул, а Юрий Иванович лежал, измученный дрожью. За черной чащей, в пустоте улицы Юных ленинцев, провыла сирена «скорой помощи». Коле предстоял суд и высылка из Москвы по статье 209 от 1975 года «за злоумышленное уклонение от работы». Дело Коли вел капитан, армейский легкоатлет в прошлом; они ходили пить пиво и разговаривали, оба в свое время ломали плюсневые кости. На трудоустройство Коле дали четыре месяца, затем еще добавили месяц, большего капитан не мог, над ним — майор, над майором — закон. Бюро по трудоустройству направило Колю смазчиком на станцию, он едва не погиб при передвижке вагонов. Месяц истек две недели назад. Коля должен был явиться в отделение. Теперь он не ночевал в своей комнате. Отправят на поселение в Красноярский край, сказал капитан. Коля завозился на скамейке, застонал. Куда все подевалось? Присутствие Коли в жизни уваровского землячества было праздником. Может быть, дом, женщина спасли бы его?

Да ведь не было дома. Молодым месяцами мотался, ключ от квартиры переходил из рук в руки, тогда — в девятнадцать, в двадцать — землячество было разбросано по общежитиям; в благодарность бросали трешки под тахту. По возвращении Коля выметал дензнаки вместе с пыльными лохмутами и дамскими заколками, покупал одну, две бараньи ноги, кислую капусту кочанами, моченые яблоки, маринованный чеснок, устраивал большую объедаловку. Съезжались из Люблина, Филей, Куровской, со Стромынки. Других ждали семьи, а его — содружество, землячество.

В ту пору, пору Колиной славы, стало два центра у землячества: Коля ревновал ребят к маринисту. Удерживаться в прежнем значении требовало сил, Коля дорожил их восхищением, привязанностями, как дорожил очками, секундами, всем, что надо подтверждать ежедневным трудом, усилиями воли. И меньше дорожил женщиной, она не могла его удержать, легкость побед обесценивала ее. На женщину гипнотически действовали его дар двигаться, его белый оскал, немногословность, таившая неизвестное другим знание жизни, немыслимая воля чудилась за его поездками на сборы в Сочи, за полетами в США, в Рим.

Вновь провыла сирена на Юных ленинцах. В прошлые недели городская жара душила сердечников, нынче погода сменилась, холод тек из темных крон, тянуло сыростью от травы. Верхних пуговиц у пижамы не хватало; Юрий Иванович завел руку за голову, под крышкой портфеля пытался нашарить скрепку, чтобы приладить ее вместо пуговицы. Крепче обнял Колю, и вновь сжалось сердце у Юрия Ивановича: пусто в руках, так высох Коля.

Друзья расстались в метро в половине седьмого. Коля с двумя подкожными трешками Юрия Ивановича отправлялся, не теряя времени, на стадион «Локомотив» к старому товарищу. Если там сорвется или предложат работу неподобающей квалификации, поедет на Бутырский хутор, надо узнать у бывшего сослуживца номер телефона их бывшего консультанта и т. д. Коля уже вязал новую иллюзорную ситуацию. Но прежде он поднимется наверх и станет искать возле магазина грузчика, а через него — сговорчивую продавщицу из штучного отдела.

Вскоре Юрий Иванович входил в подъезд старого кирпичного дома на Селезневской улице.

Дверь квартирки его друга Эрнста Гудкова была не заперта. Эрнст в халате завтракал в кухонке. Юрий Иванович умылся, вошел в кухонку и, скривившись, подсел к столу; при входе он задел коленом о дверцу «бомбы», так хозяин и гости называли гнавший горячую воду в батареи чугунный цилиндр с газовой топкой внизу и трубами наверху.

— Ночью к тебе ввалился Коля-зимний, — сказал Эрнст утвердительно. — С бутылкой, помянуть мариниста. Жена вас выперла.

Над своей манерой говорить Эрнст подтрунивал. Мой тон предлагает дар интуиции, говорил он, эту завышенную самооценку внушили мне пациенты.

— Колотун нас бил на пленэре, ух!.. — сказал Юрий Иванович.

Эрнст собирался включить «бомбу».

Таблетка действовала, Юрий Иванович лежал, накрытый по грудь, через силу отговаривая друга: какое отопление в июле?..

Разбудил его лобастый мужик в цветной рубашке-распашонке. С готовностью поймал руку Юрия Ивановича своей горячей мясистой ручищей. Пятница сегодня. Наш день, ждут тебя в бане. Печку переложили, давно так не жарило. Сегодня Леня-колхозник поддавал. Четыре пропарона сделали, захода то есть.

Юрий Иванович назвал мужика Ермихой и знал, что приятно мужику на пятом десятке детское прозвище, как приятно Ермихе назвать Леню Муругова прозвищем, прилепленным в давние годы селезневскими ребятами.

Было душно, слабость, жар в голове. Юрий Иванович сообразил, наконец, как очутился здесь Ермиха: Эрнст попросил Ермиху разбудить друга. Дай бог силы дотянуть день, думал Юрий Иванович, глядя, как в стакане с кипятком бумажный пакетик распускает рыжие струйки. Только тут он понял, что душно в кухонке от «бомбы». Он передвинул вертикальный рычаг. Слизнуло огонь с решетки, лишь на крайней трубке остался огонек, фиолетово-белый, как цветок гороха.

Ермиха молчал, прихлебывая чай. Говорить было не о чем. Компания здешних старожилов, а осталось их четверо: Румын, Ермиха и еще двое, встречались с Эрнстом и его друзьями лишь в бане, по пятницам с утра; говорили там о прошлом, о старой Селезневке и редко — о нынешнем, разве что о прошлых плаваниях на «Весте» или о новых маршрутах, Ермиха одно время работал на заводе у Гриши Зотова, и разговаривали они тогда с Гришей так, будто видятся только в бане.

У дверей бани простились: Ермихе на работу надо было к двенадцати. Юрий Иванович вошел, поздоровался с ветхим стариком портным, он кивал, улыбался из своего закутка. Юрий Иванович показал старику на свою мятую рубашку — нашел ее в шкафу у Эрнста. Старуха при входе отвела взгляд, знает, на Юрия Ивановича билет куплен.

Он оказался в обширном помещении, перегороженном деревянными скамьями с высокими спинками. Прошел в угол, там две скамьи забиты мужиками — голыми и завернутыми в простыни. Двое, поднявшись, усадили Юрия Ивановича, взяли с подоконника веники, шайки и ушли. Пространщик Равиль принес простыни для Юрия Ивановича, забрал его рубашонку, на глаженье. Дальше раздеваться Юрий Иванович не стал, не по силам сегодня париться.

С противоположной скамьи к нему перебрался Додик, потребовал открыть рот, пальцем отогнул верхнюю губу: «Покажешься через месяц», и заговорил. Додик влюбился, ей двадцать семь, пятнадцать лет разницы, да при его плеши! У нее мальчик, в сад ходит, разведена. Ездили в Архангельское, ужинали, ходили в театр. Неожиданно встретил ее в одном доме, у четы с телевидения. Была с любовником, этакий гусар: усы, зубы отличные. Теперь каждый вечер Додик сидит в машине перед Центром стоматологии, глядит на нее издали. Так вот шарахнет, и оказывается, что ты старый.

Пришли с бутылкой водки из дальней компании, их место слева от двери. Просили помянуть с ними их товарища. Помните, хроменький, парикмахер? Кенигсберг брал. Помнили хроменького, как же, ерник был, шутник. Ведь он под Новый год смешал в тазу эвкалипт, яичный желток, коньяк, еще что-то да поддал? Он, покойник. На полчаса тогда впали в эйфорию, хохотали, как психи.

Юрий Иванович держал стакан, плеснули и ему. Он обводил взглядом лица друзей, с грустью, с любовью к ним, говорил про себя: а мы, мы долго еще будем вместе, верно, ребята?

2

Вернулись из парилки Эрнст и Гриша Зотов. Красные мраморные тела, по глаза — женские фетровые шляпы. Гриша и Юрий Иванович мальчиками после школы прикручивали к валенкам коньки, сходились на углу возле колонки и там гонялись за пробегавшими машинами, цеплялись за борта проволочными крючками. Неслись с ветром так, что высекало слезу. В боковой улице налетали на кучку золы, из-под лезвий летели искры. Тогда Уваровск топили углем наравне с дровами, и жители высыпали на дороги содержимое печных поддувал. Притягательное было в них друг для друга, милое. Гриша был из тех, кто не потеснит тебя, не стремится подчинить, кто за свой счет решает в споре, и это не слабость, а сознание, что его собственного места не займут. Его невеста влюбилась в Колю-зимнего, осталась у него, поселилась, чисто, мыто, о ключе для друзей речи нет. Коля-зимний выставил девушку. Как не брал прежде в голову, что она невеста Гриши, так отмахнулся от ее беременности. Гриша упросил ее вернуться, их единственный сын едва ли знает, что плечи и длинные ноги достались ему от Коли-зимнего.

Додик на расческе гудел танго «Утомленное солнце». Володя Буторов, полковник генштаба, — за девчонку, вторую простыню он набросил как шаль. За паренька — Гриша, он вел партнера с шиком районных танцплощадок пятидесятых годов: талии едва касается отогнутый большой палец, глаза безразличные, надолго замирает, выпятив зад вбок. Юрий Иванович подглядывал, откинувшись на спинку скамьи. Проступали отроческие черты в лицах сорокапятилетних мужчин. Смолк на полуслове Вася Сизов, нервно, скоро говорящий Юрию Ивановичу о смежниках, виновных в браке. У него корпус насоса лопнул при запуске. Сквозь толщу нынешних забот видели себя вчерашних на сборищах в горсаду: вельветовые курточки, рубашки с воротничками апаш, набеленные зубным порошком парусиновые туфли. Стиль, где бедность соединялась с курортным стилем киногероев послевоенной поры. Танго звало вернуться — куда? По Уваровску ходишь, как по чужому городу. Нет их восемнадцатой школы.

Подсел Володя Буторов, обнял Юрия Ивановича, а тот прикрыл его руку своей. У Володи снежные виски, мужчины с этакими лицами и статью играют в кино суперменов, между тем Володя говорит тихо, мягко, начисто лишен властности, он по своему существу врач, вблизи его возникает желание покровительства; их матери работали надомницами в одной артели, ребята дружили, а однажды летним днем Володя где вел, где тащил его на себе в амбулаторию: Юрий Иванович сломал ногу. Повстречались недели через две, у каждого по гипсовому сапогу — Володя сломал ногу одновременно с Юрием Ивановичем тогда же, как они пытались разжиться макухой, и провалилась под ними крыша Заготзерна. Что в Володе военного? Два ордена, не хватает двух пальцев на руке. Бывает, смешит ребят, изображая, как их школьный «русак» в гневе тряс вытянутой рукой: «Сделал целых пять ошибок» — два пальца у русака были срезаны осколками. Жена Володю бросила, оставила ему сына, себе дочку. Володя приводил в баню сына и, если тот, наскучавшись, уходил, глядел растерянно вслед. Здесь, считал он, в его поколении, сын получит противоядие чему-то, что, бесспорно, было в его матери, отказавшейся в конце концов жить на краю света — без прачечных, без свежих молочных продуктов и притом в сорокаградусной жаре.

Вася Сизов продолжал бубнить, ругал своих рабочих за распущенность, вспоминал, как он продавал за границей печи для изготовления шаров, засыпаемых в цементные мельницы, и как там рабочий скрыл от хозяина ожог ноги и вышел на работу на другой день в страхе показаться неосторожным.

Принесли выглаженную рубашку, Юрий Иванович собрался уходить. Вскочили, сбились в кучу, его — в середину. Жар тяжелых тел. Давили сверху вставшие на скамьи, плотнее сдвинулись присевшие в ногах: голова с проседью, лысая, две с тонзурами. Вася Сизов держал у лица фотоаппарат, поднимал над головой коробочку с металлическим блестящим оком.

Вспышка!

Из бани вышли вчетвером, догнал их пятый, Павел: не договорил с Юрием Ивановичем. Второй год Павел пытался опубликовать главы своей диссертации о сектантах.

Вася Сизов продолжал бубнить о каком-то «развернутом монтаже», виденном во Франции. Павел рассеянно перебил его:

— Это дело прошлое, Вася.

Вася пригнулся, будто ему дали по затылку, и пошел через улицу к своей «Волге» цвета перванш. Шел и поводил пригнутой головой.

— Где ему поставить свечу? — сказал Павел вслед Васе. — И кому? В Риме были храмы и алтари Фортуны. На Бычьем форуме, еще где-то… забыл… Где ему поставить свечу? — И дальше без всякого перехода: — Ох, опротивели мне мои сектанты.

В ожидании лифта Юрий Иванович подошел к колонне в центре вестибюля. Здесь вывешивали некрологи: большая фотография, ниже набран типографским шрифтом текст, и здесь сегодня повесят фотографию в черной рамке и некролог мариниста, бывшего лет двадцать членом редколлегии журнала. Он-то и привел Юрия Ивановича в редакцию. Юрий Иванович оглянулся на вахтера, нащупал крючочки. На них, понял он, крепили картонный лист с некрологом. Прихватил кончиками пальцев, пытался расшатать. Крючочки были намертво всажены в щель между мраморными плитами.

На своем этаже обошел секретариат, отделы. Покурил, угостили шоколадной конфетой. Главный, сказали, звонил домой ответственному секретарю: в номер слово о маринисте поручено писать Юрию Ивановичу. И еще одно: в октябре журнал собирались слушать наверху, такие отчеты бывали раз в пять лет.

Юрий Иванович должен был написать некролог к четырем часам, отправляли досылом. Вернулся в свою комнату, сел за стол, вытянул чертежик из-под стекла.

Чертежик изображал окрестности Уваровска. Чертежик давний, чернила выцвели. На окружность излучины нанизаны контуры милых душе мест и предметов в окрестностях, и среди них одинокая сосна на бугре. Здесь, на чертежике, она только и осталась, нет ныне сосны, знал Юрий Иванович, а бугор распахан, стерт. Все на чертежике оснащено надписями. Поблекшее, стертое ожерелье.

Нитку речки Юрий Иванович подновил синим карандашом. В ней наставил пером точки, то раковины-перловицы.

В тени берега вода темна. В руках у тебя удочка и кукан. Ступня придавливает подстилку из ила и смытой с берегов глины, слышишь хруст крупчатого песка. Волна от твоих ног изогнула тихую на закате поверхность, изгиб воды, как линза, увеличил бороздку на припорошенной илом мели. Пойдешь по бороздке, наклонясь и обмакивая в воду серебряную низку кукана. В голове бороздки станешь, вытянешь свою белую ногу, сжатыми пальцами подденешь грунт. Повозив ногой в мути, наступишь на раковину, гладкую, как галька. Затем переложишь кукан в одну руку с удочкой, а другой возьмешь раковину. Медлишь вынимать ее из воды, глядишь, как поверх тыльной части руки течение приносит глинистые пряди, как обнажается ямка с рваными краями и рябеньким песком на дне. Но вот раковина у твоего лица, пачкает пальцы илистая мякоть, покрывающая ее выпуклые овалы. Глядишь, как сходятся створки и утягивается внутрь мясистая нога моллюска.

Подсунув чертежик под стекло, Юрий Иванович взялся писать «Слово о товарище» — так гласил размеченный художником заголовок. Дважды заходил ответственный секретарь и удалялся затем, пыхнув сигаретой; время подходило к трем, а досыл у него принимали до четырех.

Сунулись было в комнату два-три автора, Юрий Иванович высылал их взмахами руки; не послушался его Рудоля Лапатухин, давнишний приятель и автор его отдела. Вероятнее всего, он не обратил внимания на Юрия Ивановича. С озабоченностью человека на вольных хлебах Лапатухин стал обзванивать редакции, тычась в записную книжку, где числились телефоны по крайней мере двухсот из тысячи московских журналов. Под смиренное попискивание телефонного диска Юрий Иванович писал о том, как их покойный товарищ понимал доблесть противостояния рутине жизни: он поступал вопреки такому порядку, когда человек человеку нужен для сегодняшней пользы. Наш друг, писал Юрий Иванович, верил в повседневное, грустное, может быть, понимание людьми друг друга, в тайный сговор, когда они жалеют друг друга, знают о скором расставании, но не все могут выразить это знание: одни стесняются слов, другие бессильны в слове, а третьи сегодня ожесточены своими несчастьями, а четвертые молчат, чтобы не огорчать друг друга, — и все прощаемся, прощаемся.

Юрий Иванович понимал, что переписывать придется, не так пишут у них в журнале «Слово прощания», но всякий-то раз он писал как новичок и мучал ответственного секретаря и главного, они затем вслед, в последние минуты правили, заменяли слова, вычеркивали абзацы. Понимал, а других слов не было у него сейчас. Отчаявшись, было половина четвертого, Юрий Иванович стал писать о картинах покойного, и вдруг обильно полилось — об уваровских пейзажах, видах Уваровска, о начатой большой картине «Субботнее гулянье на главной улице». В последние годы покойный писал о своей милой родине, терпеливо ждал, что его услышат, твердил свое, любовное. В его душе, в мире его памяти жили давно умершие дед и бабушка, погибшие на фронтах брат и дядья, их голоса и запахи лугов, отцветших во времена его детства.

Ответственный секретарь пришел с подшивкой журналов, то было предложение воспользоваться оборотами прошлых «Слов прощания», также написанных Юрием Ивановичем. В бессилии Юрий Иванович схватился вновь за вычеркнутое было «доблесть противостояния рутине жизни» и отложил ручку, жалобно глядя на ответственного секретаря.

Выручил Лапатухин. Он взял листки Юрия Ивановича и подшивку, ушел с ответственным секретарем в машбюро и надиктовал необходимые три страницы. Как позже сказал ответственный секретарь, он вставил из написанного Юрием Ивановичем про свойство покойного тревожить своей открытостью совесть живших с ним рядом людей.

— Там было что-то о его всегдашней готовности нас понять и пожалеть? — сказал вопросительно Юрий Иванович. — Сильных, защищенных много и без него.

— Места не хватило. Будешь про меня писать, так вставишь, — сказал ответственный. Он отсырел: бегал в производственный отдел с версткой, поверх которой лежало «Слово о товарище» с приколотым письмом на имя директора издательства о досыле по таким-то обстоятельствам. Сидел, расслабившись, выложив на стол крупные мужицкие руки. Могло так повернуться, что главный на следующей неделе, как придет вторая верстка, завернет досыл. Ответственный секретарь сейчас не понес главному «Слово о товарище», тот велел бы текст «раздышать», было у них такое выражение, дописать то есть, а дописывать было некогда.

Стало быть, Юрий Иванович «подставлял» ответственного секретаря. На следующей неделе Юрий Иванович вновь мог его подставить. Заявленный две недели назад на планерке материал о бригаде с Минского тракторного завода был принят с подачи ответственного, однако главный материала не читал, не всегда его заставишь прочесть, затыркан мужик: писал диссертацию, книги, статьи, входил в советы, комиссии, был депутатом райсовета. Заверни главный материал в последний момент, перед сдачей в набор, станут чистить ответственного, принимает-де некачественные материалы.

Юрий Иванович с материалом о минчанах пошел к главному. Приемная пуста. Подержал ручку двери редакторского кабинета, готовил слова, хотел взять на себя вину за поспешно отосланный досыл.

Пусто было кардинальское, с высокой спинкой кресло. Поблескивала искусственная кожа в изгибах подлокотника, и лакированная поверхность стола, и бюстик в нише стенной полки.

Уехал главный, сказала вернувшаяся секретарь, будет в понедельник на планерке. Оставалось одно — подстраховаться. Перебарывая усталость, пригибающую к столешнице, Юрий Иванович до конца дня правил, подклеивал материал о минчанах, испачканные страницы носил в машбюро и улещал машинистку, называл «пулеметчицей» и обещал шоколадку.

Лапатухин ушел наконец. Накурив «Золотым руном», он обзвонил с полсотни редакций, где лежала дюжина статеек об уникальных орденах, жизни шмелей, репортажей и интервью с интересными людьми. Лапатухин был ленив, оттого не задерживался на штатной работе в редакциях, в оправдание своего хронического безденежья он говорил о свободном духе, который где хочет, там и дышит. Надо понимать, дышит дымом «Золотого руна».

Юрий Иванович заканчивал строгать материал о минчанах; приписал некое милое впечатление весны, собрал в одно место высказывания руководителей КБ, главков, ведомств, и тут пар у него кончился. Спустился в буфет, там было заперто: пять часов. Он постоял под дверью. Прорвался, когда уборщица выпускала последних посетителей.

3

Вернулся к себе с сосисками, хлебом и стаканом кофе, густого, как кисель.

Кураж ли от кофе кончился или настроил себя так Юрий Иванович — в бессилии сидел он над рукописью; разваливался материал: каша, одна главка противоречила другой.

Позвонил Эрнст. Юрий Иванович не угадал его звонка: телефон хрипел, примученный Лапатухиным, отравленный дымом «Золотого руна», из трубки разило будто из пепельницы. Исчезла Вера Петровна, сказал Эрнст, давят на меня — ведь она не дала согласие на похороны. Второе, не стряслось ли чего с ней? Был в мастерской мариниста, сейчас едет к ее домработнице. «Вот и позвони мне оттуда», — сказал Юрий Иванович. Затем набрал номер Лохматого. Слушая долгие гудки, он понял: надо разбить материал о минчанах на главки, а главки открыть цитатами из высказываний руководителей ведомств и рабочих или же цифровыми данными; таким образом, каждая из набранных жирно врезок объявляла бы одну из составных проблем — и материал собирался в целое.

Позвонил Эрнст, его звонок Юрий Иванович узнал, телефон бодрился, с готовностью выжимал силенки из своих катушек. Так вот шумно, с раскатом в конце он объявлял о друзьях. «Почаще бы напускать на тебя Лапатухина», — подумал с ехидством Юрий Иванович.

— Я здесь, внизу, — сообщил Эрнст. — Спускайся, попилим Веру Петровну искать. С Васи начнем, он наверняка знает, куда она спряталась. Этот ее закидон с похоронами в открытом море… — тяжело вздохнув, Эрнст разъединился.

Промчали по Ленинградскому шоссе, повернули, обогнули чашу стадиона «Динамо», дальше по пыльной Масловке, тенистым улочкам, и вот он! В блеске стеклянного навершия вымахнул кирпичный корпус Васиного комбината.

Оставили машину на площадке перед проходной. Будка проходной, за решеткой ворот залитый асфальтом двор, яркое пятно клумбы, стена цеха с железными полотнищами дверей. В проходной дедок с казацкими усами, известный друзьям лет двадцать, еще по цеху в Марьиной роще, отвечал: Василия Дмитриевича сегодня не видел, цех его заперт, девятый час, известное дело. Дедок спросил о здоровье, предложил друзьям чайку. Своей предупредительной словоохотливостью он выражал чувства к Василию Дмитриевичу Сизову, имевшему мужество вернуться прорабом на комбинат, откуда его со цветами, речами, шампанским провожали в великолепное будущее.

— Может, Василий Дмитрич у Ушаца? — дедок кивком указал в глубь двора, там под стеклянным козырьком административного корпуса стояла черная «Волга». Друзья понимали: дедок щадил Васю, щадил его друзей. Наивное ухищрение. Ушац, нынешний директор, теперь виделся с Васей разве что на планерках, таких инженеров на комбинате сотни.

Друзья сели в машину. Когда решетка ворот поехала в сторону и одновременно выкатилась на площадку черная «Волга», шофер просигналил: их узнали.

Подошел Ушац, смуглый, белозубый, в светлой легкой тройке, следом подходил шофер, добродушный человек в рубашке навыпуск. Он много лет возил Васю — Ушац, подчеркнуто ничего не менявший в комбинате, оставил на директорской машине водителя своего предшественника.

Разговор улыбчивый, свойский, вроде ни о чем: где загорел да как живете, разве это жизнь, вот мотался в Болгарию и видел те же трубы и компрессора, подлечил бы меня, Эрик, веко дергается, тяжело работать в промышленности, вот нашему Юре легче, он спрашивает с других.

Ушац, пробывший в заместителях у Васи Сизова лет девять, знал всех его друзей, при случае легко, с улыбкой услуживал, первым звонил и предлагал продовольственный заказ, бывало, в разгар сезона помогал купить билеты на теплоход; друзья встречали Ушаца по торжественным дням в доме у Васи, встречали в подмосковном санатории, куда он наезжал навестить Васю с женой и за рюмкой коньяка, вполголоса, не переигрывая, докладывал: сроки, объекты, заказчики. Ушац с любопытством наблюдал друзей Василия Дмитриевича Сизова, искал разгадку его натуры, расточительной, рисковой, его безоглядности. Должно быть, и сейчас они были ему интересны: как меняются друзья к человеку, подскользнувшемуся на арбузной корке?.. Который к тому же упорно, вопреки воле преемника, возвращается в комбинат прорабом, да и этого места ему приходится ждать полтора месяца.

— Что я могу для вас сделать? — спросил Ушац. — Не стесняйтесь, холод нужен всем, и круглый год.

— Ищем Василия Дмитриевича, — ответил Эрнст.

Ушац взял друзей под руки, повел по площадке. Глянув через плечо: достаточно ли отошли от шофера, Ушац сказал:

— Василий Дмитриевич для заработка делает левую работу… Экспериментальная теплица для северных районов. В договор вписаны Гуков и двое ваших, уваровских… одного знаю, Муругова. Я разрешаю кусочничать. Пусть заключают договора, все законно. Теплицы, магазины, кафе, прочая самодеятельность. Но этот НИИ был заказчиком нашей фирмы. Выходит, Сизов использует служебное положение.

— В последнее время торопятся с выводами насчет Васи, — сказал Юрий Иванович.

— Я не из торопливых, Юрий Иванович. Всегда успею из этого случая сделать вопрос. У меня не заржавеет, — легко рассмеялся Ушац и назвал адрес НИИ.

Через полчаса были на Хорошевке, в НИИ.

Вася зубилом вырубал трещину в литой, рыжей от ржавчины штуковине. Юрий Иванович глядел завороженно. Страх брал от мысли, что промахнется Вася, с такой силой он бил кувалдой по блестевшему в кулаке зеркальцу зубила.

Когда он залил шов, снял маску и бросил держатель с обрезком электрода себе под ноги на цементный пол, Юрий Иванович сказал с облегчением:

— Компьютер тебе выдали, а тепловоды собирай из утиля?

— Ну! — подтвердил Вася. — На стеллажи уголков не хватило, дак натаскали со свалки.

— Как бороду не спалил! — сказал Эрнст.

Вася расстегнул брезентовую куртку — на нем, коротконогом, широком в груди, куртка гляделась как пальто. Из кармана рубашки достал расческу, расчесал бороду и сказал невесело:

— Я вроде как из старообрядцев, а их без бороды в рай не пускают.

Друзья угадали: знал Вася о Вере Петровне. Она пряталась у сотрудницы по музею, а сегодня утром Вася перевез ее к Лохматому.

Поднялись на второй этаж к телефону. Юрий Иванович полистал записную книжку, набрал номер.

На телефонный звонок в коридор выходит Лохматый, дверь он оставил открытой. Снял трубку, глядит в глубь комнаты, там неудобный стол, кожаный, в ямах диванище, ширма в углу. За ней затаилась Вера Петровна.

— Слушаю! — хмуро отзывается Лохматый.

Юрий Иванович остался с открытым ртом: Эрнст придавил рычажок.

— Предупредим о себе, а она сбежит? — сказал он. — Если она еще там, само собой?..

Вернулись к теплице, присели перекурить перед дорогой. За стеклянной стеной — багровая полоса последней зари. Появился Саша Албычев с охапкой хлорвиниловых трубок. Он-то и оказался вторым помощником Васи, устанавливал кондиционер. Юрий Иванович удивился: Саша вроде бы железнодорожник по образованию.

— Он работал в Кемерове по промышленным кондиционерам, — сказал Вася.

Быстро смеркалось, Юрий Иванович едва видел лицо Саши. Он был в Москве новожил. По Уваровску они Сашу не знали, ему двадцать восемь лет, им по сорок пять. Другое поколение.

— Тебе деньги нужны? — спросил Эрнст.

— Ну! Вам ведь Ушац дал адресок, — догадался Вася. — Побеседовали? Он вам сообщил в который раз, что прошлое не имеет значения, а имеет значение будущее? Точнее, наше место в нем? — Помолчав, Вася тоскливо продолжил: — Мне жена днями такое же сказала… Мало ли что, говорит, у нас было… Семья живет будущим.

— Жить — значит еще и умственно, эмоционально переживать вчерашнюю жизнь, — сказал Эрнст. — Что мы без прошлого?

— Как же вы не помните? — продолжал Вася. — Ушац не раз нам развивал такое за коньячишком… Говорил: вы хотите устоять в быстрой реке времени, скрепленные друг с другом прошлым, а напор реки еще тот… прошлое размывается. Не помните, что ли?.. Мы его не слушали: Ушац этакий, а мы таковские, уваровские. Для него истинно то, стало быть, что полезно для будущего… что может иметь результат… А мы вроде и не знаем, что для нас истинно… не думали как-то, а?.. В самом деле, прав Ушац, сейчас в нашей дружбе с Сашей Абычевым главное сделать теплицу… А не лить слезы теплые на пыльные цветы по поводу… что в детстве ему попалась доска «Наша гордость» и он на фотографии пририсовал усы отличнику Сизову. Труха все эти воспоминания.

— Когда восемнадцатую школу закрывали, — пояснил Саша, — разорили все, выгребли. Вообще-то конкретно про Василия Дмитрича не помню…

Вася поднялся, дошел до стены. Вспыхнули лампы по углам, оголилось заставленное, заваленное помещение.

Вася проводил друзей до машины. Его бородатое мясистое лицо сохраняло обиженное выражение.

Эрнст разбудил его, ласково потеребив за ухо. Облитая светом, как желтком, коробка дома, след советского конструктивизма. Узкие лестницы, крохотные площадки, выведенные в пролет трубы. Управдом, очевидно, из тщеславия, усложнял образ дома — свет в подъезде не горел. На площадке четвертого этажа сонный Юрий Иванович сбил мусорное ведро, чем друзья и объяснили мгновенное появление в дверях лохматющего старика. Оказалось, Лохматый выскочил вовсе не на шум — он углядел друзей из окна. Вчера Лохматому подогнали вставную челюсть; позже, когда он помечет на поднос тарелку с овсянкой, хлебницу, чайный прибор и с тяжелым шлепком бросит на стол рукопись, Юрий Иванович вспомнит: был у них мимоходом, в коридоре редакции, разговор о дружбе лицеистов пушкинского выпуска как об условии развития нравственного чувства, и тогда Лохматый обещал почитать ему из своего романа, как только вставит челюсть, с чистой дикцией.

Вспомнит про чтение позже, а сейчас от порога они с Эрнстом оглядывали комнату с заваленным столом, с кожаным диванищем, с ширмой в углу.

Сон в машине не ободрил, держаться на стуле прямо стоило сил, Юрий Иванович был весь влажный, глаза глядели с трудом, Эрнст с высоты своих двух метров глянул за ширму и помаячил: пусто, дескать, а Юрий Иванович поворотом головы указал на кремовый дамский жакетик, висящий на плечиках у двери.

Старик убрал со стола и стал читать.

Тихо появилась Вера Петровна со свертками и пакетами в авоське. Хлопнула холодильником, проходя мимо стола, улыбнулась. Улыбка у нее вышла слабая.

— Что, ребятки, послали искать меня?

Эрнст недовольно ответил:

— Вы же, Вера Петровна, засуропили меня в свою ведомственную поликлинику.

— Разумеется, они меня считают ненормальной… Он был моряк, мой муж. Душой, всей жизнью.

Юрий Иванович взял верхний лист, читал:

«Они дошли до сухих бугров, женщина поглядела:

— Вот мазарки… могилки то есть. Плиту замело совсем… — указала на угол всосанной песком плиты.

Он стал руками разгребать песок.

— Он, композитор, тихий был… Ужаственно тут зимой, — говорила тем временем женщина. — С казахами конину ел. А я ее, миленькую, я не меньше яго жалею. Как яго любила, как любила. Все деньги на эту плиту стратила. Тягали верблюдами и не довезли, кабы не его товарищ.

Выступило вырезанное на мраморе:

Пусть арфа сломана,

Аккорд еще рыдает.

— Бумаги его растащили, — говорила женщина, — думали, шарабара какая… Заворачивать или еще на что.

Женщина глядела из-под руки в степь, красную от закатного солнца. Почуяла его взгляд. Он же глядел не видя: слова женщины беспокоили — были в связи с чем-то увиденным здесь, но с чем?

— Вот нарядилась в свое девичье. Мужа жду… Бурты гонят с Мангышлака. — Она оправила юбку, одежда была тесна, она радовалась ей и стеснялась. — Рязанские мы.

Вспомнил, вспомнил он: кулек с рисом был склеен из разлинованной, усаженной нотными значками бумаги».

Вера Петровна склонилась над плечом Юрия Ивановича, почитала. Обошла стол, поставила перед Лохматым стакан с чаем, с лукавинкой в голосе говоря:

— Верность женщины ваш брат сочинитель оплачивает выдумками. Ничего взамен, одни выдумки. Всю жизнь мифы о самом себе. На второй минуте нашего знакомства вы мне начали объяснять технику постройки африканского жилища из глины и ветвей, подобную хижину вы построили в саване для себя. Вы сердитесь? Но я-то верю вашим рассказам о вашем деде-цыгане, да, он продавал лошадей польским повстанцам, был сослан в Сибирь, и там один из вождей восстания, родовитый пан, женил цыгана на своей родственнице, дал свою фамилию, затем послал его сына, вашего отца, в университет… Я верю, вы видите, но другие?.. Вот нашим ребяткам вы вскружили голову картой архипелага, какого не бывало. Юра, как он назывался, архипелаг?

— Табра, — ответил Юрий Иванович, помедлив. Вера Петровна доказывала Лохматому какую-то свою правду, со свойственным ей коварством отгораживая от возможных союзников.

— Ребята были обмануты, пострадали, вы создали конфликт…

Лохматый так же понимал, что с картой архипелага Табра из дали пятьдесят второго года приблизился образ Калерии Петровны, проклявшей сестру-разлучницу, погубительницу, и что всуе Вера Петровна не извлечет былого, она человек цели.

— Пора бы бросить, Георгий Георгиевич, как говаривал мой отец… Поживите со вкусом, в мире с нами всеми. Всю жизнь вы наполняли стычками, придуманными обидами, вы раскаляли себя честолюбием. Искали, придумывали доказательства своей принадлежности к школе пророков. Свидетельства принадлежности других к школе лжепророков. Убегали в пустыню, были прорицателем, вещали… Не жизнь, а религиозный экстаз. Юра, — она взяла за руку Юрия Ивановича, — почаще приходите к нему. Сообща стареть легче… Ведь вы тоже не молоды, Юра.

— Мы молоды! — сказал Лохматый. — Время перемалывает нас с равнодушием машины. Но молоды мы! В своих мифах о себе…

— Пора бы бросить, — повторила Вера Петровна, в ее улыбке сквозило недовольство. — Господи, как же давно я вас знаю… Будто вам, как Ною после потопа, шестьсот лет.

— Я Самсон! — Лохматый вскочил, в руке зажата вставная челюсть.

— Георгий Георгиевич, у нас гости! — ласково упрекнула Вера Петровна.

Затравленно глядел Юрий Иванович, душно было, и тяжело дышалось, рубашка на спине прилипла к кожаной обивке. Глянул на стену. Там пейзаж, написанный покойным маринистом в их первый поход на шлюпе «Веста». Хвойный лес по берегу, тусклая, оловянная гладь озера, «Веста» приткнулась к плотику.

Эрнст поднялся первым, стали прощаться. Вера Петровна считает: никто ей не помощник, только ее достоинство и воля. Лохматый спустился с ними к машине, неожиданно влез в нее и заявил: едет с ними, неважно куда.

— Хрен с горы, я считал: она обо мне забыла, как о своем заблуждении, — продолжал он. — Я не могу любить, обманул природу. Не могу подчиняться. Я самодержавен. А ее экстатическая жертвенность требовала подчинения. Их отношения с мужем были напитаны желанием оторваться друг от друга… известный род взаимозависимости. Хозяин не может жить без раба, раб — без хозяина.

Эрнст распахнул дверцу. Лохматый посидел, вылез, чертыхнулся, поднял голову на светящееся окно. И отошел.

Отодвинулся желтый дом, след двадцатых годов, когда экономия боролась с целесообразностью, затем обе в союзе боролись с тогдашними архитектурными формотворческими концепциями. На стене одинокая лохматая тень.

— Я был прост, как самоварная труба, — Эрнст по своему обыкновению начал терзаться. — Судья стал вылезать из меня. Но что было делать? Удерет он с нами, а ей сидеть в пустой комнате? А, что с меня взять, я принял восемнадцать пациентов, у меня болит брюхо черт знает почему. Был в морге, в отделениях милиции, искал Веру Петровну. Заправить машину не мог, сейчас остановимся.

Эрнст грустно помолчал. Повторил вычитанное сегодня в милиции объявление: «Пропал дедушка, не помнит ни адреса, ни фамилии, но охотно говорит о прошлом».

Подъехали к Эрнстову дому: терракотовый мазок в темном коридоре улицы. Юрий Иванович томился: погасил ли он на решетке огонек? Чего доброго, взорвется «бомба». В руинах дома Эрнст найдет присыпанную крошкой черепаху Нюшу и поселится с ней в Выхине, в доме, будто собранном из гелиостатов. Стары мы для перемен, думал Юрий Иванович, пусть останется на наш век Селезневка и чугунное чудовище в кухонке, которое, уверяет Леня, было немецкой фугасной бомбой: пробила верхние этажи и воткнулась в угол кухни, после чего из нее выбрали начинку и присоединили трубы. Ах ты, чугунное чудовище, истекаешь паром зимой, а летом сыро от тебя и холодно. Но забросит Эрнста куда-нибудь в Минусинск, и на его рисованной карте в середину мира встанет крашеный чугунный цилиндр, ведь мы, подобно древнему географу, серединой мира считаем место своего рождения.

Утром, поднимаясь на поверхность на станции метро «Водный стадион», за стеклянной стеной павильона друзья увидели Колю-зимнего. Тот живо заговорил о каком-то бугре из общества «Локомотив»: с ходу вчера дозвонился до него и так же с ходу бугор пообещал место тренера по легкой атлетике в детской спортивной школе. Зарплата, правда, маленькая, но и нагрузка таковская. Коля перезвонил старому знакомому, он-то и дал совет позвонить шишке из «Локомотива» — сделал наколку, как сказал Коля. ДСШ лавочка порядочная, сказал старый знакомый, в иных секциях едва по восемь — двенадцать человек, а часы тренерам ставь, не греши. Потому и турнули твоего старого знакомого, подумал Юрий Иванович, выдавая Коле свою последнюю пятерку. Коля и сам верил, что галстук он купит и наденет на встречу с бугром.

На берегу водохранилища, где за заборчиком пестрели строения и суда Московского морского клуба, Коля оборвал свой торопливый рассказ и простился.

Особая радость была в неспешности, с какой Юрий Иванович вел глазами по выложенным на траву веслам и шпангоуту, по расстеленному на траве полотнищу паруса. На краю паруса на корточках сидел Вася Сизов в тельняшке: память о Нормандии, осматривал, подворачивал шкаторины. Взгляд обогнал Додика, тот, голый по пояс, оттопыривая затянутый в джинсы зад, с выемными щитами-рыбинами шел по линии мостков. Ах, счастье жизни, два дня на «Весте»!

От сарая окликнули. Володя Буторов, также голый по пояс, в опорках, в испятнанных рваных штанах, подпоясан обрывком пенькового каната. В рванине была домовитость и вместе с тем шик по здешним понятиям.

Оказалось, ждали Юрия Ивановича и Эрнста, их повезет Додик: вернулась Вера Петровна, ответственные за похороны мариниста держат вдову в осаде.

Открыл им знакомый худущий человек с седой бородой и с седыми, по плечи волосами. Не здороваясь, не видя их даже, он слабым и одновременно властным движением руки отодвинул их — и вовсе их тут прижало к стене: следом за худущим повалили чернобородые и голоусые, с шишкастыми лбами, а один — с красным пятном волчанки на щеке.

С друзьями вошел вернувшийся с площадки худущий, обогнал их в коридоре. Прошли в кабинет, веселый и парадный одновременно, с метровым серебряным подсвечником на столе, с акварелями на стенах, с солнцем на паркете, где видна каждая жилка.

В глубине квартиры бормотанье, то глухое и вкрадчивое, как голубиная воркотня, то раздраженное, что особенно выдавалось в полных гласных.

Пришел худущий, от порога устало, но зло набросился на Эрнста:

— Вы расселись, а мы вытирай пыль брюхом! — Тут он как впервые увидел Юрия Ивановича и Додика. — Вот коллеги и помогут вам. Действуйте, ваш ход, ведь она не в своем уме. Все средства исчерпаны за четыре дня.

Эрнст опустил голову.

— Но вы ее лечили! — напирал худущий.

— Ну, консультирую в поликлинике худфонда… И вам что-то выписывал, бывало.

— Выписывал!.. В этом доме мы не раз с вами сиживали за столом. Графин с серебряной пробкой. А как тут подавали ветчину, помните? В желе тончайшие пласты свернуты трубочкой?

Эрнст поднялся, ушел.

— Думайте, думайте, за этим вас сюда послали. Пожалуйста, на август — сентябрь путевку в Гурзуф. Расстараемся. А может, есть случай скатать в Рим на месячишко, там дом Академии художеств. Бывает, вставляем в группу художников заслуженное лицо.

Додик слушал снисходительно, худущий подсел к Юрию Ивановичу. И опять Юрию Ивановичу померещилось: в коже щек у худущего пробивается медная зелень.

— В мешок и в море, а? Да так не хоронят со времен парусного флота.

Он не бывал в Риме, понял Юрий Иванович, и знает, что не попадет.

Вернулся Эрнст с человеком в светлой тройке. Человек поманил худущего. Худущий тотчас вернулся, опять подсел к Юрию Ивановичу.

— Ну, увезете в больницу, что это даст? — спросил Эрнст. — Она знает, чем чреват ее диабет.

— Даст моему покойному другу последнее пристанище… Если она заявила о припадке, чтобы избавиться от всех нас, друзей покойного, от руководства союза, то мы сделаем свой ход. Ради нее, живой, и ради памяти ее мужа. Она окажется в больнице, и тогда станет преимущественным право его сына от первого брака.

— Не выйдет у вас, — сказал Эрнст.

— Тогда решусь и скажу ей: куда, зачем его в море, покойного? Решусь и скажу: не был он моряком ни в душе, ни в натуре. Послужил матросом в юности, и все на том. Моря не любил, он сам мне говорил, боялся!.. Но надевал тельняшку, рисовал корабли — сперва делал из себя противоположность, искал компенсации, так это называется у вас в психологии? Позже — из желания добиться всеобщей благожелательности, стало быть, из корысти. А еще позже — из желания доминировать.

— Не поверит она вам, — сказал Юрий Иванович. — Не развенчать морячка.

— Я пытался говорить, — признался худущий. — Она в ответ: почему же в таком случае моряки дали ему квартиру в своем ведомственном доме? Не поверит она, что покойный не считал себя моряком и прожил не свою жизнь, а?

Зазвонил телефон, худущий назвал здешний адрес, спросил уже потише: когда выедет машина и все ли знают в больнице?..

Юрий Иванович переглянулся с Эрнстом.

— Пусть мужа она не считала морской душой, — сказал Эрнст, — но вас даже не дослушает.

— Не дослушает?.. Покойник тоже ее боялся… В молодости боялся: уведут — красавица, а он худ и длинен. Боялся в старости… стыдился ее скандалов, ее шляпы с искусственными цветами. На даче прятал бутылку в снег.

— Ей с вами согласиться — это признать поражение, — сказал Эрнст.

Худущий поглядел на него. Глаза худущего были усталые и как бы глядели с трудом.

— Да, она из тех… что делают карьеру из принадлежности к мужу, — сказал худущий. — Разговоры, престиж, звание академика… Но это ведь так, обрядность!

— Но эту обрядность она вначале противопоставляла будням пишбарышни, — сказал Эрнст.

— Пойду вот сейчас, скажу: куда его, куда? Ведь протухнет.

— И еще тридцать лет — будням домохозяйки, — досказал Эрнст. — А стало быть, противопоставляла судьбе.

Появился человек в тройке, у него было красное потное лицо.

— Вы ей сказали про сына? — растерянно спросил он.

Заглянул и другой, в черном, проговорил:

— Выметайтесь, говорит, сдаюсь.

Все поднялись, как-то быстро очутились в коридоре, затем на лестничной площадке, а там внизу, во дворе. Худущий и с ним верный в тройке, не простившись, сели в машину и уехали.

Друзья, постояв возле своих машин, потянулись обратно в подъезд.

Вышли из лифта, глядели, затаившись: спиной к ним стояла в дверях Вера Петровна.

Она поняла: поднялись к ней. Чуть качнулась, хотела взглянуть, но удержалась. Подняла руку на уровень плеча и слабым движением от локтя что-то бросила в глубь коридора. Ключи, понял Юрий Иванович. Брошенное брякнулось на паркет.

Затем, отступив, по-прежнему спиной к ним, она потянула дверь.

Они спустились с крыльца и пошли к арке, Вера Петровна впереди, а друзья шагах в четырех следом, и тут была заминка. Навстречу из арки выскочила черная «Волга», на ходу открылась дверца, выскользнул человек в белом халате, и второй, со снежно-белым комком халата в руке. Третий, с шишкастым лбом, седовласый, затянутый в темную тройку, вылез не спеша. Эрнст встал, он даже сделал движение ртом, хотел позвать Веру Петровну.

Догнали ее за стеклянным павильоном перехода. Шли на расстоянии. На трамвайном круге едва не потеряли. Вера Петровна была высокая, далеко видна соломенная шляпа.

Однажды они догнали ее, Эрнст взял ее за руку. Она отняла руку, глядя вбок и безразлично. И тут же замахала, пыталась остановить такси.

Еще и еще раз она пыталась остановить такси. Догнал ее коричневый «Жигуленок», этакая шоколадка в глазури. Вера Петровна полезла в машину, придерживая рукой шляпу, а другой прижимая к бедру плоскую хозяйственную сумку, такие плетеные из лески сумки рвут в метро чулки.

«Жигуленок» посигналил, поторапливая подходивших. Эрнст сел вперед с Додиком, а Юрий Иванович — рядом с Верой Петровной.

На речном вокзале они сходили с Верой Петровной к кассе, там она пыталась купить билет до Перми. Выйдя на солнце, она приникла плечом к колонне. У нее не было сил оторваться. Эрнст взял ее под руку, повел.

Через пять минут они подъехали к проходной водного клуба.

Вася и Володя лежали на банках, прикрыв кепочками лица. Гриша в деревне, ставит столбы, Леня и Саша колотятся с теплицей. «Веста» готова к отходу, мотор навешен, такелаж, канистры, весла и парус уложены, все закрыто брезентом, а поверх брошены надувные матрасы.

За день они прошли разливы водохранилищ и стали на ночевку на берегу Пестовского, перед шлюзом. Жаром горели на закате окна деревни. Вася Сизов сходил за колодезной водой, прикупил съестного.

Вера Петровна сидела на надувном матрасе. Жакет и шляпу сняла, маленькие прижатые уши украшены сережками с зелеными камушками. Кофточка с отложным воротником заколота брошью. Всматривалась слабыми глазами в пестрые гнезда яхт-клубов, городских и ведомственных водомоторных клубов, отчужденно дивясь обширности Москвы, и с удовлетворением и даже с неким тщеславием думала, что на ней сейчас не туфли из ортопедической мастерской, с супинаторами, а модные, импортные, с узкими носами.

Всякий раз они опаздывали к шлюзу. Обогнавшая их самоходка с развешенным на корме детским бельишком проскальзывала в набитую судами камеру, и тотчас лезли из воды ворота.

Из-под стенки поглядывали на немую, торжественную, будто триумфальная арка, башню управления с ее декоративными надстройками и скульптурами. Своим видом «Веста» показывала, уверяла, что с готовностью терпит, не высовывается, не беспокоит: куда, дескать, нам!

В шлюзах «Веста» также оказывалась нелепой. Эрнст багром отпихивался от наползавшей на них кормы буксира. Кипело под ней и дымило, из будки высовывался мужик и орал, грозил раздавить. По команде Эрнста Юрий Иванович и Володя тянули конец, петлей наброшенный на крюк поплавка. Мужик с буксира орал, «Весту» сдвигало под склизкую стену, вот-вот заденет планширом поплавок, скользящий в пазу по стене камеры, — огромный, сваренный из железа брусок. Юрий Иванович поворачивался на яростный крик Васи: с кормы буксира на теплоход прыгал парень в смятой шляпе. Порадели, простаки!

Вновь тут Эрнст, мокрый от пота, растерянный, заговаривал о даре Гриши соединять себя как часть с целым. Эрнст уверял: никогда прежде они не кисли перед шлюзами, не мотало их постыдно в камерах. Гриша находил «Весте» место в системе. Юрий Иванович возражал: какая тут система — мы двигаемся в хаосе, и подсаживался к Вере Петровне на среднюю банку. На рассвете она съела бутерброд с сыром, несколько фиников, запила чаем из термоса и оставалась бодра, будто не утомляли блеск воды, шум мотора; сейчас она сидела, уложив руки между колен, и следила, как буксир пенит воду винтом, вновь приближаясь кормой к корме теплохода, и парень с бутылками пива в руках готовится прыгнуть на буксир. Следила увлеченно, лишь мельком, по-птичьи повернув голову, глянула вверх, на пассажиров теплохода, с палубы раздраженно кричавших человеку в рубке буксира. В самом деле, буксир нагнал в камеру душного черного дыма.

Да, соглашался остывающий Эрнст, хаос. Хаос как общее. Грише дано в хаосе ловить сигналы, неслышимые другим, отсюда его дар принадлежать общему, так он принадлежал в школе классу, принадлежит заводу как его начальник. Гриша постиг, продолжал Эрнст, законы коммуникаций и является человеком будущего, где будет достигнуто слияние мыслей и психологий.

Тут Эрнст вскакивал и торопился на корму. Суда покидали шлюз, а у Васи Сизова как на грех не заводился мотор.

Додик, Володя и Вася Сизов остались в Кимрах, на дощатой пристани. Им предстояло через Дубну и Талдом возвращаться в Москву. Вера Петровна целовала каждого, игриво касаясь щеки, носа. Так давней весной их, юных, целовала красавица в цветастом крепдешине, взлетающем на сквозняке. Настежь были балконная дверь и окна, рокотал в телефонную трубку маринист. Тогда друзья привезли его из больницы.

Для ночевки выбрали Селищи, пристань на другой стороне Волги. Удобнее было бы в городской гостинице, да вдруг что там заденет Веру Петровну — радио, шум поезда.

До Селищ не дошли, в темени приткнулись в заросшее устье ручья. Ели купленный в Кимрах хлеб, запивали лимонадом. В черных кронах над головой попискивала птица, летучая мышь проносилась перед лицом, а Вера Петровна пугалась, она верила, что мышь может запутаться в волосах. Искали шляпу, не нашли — шлюп десять метров длиной, тотчас без Володи все стало пропадать. За кормой в черной воде лежало созвездие. Этакий веночек, сказала Вера Петровна.

У Веры Петровны быстро загорели руки, она засучивала кофточку, когда варила яйца и картошку или полоскала за бортом пучки лука; загорело лицо, она ходила простоволосая. В первый день шляпу сорвало на ходу. Возвращались, вылавливали, клали сушить и садились на нее. Однажды Вера Петровна из деревни принесла в шляпе яйца.

При виде колокольни, торчавшей из воды у Калязина, Юрий Иванович пытался отвлечь Веру Петровну разговором; может быть, девушкой она проплывала здесь по пути в Москву, готовясь поселиться в столице, глядела на колокольню, стоявшую тогда на городской площади.

Миновали Глебово, еще полтора часа ходу — и ширь Рыбинки. Облако лежало на воде. Чайка, прижав крылья, падала на них с высоты.

В радость выкрутить затычку из анкерка, поднять его, дубовый, обеими руками и плеснуть в кружку с верхом, так что на сухом дереве банки под лужицей, как под линзой, проступят жилочки. Рассматривать их рисунок, как мальчиком рассматривал вскрытые часики. Затем отнести кружку Вере Петровне. Она поднимет отяжелевшие веки, глянет из-под мятых полей шляпы своими прекрасными светлыми глазами и уберет с виска прилипшую прядку или поправит под подбородком узел бечевки. Пересохшими губами молвит «Спасибо». В который раз у Юрия Ивановича мелькнет неясное, невыразимое в словах, что-то про очарование женской сущности в ее лице, или он переживет миг понимания, даже родства с ней, увидит ее вечером у окна; в квартире тишина, внизу свистит и ревет Ленинградское шоссе, а она глядит на свои постаревшие руки.

Волнисто прошел ветер по воде, посвежело — ставить, ставить паруса! Эрнст — за руль, Павел и Юрии Иванович — на шкоты. Вспухло, наполнилось воздухом полотнище паруса, тридцать квадратных метров.

Поехали, понеслась душа в рай!

— Бакштаг! — орал Эрнст. — Дует под углом в корму. Павлик, слушай команду!

Павел давно все понял, а Эрнст кричал, как опьянел. Его только по большим праздникам допускали к рулю. Ударил ветер, порывом, шквальный. Эрнст крикнул: «Выбрать грот-шкот!», вместо «Раздать». Павел проворно выполнил. Потянул со всей силой, Юрий Иванович не успел остановить. Шлюп лег, не откренишь, людей нет, а рулем не выправишь. Вмиг стало по колено в воде, а шлюп вылетел на отмель. Здесь отдали фалы. Дислексик, ругал себя Эрнст, в капитаны полез, команды путаю, одно думаю, другое говорю. Начальник не хуже других, утешала Вера Петровна, она ничуть не испугалась. Павел черпал кастрюлей, Вера Петровна — своей шляпой.

Совки не взяли, а ведь зачерпнули тонны две желтой торфянистой воды. Под банкой Юрий Иванович наткнулся на гладкое, подавшееся под ногой — и узнала нога: портфель. Родимый, кормилец — встретились. Дни дома портфель проводил под письменным столом, другого места при их тесноте не находилось, так что ноги и портфель знали друг друга на ощупь.

Юрий Иванович черпал портфелем. Увидел за бортом листы, выловил. А, неудавшийся вариант некролога!

Ночевали на далеко выступающем зеленом мысу, здесь было много голубики. Южнее небо временами освещалось: то выбрасывали перья лучей входившие в Переборы суда или приближалась в ночи плотина Щербаковской ГЭС.

Ночью Вера Петровна разбудила Юрия Ивановича, попросила остановить машину. Боль у нее, таблетки кончились, так думал он, подхватываясь. Побежал в темноту, на далекое пенье моторов. Вдруг снизу — овраг тут был, что ли? — вылетели лучи, ослепили. Юрий Иванович бросился в свет как в воду, нога провалилась, его кинуло головой вперед. Он пролетел в полуметре от машины, отшиб руку.

Люди в машине были испуганы не меньше его — чего они там везли?.. Заполошно, угодливо заговорили: дорога рядом, так что через полчаса будете в Рыбинске.

В Рыбинске на почте Вера Петровна заказала Москву, назвав свой квартирный телефон.

Как же, ведь она ушла навсегда, бросила ключи внутрь квартиры, терялся Юрий Иванович, дверь надо ломать.

Московская квартира ответила, там жила-поживала Любушка, домработница, вторые-то ключи у нее.

— Уваровский горсовет наконец-то телеграфировал. Ищут помещение для картин мужа. Все никак не найдут, видите ли, — сказала Вера Петровна, вернувшись из кабины. — Пусть пеняют на себя. Я возвращаюсь в Москву, устрою музей в квартире мужа.

Юрий Иванович посадил ее на поезд. Брел на рассвете по улицам. А он, он-то верил: преодолела Вера Петровна, преодолела свой страх перед убожеством путейской казармы, откуда она бежала в Пермь и дальше, в Москву, страх перед кассиром с его шутками: мелких нет, а крупные по рубашке ползают. Со страхами преодолела свое одиночество, гордыню, жадность — на жизнь. Верил, им выпало проводить ее туда, где сестры-красавицы загибали ресницы на лезвии кухонного ножа, под патефон грезили о великолепии больших городов, и где сейчас на цементной плите перрона стоит немолодая женщина с буханкой в авоське. В ее поникшей сутуловатой фигуре, в лице — сходство с Верой Петровной.

Женщина дождется московского поезда, постоит, выжидательно всматриваясь ослабевшими глазами в одинокого пассажира. Он глянет равнодушно на женщину, потащит прочь чемодан. Она спустится с перрона, перейдет пути. Ее одноэтажный дом из тесаного камня стоит в конце ряда себе подобных. В прихожей она снимет и повесит плащ, размотает платок. Присядет, устало оглядит стол и станет сгребать в жестяную коробку из-под зубного порошка разбросанные пуговицы, катушки, наперстки, один из них старинный, серебряный, с пестрыми чешуйками эмали, в канавках узоров. Поднесет к лицу два связанных ниткой металлических валика. Вспомнит, что сестра привезла ей эту штуку для загибания ресниц.

В Мышкине прицепились к сухогрузу, во вторник утром были в Москве — с ободранной скулой, с разбитым мотором: прижал в шлюзе теплоход, шаркнул.

Из вестибюля станции метро «Водный стадион» Юрий Иванович позвонил домой, поговорил с дочерью. К поездам спустился веселый. Он не разобрал и половины ее слов и сам спрашивал невпопад: оглох, «Весту» тащила на буксире самоходка. Да и дочь не заботила связность разговора, знала своим чутким сердцем, что смысл не в ее новостях, а в ее присутствии в жизни Юрия Ивановича. Бессознательно выбирала слова с обильными гласными, речь ее была песенкой отцу.

В редакции, за своим столом, он как бы оставался на «Весте», за шумом в ушах не слышал ни лифта, ни голосов и движения в коридоре. Стол покачивался под локтями, учетчица из отдела писем, чернобровая девушка, принесшая почту, сидела напротив и неустанно говорила, двигая ртом. Он кивал в ответ на ее журчание и писал «Слово о товарище», писал заново; еще Вера Петровна была с ним на «Весте» — он знал, как написать. Листки первого варианта выплеснуло из портфеля, когда на Рыбинском вычерпывали воду из «Весты», ныне листок со всякими там «доблесть противостояния быту жизни» висел в сумрачной толще над заиленными руинами барского дома или прибило листок к песчаной косе, и пробегающая девочка подняла его, сейчас повесила листок на корягу и уйдет, отпечатывая пяткой лунки.

Он дописал, не отрывая пера. Из грудки отдельской почты глядел блекло-синий глазок. Юрий Иванович вытянул конверт с видом озера, откинулся к стене. Слушал затылком дрожание стены; в утробе издательства ветер от роторов печатных машин. Петухов прислал новое письмо с непременным видом Телецкого озера.

Разрывая письмо, он услышал треск бумаги, стало быть, учетчица писем пробила ему уши своей напористой речью.

Перед собой Юрий Иванович вновь увидел учетчицу. Она оглянулась на дверь. Прежде дверь была настежь, стало быть, девушка ее и закрыла. Со скоростью отбойного молотка девушка излагала свой тайный план перерегистрации редакционной почты за два последних года. Каждое новое слово Юрий Иванович слышал все явственней. Учетчица, глянув на дверь и послушав, потянулась к нему, так что ее грудь легла на столешницу и в вырезе платья проступила глубокая ложбина. В октябре слушают журнал, то есть журнал отчитывается за пять лет работы. Отчету предшествует проверка работы с письмами. В картотеке путаница, в архиве ужас, заведующему отделом все до феньки, он думает только о своих стихах. Спросят с нее непосредственно. Она заново проведет регистрацию. Введет буквенные обозначения. Одновременно с буквой номер.

Про третью составную Юрий Иванович прослушал. Соображал: должно быть, в свой первый набег девица спрашивала что-то такое, на что он отвечал кивками, после чего она решилась ему довериться.

Он слышал каждое слово, шум отлетал. Наступит аб-со-лют-ный порядок в картотеке! В архиве! Отделы физически не смогут задерживать ответы!

Он глядел на грудастую девушку с черными круглыми бровями. Не отвязаться было от нее. За шестнадцать лет мимо Юрия Ивановича прошли два поколения деятельных девушек с перченым языком. Начав курьерами, учетчиками писем, машинистками, поступали на вечерний журфак МГУ или в полиграфический на редакционное отделение, дожидались места младшего редактора в издательстве, чтобы затем при передвижке стать редактором и через тридцать лет уйти на пенсию. Юрий Иванович одобрил придумку чернобровой девицы и рассчитал верно: она исчезла, взявши с него слово ответить на просроченные письма к середине будущей недели.

Сникший было телефон взбодрился, ведь Юрий Иванович прежде его не слышал, посыпались звонки. Юрий Иванович поплескался в туалете, выпил кофе и пошел к главному. Тот спросил о «круглом столе» — на неделю был отпущен Юрий Иванович готовить материал в октябрьский номер. Заговорили о втором и третьем материалах в октябрьский номер. Юрий Иванович предлагал очерк о Минском тракторном и статью о выпускниках СПТУ.

Главный неуверенно взглянул на Юрия Ивановича. Очевидно, от него попахивало до сих пор, хотя бутылку с лучшими представителями сухогруза, тащившего «Весту» на буксире, распили на подходе к порту часов в десять, и затем Юрий Иванович перешибал запашок кофе. Главный обошел стол, сел в свое кресло и теперь не поднимется: считается, Юрий Иванович понедельник и вторник занимался «круглым столом», так чего смущать себя сомнениями.

Свойство главного пренебрегать сомнениями шло от чувства достигнутости. Кто-то в нем сидящий говорил: не тратил ты времени на всякое, не относящееся к делу, — и в тридцать три года стал главным редактором.

Телефон оборвал мысль главного. Он сдернул трубку со словами «Давай, Юра!», Юрий Иванович отправился по редакции.

Гранки останутся в отделах до следующего понедельника. Прогрессивку дадут на той неделе, выбили-таки премию, хотя и срезали на тридцать процентов за опоздание номера с выходом в свет. Планерку перенесли с понедельника и провели вчера. Планерка прошла мирно, из заявленного по отделу Юрия Ивановича все осталось в плане номера. И всякий сообщал об отчете журнала. Будут слушать в октябре, стало быть, до отчета жить в напряженке.

В восьмом часу возле метро «Новослободская» Юрий Иванович сел в автобус, идущий на Коровинское шоссе. Вышел на безымянной улочке, прошел между рядами пятиэтажек. Скоро был у калитки в тесовом заборе. Звонить не пришлось, калитка настежь. Такое считалось здесь чрезвычайным: старик — бывший мичман, друг мариниста, в последние годы живший здесь безвыходно, оберегал мариниста от забот и людей.

Мастерская выставила свой портик из глубины сада, посаженного командой «Весты» дивным летним днем, тогда выступал из изрытой земли кирпичный фундамент мастерской, Вера Петровна на костре варила суп в ведерной кастрюле.

В гостиной на стремянке топтался человек, снимал люстру. Старик-мичман сидел на ступеньках дубовой лестницы.

При виде Юрия Ивановича он спустился, с мрачным безразличием доложил:

— Вчера похоронили, а сегодня в рань явились. Все растащили.

— Однако на второй этаж вы не пускаете, — сказал резким голосом человек на стремянке.

— Постель моя там, — ответил старый мичман, и уже тише Юрию Ивановичу: — Говорит, что отец первой жены его сына… — Его — мариниста, понимал Юрий Иванович. — Утром точно был кто-то от первой жены сына. Мою чашку забрали. Старинный, говорят, фарфор.

Смотрели, как человек, черноголовый, в очках с золотой оправой, спускается с люстрой на спине. Глазастый жучок с блестящими надкрыльями.

— Меня неправильно информировали о времени раздела имущества, — сказал человек-жучок, — я застаю голые стены. Между тем в квартиру Вера Петровна решительно отказалась впустить.

В мастерской старик с торжественностью душеприказчика разложил и расставил перед Юрием Ивановичем десятки акварельных и карандашных эскизов монументальных росписей для здания морского училища. Корабли финикийцев. Созвездия в образах людей и сказочных чудовищ, средневековые корабли, обвешанные резными скульптурами. Шлюпы «Мирный» и «Восток» перед ледовыми громадами Антарктиды. Три магеллановских корабля, выходящих в открытый ими Тихий океан. Океанские пассажирские пароходы начала века. Переход из Европы в Америку последних парусников, и рядом вариант, где по курсу у парусников всплывает подводная лодка. Дальше эскизы с плоскими, как ласты, авианосцами, с линейными кораблями. Тема единого Мирового океана, прежде соединявшего континенты торговыми и транспортными путями, а ныне становящегося местом битвы.

Вновь старик раскладывал и расставлял подготовительные этюды с натуры, написанные маслом, и альбомные зарисовки, и вновь Юрий Иванович подумал, что старик хитрит, что медлит показать прошеное, а просил Юрий Иванович заготовки к картине «Субботнее гулянье в Уваровске». Медлит, для него добывание заготовок с полок, из планшетов, бережные и бессмысленные касания, какими он подправляет картинку, просветляющая душу беседа о дорогом человеке — свидетельство его пребывания в жизни, может быть, опровержение чего-то в них, молодых, не знавших, не видавших, и одновременно еще одно печальное прощание с другом: человек отслужил своему делу.

Нет, не хитрил старик, понял Юрий Иванович, увидев вторую, третью известную ему заготовку к «Гулянью», — лет десять назад виденные из рук мариниста: фронтовик с черной повязкой на глазах, под руку с ним жена: заплаканное и озаренное улыбкой лицо. Могучий парень с кудрями на глаза, то позировал Леня. Следом девушки с сиренью, молодые Вера Петровна и Калерия Петровна. Верх пожарной каланчи. Угловой дом с жестяным шатром крыльца — нету давно того дома. Ребятня с веслами.

Юрий Иванович вернулся взглядом к написанному маслом этюду: в кумачовом нутре гроба блестит неровно вырезанный, колючий кусок металла. Поставил рядом другой этюд: поднятые головы Васи Сизова, Лохматого, Коли-зимнего, поставил над этими этюдами третий, где воздела руки девушка в голубом — написанная с Веры Петровны, неизменно воплощавшей у мариниста женскую чистоту. Стропы как продолжение ее рук. Девушка летит в ивовой корзине. Смущенная душа мариниста являлась в скопище этюдов.

Шествие русской провинции, ее праздник, таков был первый замысел. Маринист рвался из его пут, разрушил. Проступал другой замысел: ожидание подвига, самопожертвования? Подвижничества? Преобразующей красоты? Собственные образы казались ему бескрылыми и робкими, взятые у Лохматого образы Уваровска в рядах его собственных образов, согретых умилением и грустью, тяжелы были, как каменья в траве.

Старик провожал Юрия Ивановича; в гостиной старик тронул его за плечо:

— Только что тут стоял, а? Шкафчик, старенький, с эмалевыми медальонами? — старик показал в простенок. Содержимое шкафчика лежало на полу. Юрий Иванович взял сверху листок, прочел:

«Утопленника и реки — союз нерасторжимый. — Вроде почерк Лохматого. Взял второй листок. Читал про себя: — О, для чего ты погибала, Троя, И выдуман был Одиссеем конь? Каких изменников, каких героев Испепелил бенгальский твой огонь? Зачем не откупилася от тлена Свечением своих бессмертных риз? Похожа на… Елена… Забыт лысеющий Парис».

На Селезневке он застал Эрнста с двумя шумными мужиками. То были Ермиха и Румын, мучители Эрнста в детстве и отрочестве. Юрий Иванович пытался писать о маринисте, галдеж мешал, в двенадцатом часу гости допили свой портвейн и удалились. Эрнст оправдывался:

— Ермиха мне нужен. Возрастные перемены, семейная ситуация, контакты… Как иначе? Сыну его хочу помочь, чтобы не поплыл вслед за отцом. Ермиха воображает, будто я заискиваю перед ним, боюсь… словом, зависим. Румына сюда таскает… Сидит, вспоминает былые времена. Король Селезневки! Иллюзия, будто по-прежнему Румын у него в подручных и они отнимают у меня деньги на обед. Тьфу, губы слиплись от портвейна.

4

Время выходило: пятый час, сорвись сейчас Саша, гони «Жигуленка» без оглядки, едва-едва успеет в НИИ, где они закончили монтаж теплицы для Заполярья и куда к семи министерские чины привезут иностранцев-промышленников. Через месяц-другой НИИ начинал срочную, по заказу правительства, программу, связанную с ускорением ввода промышленных комплексов в районах вечной мерзлоты; иностранцы, надо понимать, станут участвовать в строительстве комплексов технологией или оборудованием.

Саша заставил себя вслушаться. Стоявший перед ним бригадир слесарей, спокойный немолодой человек, уже с большим напором повторял свои выводы, убеждая Сашу вмешаться, а не то и позвонить главному инженеру. Посланная от аппаратного цеха бригада перебазирует оборудование колесного цеха. Сегодня в ночь по плану перетаскивать и устанавливать в новом корпусе сорокатонный станок, и опять начальник колесного гонит, не пускает к станку — дублера у станка нет, задела по деталям нет, а колеса давай каждый день.

Надо было справиться с затыком — пусть Саша замещал заместителя начальника цеха, замещал временно, если в будущем он и согласится перейти из слесарей, так в технологи. Справиться с затыком и быстро уйти, он еще может успеть в НИИ.

Саша стал выбираться с участка; бригадир петлял следом, протискиваясь между трехъярусными стеллажами, заставленными высоковольтной аппаратурой, продолжал говорить. Не разобрать было его слов за перестуком и воем пневматических гайковертов, да Саша и не слушал. Вот случай, соображал он, случай вытащить Гришу с заседания парткома. Пусть он вмешается в перебазировку станка — Саша садится в машину, а там, если гнать, если министерские чины с иностранцами не ускочат через полчаса из НИИ, а не ускочат они, ехали осматривать лаборатории и установку для испытания макетов заполярной инфраструктуры, и будет спрошено, кто устанавливал зарубежные кондиционеры, доводил. Назовут Сашу, и тогда он напомнит замминистру, как в Кемерове четыре года назад работал у него при монтаже зарубежных кондиционерных систем на промышленных объектах государственной важности, и тот удивится: что же вы грязь ворочаете на заводе?

Так, поторапливая себя, Саша дошел до колесного, выслушал начальника цеха, окающего настолько, что, казалось, он все гласные заменяет одним «о» — стонок, родимой, поспешно возразил «родимому», говоря, что у них теперь тоже задела никакого, снимают аппаратуру с одного электровоза, завтра ставят на другой, но вот отдали слесарей на перебазирование колесников. И пошел прочь. Он поднялся на третий этаж административного корпуса и встал под дверью с табличкой «Партком». Дверь была чуть приоткрыта.

— …В прошлом, до войны, после войны, наш завод был крупнейшим предприятием по здешней дороге, — говорил парторг своим сильным молодым голосом, парторгу было тридцать четыре. — Проблем с пополнением не знали.

— Молодежь валила на наш завод, как на ярмарку, — сказал другой молодой голос, то высказался редактор заводской многотиражки.

— Насчет ярмарки ты хватил, — вступил старческий голосок. — Ехала к нам ребятня по нужде. В деревне тогда было голодно, профессии не получишь… У нас свое ремесленное, техникум, билет месячный, катайся, хоть за сто километров живешь, годовой билет… Дровец выпишут, угля, пиломатериалом помогут, как затеешь строиться… Ну сказанул: на ярмарку! Цеха тесные, механизации никакой вовсе, если глядеть с нынешней горы, с высоты то есть. Локомотивы свозят грязь со всех дорог, из Слюдянки везут, это с Байкала, считай. Из Армении! Грязь замешана не на воде, на мазуте замешана. Мы тогда вручную очищали рамы электровагонов. Хлестались изо всех сил. Бывал в цехе подготовки?.. На ярмарку!..

— Записал? — ловко подхватил парторг. К сверстнику он обращался, к товарищу, в голосе — просьба поддержать игру и извинение. — Остальное выспросишь после, узнаешь, как член парткома участвовал в создании уникальной гидроструйной установки. Рамы как новые получаются!.. Итак, возвращаемся на свои рельсы. Наш завод стареет, лишь девятьсот человек в возрасте до тридцати лет…

Парторг замолк, будто наскочил на препятствие. Гриша вмешался, у него не больно-то поговоришь. Стало тихо в высокой пустоватой комнате парткома. Саша из-за двери услышал шелест и вздох бумажного листа. Парторг продолжал, уже собраннее, отстраненнее:

— В ходе реконструкции мы получили десятки тысяч метров новой производственной площади. Вышло, что второй завод построен, он внедрен в старый. С реконструкцией получаем новые программы для цехов, новые технологические возможности. Механизированные склады, унифицированная тара, штабеллеры…

Парторг, давний Гришин соратник, энтузиаст всех его начинаний, даже говорил Гришиными словами, употребил его «неполадки в пробирной палатке», оборот был в обиходе на «Весте». В каждой фразе было слово «реконструкция»; о чем бы парторг или Гриша ни говорили, они начинали этим словом и заканчивали:

— Мы взяли высоту, реконструкция завершается. Взглянем с этой высоты на проблему заводского пополнения. Правительство требует увеличения пропускной способности дорог, что означает увеличение количества локомотивов на дорогах, а для нас — увеличение на пятьдесят процентов выпуска продукции. Новая технология, перспективные планы повышения производительности труда, обучение людей. Вот что для нас реконструкция.

Удачно получалось, выступление парторга было последним. Минут через пять Гриша вышел, еще через две минуты они были в колесном цехе. Выгорает, думал Саша, если сейчас отсюда живо в машину и гнать — к пяти буду в НИИ. Глядел на начальника колесного, внушал мысленно: откатись, не торчи на пути. Начальник не слышал, говорил свое: карусельный, колесотокарный, вальцовочный, и ничего нельзя было разобрать в его воркотанье, хотя оканье привычно для уроженца Уваровска. Понятно было только, что этот станок сегодня никак невозможно снимать, все вокруг распотрошат при подготовке, цех окончательно отключат.

Гриша отвечал ему, что он — начальник цеха — сам в свое «завтра» не верит, что пусть помогает с подготовкой, а ночью — с отладкой станка на новом месте. Появились тележки, вмиг станок был отключен и подведены домкраты под него, и тросы набрасывали, и лебедки готовили, и складывали клетку из шпал.

Мешала тележка со старыми бандажами, Саша подогнал кран-балку, хотел увезти бандажи. Как вдруг Гриша подхватил верхний бандаж и выкатил в двери. За ним начальник цеха покатил бандаж с криком: «Берегись!»

Саша одним махом, как сделали это Гриша и колесник, сдернул с тележки металлическое кольцо и поставил его на пол, застланный торцовой плашкой. Толкнул обеими руками, бандаж поехал медленно, неуклонно заваливаясь. Саша пытался послать его подальше, к дверям, понимая, что он послушен только в направленном движении. Стокилограммовое кольцо выламывало руки, Саша едва успел вывернуться из-под падающего бандажа.

— Главное — катить его на гребне! — прокричал пробегающий колесник.

Гриша сказал: был у них в молодости такой спорт — катать бандажи из склада в бандажку. Настил гудел, катили с интервалом метров в пять, кричали: «Пятки береги!» Саша слушал. На часы не смотрел, дело было проиграно.

Перед выездом с завода он позвонил в НИИ. Андрей Федорович ответил: Вася Сизов не стал дожидаться Сашу в НИИ и выехал, встретятся в морском клубе.

Да, угадал Саша, иностранцев в НИИ привозил шумный человек с трубкой в зубах. Ныне замминистра, три года назад — начальник управления по монтажу кондиционерных установок на промышленных предприятиях; тогда Саша по малости своей роли не мог быть замечен человеком с трубкой, разве что тот припомнит один эпизод. Не поедешь сейчас на прием к замминистру напоминать эпизод при регулировке финской установки. Пролетела фортуна, ветер от ее крыл охолодил лицо.

Осмотрели «Весту». На скуле — рваный след с мазутными мазками, планшир ободран, в двух местах торчит щепа. Понимали, что раны — полбеды, мотор смятый — вот беда, ведь через две недели в поход.

Насилу сняли мотор, трансовая доска разбита, вал согнут, лопасти упирались в низ кормы. Юрий Иванович и Павел разинули варежки в шлюзе, «Весту» прижало. Что их понесло, зачем было везти старуху? За этот мотор отдали два мотора. Один из них новый.

…Дотащили мотор до сарая, сели. На стеллаж его или за забор, в траву — и забыть.

Гриша сказал:

— Шлюп назван в ее честь. Римская богиня домашнего очага.

«Ее» значило: Вера Петровна.

— Веста — крупнейшая из малых планет Солнечной системы, — ответил Саша. — Мы остались без мотора.

Гриша сделал успокаивающий жест, дескать, авось подлечим. Добавил:

— Сам знаешь, Володе — в генштаб… Додику — в поликлинику, ты тоже был повязан.

Затащили мотор в сарай, подняли на стеллаж. Часа полтора разбирали, измучились. Саша смял неоконченный чертежик шпонки. Бросил под ноги бумажный комок. Напрасный труд. Ни одного живого места не осталось в моторе.

— Попрошу назад один из наших РВ, на месяц дадут. Если не больше двух тонн груза, он тянет, — сказал Гриша.

— Скорость нужна, — сказал Саша. — Как по нашему заказу был сделан мотор. Хорошо толкал, хоть пять тонн груза.

— Дойдем до Архангельска на РВ. Главное, цель есть и есть мотор.

— У других тоже есть цель и моторы. Нужна скорость, — сказал Саша.

— Не вылечить мотор, — сказал Гриша.

— Скорость нужна, чтобы не проиграть. Проигрыш не делает человека сильнее.

Гриша молчал, всякое его слово могло сейчас прозвучать как обвинение Саше, ведь в его присутствии, больше того — его руками два хороших, но слабоватых для «Весты» мотора обменяли на этот, неновый. Напрасно бережетесь, подумал про себя Саша, не можете меня обидеть, я другой. Вы не годитесь мне в учителя… Я не стремлюсь укорениться в жизни, приспособиться. Я двигаюсь, стряхиваю все, что удерживает.

Гриша заговорил о теории ремонта, это был второй конек у него, после реконструкции. Ученые проблемами ремонта не занимаются, экономическая наука не может дать ответ, на каком этапе ремонт выгоден, на каком убыточен. От исковерканного лодочного мотора, стало быть, Гриша отступился, решил, что на время похода возьмут взаймы РВ.

Гриша, разговорившись, потеребил Сашу за рукав:

— …Слушаешь? Я чего говорю? У Васи тоже ремонтное производство… У нас общего навалом, кумекаешь? Ремонтное производство самое технически неоснащенное. У Васи опыт, статьи, работа за границей. Примкни, позаимствуй, через два месяца доложишь…

Нападающий опережает намеревающегося. Разбираться в науке ремонта электроподвижного состава Саше было ни к чему, тем более что науки, считай, не было. Гриша не остановится на теоретической конференции — ее готовят на осень, знал Саша, — а начнет разработку по цехам. Что в металлолом, что очищать от грязи, наплавлять, обтачивать.

Не знал тогда Саша: ожидаемый случай явился ему. Случай, родившийся из опыта и мысли Гриши, из опыта, знания и несчастья Васи.

Друзья уехали. Саша попросил тележку у сторожа, подвез мотор к своей машине, погрузил.

Глава четвертая

1

Юрий Иванович положил перед главным «Слово о товарище». Попросил «Слово» заслать в набор, а прежний снять, писался в спешке.

— Многовато биографического, — сказал главный, дочитав. — Частности всякие… О детстве, например, к чему?

— Да, мы издание общественно-политическое, но одновременно и литературно-художественное.

— О родной земле, это куда ни шло… О речке, о следах на песке к чему?

— Что есть слово об ушедшем? — сказал Юрий Иванович. — Радостнотворный плач, как говорили в средние века.

— Ну, хватил! Как плач может быть радостным? Мы должны быть точными в слове, мы издаем журнал с миллионным тиражом.

— Ушел наш товарищ, навсегда, — сказал Юрий Иванович. — В слове о нем мы говорим о нашей вине запоздалого понимания его, ушедшего. Бережливее станем друг к другу… Говорим о его чувствах к нам всем, к родным местам. Тем самым в своем плаче, то есть слове, преодолеваем смерть.

Главный молчал.

— В производственном отделе нашего ответственного секретаря любят, — заторопился Юрий Иванович. — Не откажут. Я узнавал, номер на машины пойдет в конце дня или же завтра утром.

— Чистят нас на каждом производственном совещании, типография пишет на нас телеги. — Главный грустно помолчал. — У нас за прошлый год 127 дней опозданий, в этом году набралось 58, а на дворе июль. — Он скрепил листочки, протянул Юрию Ивановичу: — Скоро нас слушают, знаешь уже? Теперь о твоих материалах. Я прочел.

С благодарностью подумал Юрий Иванович об ответственном секретаре: в понедельник тот снял материалы с машинки, вычитал и отдал главному.

— Пестро как-то вышло у тебя о Минском тракторном, — сказал главный. — К тому же в номере уже стоят два проблемных материала. Перебор. Что у тебя еще есть?

— Ну как же! «Круглый стол» по маленькому городку.

— Читал. Не торопите событие!.. Мы будем выглядеть вроде мальчика перед телевизором: а чего дядя едва ногами перебирает? А дяде еще сорок два километра бежать. Не даешь новой информации, нельзя писать, не зная, что написано до тебя. Нельзя! — он положил перед собой материал по «круглому столу».

— Я доведу материал, — сказал Юрий Иванович со всей уверенностью, какую только мог выразить.

— Содержания нет, — главный полистал материал, заглянул в конец. Бросил на край стола. — Что у вас еще есть?

— Есть про СПТУ, — забормотал он. — Заголовок «Возвращение с оружием». На мыло название, разумеется. Возвращение в село с ремеслом в руках. Выпускникам СПТУ дают старые тракторы или вовсе посылают в полевые бригады до лучших времен.

— Давай взглянем. Но опять проблемный, опять перебор. Номер должен еще и читаться. Еще чего есть? Плохо, Юрий Иванович, вечно у тебя авторов нет, все шелупонь вроде Лапатухина и этого… с усами. В октябре нас слушают. Что планируешь на десятый номер?

Вот оно, подошли! Не промахнуться бы, Калерия прислала шестую телеграмму.

— Есть тема. Старый врач, сорок лет живет в районе. Сам буду писать.

— Материал должен венчать магистральную линию журнала. А ты про старика!

Юрий Иванович вернулся к себе в отдел. Разгладил листок телеграммы, прочел: «Мало задержать проект административного здания. Не слышу голоса всесоюзной печати в защиту Федора Григорьевича. Повторяю: сессия назначена начало августа».

Завтра разговор об октябрьском номере повторится, он знал главного. Юрий Иванович выложит материал-другой, дескать, с задумкой, с замахом даже, главный потребует большего калибра, и тогда Юрий Иванович вновь попытается прорваться с темой старого врача в маленьком городке. Итак, пошарим по сусекам.

Один за другим вынимал ящики из правой тумбы. Вначале он перебирал рукописи, затем стал выкладывать их на стол, на подоконник. Перечитал очерк о выпускниках СПТУ: конкретный, не очень устарел, там три-четыре судьбы, можно в отступлении порассуждать — ныне-де они окрепли в жизни, а вот каково было в начале трудовой биографии. Очерк хорошо ложится на тему «Гражданская зрелость». Продолжаем свою магистральную линию. Продолжаем, но не венчаем, для венца слабовато.

Вывалил на столы содержимое двух верхних ящиков и теперь вытащил средний. В среднем и верхнем ящиках лежали рукописи «спелые»: авторы их, обычно профессионалы, ездили в командировку по плановой теме, чаще это было написано вялой рукой и сразу в дело не годилось. Сюда же он складывал рукописи неопытных авторов, обычно с мест; бывало, отпросится денька на три, посидит, построгает, и можно заявлять; тут же обретались рукописи приятелей, мятые, затасканные рукописи, естественно, слабые — сильные приятели помощи не просили. Вновь попался конверт с видом Телецкого озера.

Он снял с полки за своей спиной три огромные папки с надписями «Возврат» и «Возврат хорошим людям», сюда он годами укладывал безнадежные рукописи.

Он помнил рукопись о мелиораторах, ее тоже можно показать главному: опрятная, две скрепки, блеклые страницы, должно быть, лента машинки синяя или черная старая. Он разобрал папки до дна, что означало полное отупение. Мог он еще положить рукопись о мелиораторах в папки отказа — когда-нибудь в конце дня, бесчувственный от усталости, и забыть. Но рукопись прошлого года не могла очутиться на дне папок среди рукописей, лежавших тут со времен, когда его дочь ходила в детский сад.

Из пожухлого вороха глядел синий глазок. Рукописи были пересыпаны петуховскими письмами, они лезли из страниц репортажей, из страниц бесед с молодыми учителями, сталеварами, из очерков о чабанах, о солдатах дальневосточной заставы, проживших два года под сопкой, рыжей от листьев облетевшего монгольского дуба, и ныне разъехавшихся. С листка, исписанного учительским почерком, петуховский голос сообщал о ремонте крыши, о нынешнем богатом меде, возникая среди голосов «круглого стола» по экологии, записанных на магнитофон и затем переведенных в строчки материала, ныне не нужного никому, забытого самими участниками события, забытого внештатным сотрудником, организатором «стола».

Юрий Иванович вложил в конверт с редакционным грифом второй экземпляр написанного сегодня «Слова о товарище». Заклеил, написал адрес Петухова. Рассовал рукописи по папкам, спустился в нижний буфет, где стоял экспресс для варки кофе; по возвращении не нашел на столе рукописи о минчанах. С потным лбом, ругаясь и тут же терпеливо отвечая по телефону, он просмотрел папки отказов. Был у него на такие случаи прием: надо посидеть с закрытыми глазами. Посидел, вытянул нижний ящик, поставил на колени. Вот она, проклятая, на дне. Укладывал рукописи в ящик и нашел рукопись про выпускников СПТУ. Произошло это как бы вовсе не с ним: отвалилась страница, он поднял, увидел блеклый шрифт, вчитался: она самая, о пэтэушниках. Обычное дело, рукопись исчезает, прицепившись скрепкой к другой, лежащей сверху рукописи.

Он расписывал монолог мастера СПТУ о смысле его работы; был седьмой час, зашел главный по пути к лифту. Поставил портфель, сел как-то по-старчески, сперва опершись на стол ладонями и медленно затем опускаясь на стул. Юрий Иванович удивился его морщинкам под глазами и легкой желтизне, не сразу сообразив, что впервые смотрит на него через очки, надевал-то их лишь при работе за столом.

— Можно ставить матерьялец, вроде выходит пристойно, — сказал Юрий Иванович, подавая выправленные страницы.

Главный проглядел начало, кивнул.

— Придется тебе самому ехать за очерком в десятый номер, — сказал затем дружелюбно главный. — Послать внештатника — вдруг не вытянет. Подставит… С темой давай решать. Старик твой… — главный вздохнул. — Были бы у него внучка, внук… тут же, в глуши.

— Живет с ним внук.

— Вот и тема! Под ногами, — с досадой сказал главный.

— Да он недавно туда переехал. Старик интересен, героическая биография. А что внук?

— Ты не видишь целого, Юра. Не хватает взгляда. Сам факт переезда рождает его как личность. Надо нам рассчитывать не на то, что есть в нем, а на то, чего еще в нем не имеется. Да, все сложно, — главный ожил. — Но надо выявлять главное. Надо работать, Юрий Иванович. Искать. А ты заявляешь, — главный поднял рукопись и бросил ее через стол, — ты заявляешь то, что само в руки плывет.

Главный молодо поднялся, сдернул со стола портфель. Он глядел отстраненно и чуть вприщур, он был уже в машине, простреливающей перекресток под желтый.

Ухнул и зашумел лифт, опуская главного к поджидавшей у подъезда машине.

В коридоре бушевал Лохматый. Ему вернули рассказ, запланирован был, отпечатан на «собаке», с редакционным грифом, — и снят главным накануне сдачи номера. Лохматый тряс рукописями, в гневе он забрал все три экземпляра и свой оригинал. Требовал объяснений: почему снят рассказ. Завотделом мямлил, путался, выпрашивал хотя бы один экземпляр на будущее. Что вы шамкаете, перебивал Лохматый, ничего не понять. У кого вставная челюсть, у меня или у вас? Скажите на милость, чем я должен жить, это вы получаете зарплату, я живу с публикаций.

Завотделом вновь закуривал, с дымом мешал слова, опять просил рукопись на будущее. Обе стороны по третьему разу прокручивали свои доводы.

Юрий Иванович перехватил Лохматого в коридоре, пытался зазвать к себе, Лохматый разговаривать не хотел, здесь для него все были заодно.

Осердясь — не он ли привел Лохматого в редакцию когда-то? — Юрий Иванович пытался взять у него экземпляр рассказа. Тот не дал.

— Что вам молодежный журнал! — сказал Юрий Иванович.

— Каждая публикация — плевок в вечность. — Присмирев от собственных слов, он замолчал. Думал о себе. Выдернул из пачки экземпляр, отдал.

Юрий Иванович заговорил о деле: у Лохматого есть неоконченная пьеса о Федоре Григорьевиче. Гражданская война, двадцатый год, в городишке холера, паника, красноармеец — то есть юный Федор Григорьевич — на виду у толпы заходит в холерный барак.

— Что-то вроде того… — хмыкнул Лохматый. — К чему вам?

— Еду писать о нем. Может, в Уваровске разыграют отрывок.

— Зачем?

— Портят ему жизнь… Не дают достроить акушерский корпус.

— Сам жалуется?

— Калерия телеграммы шлет. Сегодня шестую получил.

— Зачем?..

— Разве Федор Григорьевич спрашивал: зачем? — когда вы появились у нас в Уваровске в сорок девятом. Или позже было?

— Я тогда явился в Уваровск без намерения сесть ему на плечи, — рассердился Лохматый. — Приехал учиться жить у него. Признал, как мне тогда казалось, его образ жизни. Прежде-то с честолюбием юности я считал его неудачником. Знаю его с предвоенных лет, в свои шестнадцать был у него в экспедиции статистом, писаренком… Ездили по районам, он занимался тогда социальной гигиеной, считался преемником Соловьева, был такой видный деятель советского здравоохранения… Организовал «Артек», Общество Красного Креста. Вдруг Федор Григорьевич берет больничку в Уваровске, даже не в самом городе, а в пригородном селе. Определяет до конца свою жизнь. Я о нем забыл. В сорок девятом я написал диссертацию о Рабле, накануне защиты поздно вечером пришел товарищ по кафедре, предупреждает об опасности. Диссертация признана вредной, понятие народ заменено понятием народность. Или наоборот? Я сел в чимкентский пятьсот веселый, сошел в Актюбинске. Вьюга, на пристанционной площади тетка торгует семечками и просяными лепешками. Моего друга, композитора, в городе не оказалось. До весны я перебился, писал афиши в единственном кинотеатре по клеткам. Поехал в степи искать друга, умер он… на переломе зимы и весны умер. Еще два года прокантовался в том глиняном пыльном городе. Где оно, зачем французское Возрождение, традиции фабльо, Маргарита Наваррская, формулировки «народность» и «народ»?

Есть река, закат, постель, хлеб. Диссертации, писания не замена жизни… Воображение — вот замена человеческого счастья, прав Платонов. Кстати, лет двадцать спустя после моего бегства меня находит кафедра, в моем личном деле лежит невостребованный диплом кандидата филологических наук. Мой товарищ торпедировал меня, чтобы год спустя защититься, стать завкафедрой и вскоре одиноко загнуться в больнице… Оставить соседям на разграбление редкие издания по английскому Возрождению, набор джазовых пластинок и умывальник с мраморной раковиной.

Из Актюбинска я дернул в Уваровск. Сидел в рыбацком балагане на пруду, выжидал… Напугала легковушка… Кому за мною нужда? Черемиски в снегу по рамы… Федор Григорьевич съездил в Москву, пособирал по друзьям мои вещички.

— Он, как истинный врач, исцелял одним своим присутствием, — сказал Юрий Иванович. — Его вера передавалась больному.

Лохматый отмахнулся:

— Да боялся он. Лез на рожон, чтобы пересилить страх, доказать себе. Поехал в Москву за моими вещами. Держался, вроде учитель мне…

— Почему же мы с вами в Москву, а он — из Москвы? — спросил Юрий Иванович. — Или он хотел жить, как английские врачи в прошлом веке? Жили в больнице, ели с больными.

— Английские врачи? Одинокий он был, как столб. Больничка паршивая, всегда переполнена. Одна черная работа… И дома не легче: колун, козлы, огород, скотина. У жены плохо с ногами, разбухали. Все сам.

— Так чем же он держался? Работой, домом?

— Работой, да… Дом у него замечательный. Всегда содержательный разговор. Ты интересен, тебе интересны, и постоянно эдак тянешься, хочешь быть умнее, значительнее. Анекдотами, хохмами тут не возьмешь, нужно высокое чувство юмора. Говорили не о житейской шараборе, а о русском характере, к примеру. Есть ли он и в чем заключается. Вечером пьют чай, скатерть свежая, жена в строгом черном платье, белая брошь-камея старинной работы. Вьюга, ставни закроют, в доме теплынь. Гоголя читаем, а потом Андрея Белого — «Мастерство Гоголя». Пироги с мясом…

— Он вас принял. Помог. Сегодня помогите ему.

— Помог? Он желал утвердиться в моих глазах. Или так: оправдаться в своей жизни. Перед собой.

— Нет, здесь у вас не сходится, — возразил Юрий Иванович. — Федор Григорьевич жил уверенно. Человек земной, со здравым смыслом, то есть умный, во всем считался с природой. А как устроила природа? Человек сильный или нужный всегда оказывается в прослойке, где и едят лучше, и живут дольше… Кто откажется жить интереснее, с возможностями и дольше — это ведь биологический закон, так? Он биологические законы чтил. Посмеивался над краснобаями, над газетчиками… Грозят осчастливить народы, континенты, а свою семью кормят плохо. Денежку он умел приберечь, оттого вас кормил пирогами с мясом. Впрочем, сами-то не больно сытно ели, видно, с осени мясо оставалось на леднике или резал кто на днях, принес… Видно, приходится зайти с другого конца. Прежде чем исправлять природу, он решил разобраться, а разобраться не дали. Проще ведь запрещать, чем разбираться.

— Долго говорим. Пьесу я выбросил. Плохое сочинение. Мадам литература. — Лохматый поднялся, Юрий Иванович выпросил у него еще один экземпляр рассказа — он уже подглядел, что рассказ новый и про Уваровск вроде бы: что-то про духовой оркестр, составленный из членов одной семьи, — и тогда отпустил Лохматого.

Неслышно появившись, сидел Коля в своем углу, так сидел он здесь часами, прикрытый от взглядов входящих выступом стенного шкафа. Как видно, Юрий Иванович глядел на него непонимающе, рассеянно ли.

— Что ты смотришь на меня, как Иван-царевич — на отросшую голову Змея Горыныча? — спросил Коля.

Спросил со светлой улыбкой. Тут Юрий Иванович рассмотрел, что Коля в костюме, дешевеньком, новом, не обмятом еще, и сорочка новая.

Отыскав в ящике конверт с синим пятном — никак он не мог запомнить тюркское слово, название петуховской деревни, Юрий Иванович уложил в редакционный конверт рассказ Лохматого, надписал и отнес в отдел писем.

— Тоня, сеструха, деньги прислала, вот пододелся, — сказал Коля. — Ходил к одному тут.

Нынче, с каждым новым отказом «шишкатуры» — спортивных начальников, бывших товарищей по успеху, поклонников, Коля еще выше возводил стену своей отторженности: вы там, дескать, а я здесь. Мое дело пить «чернила» с забалдонами вроде меня.

Юрий Иванович суетился, бегал в машбюро, говорил с авторами, Коля сидел в своем уголке. Погас он, не помнил уже о купленном Тоней костюмишке. В конце дня позвонил Лохматый, спросил:

— Это вы? Ваши шуточки?

Растерянность была в его голосе, просьба, боязнь, что не ответят ему.

— Я о трубе, — добавил Лохматый.

Юрий Иванович обещал немедленно приехать. Знал он правило Лохматого не выбрасывать ничего из написанного.

Лохматый встретил хмуро, топтался, заправлял рубаху в брюки. Косился в сторону балкона. Юрий Иванович вышел на балкон, там лежал отрезок водопроводной трубы.

— С крыши спустили? Надо полагать, на капроновой леске? — спросил Лохматый. Улыбка у него вышла кривая.

Юрий Иванович вернулся в комнату и заговорил о пьесе. Авторство можно приписать Илье Гукову, внуку Федора Григорьевича. Нужен очерк о Федоре Григорьевиче. Спасать надо старика.

— Жизнь смешала нас в одном кубке, — сказал смирно Лохматый. — Найду я вам это сочинение. Берите. Подкинули трубу, дают понять… дескать, твое дело труба.

Сходил на балкон, вернулся с обрезком трубы. Держал обрезок в руке, набирал номер.

— Ты узнал меня? — спросил он в телефонную трубку, не здороваясь. — Лукавое племя! Каждый из нас срубит последнее дерево на земле, чтобы сделать из него бумагу и опубликоваться. Как же, публикация оставляет тебя за датой на могильной плите. Но, дорогой товарищ, сохраним достоинство в борьбе. Это ваше дело труба, дорогой товарищ. Пора бы бросить!.. Не смешивать борьбу мыслей с борьбой за жизненное пространство. Помните дом напротив? — Лохматый указал обрезком в раскрытую дверь балкона. — Особняк, русский модерн. Архитектора списали! Возвышенное бытие искал в грезах, фасад вспучен, завитушки, звериные морды! Пришло другое время, сэкономим бетон, металл, стекло. — Подхватив телефон, Лохматый вышел на балкон. — Мой отец построил этот дом, мы тут с вами пировали молодыми. Советский конструктивизм. Экономия, функциональная целесообразность! — Лохматый поднес телефонную трубку к железным перилам балкона, грохнул по ним обрезком. — Но и отца на свалку: проводил мысль денационализации искусства. Оба дома стоят, нет без них Москвы. — Лохматый швырнул обрезок в пустоту двора. — Я знаю, вы не звонили в молодежный журнал — зачем? Они вам звонили, после чего завернули мне рассказ! Где вы там? Алло! Дослушайте, черт побери. Мы с вами старые, пора бы бросить!.. Перед преходящим временем сохраним одежды! Срам свой не казать. Алло!.. Алло!..

Отнеся трубку от лица, Лохматый взглянул на нее враждебно. Вернулся с телефоном в комнату, сел. Повел взглядом, как впервые увидел Юрия Ивановича. Сходил в угол, принес папку, буркнул:

— Второй акт я писать не стал.

На асфальте голого двора лежал знакомый обрезок трубы. Лохматый подобрал обрезок где-нибудь в ближайших дворах, возвращаясь в темноте, пьяным, и не помнил, как забросил его на балкон, — так думал Юрий Иванович, проходя мимо особняка. И никто не звонил насчет его рассказов к нам в редакцию.

В арочном проеме парадного входа стояла пара с кинокамерой. Рассматривали свод, оплетенный растительным орнаментом, переговаривались по-английски.

Не сдать в октябрьский номер заявленный сегодня материал о Федоре Григорьевиче значило отменить свой отпуск в июле, прошляпить, отстать от команды: прочие подгадали с отпусками к походу, выбили, спроворили, вырвали зубами — в августе холодно идти по Югу, по Двине.

От метро Юрий Иванович позвонил Гуковым, спросил Илью. Дома нету, отвечала Татьяна Павловна своим девическим голоском. Юрий Иванович вовремя прикусил язык, удержавшись от вопроса: где он? Илья мог быть у отца в Баковке. Повесив трубку, он порассуждал. Любящая себя Татьяна Павловна ложится рано, Илья не может заявиться после одиннадцати. Ждать завтрашнего рискованно, Илья умотает спозаранку — и пропал день. Так рассудив, Юрий Иванович в начале девятого входил в квартиру Гуковых со словами: «Проходил мимо, дай загляну, думаю».

Татьяна Павловна, женщина лет пятидесяти, похожая со своим круглым румяным лицом и большим телом на крупную растолстевшую девочку, позвала к столу, где то и дело принималась яства обливать слезами. Жизненная философия Татьяны Павловны заключалась в мысли: завтра будет еще хуже. Потому Татьяна Павловна была кротка и терпелива, даже по отношению к разрушителю ее жизни — свекру Федору Григорьевичу. Безропотность, с какой она слала в Черемиски посылки с одеждой и продуктами, была безропотностью вещей троянки, которая помогает втаскивать в город деревянного коня, зная притом, чем кончится предприятие.

— Сколько он мне зла сделал. Мужа настраивал против меня, я все простила. А он почти из могилы сына у меня отнял. — В этом месте Татьяна Павловна заплакала. Всякое упоминание о свекре вызывало у нее состояние обреченности перед разрушительной силой, воплощенной в словосочетании «Федор Григорьевич». — За что они его так любят? Ведь глуп. Ну бросил Москву, в деревню захотел, так чего квартиру за собой не оставил, как люди? Ведь начальником был. Мы потом полжизни потратили, чтобы в Москве прописаться и комнату получить в четырнадцать метров. Соседи были чистые убийцы, меня однажды головой об пол били… Еще неизвестно, от чего у меня псориаз, от соседей тех или от свекра. Не за что его любить. Он даже о дне рождения их не помнил. Илюше никогда, ни разу самого формального подарка не прислал. Жил только для себя. Только поносил нас, обзывал переносчиками инфекций. Ссорились из-за него, дрались. Муж хотел покончить самоубийством, я бежала за ним по снегу в чулках.

Татьяна Павловна сообщила о своем последнем открытии: дом в Черемисках вовсе не собственность Федора Григорьевича, о чем и проговорился Илья; дом был в тридцатых годах передан ему властями как доктору. Стало быть, напрасно она отпустила мальчика к деду в Черемиски, ей-то внушили, будто мальчик унаследует и продаст дедов дом, а на вырученную сумму вступит в Москве в кооператив, ему можно жениться, в армии отслужил. Но если не доверять людям, как иначе жить?

В десять позвонил Илья, он оставался ночевать у своего друга Вадика. Юрий Иванович взял трубку у Татьяны Павловны, спросил, как проехать к Вадику. Сейчас-то я нахожусь у нашего общего друга, ответил Илья, и назвал адрес.

Отдохнувший Юрий Иванович живехонько добрался до Преображенки, протащил по пустой улочке свою тень, в руке у которой портфель превратился в чемодан. Дверь открыл Леня Муругов. В кухне, принимая чашку с чаем, оглядел общество и сообразил, что и Леня, и Вадик с Ильей в гостях, признал и хозяина, Лениного дружка, по происхождению князя; сумасбродные гусарские крови немало повредили Рюриковичу, он было пошел к отцу в институт изучать экономику, но бросил аспирантуру, работал с Леней на монтаже знаменитого радиотелескопа «Ротан-600» на Кавказе, одно время помогал Лене кормить семью, научив обивать двери и находить заказчиков.

Лене рассказывал с чьих-то слов, что где-то под Тагилом начали разрабатывать месторождение аметистов, нашли зародыш пудов в десять. Разбили его в шахте, половину друзы выбросили — штейгер совсем парнишка, только после техникума, дела не знает; горщики мешки нагребли.

Юрий Иванович сидел возле мешков с чем-то мягким. Илья первый зычным смехом одобрял шутки Вадика.

Не пересидеть было компанию; Юрий Иванович увел Илью в комнату, спросил, не откладывает ли он отъезда, могут выехать в Уваровск вместе. Мне пора бы, ответил Илья, мне Антонина Сергеевна продлевала отпуск за свой счет, пора и честь знать. Хотя работы сейчас в Доме культуры нет — Пал Палыч достал новый котел и начинают ремонт, но ехать надо, по всякому пустяку директор меня грызет, уборщица ему куда нужнее худрука.

Юрий Иванович заговорил про пьесу о Федоре Григорьевиче. Пришел Вадик, слушал снисходительно, подсказывал. Илья теперь не глядел ему в рот, как там, в кухонке. Юрий Иванович думал: не из корысти он живет в Уваровске, из любви к деду, из сочувствия к совестливому отцу; теперь не одинок старик, не покинут.

2

Считалось, жил Юрий Иванович у Калерии Петровны; когда же он оставался ночевать у Гуковых в Черемисках, Калерия Петровна не ревновала. Однажды и она осталась ночевать в Черемисках — задержал дождь; а как потемнели пятна на потолке, в стороне россыпью проступили новые, помельче, Юрий Иванович полез на крышу, и она — с ним. Возле трубы и местами над залом, где, стало быть, и протекало, они обнаружили цементные лепешки всевозможной формы — то Федор Григорьевич в прошлые годы замазывал щели и дырки в шифере.

От первой же лепешки, едва Юрий Иванович коснулся, отвалился кусок. Он облазил крышу, обнаружил лист, треснувший по всей длине, два листа с отколотыми краями, под которыми виднелась доска обрешетки. Насчитал в листах множество дырок в пол-ладони.

Калерия Петровна замесила полведра цемента с песком, Юрий Иванович поднялся на крышу. Смесь проваливалась в дырки или сползала по желобу. Он спустился, насобирал по полкам полиэтиленовых пакетов. Теперь он сперва закрывал дыру пакетом, затем накладывал цемент. Поддевал и поддевал дощечкой крупчатую сползающую смесь, удерживая. Кое-как поставил пяток заплат, намучился и бросил, когда в двух местах проломил шифер. Шифер от времени как бы истончился и вылинял.

Вымокший, сердитый, с холодными руками и ногами, сидел по-турецки на диване. Через открытую дверь видел лица Калерии Петровны и Федора Григорьевича, окрашенные светом старого, с кистями абажура. Илья читал им написанный сегодня эпизод.

Илья и Юрий Иванович писали пьесу о Федоре Григорьевиче.

— К чему это вы сочиняете, — говорил Федор Григорьевич, — скажите на милость?

— Перетерпите, — просил Юрий Иванович. — Такой вот я очерк придумал. О вас — через пьесу, написанную внуком и одним из ваших… пациентов, что ли.

Калерия Петровна категорически прервала оправдания Юрия Ивановича:

— Федор Григорьевич, в Уваровске вы один из учителей жизни. Для всех нас ваша независимая, граждански полезная жизнь, может, поважнее, вашего врачеванья.

Федор Григорьевич мотал головой:

— Раздраконю я ваше сочинение. Не таким я был молодым. Я скорее на старого доктора похож, тот верно рассуждает. Чего без нужды лезть в холерный барак? В конце концов, меня старый доктор отговорил бы.

— Не отговорил бы, — Юрий Иванович возражал горячо. — Старый доктор вооружен житейской мудростью, ничем другим. А у молодого красноармейца Гукова задача победить свой страх.

— Страх нужен… как и боль, — сказал Федор Григорьевич. — Страх помогает человеку выжить.

— Страх вынуждает принимать любые условия союза. Человека принимали к себе, но говорили: думай как мы, поступай как мы. Вы, Федор Григорьевич, были хозяином своей судьбы.

— Э, милый, кто хозяин своей судьбы? — сказал, смеясь, Федор Григорьевич. — Одни мечтания. Работал, и все тут… Сорок лет возился с вашими коростами, лечил от глистов, принимал роды… Заставлял выживать из изб тараканов. И глохну под конец жизни. Какой-то монстр из Сковородниковых меня по голова угостил, когда мы приехали с сотрудниками собирать статистику. Канун пасхи был, мужики напились, пошли друг другу рубахи пластать. Я — разнимать, и меня же по голове…

С приездом Юрия Ивановича старик стал чаще бывать дома, суетился, ходил за молоком, заквашивал, прикупал картошку, чернику ему старушки несли каждый день, в сенях стояла бельевая решетка с ягодой, и землянику, бывало, еще приносили. Расплачивался Илья. Федор Григорьевич еще в начале его здешней жизни подвел к комоду и приоткрыл украшенную коробочку, такие продают в крымских киосках, показал: деньги, бери сколько надо. Без Федора Григорьевича не садились пить чай, ждали старика, ходили встречать. Однажды, как окружили старика на остановке автобуса, а потом повели, Юрий Иванович увидел, как он трогает одного, другого, соединяя их всех в одно своими несмелыми касаниями или подгребая как бы их к себе.

Юрий Иванович согрелся в своем гнезде, растекалось томительное тепло из-под головы, из-под бедра.

Ночью его разбудила возня за перегородкой, уханье половиц в большой комнате, так называемом зале; закапало с потолка в угловой комнате у Федора Григорьевича.

Ставили тазы, подпирали, опорожняли книжные шкафы. Кухню забили связками бумаг, книгами, фотоальбомами, тяжелыми, как плиты, ворохами карт завалили постель, углы. Калерия Петровна ворчливо удивлялась бездонности старых шкафов.

Досыпал Юрий Иванович на диване, вытащенном на середину залы.

Утром пришел Кокуркин, стали разбирать бумажные груды.

— …Издание Товарищества Маркса. Алексей Константинович Толстой, 1908 год, — говорил Илья. — Юбилейное Тургенева. Писемский, Крылов, Лависса и Рембо. История XIX века. Подшивки журналов «Нива», «Вокруг света», «Ясная Поляна», «Всемирная новь». Библиотека первого хозяина дома. А вот атласы, собирал дед.

Из шкафа, из ящиков письменного стола Илья вытаскивал перевязанные пачки, атласы. На полу образовалась бумажная куча. Здесь были карты всех континентов и всех стран — карты туристические, справочные, карты морские, исторические, ботанические, климатические, социально-экономические.

Юрий Иванович взял в руки карту, читал:

— «Швитская», «Лопарская», «Хивинскаго державства», «Море Хвалынское». Хм… в форме груши. А это что за земля? Аюкинская?.. А, вспомнил. Аюка — хан калмыцкий.

Кокуркин уважительно доложил Юрию Ивановичу:

— Вы у него спрашивайте, у Федора Григорьевича.

Кокуркин с укоризной и нежно поглядел на Федора Григорьевича. С кивками, вздохами стал хвалить дом:

— Сколько годов до Федора Григорьевича стоял. И сейчас хороший, теплый, перекрыть только. А что бани нет, так ко мне можно ходить париться. У меня вроде казенной, все ходят.

Кокуркин сидел прямой, торжественный. Его выходная пара пахла сухим деревом, овчиной и лежалой материей.

Калерия Петровна разбирала на подоконнике. Сложила в детское лукошко старую поваренную книгу, кастрюлю с подернутой плесенью пленочкой чайной заварки на дне, брошюру по садоводству, исписанный рукой Федора Григорьевича листок: рецепт плова с изюмом.

— Ага! Вот что и требовалось! — заявила она, потряся над столом перевернутым ящичком. — Мандаты с «ять»! Гляди, Юрий Иванович! — Калерия Петровна готовилась на другой день после закрытия черемискинской больнички развернуть экспозицию «Уваровские подвижники».

Восторженно читала:

— «Революционный Совет Юго-Восточного фронта. Мандат. Тов. Гукову вменяется в обязанность: наблюдение за своевременным выполнением боевых приказов и неустанное развитие понимания воинского долга и преданности Советской власти! Наблюдение за правильным снабжением частей. Устройство среди красноармейцев, рабочих и крестьян лекций и собеседований, организация партийных ячеек… Борьба против дезертирства, трусости, пьянства, насилия над населением, самовольных реквизиций… Товарищ Гуков имеет право носить при себе оружие наган номер 7494. 13 августа 1920 года».

— Фельдшер! — Илья брал мандаты. — Кем подписано, глядите: «Военный комиссар санитарной части войск Украины и Крыма»! «Военный комиссар санитарной части городка армии Юго-Восточного фронта»! «Военный комиссар санчасти XI армии»! — Передавал мандаты Юрию Ивановичу. — Только что на обоях не печатали!.. Со старой фитой. Медицинская академия! — сердито закричал Илья. — Затем медицинская академия!.. Пост в Комиссариате здравоохранения!

Юрий Иванович сидел перед россыпью фотографий, держал одну. Снимок темный, с желтизной по краям. Человек в белом халате держал в руках кукленочка, завернутого по пояс в одеяльце.

— Это ведь я маленький, — сказал он неуверенно, поворачиваясь к Федору Григорьевичу. — Умирал я тогда, привезли к вам.

Лило вовсю. Юрий Иванович полез на сарай, крытый тем же выцветшим красным шифером. Снял четыре штуки, подпортив их; гвоздищи сидели глубоко, изгиб гвоздодера при упоре продавливал пластину. Пятая пластина раскололась под гвоздодером, Юрий Иванович качнулся, лестница из-под него поехала. Он свалился в гущу крапивы — и счастливо свалился, лишь задел боком палку, их тут под стеной понатыкали во времена, должно быть, когда возле сарая был цветник.

Топором нарезал куски толя, прикрыл дыры на крыше сарая, придавил обломками кирпичей. Так же толем прикрыл дырки на крыше дома. Видел теперь, что одному не сменить треснувшие листы.

После обеда появилась Калерия Петровна с двумя заношенными парусиновыми портфелями, вытряхнула спрессованные бумаги в застеленный газетами угол. Юрий Иванович, стоя на коленях, разбирал бумаги. Тетрадные листы, заполненные цифрами, бессмысленными словами. То пятиклассники, семиклассники сороковых, пятидесятых годов зашифровывали пояснения к картам. Поблекла акварель, осыпался цветной карандаш.

— Архипелаг Гриши Зотова! — дивясь, он рассматривал лист, где острова в синем поле были остроносы, как рыбины. — Это Калташов, гляди-ка, у него есть главный остров! Большой, занимает всю карту, а мелюзгу понатыкал по углам. Нашел свою, — Юрий Иванович показал карту Илье: острова, равные по величине, были соединены мостами и засажены разлапистыми деревьями, желтыми от плодов. — Считал, так растет авокадо. Авокадо нам не надо, нам капусты бочковой. Рисовал бананы, оказалось.

В папках Илья нашел лист районной газеты, читал вслух. Мальчишкой Федор Григорьевич бежал за барской коляской: светлейший князь Горчаков заезжал в свое рязанское имение Кирицы. В двадцать девятом году Федор Григорьевич был в Париже по делам Наркомздрава, на Рю Дю-Бак зашел в ресторан с вывеской «Бояр». «Поет хор цыган. Русская водка. Шеф кухни светлейший князь Горчаков».

В шесть рук, касаясь друг друга плечами, укладывали в папку сухие листы карт, где глинисто-рыжими стали нанесенные черной тушью контуры, цифры, слова, и слабыми пятнами лежала выцветшая акварель. Листы, сложенные многократно, не удавалось сложить по-прежнему, листы лопались по сгибам, если чуть не угадывали последовательность сложения. Промучались допоздна, папок не хватало.

На другой день он возвращался в Москву. Пошел проститься с Ильей. В Доме культуры на первом этаже ни души. Его интерьер состоял из будочки кассира, бачка с питьевой водой, нескольких плакатов и диаграммы с зигзагами: рост производительных сил совхоза.

В зале обтертые крашеные стены, сдвинутые в угол ряды стульев, на заднике изображена вспаханная пашня. Танцевало несколько пар, что называется, шерочка с машерочкой. Погас свет, в зале завизжали, затопали, радиолу врубили на всю мощь. Налетел кто-то тяжелый, по лицу ударила струя воды. В противоположном углу девичий голосок закричал:

— Ой, мамочки! Ой, умираю!

Зажегся свет. На середине зала топтался черемискинский пастух Паня Сковородников в вывороченном мехом наружу полушубке. Пол был залит. В коридор прошмыгнул парнишка с клизмой в руке.

Появился снизу директор Дома культуры, человек в соломенной шляпе, закричал:

— Ты что, Сковородников, давно в милиции не бывал? Сейчас позвоню, живо приедут. А не то расправлюсь своим судом, так что дорогу сюда забудешь.

— Паня, Федор Григорьевич тебя лечил? — спросил Юрий Иванович. Всех он спрашивал о том же и записывал, вдруг сгодится.

— Ага, я маленький был, — отвечал Паня, — прочитал в книжке про грибы, под землей растут, накопал чего-то там в лесу… Федор Григорьевич выхаживал. Все он удивлялся, когда я парнишкой был: как ты, говорит, Паня, без часов-то пригоняешь коров поить минута в минуту. Я показал. Отломите, говорю, палочку по мизинцу, вставьте между большим и указательным — и боком к солнцу… Он удивлялся, когда по часам проверял.

Илья на втором этаже, в библиотеке, стоял у окна. Унылый он был, встретил Юрия Ивановича исповедью. Любит он Черемиски, с детства сюда ездит и дом любил прежде, а нынче жизнь не задалась, холодная весна тому причиной, что ли? Не раз он принимался передвигать мебель, расстилал и так и этак половики и выделанные овечьи шкуры и не мог обжить дом с его пустыми сенями, запущенными, холодными, с чердаком, где кто-то постоянно ходил, с мрачной кухней, с голыми холодными комнатами. Доски пола в сенях ухали, когда ступали на них, у Ильи сжималось внутри, он делал приветливое лицо и выходил в прихожую и стоял с этим лицом, дожидаясь, пока дернут дверь. Дом был для него безнадежно лишен главных свойств жилья — он не укрывал, не защищал, был неуютен. Без спроса, а чаще без стука Уваровск вторгался в дом в образах каких-то парней, беременных женщин, старух с лукошками, школьников, и все шли к его деду Федору Григорьевичу. Илья вынужден говорить с ними, а о чем говорить, он не знает. Здесь, в Черемисках, его постоянно томит чувство, что его ждут в другом месте.

Уваровская больница с двадцатых годов располагалась в особняке владельца прииска Парамонова, колоброда и бражника, ворота у него не закрывались. Закончил жизнь Парамонов дворником здесь же — в изумлении перед превратностями судьбы и утешаясь тем обстоятельством, что его внук Леня Муругов родился в его особняке. В истории Уваровска беспечный владелец прииска остался в присловье «шире, чем у Парамонова», то есть ворота настежь, всяк заходи. Парамоновский обычай сохранялся, во двор больницы Юрий Иванович вошел через распахнутые ворота. У каменного крыльца двое мужиков на радиаторе машины кромсали арбуз, раскладывали ломти среди стаканов. Арбуз в июне-то, да на Урале — о, летал здесь дух Парамонова, вчистую прогулявшего свой богатый прииск ко времени революции.

Когда Юрий Иванович стал подниматься на крыльцо, выскользнула женщина в белом халатике и шапочке, этакая куколка, и стала, оттягивая двери. Вышли на крыльцо одновременно Федор Григорьевич со сверточком и роженица в чем-то пестро-веселом. Случилось, что на середине лестницы Федор Григорьевич — ступил ли неуверенно, угодил ли носком в выемку? — сунулся вперед. Юрий Иванович обнял его, старик также успел его обхватить, другой рукой прижимая ребеночка. Так, обнявшись, они едва не скатились с крыльца.

Мать с ребенком увезли, Федор Григорьевич глядел на березы, сильно изреженные возрастом, с побуревшей корой. Что видел за ними? Как в былые годы сбегал с крыльца своего дома в Черемисках — в накрахмаленной сорочке, с подстриженной бородкой, а из окна глядела молодая жена?

Подушечкой пальца старик коснулся глаза, гася слезинку или убирая старческую влагу, вздохнул и повел Юрия Ивановича за больницу, там, на бывшей рыночной площади, он заложил акушерский корпус. Они очутились среди глинистых бугров.

— Фундамент простоял год как день, — бодро сказал Юрий Иванович. Федор Григорьевич молчал, не хотел говорить, что посылал санитарок стесывать бурьян с бугров.

— Ставить роддом никаких денег у нас не хватило бы, — сказал затем Федор Григорьевич. — Но вот снесли рынок, и возник вариант акушерского корпуса. Пищеблок, прачечная, стерилизационное — все в общем корпусе. Тепло от общей котельной. Что и говорить, я начинал стройку будто кустарь. Здешний инженер-строитель просчитал мне, можно ли посадить здание на этом участке, просчитал общую смету. Инженер-электрик посчитал свое. Сделали проект привязки. Проект купили в Новосибирске в Центральном институте типовых проектов, как бы по перечислению. Позже нам в областном Гражданпроекте сделали индивидуальный. На общественных началах сделали молодые специалисты — Пал Палыч освободил их на год от картошки. Отличный проект вышел, молодежь консультировалась в Московском проектном институте Минздрава. Там при архитектурных мастерских отделы медицинской технологии. Каким образом в расчете на стольких-то квадратных метрах располагается оборудование? Или же: не годится мраморный пол в операционной. Уроненный скальпель высечет искру. Эфир может воспламениться. Мы применяем его для ингаляционного наркоза, в масляной клизме для обезболивания родов.

Подобные подробности приводили Федора Григорьевича в восторг. В который раз он сообщал их Юрию Ивановичу. Не потому теперь он чаще бывал в своем черемискинском доме, что писали о нем пьесу, что расспрашивали — он был равнодушен к своему прошлому, не хотел помнить. Он хотел быть возле Юрия Ивановича, задабривал его, угождал, он верил, что Юрий Иванович заступится за него перед всесильным Тихомировым, сразится с ним, ну как же, ведь столичный журналист.

Юрий Иванович отмалчивался. Вернулись в больничный двор, он глядел на крайние окна. Там в угловой палате он родился сорок пять лет назад. Выносил сверточек с ним, трехкилограммовым, и передавал отцу непременно Федор Григорьевич, если тот еще оставался главврачом, а не перебрался в черемискинскую больничку. Не помог он Федору Григорьевичу; сегодня Тихомиров не принял Юрия Ивановича во второй раз. По телефону назначили встречу после обеденного перерыва. Юрий Иванович сидел в приемной с мужичком, пришедшим выпросить штакетнику. В начале третьего позвонил Тихомиров, секретарша передала его слова: председателя сегодня не будет, он из дому уехал в район.

Юрий Иванович хотел всех любить, и Тихомирова также; сейчас, прощаясь с Федором Григорьевичем, он думал, что Тихомиров враждебен не тем, что он, Юрий Иванович, ждет от него ответного чувства, раскрытости. Тем враждебен Тихомиров, что ничто не интересует его за пределом сегодняшней пользы.

Итээровские дома готовили к жизни в современности: проводили газ, меняли водопроводные трубы. Юрий Иванович глядел из темноты. За канавой в конусе света оцепенело стояла Калерия Петровна. Кипело в ведре, висевшем на столбике колонки. В резком свете стянуло рот морщинами, сделались выпуклыми, как орехи, веки в глазницах. Тогда, тридцать лет назад, после бегства Лохматого, она поручала копировать и раскрашивать чертежи и листы атласов, забывала спрашивать заданное, беспорядочно говорила о Семиречье и Тунгусском метеорите, о купринской Балаклаве; одна мысль соединяла ее горячечные рассказы о чужих краях: бежать, бежать из Уваровска. Пугающее было в ее движениях, в нервной быстрой речи. Мстительно звучала ее мысль о свободе движения как о свободе души. Она, связанная больным отцом, призывала рвать путы всякой любви: сыновней, девичьей, любви к родному городку.

С горечью, с нежностью он глядел на Калерию Петровну. Усилиями души она прорывалась к нам, преодолевая нашу неготовность к мысли, свою природную категоричность, свою уязвленность одинокой женщины, на которую другие женщины, замужние, с детьми, глядят с чувством физического превосходства. Да мало ли ей приходилось преодолевать в усилиях воспитать себя и сохранить, ведь здесь человеческое соединялось с профессиональным, собой она соединяла нас.

Они одной — подвижнической породы с Федором Григорьевичем: одиноко каждый из них делал свое дело, мучаясь мыслями о последствиях тех бед, что они могли отвести и не отвели, — ведь мы выходили из их рук. Неправда, что домой возврата нет, путь к Калерии Петровне, к Федору Григорьевичу, стоящим у костра на Западенке, — это путь домой.

3

Антонина Сергеевна сидела в библиотеке черемискинского Дома культуры, читала пьесу о Федоре Григорьевиче. Иззяблась, прятала кисти в рукава куртки. Дожди пошли, похолодало.

Зашел Паня Сковородников по пути с фермы. Они были с Паней на «ты»: считались родней, виделись на районных смотрах самодеятельности — неизменный Панин вальс на мандолине.

Бурцеву, фельдшера, дожидался, признался Паня. У него-то, у Пани, было просто непроглядно. Он Дусю не любит, она его в обиде травит. По настоянию Дуси Паню и какого-то кормовоза лишили квартальной премии за пьянство.

О Дусе он говорил грустно, с уважением.

— Дуська моим примером других стращает, — сказал Паня, — ну хлебнешь маленько, бывает. А скот у меня всегда убран, и корма привезу… Дуська ни себя, ни меня не жалеет. Ферму приняла с минусами по привесам, по молоку; сторожиха, бывало, прибежит ночью: силос не привезли. Мы с Дуськой запрягали и ехали. Ночь-то прошатаемся. Хорошая Дуська баба, у меня мать такая же работящая. А вот жизни с ней нету… Все тоска, все-то с ней впереди известно, как сядет, что скажет…

— Ведь любил…

— Не любил… Пришло время, женился. Как отец, как дед… Так же вот прожили жизнь дружным производственным коллективом, ребят строгали, когда делать было нечего. С покосом кончили, с картошкой не почали.

— Что ты, Паня…

— А мои не для любви сходились, а для работы: пашня, скотина, огород… Друг без дружки не прожить. А то пошто же мы, их дети, такие безрадостные в жизни? О силосе, о картошке с Дуськой и говорим, а как все проговорили, она на стол соберет. Чаю попили — стаканы мыть. Нет между нами дела — так и говорить не о чем.

Паня дождался Бурцеву. Они пошептались, укрывшись за книжными полками. Прежде Антонина Сергеевна не любила Бурцеву, худую плоскогрудую девушку с большим пухлым ртом. Ее подведенные глаза при приближении мужчины наливались светом, как индикатор приемника при настройке на волну, и гасли, когда мужчина покидал пределы досягаемости.

Теперь Антонина Сергеевна жалела фельдшерицу. Неумело красится, закомплексованная. Если не зовут к больным, сидит тихонько день за днем в пристройке черемискинской больнички, где ей разрешили поселиться.

В субботу приехал Пал Палыч повечерять к Калташовым.

Антонина Сергеевна убеждала Пал Палыча не мешать ей: она собиралась назначить Илью Гукова директором черемискинского Дома культуры.

— Не, не годится хлопец, несознательный, — ответил Пал Палыч. — Собрали бригаду из женщин и пенсионеров заготавливать веточный корм, я велел Гукова записать. Не пошел.

Черемискинский Дом культуры подотчетен был отделу культуры, стало быть, ей, Антонине Сергеевне. Однако не посчитаться с Пал Палычем она не могла. Назначь она Илью Гукова без согласия Пал Палыча, Дом культуры не получит от совхоза ни гвоздя, ни машины, а ныне устанавливали там полученный от шефов котел и проводили отопление. Стыди Пал Палыча, жалуйся, толку не будет, он отобьется, будет твердить, будто черемискинские ходили бы с сумой, просили под окошками христа ради, если бы он копейками швырялся.

Отец Пал Палыча с семьей переехал на Урал с Украины в тридцатые годы. Семья выжила благодаря воле отца. Пал Палыч простил отцу тяжелую руку. Дальнейшее — служба на флоте, работа в МТС, в хозяйстве — убедило Пал Палыча в правоте отцовской правды: если дети спрашивают пищу, начальство — службу, то тебе дано полное право работодателя и кормильца. Позволить сегодня усомниться в безраздельности этого права, значит завтра не выполнить своих обязательств.

Антонина Сергеевна, раздумывая, с какого боку нажимать, похвалила гостинец. Пал Палыч привез мешочек присланных с Украины сушеных груш. Подливала гостю чаю, наполняла розетку вареньем из крыжовника. Гость мучался головными болями. Крыжовник снижал давление.

— Все равно нынешнего, Парфенова, надо снимать, — рассуждала Антонина Сергеевна. — Пришлют парнишечку после культпросветучилища — сами не возьмете.

— Возьмем постарше…

— Постарше, стало быть, с другого ДК придет. Он там все проквасил, путного работника не отпустят. Еще с женой явится, ее трудоустраивай. А Гуков, считай, с высшим — институт культуры, и свой, к деду приехал, пьесу про него написал. Поставит. У нас такого еще не бывало.

— Пошли Сковородникова поучиться, его и ставь на ДК, — сказал Пал Палыч. — Он один природный пастух, а отдам его. И пойдет, главное дело. В летние месяцы по четыреста зарабатывает, а пойдет на твои гроши.

— У него не больше восьмилетки, а курсов для него никаких нет… — Антонина Сергеевна перевела взгляд на мужа. — Гуков мальчик с виду, а возьмет да потянет. Зачем вам его опекать, других дел мало ли по совхозу?..

Пал Палыч отнял у нее чайник, подлил себе. Заговорил:

— Я в пятьдесят первом году был здесь участковым агрономом от МТС. Бригадиром был авторитетный мужик, грудь в орденах. Признавал только себя да директора. Я до него искал ключи — и так и сяк, а уж вроде не пацан, отвоевал, медалишки, орден. В пятидесятом техникум кончил, знания у меня покрепче были, чем сейчас у дипломированных агрономов: вникал!.. Что делать? Я и за советом к бригадиру. Хоть и сам знаешь, как надо. Не признает! Я тогда — до главного агронома МТС: не принимайте без моей подписи отчет бригады. А знаю, бригадир приписывает. Раз отчет у учетчика главный агроном не принял, другой раз, третий. Бригадир — ко мне. Я нахожу приписки: якобы на лугах СТЗ работал. А трактор в ремонте стоял. Я каждый день в бригаде, все знаю. Бригадир подчистил что-то там — и к агроному. Там снова от ворот поворот. Сдался бригадир, и меня — Пал Палычем… Друзья на пользу дела. Надо кому дать заработать — он ко мне. До сих пор путевки у шоферов проверяю. За агрономами, зоотехниками проверяю.

— Пал Палыч, можно иначе работать, — сказала Антонина Сергеевна.

— Проверять твое «иначе» в своем совхозе не стану. Даю материал на ДК, так прослежу, чтоб пошло в дело.

Муж легонько наступил ей на ногу. Она и сама видела: не так говорит и не о том. Знала, зачем приехал этот человек с короткими властными руками, и знала, приехал к ней, не к мужу.

Райком, наконец, отпустил Пал Палыча на пенсию, его единственный брат ждал в родном селе на Полтавщине, полдома прикупил. Пал Палыч не сдавал совхоз, тянул. Ездил к Антонине Сергеевне, кого он только не знал в окрестности, а ездил к ней, хотел, чтобы она отговаривала его, умоляла никуда не ехать, потому и жену свою, хохлушку, не брал с собой к Калташовым.

Властный, сильный человек, его присловье «я других не слушаю, сам умный», — так что же ее-то спрашивал?

Проводили гостя до машины, вернулись. Муж обнял Антонину Сергеевну за плечи, потерся щекой о ее щеку:

— Не ремонт бы в ДК, он бы не артачился. Материал, транспорт… Все его, и на нем же доделки останутся… Он ведь крестьянин. Вчера из ресторана пальму выбросили, он увез и в свой ДК поставил. И чего тебе загорелось, добро бы вопрос серьезный?

Антонина Сергеевна сознавала, что сейчас, отказав Пал Палычу в разговоре, она душой противится какому-то закону жизни, выражавшему зависимость человека. Так часть зависит от целого. Человек наследует предрассудки, страхи, болезни и слабость родителей, дедов, своих учителей и десятков прочих связанных с ним людей, зависим от их поступков, от их умов, ведь они влияют на совершаемое в его уме. Зависим от событий, происходящих где-то вдали, за морями. Пал Палыча привезли мальчиком в чужую сторону, замерзали они в первые уральские зимы, потом надо было выжить на войне, а позже теснить бригадира МТС, чтобы опять же выжить, а ей, Антонине Сергеевне, пришлось подчиниться и оставить Москву, Ногаева и вернуться в Уваровск, будто приказал кто — живи должное тебе. Необходимость, она нашла слово, необходимость было название этому закону жизни.

— Как трудно жить, — выговорила Антонина Сергеевна печально. Никого она не обвиняла, не корила, она жалела всех. Больного Пал Палыча, сердито простившегося, и покойного отца своего, готового перетерпеть всякие унижения из страха перед властной женой, и прабабушку свою горбатенькую. Она помнила ее, стоявшую во дворе с поднятым к солнцу лицом. Хотелось оправдаться перед ними, только в чем?

Муж сказал:

— Мне предлагают зампредисполкома.

Она молчала, знала о предложении.

Они с дивана глядели в затылок сыну, а он сидел впереди в кресле, дожидался передачи «Спокойной ночи, малыши». Звук у телевизора был выключен, певица распяливала рот, двигала бровями.

Антонина Сергеевна положила голову на плечо мужу, а он просунул руку ей за спину и прижал. Сквозь ситец халата грела его широкая ладонь.

— Ко мне сегодня, между прочим, так… подъезжали… Слыхал, двигают тебя, говорит. Может, ты Полковникова на свое место порекомендуешь? Если тебя решили опять двигать, разборчивостью только цену себе набьешь. Для Полковникова, если пойдут на его кандидатуру, это будет последний шанс. Может, с их стороны это дело самодеятельность… — продолжал муж. — А может, еще кто с ними… а? Допустим, я рекомендую Полковникова. Пожмут плечами, может быть, спасибо скажут и отпустят. Я засохну на своей базе, Полковников — в завучах. Кому польза?.. Может, у меня тоже последний шанс?..

Четыре года назад, после учебы в Горьковской партшколе, муж стал секретарем райкома партии. Тут же партийная карьера мужа кончилась: на маевке его шофер выпил, муж сам сел за руль, и на выезде в город машина столкнулась со встречным мотоциклистом. По постановлению суда купили мужику новый мотоцикл и бюллетень ему оплатили. Поправить ничего не удалось, хотя перелом у мужика оказался неопасным, и мужик так же был выпивши и пытался потом взять заявление обратно. Муж не спал, усох и потемнел лицом, веко дергалось. Уезжал искать работу, устроился где-то в Тюменской области. Антонина Сергеевна твердо отказалась уезжать отсюда, ждала его. В декабре ночью вернулся за вещами, больной, осипший. Она стояла на коленях, бинтовала ему рану на ноге. Расплакалась, прижавшись лбом к его колену. Ныне он был благодарен ей за силу души, глядел без злобы на тех, кто после несчастья здоровался с глумливой улыбочкой. Однокашники мужа занимали одно за другим первые места на производстве, в общественных организациях, в милиции.

Смущен муж, ждал: присущим ей чутьем угадает завтрашнее, движением, словом ли подтолкнет мужа. Если в самом деле сошлись друзья-однокашники, бывшие комсомольские работники, и решили поддержать Полковникова?.. Тянется, молодится, первым в городе начал бегать трусцой, девочки в техникуме делают ему глазки, но из Уваровска не бежит, некуда. Поддержали ведь мужа, когда он вернулся из бегов, — двух лет не просидел, дали базу. Кланяются ему хозяйства, предприятия, на него между тем не больно-то нажмешь, свое начальство в области.

Она виновато вздохнула. Глуха была к ситуации муж — Полковников, не чувствовала истины. Знала другое, про Пал Палыча. Нельзя ему уезжать, жить ему оставалось недолго, вот что чувствовала, вот на что было употреблено ее чутье. Пусть умрет директором черемискинского совхоза, среди здешних людей, целую жизнь был связан с ними необходимостью жить.

— Что же ты не спросишь у них? — озадаченно спросила Антонина Сергеевна. — Про Полковникова?

Тут же спохватилась: у кого спрашивать? Муж, пусть неявно, верховодил среди бывших комсомольских работников.

На другой день муж позвонил ей в отдел, поговорили о мелочах: привезли колготки, брать ли, галоши муж купил младшенькому на валенки. Муж ждал поощряющего знака, во второй половине дня ему идти к Тихомирову. Она не отозвалась, договорили про галошики и повесили трубки.

Тут же она заказала область, поговорила о Ногаеве с работавшей в управлении культуры однокурсницей. Ногаев был недоволен своим нынешним коллективом, втайне набирал новый и искал хозяина — областную филармонию.

4

Саша с Васей Сизовым расписывали Васину статью в записку — проект о комплексном монтаже холодильников и кондиционеров. Мысль о комплексном монтаже явилась Васе при сдаче теплицы для районов Заполярья — там, в НИИ, подрядчик не сдал вовремя кондиционеры и валил на смежников, на холодильщиков то есть, и тогда Вася заявил, что, если бы здешний заказчик заключил договор с ними, с комбинатом, они бы сдали кондиционеры вовремя при всех здешних обстоятельствах. Замминистра, известный Саше по Кемерову, хмыкнул, и вот Вася распалился.

Труден был Вася в обращении, взрывчатый, возбудимый, он вскипал при всяком возражении, был болезненно-подозрительный; как видно, прежде, в пору работы директором комбината, склад его натуры усмирялся волей, а ныне, после бед, он не справлялся с собой. Саша все ждал, когда Вася отойдет, Вася не потерпел бы от него ворчливых интонаций, осуждения, как терпел от Гриши, от Юрия Ивановича, они усмиряли его дружеским «Уймись», Саша не раз чуял на себе недоверчивый Васин взгляд, еще не свой ему, по Уваровску не помнит, прежде они были связаны как бы через Гришу.

Но как отдаривался Вася! Восхищал силой жизненных порывов, богат был знанием, опытом, начал с барака в Марьиной роще, выстроил завод, аварийная служба потягается в оперативности с самыми сильными европейскими фирмами. В нем опыт ветеранов, устанавливающих еще ледосоляные холодильники на московских базах до войны и немецкое оборудование в «Метрополе» в те же годы, и опыт сотрудничества с современными западными концернами.

Саша, перепечатывая записку Васи на имя Ушаца, оставил себе копию. Перечитывал перед сном. Слова волновали, восхищала мысль, будто он впервые читал «Проект записки об организации внутри комбината службы по монтажу кондиционерного оборудования». В начале записки излагалась концепция развития кондиционерного оборудования. Выказывалось знание дела. Предлагались эффективные методы монтажа, причем методы могли осуществляться лишь при условии — это оговаривалось с напором — единого графика монтажа холодильного и кондиционерного оборудования. Тут высказывались идеи, поражающие воображение. Употреблялись выражения «мы» и «они» — то есть мелкие специализированные управления по монтажу. Говорилось о моральном обновлении приемов работы на больших производственных объектах. Доказывалось, что «они» зажаты в тиски проблем, которые не способны решить самостоятельно, потому что нет инициативы, нет риска, нет мощностей. Между тем в нашей практике созрели такие-то и такие конкретные альтернативы методам специализированных управлений.

Всякий раз, перечитав Васину работу и пряча ее, Саша пугался мысли: не подтолкни его Гриша к Васе, не попроси Васю помочь, пролетела бы мимо удача союза, сотрудничества с Васей. Сдали бы теплицу, получили денежки и разошлись.

Позвонил Вася. Записку он Ушацу отдал, тот молчал вторую неделю. Сегодня на планерке — говорили о срыве срока сдачи объекта по вине медлительного партнера — Вася выступил. Прав Михаил Ефимович, говорил он, необходимость самосохранения нас как большого и сложного организма вынуждает предпринимать наступательные действия. Надо добиваться такой постановки дела, чтобы наши партнеры и заказчики приурочивали свои графики к нашим, давать им твердо понять, что с первого дня начала работ они вступают в сферу нашего узаконенного образа действий, нашего ритма, нашего метода.

Вася называл большие объекты, где главным заказчиком был комбинат. При таких объемах работ мы ведущие партнеры, говорил он, и потому вправе в иных случаях обсуждать с заказчиком его выбор партнера. Мы постоянно должны помнить слова Михаила Ефимовича: нас подпирают новые условия. У нас появляются конкуренты. Вася назвал управление, создающее отдел по монтажу холодильного управления для клиник и научно-исследовательских институтов. От нас ушли туда несколько слесарей и прораб, вовсе не худшие кадры. Я не открою секрета, если скажу: наше руководство расчетливо, рассудительно готовится к новой ситуации. Дело каждого подразделения, я повторяю слова нашего парторга, выступить со встречными предложениями.

Ушац не оборвал его игру, обратясь к главному инженеру или к парторгу: разве вы от меня подобное слышали?.. Оборвав, он тем самым решил бы судьбу записки, нести ее дальше некуда, он — хозяин-барин. Ушац промолчал, между тем его правилом было поступать не откладывая. Мелочей для Ушаца не было. В его «поскользнуться на арбузной корке» звучала мудрость человека, пережившего три эпохи.

С пылом описав планерку, Вася умолк. Не пересказ его утомил, нет — все, не заключенное в круг Ушац — комбинат — «Проект записки о комплексном монтаже», — все ныне ему казалось ненужным.

— …Предлагают сделать небольшой проект, — затем вяло молвил Вася. — Рублей по восемьдесят зашибем.

Саша отказался и повесил трубку. Видал он и перевидал людей, проигравших жизнь на побочных заработках. Не станет он делать проектов для кафе и пивных, чтобы снимать отдельную квартиру, лучше есть и покупать костюмы.

Ничего, жить здесь можно, только бы домохозяин не сменил духи. Саша включил вентилятор. Раскрыл папочку с запиской-проектом, понюхал. От бумаги шел запах пишущей машинки и чего-то пресного одновременно.

Назавтра в цехе он слышал мягкий, пресноватый запах с примесью копировальной бумаги. Запах мерещился, Саша отдавал себе отчет: будь папочка с запиской под локтем — и тут бы ее не учуять, час назад Саша пропаивал места присоединения наконечников к неподвижным контактам, сейчас бензином очищает подвижный контакт от копоти.

Подошел технолог, предложил покопаться — этим словом он называл их совместные тихие занятия в обеденное время. Прежде Саша, на скорую руку выпивши чаю с бутербродами, до конца перерыва просиживал в уголочке у технолога, помогал паять, или составляли новую наладочную схему, или писали рекомендации и указания, как применять приспособления при регулировке аппаратов, как испытывать на электрическую прочность аппараты, модернизировать узлы. Саша с легкостью складывал фразы, освобождая технолога от изнурительного труда словотворчества, расширял словарь инструкции и умел не запутаться в мелочах. Они написали пяток главок, каждая по отдельному аппарату. Технолог намекал на соавторство, из задуманной брошюры на ксероксе могла вырасти книга по испытанию и регулировке аппаратуры.

Саша извинился: дескать, в другой раз. Он и вчера отказался покопаться. Технолог, впрочем, не был задет, он готов понять, он понимает, Сашину судьбу на заводе он предвидел, чувствовал руку, ведущую Сашу. Переход Саши на новый участок, недолгое замещение заместителя начальника цеха, пусть не оформленное приказом, — все для него соединялось в замысел.

Отдел надежности был на покосе. Оставленный за всех старичина возил по шее платком, говорил что-то о буксах и о прочных довоенных мотор-вагонах: старичина вернулся из подмосковного депо.

Саша позвонил по нескольким номерам, позвонил в том числе и чернобородому с яхты. Недели две назад чернобородый возил Сашу в народный театр, режиссер открыл возможности системы тай-чи для актеров; ныне добивались для Саши часов как для преподавателя пластики.

Быстро отзвонив, Саша отправился в механический цех, там под началом некоего доки Саша перебирал мотор с «Весты». У Саши набралось пять отгулов, две субботы, два воскресенья — о, он дойдет на «Весте» до Череповца.

Глава пятая

1

Воскресный день Юрий Иванович на Селезневке писал очерк о Федоре Григорьевиче. Позвонила жена, голос в телефонной трубке звучал слабо. Покорилась жизни, сил нет. Сын растет сиротой, не сегодня-завтра попадет в тюрьму. Четвертый день как сбежал из трудового лагеря, дома не объявлялся.

Пришлось ехать на ипподром, искать Эрнста; день душный, народ в метро валом, троллейбусы берут с бою. На ипподроме по-воскресному людно, Юрий Иванович потолкался, высмотрел лицо, знакомое по Селезневским баням, имени не знал, хотя помнил этого болтливого мужика с подростков, вечно тот ошивался в компании Ермихи. Покружили, мужик с одним, с другим пошептался, вернулся с сообщением: «вышел на Ермиху», он со своими в ресторане, сегодня выиграли в тотализатор. Мужик проводил Юрия Ивановича за порог ресторана, слегка согнутым пальцем, так ему казалось деликатнее, показал в угол и почтительно отстал.

За столиком в углу сидели Ермиха, Эрнст и двое неизвестных. Присутствие Юрия Ивановича сдерживало выражение чувств и обедняло лексику, однако не разрешило противоречий, разрывающих застолье. Усмиряя нервного, крикливого мужичонку, Эрнст перехватил его руку. Мужичонка вывернулся, ткнул Эрнста в лицо.

— Ты принимаешь в клинике по двадцать и тридцать человек, каждый начиняет тебя своим несчастьем, так мало тебе, — говорил Юрий Иванович в пути.

— Что делать, производственная травма, — Эрнст ощупывал вспухшее подглазье. — Вон у моего пациента пары взорвались в лаборатории, лицо стало, как помидор. Сегодняшний Ермиха мне нужен во всей полноте.

— Люмпен бы тебя ногой!

— Мог. Я лет десять назад встречал с Ермихой этого Витю. Он лазил по карманам и выражался так: каждый день рога мочу, то есть рискую. Он вышел недавно, а тут связь… Чем больше сидел, тем шире предел безоглядности, больше расшатано внутри: может ногой по лицу, может кирпичом по голове. Только культура сдерживает здесь, взывает к осмыслению… Только культура устанавливает предел. Но Ермиха, Ермиха-то!..

— Найди другого дислексика, Гудочек.

— Ермиха один из самых значительных людей в моей жизни. У него самостоятельный ум, он лидер, сила. Такие становятся крепкими производственниками. Мужья, отцы они всерьез, а вот в раскрутку слабые… Он знает цену Румынам, Витям-матерщинникам, а отцепиться от них не может. Ему нужны такие, чтобы в рот смотрели. Упустил свой час, когда надо было перешагнуть через свои особенности и развиваться дальше. А я… я не упустил, и все благодаря вам, ребята. Я-то, казалось, был затюкан наглухо. Во дворе надо мной, чистеньким, ухоженным, измывались. Румын, Минька, Ермиха, Витя-матерщинник ловили за углом: гривенник — или страдает твоя челюсть. Минька, архаровец, подойдет сзади, выбьет портфель ногой. Я обмирал перед ними. Куда бежать? Учителя ко мне не лучше. По математике я был дурак дураком, для русачки — личный враг: с речью плохо, буквы в словах переставлял. Лодырь, идиот, сплавить бы в школу для слаборазвитых. Ни родители, ни учителя не знали, что я дислексик, потому и не даются письменные символы. Сейчас еще не знаем причин нарушения рефлекторных реакций. Вы, вы меня из ловушки выдернули! Двор стал мой, вся эта команда была потрясена числом моих братанов. Как тогда Леня поднял Ермиху и бросил его в пруд! Город стал мой — вы показывали мне улицы, вы меня, москвича, отдирали от памятника гренадерам у Ильинских ворот, я впервые его увидел. Я и ваш Уваровск полюбил. Вы спасли меня. Я не озлобился, не узнал задариванья, искательства перед сильными.

— Ну, понес, — покивал Юрий Иванович. — Спасли… Приходили в теплый дом, грелись… Еще и супчику плеснут.

— Вот, все из того супчика! Нет у меня жены, детей — ты есть! Наша дружба, дружба с детских лет, наполнена трагизмом. Вот мы еще мальчики, мы будем жить вечно — иллюзия бессмертия, еще молоды родители, живы деды и бабушки. Но вот — где он, избыток сил? И нет надежд юности, а смерти близких открывают, что и ты умрешь. Твое бессилие, зависимость, твои седины — это все познание вас, ребята.

Глаз у Эрнста заплыл, Юрий Иванович досаждал другу шутками вроде «гляди в оба». Того не предвидел, что Эрнстов фингал окажется доводом в разговоре с сыном.

Часу в седьмом, проскочив поселок, остановились перед двухэтажной кирпичной школой. Заплатой лист фанеры над дверями, на ней оранжевый круг, апельсин, надо понимать, с нашлепкой в форме ромба. В ромб вписано «ЛТЛ». Летний трудовой лагерь.

Во дворе болтались десятка полтора юнцов и девиц, среди них дружок сына, скорее, адъютант его, богатырь с детским лицом. Знает о сыне и не скажет, знал Юрий Иванович, станет врать, отпираться. Сына адъютант побаивался, а Юрия Ивановича ничуть. В лучшем случае испытывал перенятое от дружка снисходительное сочувствие к его отцу.

Юрий Иванович взял лежавшую рядом с аптечкой милицейскую фуражку, подарок Эрнсту вышедшего на пенсию пациента. Считалось у автовладельцев: присутствие форменных фуражек за задним стеклом делает гаишников снисходительнее. Надел фуражку по глаза, прикрывшись таким образом, высунулся, показал Эрнсту адъютанта.

При виде Эрнста парень ослаб. Двухметровый мужик, глаз подшиблен.

— Тут лом не проплывал? — хрипло спросил Эрнст. Хохмочка Лени при первой встрече со страшным Ермихой в пятьдесят третьем году за углом Селезневских бань. Свет луча в кошмаре детства Эрнста Гудкова.

— Нет… — адъютант узнал Юрия Ивановича.

— Пойдем подыбаем.

— Скоро ужин, — богатырь подтянулся. Соображал: перед дружком оправдается, дескать, твоего батю я послал, и приврет про схватку с Эрнстом. Припишет себе его подбитый глаз.

Поехать с друзьями адъютант не мог, на кухне должен получить от «наших» банку с едой для сына Юрия Ивановича. Тот обретается в брошенной железнодорожной будке. Дорога к ней такая-то.

Компромисс не состоялся, проигравший адъютант был посажен в машину. О причинах бегства сына Юрий Иванович не спрашивал. Самолюбив, тщится первенствовать. Двенадцати лет так же вот бежал из пионерлагеря; тогда случилось ему подсмотреть, как устроители военной игры прячут конверт с указаниями для южных, а может быть, синих; сын сочинил приказ южным-синим подчиниться ему, утром ошеломленная приказом армия последовала за самозванцем и была разбита за ближними кустами, главком бежал из Можайских лесов и укрылся в Печатниках. Сейчас что-нибудь такое же. Сорвалось, сидит в будке, бессильно грозит доказать им. Так в мальчишеской ссоре. Сошлись стукнуться. Поорали друг на друга, одни остались на месте, другие с угрозами уходят, переживая отход как поражение.

За путями в ельнике — красная кирпичная будка. Юрий Иванович обогнал спутников, добежал, дернул дверь: заперто.

Адъютант под его взглядом обошел будку. Вынес из крапивы ящик, приставил к стене, встал на него. Взялся обеими руками за щит, закрывавший оконный проем, поддернул его и вынул с легкостью. Только что не одной рукой вынул сколоченный из горбыля щит. Юрий Иванович встал на ящик, перегнувшись, оглядел убежище сына. Исклеванные стены с пятнами побелки. В углу дверища положена на кирпичи. Завалена травой, по краю из-под травы видна рваная мешковина. Под дверищу, очевидно, засунуты байковое одеяло, рюкзак с рубашкой и сальной литровой банкой в полиэтиленовом пакете.

На станции Юрий Иванович отделился. С адъютантом взялся ходить Эрнст. При встрече разводили руками, дескать, припухаем, старичок, а что делать?

Смеркалось, когда объявился сын. Его появление связывалось с отходившим товарняком. Позже Юрий Иванович сообразил, что связи тут никакой, отходивший поезд открывал простор станции.

Сын побежал при виде своего адъютанта, понуро бредущего под конвоем Эрнста. Юрий Иванович, оказавшийся по другую сторону линии, закричал ему. Парень не узнал и отца. Фуражка, понял Юрий Иванович, фуражка на мне!

Сдернул фуражку, бежал. Сын догнал хвост поезда, вскочил на тормозную площадку третьего вагона.

Из последних сил Юрий Иванович догнал вагон. Поймал поручень правой рукой, в левой — фуражка. Позже, как прыгнул, удержался на подножке и пришел в чувство, соображая, что расшиб колено к чертовой матери. Швырнул фуражку вниз на убегающую землю, ухватился за стойку, поднялся.

Сын оказался на площадке соседнего вагона. Узнав отца, он перебежал площадку. Стал на подножку с той стороны, готовясь спрыгнуть.

— Я расшибся, спрыгнуть не могу! Поедем до соседней станции! — крикнул Юрий Иванович.

— У меня дела здесь!

— Я тоже здесь не от безделья!

Сын откинулся, повис, держась одной рукой за поручень. Насыпь расширялась, поезд выходил на ровное место.

— Я помощи не просил! — крикнул сын в ответ. — Раньше надо было!

Налетал переезд с линиями беленых столбиков.

— Не прыгай!

— Ты даже драться меня не научил!

— Не прыгай, дослушай! — Юрий Иванович спустился на подножку. Взвихренный воздух колол лицо каменной крошкой. — Такое время, мы будто въехали в новую квартиру! — Рывки, тряска вагона передавались ему, голос прерывался. — Батареи плохо греют, полки навешивать, а вы с вопросами! Нас не хватает!..

Сын прыгнул. Юрий Иванович был не готов прыгнуть следом, но стоял на одной ноге, берег ушибленную. Уперся обеими ногами, согнул в коленях. Сильный толчок в сторону и вперед. Полет, удар ногами о землю. Недолго его несло, подвела разбитая в колене нога.

На четвереньках выбрался из кустов, куда его бросило. Хромая, яростно двинулся по краю полотна. Он подвернул в лодыжке ту же ногу с разбитым коленом.

Заторопился, принявши зонтик цветка за мазок на километровом столбике. С новой силой бросился вперед и едва не проглядел столбик, так стало темно. Поймал ладонью стальную головку и обмяк в ужасе: влажен был стальной оплавленный по краям срез. Ладонь мокра от слез, понял он в тот же миг. Повалился на колени, сел. Попахивало пропиткой шпал, мочой, нагретым железом.

Такое время пережили, сынок, говорил он про себя, будто все селились в новую квартиру, бегали искали миксеры, томики Камю, лекции о гигиене брака и о неопознанных летающих объектах. Выбрасывали старую мебель, подсвечники на помойку — глядь, ее завтра подбирают. НТР, новые скорости, ситуационная этика. Записки на Венеру. Житейские затруднения, заботы, прочая холера… Вы, дети, спрашиваете, а у нас самих голова кругом, да нам некогда, все обживаемся. Я делал, сказал себе утешительно Юрий Иванович, я делал!.. Ты видел, что меня понимали. Я старался жить так, чтобы ты явился в свое будущее с языком, понятным для других.

Пронесся с ветром поезд, вновь было тихо, скрипел коростель в поле. Юрий Иванович брел при свете серпика, повисшего над обрезом черного леса.

В полночь доплелся до станции, заглянул в будку. Ложе в углу пустовало. Покемарил до утра на скамьях в крохотном вокзальчике, спозаранку явился к школе с апельсином над входом. Адъютант отвечал ему с досадой, небрежением даже. События вечера выглядели так: Эрнст и адъютант помчались вдогонку за поездом, встретили на дороге сына Юрия Ивановича. Адъютант был отпущен, а сын схвачен и увезен неизвестно куда.

До завтрака было далеко, сонный адъютант от нечего делать пошел было провожать Юрия Ивановича, да отстал, глядел вслед.

Там, в будущем, в неизвестное мне время, поймут его речь, думал о сыне Юрий Иванович вечером, сидя на носу «Весты». Мою речь понимают, я понимаю их речь… Сын рос возле меня, стало быть, учился моему языку.

2

Гриша зачитывает график: какого числа, в какое место должны были прийти. Из Рыбинского в Шексну, через Кубенское озеро, в Сухону, по ней — в Северную Двину. Повторяли за Гришей названия пристаней: Песья Деньга, Ноземские Исады, Нарезмы, Шиченьга, Ярыга, и голосами слабели, предвкушая бег «Весты» под парусами.

Уходило в поход четырнадцать человек. Леня Муругов вернулся из совхоза.

Возле Гриши на носу сидел Вася Сизов. С утратой благополучия он утратил иные иллюзии. В семье нелады, дочери требовали денег на наряды, жена пошла работать, наставила Васе рога, о чем в злую минуту и сообщила.

Гриша и Юрий Иванович переглянулись. Гриша коснулся Васиного плеча пальцами. Согнул ладонь, с силой толкнув друга в плечо. Этот жест в детстве имел множество назначений, так задирались, звали в игру, напоминали о себе. Вася обернулся. На лице выражение оглушенности, он как всплывал.

— Такой возраст, старичок, — сказал Юрий Иванович. — Теряем родителей, зубы, волосы, иллюзии… Однако же как много остается, старичок.

— Ушац любил говорить: не доверяйте ни другу, ни сотруднику, ни женщине, если вас соединяет только сегодняшнее… Дескать, всякий союз прочен будущим.

Перебрались на берег, разложили еду, скучились. С сумерками голоса стали тише. Вспоминали прошлое, залетели в былинные времена. Леня — тогда первый год жили в заводском общежитии — на спор бегал голый с чайником к колонке, распугал очередь. Тихомиров, нынешний председатель горсовета, в середине пятидесятых годов получил наследство после смерти дяди, руководителя духового оркестра, — дом и три сберкнижки. Дом — каменный, двухэтажный — вскоре снесли при строительстве автостанции.

Примолкли, пережидая. Проходила по берегу команда яхты «Дракон». Стучали шаги по деревянному настилу. Лиц в темноте не видно, видно только, что крупные все, статные, в светлых брюках, в бейсбольных кепках из джинсовой ткани.

Неспешный разговор возобновился. Землячеству больше тридцати лет, собралось оно из уваровских гнезд, укоренившихся в разных концах Москвы. Когда-то связанные случайными событиями вроде чьей-то свадьбы, связанные вывезенными из Уваровска интересами, антипатиями, гнезда распались, команда «Весты» вобрала в себя частицы тех гнезд. Команда хранила обороты вроде «шире, чем у Парамонова». Хранила обряд беготни с чайником за водой, проделывалось такое ныне в плавках во время походов. Наследовала праведников, мучеников той поры, память о злодействах и подвигах.

Говорилось все это новичку, Саше, хотя на него не глядели вроде, а спрашивали друг друга, не помнит ли подробностей того-то да когда случилось это. Так в племени старики доверяли мифы юношам, чтобы объяснить вселенную, укрепить дух в борьбе за жизнь.

Сейчас о Петруне вспомнят, подумал Гриша. Вспомнили о Петруне.

Тогда лето и осень они работали в заводском подсобном хозяйстве. Их неплохо поселили, и сейчас не понять, чего им не жилось, — вдруг подхватывались всей кучей на товарняк, и понеслось. На товарняке доезжали до узловой станции, дальше — на электричке. Если на выходном светофоре узловой горели два зеленых, стало быть, товарняк шел ходом. Петруня брал на себя решение: где прыгать, в какой миг. Не доверяли Коле-зимнему, прирожденному прыгуну, то есть он тогда не был Зимним, Зимним он стал после победы на чемпионате Европы. Доверяли одному Петруне, у конопатого нерослого парнишки был дар от бога. Чувство скорости. Абсолютная память на местность. Переключение машинистом контроллера угадано по громыхнувшей в голове поезда автосцепке. Безотчетно соединено множество составных, мгновенно выбрано решение.

— Ныне-то ребята не умеют прыгать с поезда, — сказал Юрий Иванович. — Подучить бы… Да на что им наш опыт прыжков?

Еще повспоминали, и тут Юрий Иванович предложил переменить нынешний маршрут, пойти не в Архангельск — в Уваровск пойти. Путь по Волге, по Каме. Единственно Леня поддержал его. Затея идти в Уваровск казалась Васе скучной. Саша молчал, не в поддержку Юрия Ивановича молчал — не хотел опережать старших по команде. Молчали Володя Буторов и Додик — своих у них там давно не было, городок на Сейве приобрел образ чего-то воздушного, неслышно относимого текучей жизнью. Где он был, пробурчал Коля-зимний, там пусть и остается. На поезде всегда можно доехать.

Уваровск — известное, прошлое, Архангельск приманивает, он впереди, он будущее.

— Было дело, прошла «Веста» этот путь, — сказал Гриша.

3

Четыре дня до похода, Саша снял мотор с «Весты», привез обратно на завод. Держал под мешковиной в механическом цехе, был тут у него приятель, расстаравшийся насчет карбюратора. Мотор помешал начальнику цеха, он пригрозил немедленно объясниться с Сашей в административном здании. Неврастеник с комплексом недооцененности, определил Саша; будто раньше не знал про мотор, здесь же заваривали корпус, начинку меняли.

По просьбе Саши технолог сходил в механический цех, утишил, знал он на заводе среднее звено, не диво такое, двадцать пять лет просидеть на одном заводе. Отвязались, дали довести мотор до ума. Грише сказали о возне с мотором задним-числом, он был доволен, что Саша сам с усам.

Мотор опробовали, часа четыре погоняв по каналу. Гриша был доволен, благодушествовал.

— В тебе такое чего-то, — сказал он Саше. — В нас такого нет, в старшеклассниках-то… Напор, что ли… Гонишь «Весту» безоглядно. Так же вот и ездишь на машине. Мне начальник механического сегодня говорит: Албычева уважаю. Что ж, расти большой… Примете от нас завод.

Не о заводе думал Саша — о проекте записки на столе Ушаца. Пошлет ли дальше ее, станут ли создавать новый отдел в комбинате, а главное, дадут ли отдел Васе?

Вася позвонил в час ночи, пьяный, говорил несвязно, но все-то Саша увидел, весь скомканный Васин разговор с Ушацем:

— Вот проект твоей записки с предложением создать у нас цех по ремонту кондиционеров, а также отдать под твое начало одно из специализированных управлений по монтажу кондиционерных систем. Так вот, — сказал Ушац. — Много пены, пива мало. Продавщица бы выгадала. А мы? Это сочинено под известным лозунгом: вперед, а там разберемся. Как я говорю на планерках?

— Выехать еще не значит доехать.

— Это мой опыт говорит. Твой говорит то же самое. — Ушац кивнул на стену, там фотографии в рамке. На первой барак с разоренной крышей догнивал среди старых тополей. Деревья гляделись таким же хламом, как и чадящие вокруг остатки домишек. Последний день конторы по монтажу мелкого торгового оборудования, принятой Васей в 1963 году. На второй фотографии двухэтажный дом, поставленный на месте барака, за ним на пустыре складские помещения, отнятые у торговой базы. На третьей фотографии нынешний комбинат: выложенные из кирпича кубы административного корпуса и гаража, параллелепипеды производственных корпусов. — Сын Марьиной рощи, — продолжал Ущац. — Честолюбивый парень, в детстве сирота, босяк, замурзанец. Брался за любую работу. И сейчас не может бросить привычки голодной молодости. Крохоборствует по мелким торговым точкам. А ведь ездит в командировки в Европу, в Америку. За ним монтаж холодильных систем на крупнейших объектах Москвы.

— Прошлое не имеет значения, имеет будущее, — сказал Вася. — Точнее, наше место в нем.

— Мне шестьдесят один, какое у меня будущее? — Ушац двумя пальцами поднял полиэтиленовую папочку за угол. — Второй экземпляр есть? — Он разжал пальцы, папочка упала в корзину. — Видит бог, не тебе меня учить.

4

Когда, наконец, завелся мотор и потащил «Весту» прочь от пристани Московского морского клуба и команда стала устраиваться в лодке, Саша выбрал место на средней банке. Он втиснулся между бортом и «дровами», так они называли спеленатый рангоут.

Восьмиметровое соединение лежало вдоль всей длины «Весты». Нижние концы мачт упирались в стоящую на корме бочку с бензином, верхние лежали на передней банке.

Дрова мешали, лез ли Гриша в ящик за картой, биноклем, или Юрий Иванович за посудой во время стоянок — он был коком, или лезли прочие за свитерами в рюкзаки. Приходилось совать голову под дрова и в таком положении добывать нужное. В дождь Саша на пару с Юрием Ивановичем вычерпывали воду, стукаясь головами о дрова. После дождя на стоянках по команде Гриши с постанываньем, с крепкими словцами выносили на берег рангоут, раскладывали все эти гики и гафели. Расстилали паруса на траве, сушить. Напрасные хлопоты, рангоут и паруса были грузом. Шли на моторах. Маялись с ними, стары были моторы и слабы для тяжелого нагруженного шлюпа.

«Леченый» мотор заглох на канале в первый день. Одно утешение для Саши, на руле сидел не «чайник» вроде Эрнста или Юрия Ивановича. Сам Гриша Зотов сидел на руле, стало быть, не надорван мотор по неуменью. Посчитали, что покрушилась зубчатая передача. Кому-то послышалось, будто мотор в последние минуты гремел. Саша взбеленился, так ошеломлен был бездыханностью мотора. Ведь при нем вытачивали зубчатую передачу, коленчатый вал, промежуточный валик, закаливали все это дело в масле. А главное, гоняли мотор в последнюю неделю.

Больной и не лечишься, добродушно отвечали Саше, укладывая снятый мотор в корму, дескать, гоняли-то «Весту» налегке, а сейчас тонн пять груза и тринадцать человек.

Саша собрался вскрыть коробку с передачей, пусть поглядят на целехонькие шестерни. Надергал из ящика зубило, ключи, ножовку. Руки бы искровянил, а раскурочил, выпотрошил бы коробку, водонепроницаемую, закатанную, окрашенную собственноручно, любо-дорого глядеть. Позвал на помощь Леню.

Леня не отозвался, он лежал на носу на надувном матрасе и не похоже, что спал, голова свешена. Саша прошел к нему, наклонился к его большому лицу. Лицо не ответило. Леня не слышал его и едва ли видит сейчас, так расслаблен теплом нагретого матраса, шорохом и запахом воды, закружен движением берегов. Саша обвел взглядом шлюп, заваленный комьями спальных мешков, вспученными рюкзаками, сапогами, бочками с бензином, веслами, баграми, ящиками с продуктами, с водкой, топорами, кранцами; был и ящик с финиками, куда сейчас Юрий Иванович совал, не глядя, руку; были два дубовых анкерка с водой, ящик с инструментом и ящик командора с ракетницей, биноклями, картами, деньгами; корму занимал запасной мотор, принайтовленный, завернутый в брезент. Поверх всего этого в разных положениях лежало и сидело двенадцать человек, тринадцатый, Гриша, сидел на руле. Дошло до Саши, когда он пробирался на нос, а он шагал через ноги, торсы, что своей решимостью доказать, возней с коробкой он стеснил бы их, привел в раздражение, так раздражаются усталые люди, когда их будят.

Завтракали, команда волокла в шлюп надувные матрацы и рассаживалась.

Выкликался счастливец. Ему вручалась мазутная бечевка с грязной рукояткой.

После десятого рывка мотор оживал, начинал мелко трястись в гнезде, «Веста» под ругань и крики: «Бери левее! На мель идем!» — выходила на волжский простор. Мотор продолжал тарахтеть.

— В Курье будем, — заявлял Гриша, глянув в график, — к восьми часам. Заночуем там.

— Я планов наших люблю громадье, — подавал голос Додик.

Мотор булькал и начинал лопотать.

— Газ! — кричал Эрнст. — Дай газ!

Мотор слабел и умолкал, хлюпнув. «Весту» разворачивало по течению, из рубки встречной баржи выскакивал человек. Криков не слышно, бинокль позволял Саше видеть мясистую ротовую полость.

— Шпонка полетела, — убежденно говорил Эрнст.

На него глядели сердито: молчи, знаток.

Ты-то и наколбасил, думал Саша. Ты или Леня. Не зубчатая передача подвела, нарушен вспрыск в леченом моторе. Леня химичил, наддув недостаточный, говорил.

К парусам, сложенным в кипы или упрятанным в мешки-кисы, Саша относился терпимее. На них приятно поваляться, слушая, как похлюпывает под бортом волна.

Так плыла «Веста» вдоль обжитых берегов. Покупали в селах молоко, яйца, лук, газеты, ночевали в Домах колхозника и в шлюпе, вечерами выпивали немножко под кашу из гречневого концентрата с мясом. Юрий Иванович варил ведро такой каши. Рассказывали истории, вели разговоры о женщинах, то есть жили ожиданием главного: бега под парусами, воли.

Вышли в Рыбинское, где-то на подходе к Легкову мотор заглох. Поваландались с ним, стали навешивать другой. Подняли, занесли, и тут заминка. Саша в нетерпении крикнул. Его товарищи, держа на весу мотор, отвернулись. Саша, не разгибаясь так же, повел головой. Мористее проходила яхта. Знакомые красные цифры. Дракон, соседи по Морскому клубу.

Навесили мотор. Саша навернул бечевку на диск пускача, рванул. Мотор газанул и замолк, испустив сухой дымок. Гриша сосредоточенно глядел перед собой, держал ручку, готовясь вращением пальцев послать толчок вспрыска в цилиндры.

После третьей попытки Саша передал бечевку Володе. Тот дернул три раза, передал Лене. Стоял наготове Эрнст. Сгрудилась в корме очередь, должно кому-то повезти.

Гриша отнял бечевку у Эрнста, бросил себе под ноги.

— Паруса ставить?

Гриша лизнул палец, поднял.

Движение воздуха там, мористее, было, яхта поймала его своими развернутыми парусами. Движение слабое для «Весты», тяжелого, из дуба, шлюпа.

Так, сгрудившись в корме, глядели. Едва различим был клинышек яхты в чешуйчатом сверканье воды.

Саша впервые видел у Гриши уходящую в брови морщину.

Помахали проходившему сейнеру, бросили конец.

Их догнала лодка, за рулем девчонка в пляжной кепке. Лодка пошла нос к носу с сейнером. Эрнст вскочил, стал расшвыривать спальные мешки, кипы с парусами, искал мегафон. Ему бросились помогать. Сейнер толсто прогудел, и тотчас лодка стала забирать в сторону, правя на остров, выплывающий из вод в золотом ободке песка, с черной шапкой хвойного леса.

— Приветствуем тебя!.. — прокричал Эрнст вслед лодке, держа ладони рупором. Мегафон не нашли, бардак полный.

Все задвигались, собираясь вокруг Эрнста. Надумали пристать к острову, там заночевать. График, график-то, начал было Саша: ведь на трое суток отставали по графику, разве нагонят с такими моторами? Повернулся к Грише и замолк — этот делает, что Юрий Иванович хочет.

Саша пробрался на нос к Юрию Ивановичу, заговорил про график. Как последние неудачники начали поход, один мотор сгорел, два других припадочные. По кустам просидели больше суток! Последнее было сказано с явной целью нажать на Юрия Ивановича, по кустам сидели по его милости, он сварил кашу в оцинкованном ведре. Юрий Иванович обезоруживающе, как-то глуповато винился. Неизвестно, что ему говорить еще, как. Между тем Саша знал, что Юрия Ивановича единственного послушали бы. Вновь начал о графике и замолк: сейнер отходил, вытягивали сброшенный конец.

Причалили к острову, вмиг Саша остался один в шлюпе. Он взялся за работу, на которую утром не решились с Гришей, из двух моторов Саша собирал один, так выходило, он распотрошил запасной и долечивал леченый. Часу в одиннадцатом стал промахиваться ключом, терпел; поддев отверткой легонькую проволочную петельку, выносил на глухой, медный свет последней зари и обронил. Пригоршнями побросал воду в лицо, как очнулся, и захотел есть.

Шел берегом на запах костра, наскочил на пень. Тронул разорванное место, поднес к лицу: на ладони черное пятно. Теперь он видел, что берег уставлен пнями, высоко стоящими на обнаженных корнях. Древесина блестела, будто кость.

Они, думал он о яхте, они вышли три дня спустя, обогнали нас, идут по графику. Мы болтаемся здесь, как пенсионеры. На веслах идти, баграми толкаться — вперед, вперед! Саша со стуком зачерпывал кашу из миски. Чадила вкрученная в угли коряга, Юрий Иванович оттирал песком миски, двигая лопатками под маечкой, по-бабьи, локтем отбрасывая с глаз волосы.

Фонарь часам к двум ночи выгорел, Саша прилег тут же в корме, на спальный мешок, дождался рассвета. Пни забелели на берегу, будто теснее стояли, сошлись. В разорванном колене резь, и потекло вроде бы, когда Саша присел перед мотором.

В шестом часу он сходил растолкал Леню Муругова, они навесили мотор. Он завелся с первого рывка, Саша с громом, с треском прогнал вдоль берега раз и другой. На берегу зашевелились. Поднялись, обмакивая ноги как в кипяток, со спальными мешками и телогрейками в обнимку, побрели по мелководью к шлюпу, на требовательное постреливание мотора.

В Переборах, швартуясь, поглядывали на знакомую яхту.

Саша последним соскочил на причал — за ним признали место у мотора, а где права, там обязанности. Команды яхты и «Весты» мешались. Гриша стоял лицом к лицу с капитаном яхты, еще более постаревшим, показалось Саше. Мрачная массивная оправа, на ногах тапочки в клетку.

— Нас дожидаетесь? — спросил Саша. Легонько оскалясь, он повел рукой, нацеливаясь на руку своего чернобородого знакомца. Тот зарычал в ответ, уводя руку. Жертва внезапно бросилась на охотника. Шумно рыча, они повыкручивали, помяли друг у друга кисти, в такую игру они играли при встрече.

— Пришлось вас дождаться, — ответил чернобородый, — не успел в Москве сообщить вам, что с сентября вы учите пластике артистов народного театра.

Разошлись команды, Гриша сообщил: идет шторм, из Перебор на Череповец суда не выпускают.

Саша вернулся на «Весту», там Вася, белотелый и толсторукий, в одиночестве лежал среди красных надутых матрасов. Саша сказал про шторм; они стали навешивать второй мотор — надо погонять, послушать, «верняк» должен быть запасной мотор, идем-то расхлябанно, вразвалку идем, график забыт. Один мотор сняли, другой не навесили, Вася сел и заговорил об обходном маневре: надо было вот как, надо с запиской-проектом послать Андрея Федоровича Гукова в такую-то фирму, для краткости Вася назвал эту фирму «Воздух». Для нее, для этой большой фирмы заманчиво создать у себя отдел по монтажу холодильного оборудования, еще бы, тут пахнет большими заказами, новыми фондами, фирме «Воздух» включение нового отдела обещает звание объединения!.. Он сейчас позвонит в Москву, убедит Андрея Федоровича пойти с запиской, Андрея Федоровича знают, директор фирмы «Воздух» с ним работал! Сейчас Вася спросит, в Москве ли Ушац, он собирался в Венгрию?.. Вася набросил рубашку, выскочил на берег. Отправился он не в глубь поселка, где мог быть междугородный телефон, а к яхте, шумно там говорил. Поманил Сашу, сообщил:

— Яхта выходит. Чуть потянет ветерок — выходит. А нам слабо. Давай собирай наших. Я с тобой!

Команду нашли на почте, здесь же решали.

— Не проскочим, застрянем на сутки-двое, — говорил Леня. — Подженюсь, право слово!..

— Яхта идет на время, — возражал Гриша. — Володя, ты человек долга и дисциплины. Найди слова. Шторм будет. Вон сухогрузы не выпускают, наливные суда в сотни тонн. Господа мужики!..

Володя Буторов вроде как рассердился:

— «Веста», знаешь, из тех… из наших. Нас бьют, а мы крепнем!

Гриша вздохнул:

— Куда тебя несет! Сиди, гляди в телевизор. Все у тебя есть — и родня, и дружки, и дом свой.

— Счастья нету! — ответил Додик.

Эрнст вступил:

— Выйдем на веслах, ветер пусть догоняет.

Гриша покивал:

— Известное дело, как люди, так и Марья-крива.

Поднялись всей командой на борт знакомого сейнера, вручили капитану должок и попросили нарисовать обстановку пути по фарватеру Переборы — Череповец, какие ходовые бакены, их очередность, где створы. Капитан бутылку принял, на листке из ученической тетради изобразил обстановку; выходить запрещено, сказал он затем, днем ждут шторм.

Друзья глядели в окно рубки. День разгорался, глаза жгла блиставшая под солнцем вода. Таких вот героев, добавил капитан, летошний год искали на вертолете. Нашли в омертвелых деревьях напротив Мяксы.

Усаживались, разбирали весла. Как вдруг Вася подхватился:

— Я в Москву, ребята. С Ушацем решить вопрос.

Он выдернул из-под банки рюкзак, выпрыгнул на причал. В одной руке держал рюкзак, другую подавал. Попрощался с каждым, каждый затем по известии о его гибели вспомнит, как Вася шел вдоль борта, сгибаясь, брал протянутую руку, из-под свисающих волос обиженно, с жалобинкой глядели его черные глазки.

Отходили, Саша спросил: откуда Васе знать, в Москве Ушац или за границей, ведь не звонил. Спросил у сына Ушаца, ответили. Чернобородый парень с яхты — Ушац-младший. Вася привел его на «Весту» еще школьником, парень осмотрелся и давай на яхту проситься, и взяли: проворный, башковитый.

Тащились на четырех веслах.

Гриша сидел в корме с испариной на плечах, на спине. Держал перед глазами горячий от солнца бинокль.

Уходила «Веста» от земли, от теплого ее духа.

На лугу белела рубаха старика. Его литовка с посвистом секла травяную плоть. Мешались в валке лапчатка, подорожник, пастушья сумка, в своей легкой смерти соединялись цветами, усиками и листьями с кровохлебкой, пыреем, таволгой, чтобы, слежавшись и высохнув до хруста, наполнить пустоту сеновала. Нос литовки ссекал земляничник таким легоньким касанием, что переспевшие ягоды не осыпались, а ложились в кошенину красной строчкой.

Подброшенный пяткой косы, стебель тимофеевки воткнулся в валок колоском. Бабочка-желтушка порвала крыло об острие соломины, взвилась и забилась в ветках сухой елки.

Далекое вжиканье камня по лезвию литовки да однообразная песня зяблика провожали «Весту».

Воздушная струя, тонкая, как лист осоки, разрезала воду в стороне от шлюпа.

Было одиноко в неподвижном пространстве. Стороной пролетела чайка. Гриша отломил кусок хлеба и бросил в воду. Лодка отдалилась, птица схватила хлеб. Выброшенная всплеском крыльев вода ртутью катилась по глади.

Время от времени бросали хлеб. Чайка кругами тянулась за лодкой.

Исчезновение чайки встревожило их. Гриша успел увидеть, как медленно летящая птица исчезла на глазах, при полном солнце, в белой мгле, что грибницей поднималась по краю воды.

На ванте затрепетал колдунчик. Гриша велел сушить весла и ставить фок-парус.

Ах, какая веселая жизнь пошла! Парус, набирая ветер, понес «Весту» по ясной глади.

Ветер тяжелел, стали поскрипывать мачты. Полезли в рюкзаки за рубашками и штанами. Захлюпала в днище волна. Берегов было не видно, шлюп обгоняли короткие волны, бегущие правильными рядами.

— Заводи грот-парус! — скомандовал Гриша.

— Есть заводить грот-парус!

— Заводи стаксель!

— Есть заводить стаксель!

Ветер бил в спину, тугой, нарастающий. Казалось, он имел цвет — темнело и снижалось небо, темнела на глазах вода.

Из сумрака на них неслись чайки. Выметнулась фелюга с поленницей дров и козлами на корме, из кабины выскочил человек. Он махал и кричал. Возник и исчез остров, и ушла в сторону, отсекая часть неба, черта берега.

«Веста» схватила ветер шестьюдесятью квадратными метрами парусов. Одиноко мчала по водной пустыне, покрытой беспорядочными волнами, как отдельными холмами.

Пена гребней с шипением залитого пламени уносилась в темень. Ни остановиться, ни пристать к берегу было невозможно. Вдоль восточного берега стояли в воде обглоданные, окаменевшие деревья. Рыбинскую ГЭС пускали в сорок первом, Москва ждала электроэнергию.

Начался дождь — и уж хлестало вовсю.

— Фок налево! — прокричал Гриша.

«Весту» несло в изрытую ветром тьму. Паруса были развернуты бабочкой: фок-парус — налево, грот — направо.

Юрий Иванович втиснулся между банками — держал правый шкот грот-паруса. Гриша кричал «Отпустить шкот!», Юрий Иванович на миг ощущал в руке тяжесть паруса, тугую силу ветра, что кидала пятитонную массу «Весты» на волну. Дубовая обшивка ломала хребет волны, судно ухало вниз, в черную яму, так, что падало сердце и по брезенту капюшона дробью стегали брызги.

Что-то легкое коснулось щеки, трепыхнулось за ухом и затихло. Юрий Иванович ухватил мягкий лоскуток и толкнул сидящего впереди Додика:

— Посвети!

Додик щелкнул фонарем. Юрий Иванович держал в пальцах желтенькую, с капушками и коричневыми подпалинами на концах крыльев бабочку — желтушку луговую.

Эрнст, оторвав бинокль от лица, кричал Грише на руле:

— Справа вижу красноватый проблесковый огонь!

Додик включал фонарь, Гриша вел пальцем по нарисованной от руки схеме:

— Красный проблесковый?.. Девятый! — И новая команда: — Саша, зажигай ходовой огонь.

Ходят, толкают, заставляют расшвыривать кисы, рюкзаки. Гремят в ведрах кастрюли и кружки. Звякают разбросанные дуги, в дождь их устанавливают на кронштейнах по десятиметровой длине шлюпа и натягивают брезент. Выволокли из-под весел и багров сверток — брезентовое полотнище, понял Юрий Иванович, и затем еще что-то громоздкое выдирают снизу, возятся.

— Боцман! — позвал Гриша Павлика, назначенного на место Васи. — Зажечь ходовой огонь!

Стремление Павлика к аккуратности и порядку с годами обрело маниакальные формы, он собственноручно пылесосил в своем отделе. Перед тем как взять у него служебный документ, сотрудницы бегали мыть руки. В его квартире было боязно ступать: лак, сиянье стекла, фарфоровые фигурки в нише ореховой стенки блестели. Павлик день-деньской подтирал в лодке, перекладывал, очерчивал бытовую зону, ремонтную, спальную, вымотался в конце концов и впал в тихое безразличие. Люди в лодке менялись местами, каждый подтаскивал к себе свое и ненужное отпихивал или отшвыривал.

Павлик покопался, повозился и затих.

— Ба-ардак на борту! — взъярился Гриша, передал руль Саше и полез в нос. Ему светили, отвечали, оправдывались. В конце концов отыскали эбонитовую трубку с лампочкой и аккумулятор. Ярость сделала голос Гриши полнее. Вспомнили о молодых годах, как он тогда рявкал — пугались!..

Гриша командовал: «Фок налево», или: «Грот направо». Когда команда предназначалась ему, Юрий Иванович совал кулак в вырез штормовки, раскрывал. Бабочка вцеплялась в шерсть свитера. Он поспешно разматывал шкот и, упершись ногой в поперечную рыбину, отпускал его, наклонялся и ждал.

Свист шнура, рывками продергиваемого в скобы, — спешил Эрнст, его напарник. Проносился гик над головой Юрия Ивановича, он выпрямлялся, закреплял шкот.

Похолодало, и дождь стал плотней. Края капюшона позволяли видеть спину Додика, погуливающий конец гика и вспухающую над планширом волну. Черный, без блеска скат. Гребень достигает середины паруса. Бывало, если Додик откидывался и одновременно нагибался сидевший на шкотах стакселя Володя, сквозь парусину стакселя Гриша видел желтую точку лампочки.

Гришу окликали: «Гик давит на ванты!..», «Гафель давит!..»

Гриша передал руль Лене, сходил, повел рукой по стальному канату. Стеганет по лицу лопнувший канат, с хрустом выломает мачту из гнезда. Развернет судно, положит — и вывалятся все, выбросит принайтовленные моторы. Знал это Гриша, но медлил с командой рубить паруса. Будет ли случай пройти «Весте» под парусами сто пятьдесят верст!

Стара «Веста», гниют шпангоуты, каждый год все дольше они скоблят и шпаклюют днище. С ними «Веста» стареет. У одного вырезан желчный пузырь, у другого плохая кардиограмма: пятый десяток, годы покатили, только свистят, похожий один на другой!

Гриша гнал «Весту» в темень, в глубину взрытого ветром пространства. Вздымалась «Веста», переваливая гребень. Миг повисев в пустоте, с шорохом, плеском, сухим скрипом снастей летела вниз.

Вторая попытка убрать фок. Силились подвернуть шкоты, каменной была тяжесть сырого, набитого ветром полотнища. Гриша решился; он повернул «Весту» на девяносто градусов, чтобы ослабить давление ветра. Крикнул:

— Рубите фок!.. На стакселе приготовиться!

Позже гадали: вторая ли команда сбила с толку или самовольничали Павлик и Володя, и кто из них?.. Каждый потом отпирался. Были отданы шкоты стакселя, это не только умножало опасность маневра, понимал Гриша, — «Веста» должна была лечь! Ведь Гриша, поворачивая шлюп боком к волне, рассчитывал на стаксель. Носовой парус тут же — как фок упадет, как сомнут, затопчут! — носовой парус вмиг повернет шлюп кормой к ветру.

Всплеснулся стаксель, хлопнул фок-парус, то была сила пушечного выстрела. «Весту» развернуло на волне, вскинуло, она повисла, повалилась боком и захлестала полотнищем.

— Руби! — хрипел Гриша.

Круто обрезанная волна нависла над шлюпом. Гребень — на высоте мачт. Небывалый шторм! «Веста» накренилась, задрала борт, оперлась мощными покатыми боками в скат волны.

Шлюп отбросило, гребень шипел пеной, готовясь при касании развалиться и сбросить на них стопудовый виток.

Длилось миг борение «Весты» с водой. Стаксель и руль помогали шлюпу, он развернулся и пошел вниз — у-у-ух!.. И сердце отпустило.

Спущенный, парус вздувался пузырем. Пузырь не давал упасть гафелю, ребята висели на снастях. Вырвался гик, ударив в плечо Юрия Ивановича, опрокинул. Быстро, со стуком, упал гафель. Кинулись на вздутую парусину, били кулаками.

Снова мерное раскачивание, шум волн. В нем различаешь всплески, шипение, свист, стеклянные звоны.

Юрий Иванович стал пассажиром. Глубже втиснулся между банок. Запрокидывая и поворачивая голову, изредка поглядывал на Гришу. Командор был недвижим и молчалив. Фуфайка застегнута наглухо и кепка на глаза.

Последовала его команда срубить грот, что было исполнено быстро и ладно — парус упал стремительно.

Теперь шли на стакселе, штормовом парусе, эта узкая полоска парусины тащила тяжелый шлюп по речному морю. Додик пробрался к Юрию Ивановичу, прикрылся брезентом. Упорно глядел над планширом, стирал воду с лица. Под ними в темени вод, думал Юрий Иванович, стоит церковь, сброшенная с теплохода детская скакалка висит на кованой крестовине креста, в черные проломы окон входят лещи, скользят вдоль стен. Остановленные глухой западной стеной, рыбы медленно поднимаются вверх вдоль ее огромной плоскости, расписанной сценами страшного суда.

«Весту» кинуло, с необычной силой она развалила гребень волны. Гриша скомандовал:

— Всем надеть пояса! Эрик, приготовь запасной стаксель!

Эрнст, больно надавив на плечо Юрию Ивановичу, прошел в нос искать кису с парусом.

Юрий Иванович ползал на четвереньках по банкам, ругался от боли в коленках и выдергивал, выдергивал из-под ящиков, моторов, рюкзаков ребристые спасательные пояса. Их обтянутая мокрой парусиной пробка была тяжела, как дерево.

Два пояса он бросил на нос. Впередсмотрящие оторвались от биноклей и сунули головы в лямки.

Троим и самому Юрию Ивановичу попались пояса с оборванными лямками. Он достал из нагрудного кармана нитку с иголкой. Пришил первую лямку и подал пояс Грише, завязал тесемки у него на спине, тот вернулся к своей карте. После выхода «Весты» с берегового фарватера на центральный они могли определяться только по буям.

— Показался буй! — крикнул Эрнст. — Белый проблесковый! Бери правее!

Огонь буя становился виден простым глазом.

Володя светил, Юрий Иванович вдевал нитку в иголку и не мог попасть.

Гриша позвал Володю, Юрий Иванович наводил игольное ушко на свет носового фонаря, то и дело накрываемого стакселем.

— Стаксель налево! — командовал Гриша. — Налево стаксель! Не чухаться! Закрепили?

«Весту» валило. Однажды, падая и подняв над собой сомкнутые руки, Юрий Иванович обнаружил, что попал в ушко. Оценив эту случайность, сделал нитку такой длины, что конец ее исчезал в темноте за кормой. Он принялся пришивать лямку, и немного погодя сидевший впереди Додик стал трясти головой, полез за шиворот.

— Позади огонь! — крикнул Додик. — Яхта! — Досказал: — Идут на штормовом стакселе!

Юрий Иванович достал из ящика пять банок сгущенки, проколол дырки. Раздал хлеб. С Эрнстом поочередно прикладывались к банке, поочередно брали в руки бинокль. Яхта догоняла, теперь, когда ее вскидывало, угадывался острый треугольник стакселя.

Часа через три с носа крикнули, что видят два огня — справа и слева. Какой из них огонь буя фарватера? Каждый кричал свое. Додик уверял, будто видел огни судна, оно ушло вправо. Довод подействовал на Гришу. «Веста» пошла на правый, красный проблесковый. Вскоре с носа крикнули:

— Яхта берет вправо!

Всполошились, передавали бинокли друг другу. Яхта исчезла во мраке. Гриша потребовал карту и фонарь. На обложке ученической тетради от руки были начерчены две линии. Та, что начиналась в левом углу, обозначала линию берегового фарватера, окончившегося где-то на виду Гаютина, горизонтальная — центральный фарватер Переборы — Череповец. На линиях нанизаны кружки с цифрами — номера буев. Характеристик сигнальных огней не было.

Гриша потребовал ракетницу и планшет с картами.

Он протер рукавом пластик планшета и сквозь бисер тотчас возникших капель посмотрел в правый угол карты, где синим вытянутым пятном было изображено Рыбинское водохранилище. Пятно было прочерчено пунктирными линиями фарватеров — из Переборов в Весьегонск, Пошехонье и Череповец, да на правом берегу были отмечены кружками и якорьками порты Гаютино и Мякса. В других местах к правому берегу пристать было невозможно — мелко, и мертвый лес к берегу не пускает.

Вода накапливалась в складках брезента, которым Гриша прикрывал ноги. Ступни в сырых ботинках закоченели, прозяб он до кишок, но разыскивать рюкзак в этой мешанине, там сапоги и сухие носки, было безумием, да и оцепенел Гриша от холода, и при движении сырая одежда липла к телу.

— Гриша, а если нам повернуть за яхтой? — сказал Эрнст.

— Невозможно. Как развернемся против ветра?

Юрии Иванович сидел с биноклем, высматривал справа берега в надежде обнаружить яхту, огни ли, другие ли приметы человека.

— Командор, впереди судно! — закричали с носа. — Нет, не похоже!.. Без огней!

— Юра, смотри, смотри! — крикнул Гриша. — Судно? По курсу?

Из темени выползало черное, громоздкое, его очертания были размыты. Оно надвигалось, росло, легонько раздвигало волны. Белый пояс гребней охватывал его тяжелую фигуру.

Качнула небо молния, в ее белом свете возникла огромная колокольня. Зияла яма в обглоданном низе, кварцевым светом слепили стены.

— Красный мигающий! — кричали с носа.

— Обходи слева!

— Церковь!.. Церковь!

В тот же миг «Весту» тряхнуло, судно загрохотало днищем, подпрыгивая, раскачиваясь и порываясь вперед.

Гриша поднял руку с ракетницей. Вал ударил сзади. Захлестнуло с головой Юрия Ивановича, подбросило. Взлетев, он миг висел. В мутном свете ракеты видел волны, комки парусов, лица, спины.

5

Закричали в визг чайки, они кучились под колокольней на камнях. Хлестал дождь.

— Крюки, весла разобрать!.. — скомандовал Гриша. Он тянул скользкое тяжелое весло. Кто-то тяжелый толкнул его, пробегая на нос, и перо весла прошло у него по спине. Он выкрутил весло из-под кучи парусов, развернул и загнал рукояткой в воду.

— Пошло!.. Пошло!.. — кричали они разом.

Весло уходило в мякоть дна, как в кисель.

«Весту» бросало, они скатывались между банок, не выпускали весла.

— Пошла! Пошла!..

Орали люди и кричали чайки, пронзительно, зло.

— Судно!.. Ребята, судно!

Мотали головами, смахивали воду. Вгоняя весла и багры в воду, выворачивали головы, глядя вслед валам, убегающим за колокольню. Там помаргивал и исчезал зеленый огонек. Шли на их ракеты?

— Разом толкаемся! — Гриша с крюком пробежал на нос и втиснулся между ними. — Взялись! Леня, заводи запасной стаксель! Отвечаешь!

Сколько времени они так бились? Судно помаячило и ушло — несомненно, они видели ракеты, но мель не дала подойти, и, несомненно, в той стороне берег, суда прячутся за мысами и островами.

Засветилась молния. Белобрюхие, клубами тучи, лодчонка среди бесконечных валов, и красный огонь створа в залитых развалинах церкви.

Гриша с веслом на носу, и Эрнст, он бился со стакселем, закричали:

— Начали!

— Все за борт! — хрипел Гриша. Ухватился за планшир, прыгнул.

«Весту» подбросило, прошедшее под днищем подножие волны накрыло Гришу. Погружаясь в ил по колено, он плечом, руками упирался в днище яла.

— Пошла! Пошла! — хрипло орал он, выныривая. — Пошла, пошла!

Стаксель облепил Леню, вдруг вырвался, захлопал и наполнился ветром.

— Налево!.. Стаксель! — кричали из-под лодки, а Гриша — он вернулся на борт, висел на ванте, раскачивал «Весту» — оттолкнул Леню и хрипел:

— Бери левый шкот!.. Левый!

Они изнемогали, обреченно хрипели, казалось, бултыхаться им под шлюпом, пока его не перевернет, как вдруг Саша обнаружил, что борт уходит от него. Он ухватился за борт, волна подкинула его, так что он упал в шлюп лицом к небу. Долгая молния рванула низом за колокольней. Свет полыхнул из окон, на сводах взметнулись лохмотья кустов.

Хлюпало у Саши под штормовкой и в штанах, хлюпало и плескалось в шлюпе, будто в него опорожнили сеть, рыба елозит на брюхе и хлещет хвостами; с хлюпаньем, с пузырями лил дождь. Правую, сломанную в отрочестве ногу свело от холода. Он снял болтавшийся на шейной лямке спасательный пояс, прикрыл ноги.

Что-то непонятное, матерчатое возвышалось над бортом. Уж не мой ли рюкзак, подумал он и протянул руку. Непонятное оказалось Додиком. Нижняя его половина висела за бортом.

Его длинная, до пят шинель вобрала столько воды, что у него не нашлось сил перевалиться за борт. Додика втащили, из него полило, как из трубы.

— Где Иваныч?..

— Юрка!..

Гриша вслух пересчитал. Одиннадцать!

Вскочили, заглядывали друг другу в лица. Разбрасывали черные узлы, комищи. Может, где лежит, с сердцем плохо?

Повернули, искали церковь. Понимали, смяло Юрия Ивановича, как подныривали под шлюп. Или там сердце прихватило. Упирался, комарик, из последних сил, сердце прихватило, и захлебнулся.

Холодный ветер с влагой одежд уносил остатки тепла. Светало, шторм стихал, волны били в правый борт. Шли галсами, стаксель после переброски не сразу брал ветер, лениво плескался. Церковь будто погрузилась. Ни черты, ни движения на сумеречной водной равнине.

— Буй, — сказал уныло Додик, — левее, видите? Левее…

— Топляк торчит, — поправил его Эрнст чуть погодя.

Гриша отнял у него бинокль. Черная точечка топляка в волнах. Скорее, то было дерево, понял Гриша. Качался торчавший вбок сук.

«Веста» брела неизвестно куда. Дождь утих, теперь бусило.

— Он!.. — сказал Гриша.

Деревянные, оцепенелые от холода, они зашевелились.

Эрнст шагнул с планшира в воду и упал, переломившись.

Вскакивали на шумный всплеск.

Саша подхватил багор, пробежал по планширу. Там теснились, тянули руки Эрнсту. Саша нацелился крюком багра. Эрнста догнала, накрыла волна. Сашу обхватили за пояс, он потянулся. Подходила другая волна, он успел поймать Эрнста за капюшон. Тот дергался, выброшенной рукой показывал вперед и вверх.

Там, куда показывал Эрнст, метрах в семи от медленно, боком плывущей «Весты» стоял Юрий Иванович. Прокатив, волна обнажала налипшую рубаху. Затем валики засученных штанин и худые икры.

От холода Саша спал сидя. Сквозь сон он слышал разговор о каких-то огнях, затем о самоходках.

В самом деле, когда его растолкали и велели взять весло, «Веста» подходила к двум баржам; они укрывались за лесистым островом. Там стеной белел березняк. «Веста» покружила, могло ударить о железные корпуса самоходок. Но вот докинули конец, русый парень в свитере поймал его, вошли в пространство, защищенное баржей.

— Кранец на нос! — скомандовал Гриша.

Додик делал попытки вытянуть из-под парусов мотоциклетную покрышку. Саша пробежал по планширу на нос. Выдернул покрышку, укрепил.

— Срубить мачты, — командовал Гриша. — Вычерпать воду, прибрать в шлюпе и натянуть брезент. Механикам навесить мотор.

Укрепив кранец, Саша поднял голову и увидел, как следом подходила яхта. Чиста, бела, высокие мачты.

На крыше каюты стояли три сверхчеловека: высокие, в длинных резиновых плащах с капюшонами, в прорези распахнутых плащей желтели надувные жилеты. Скулы обтянуты вязаными башлыками.

Стаксель в мгновение упал, яхта прошла рассчитанное расстояние. Сверхчеловек на носу без усилия уперся в корму соседней баржи, придержал яхту. Матрос с баржи закрепил конец. «Весту» мотнуло к яхте. Другой сверхчеловек на крыше каюты скомандовал: «Кранец на левый борт!» — и ах, как быстро и красиво была исполнена команда!

Они смотрели швартовку яхты, как балет. Они не могли так красиво исполнять команды, поиски того же кранца, этой несчастной мотоциклетной покрышки, в перегруженной лодке напоминали приемы грабителей могил.

Юрий Иванович и Эрнст выкопали, выволочили ящик с тушенкой с хлебом. Ставили банки и бутылки, те скатывались.

Капитан яхты деликатно отвернулся. На «Весте» ставили кронштейны для дуг, на которые натягивался брезент. Искали плоскогубцы. В лодке все перемешалось, банки со сгущенкой распускали в воде белые шнурки.

Капитан яхты легонько стукнул по каюте: «Плоскогубцы», — и тотчас рука из дверей подала. Однако плоскогубцы на «Весте» нашлись в ту же секунду.

Их любовно встретили на барже. Шла из Иванова Бора в Москву с семьюстами тоннами гравия. В машинном отделении разделись до трусов, развесили одежду на крашеных горячих трубах и кожухах.

В кают-компании расселись на теплых кожаных диванах. Выпили за Юрия Ивановича. Он разжал кулак, выпустил бабочку, найденную в подвернутом сухом воротнике свитера, и заснул с ободранной рыбкой в руке.

Яхту они обогнали на подходе к Череповцу, километрах в пятнадцати, помахали ей с «Весты», и тут мотор засвистел, забулькал и замолк, произведя под конец шипящий звук. Капитан яхты показал им конец. Саша рванул шнур, мотор завелся.

Обгоняя яхту, они простились с парусником сомкнутыми над головой руками. Саша, обернувшись, увидел глаза Гриши. Так глядели они однажды в ресторане Дома архитекторов на компанию самоуверенных парней и красивых ухоженных девушек: пятисотрублевые кожаные куртки, платьица из «Березки». Не завидовали, нет, а сознавали свою непохожесть на них: те не жили по двенадцать, по четырнадцать лет в общежитиях, не рассчитывали, во сколько обойдется завтрак и обед в столовой. Эх, молодость наша, сказал тогда Леня, будто заскочили в кафешку с самообслуживанием, пожевали стоя, и дальше.

Навстречу чумазые буксиры тащили угрюмые железные баржи, утюжили чугунными, с ржавчиной буферами болотную воду речного моря. На горизонте поднимались дымы Череповца.

Глава шестая

1

Второй день в Череповце; жили в помещении здешнего водного клуба. Здешний почтамт также можно было считать местом жительства: команда часами сидела, стояла под стеной, в опущенных руках — газеты.

Заказано было три разговора: на квартиру Васи Сизова, на работу его жене и жене Юрия Ивановича.

Вышел Павлик, покивал. Подтвердилось.

Подтвердилось вчерашнее, из телеграммы, посланной Васиной женой на имя Гриши. Подтвердились подробности, затем сообщенные в телефонных разговорах с женой Гриши и с женой Васи. Тело Васи не нашли, вчера водолаз шарил. Отнесло, должно быть, тело, до поисков прошли две баржи. Васину «Волгу» из Яузы подняли. Да, все так, как вчера говорила жена Павлика. Милиционер обнаружил машину в Яузе рано утром, увидел разбитую ограду, подошел, машина видна сквозь воду. Светлая, перванш.

Вчера надеялись: жив Вася, гадали, в каком месте случилось, где именно в Сыромятниках, высказывались предположения об угоне Васиной машины, может быть, он бражничает где-нибудь за Мытищами с рабочими, он там холодильник сдавал.

Нет Васи в живых. Не угоняли у Васи машину, не убивали его и не выбрасывали на ходу. Не справился он с машиной на спуске к Яузе, прошиб ограду. Захлебнулся или сердце подвело, когда уже вышиб стекло и выбрался.

Вечером, вымыв «Весту», на учебном судне морского клуба поехали ужинать в ресторан «Поплавок». По пути заглянули на судоремонтный завод к сварщику; перо руля наполовину оторвало от рукоятки в те полминуты, видно, когда рубили фок и Гриша лежал на руле.

Причалили к «Поплавку» жестко, а клубное судно было тяжелое — тральщик времен второй мировой. Так что начали со счета за разбитые фужеры, тарелки, облитые платья — счет был под сотню.

Расселись, налили, выпили не чокаясь. За Васю Сизова — нашли его тело в районе Котельнической набережной, вон куда утащило по Яузе. Течением, зацепила ли чем проходившая баржа?

Музыка играла на берегу, транзистор мужиков с угольного столика пел шлягер про свидания, про липовый мосток, малиновки какой-то голосок, милы, понятны были Грише лица вокруг. Ах, Вася, куда ты!.. Да, теряем, теряем родителей, сотрудников, друзей, на отлете гаснут их лица, да, сорок пять, начался сезон рака, статистика, дружище, да, года смешались за спиной, не сразу вспомнишь, когда и что было, но сколь много остается, сколь обещает жизнь каждым лицом, голосом, удерживая в своем бесконечном круге среди вод, под красными от солнца облаками.

Стол был разграблен, все перемешалось на нем, шло вокруг веселое брожение, приходила официантка, она становилась все краше. Статная, быстрая в шагу, она была из тех женщин, чья красота открывается издали, в приближении.

На палубе стало темно, ресторанчик закрывался. Горело крайнее окно, там, как за занавеской, возня, шепот. Увертываясь, девушка выскакивала на свет, вспыхивал край платья.

Утром вышли из Череповца, на рассвете были в Переборах. В шлюпе плотно уложили моторы, имущество, рюкзаки. Накрыли брезентовым полотнищем, стянули канатами. «Весту» оставляли на рыбозаводе, под охраной. Гриша в последний раз обошел шлюп по планширу, трогал канаты. Туже натянуть брезент помешала выпиравшая на корме бочка с бензином.

Похоронят Васю, вернутся в Переборы, расчехлят «Весту» — и вниз по Волге, до впадения в Каму, и там день за днем на восток, мимо Елабуги, Сарапула, Осы, навстречу судам и плотам, что нехотя идут за буксирами. Однажды войти в левый приток; за малостью речку не отмечают на картах, в Каму ей сбрасывать нечего и собирать неоткуда — русло ее пробито в уральском камне. На перекатах под днищем хрустит галечник. Проплывут березы по верху речной террасы, села с кирпичными силосными башнями, загоны с ископыченной грязью, затянутые ромашкой бугры, скрывающие скиты и строгановские сторожевые городки.

Минуют ряд черных свай, где вклинилась «Веста» тридцать один год назад. На рассвете первый ветерок раздвинет туман, стеблистый, как полынь. Станет виден черный поясок плотины. За ней оловянно блестит пруд. За домами Черемисок мачты железной дороги, темная, в подтеках коробка депо, левее поросший соснами холм кладбища.

Гриша видит Уваровск своего отрочества, видит не себя нынешнего, видит парнишку, бредущего с удочкой по воде. Сизый стеблистый пар. Плес мелок, на середине парнишка вкручивает в песок короткое тальниковое удилище и опускает живца в воду. Холод воды легонько стискивает запястье, мимо лица проносит клок пара. Плотвица, толкнувшись в ладонь, выскальзывает и утаскивает лесу под правый берег. Посверкивая, бродит там в сумраке.

2

В Москву приехали на рассвете. С Селезневки Юрий Иванович позвонил жене, попросил взять с собой в министерство песочный костюм, заедет к ней. В середине дня.

Позвонил Лапатухину, спросил его о писателе, который взялся оформить Колю к себе в секретари. Лапатухин перезвонил тут же, Юрий Иванович едва успел поставить чайник на газ. Писатель нашелся, согласен, плата Коле символическая. Юрий Иванович попросил привезти писателя. Чайник закипал, как последовал второй звонок: в час в Доме журналистов Рудоля Лапатухин будет с писателем. Выставят меня рублей на тридцать, подумал Юрий Иванович. У него было четыреста рублей, взял из кассы похода на похороны.

Позвонил Васе домой, подошла дочь, затем жена. Да, Васины родители приехали, они сейчас у родственников каких-то, оттуда в Никольское на кремацию. Чего-то крутят, сказала она о Васиных стариках, похоже, с кладбища сюда не приедут. Там соберутся, у своих.

До часу Юрий Иванович с Леней и Эрнстом бегали по магазинам: успели сгонять за венками, накупили на рынке цветов. Заскочили в похоронное бюро и живо сговорились насчет автобуса, Юрий Иванович платил, не считая, с прежде заказанным автобусом что-то случилось, сказала Васина жена. Сдвинули столы, один Васин товарищ, внешторговский, по Парижу, резал мясо, на горячее он что-то затевал; второй, они с Васей сдружились в Бауманском, парнями, догнал Юрия Ивановича на лестнице, он выскочил за постным маслом для плова. Крыл Васину вдову и дочерей «заразами» и похлеще — «курвами», слова «достать мясо» означало для них достать из холодильника, разморозить его, вот как жили за Васей, все принесет, а сейчас гляди, одна дочь смоталась, другая сидит в своей комнате, курит, мать советы нам дает. Хоть прибрали бы в квартире, выходит, покойника выносят из грязной избы. И опять: курвы!

Коля, истекающий потом от слабости, от выпитого по утрянке пива, ожидал его во дворике Дома журналистов. Лапатухина и писателя нашли в полумраке кафетерия. Юрий Иванович попросил Лапатухина заказать в ресторане обед на четверых. Повел Колю в туалет, там дал сверток: надевай.

Коля вышел из кабинки в песочном костюме спортивного покроя. Брюки вроде как надо, куртка мешковата. За столом поглядывали на Колю с чувством почтения. Вася сшил костюм в Париже; надел два раза, сказала Васина жена, заворачивая своими белыми душистыми руками этот костюм в бумагу, звеневшую, как калька, и затканную овалами, где в каждом стоял усатый господин в черном котелке, черном костюме и тросточкой показывал на подвешенные над ним цифры, очевидно, дату основания фирмы. Так же без малого год назад в Париже Вася глядел в руки, укладывающие песочный костюм, и произнес что-то любезное, принимая сверток с господами-таракашками в овалах; при своем равнодушии к языкам Вася в старших классах читал немецкие книги — в подвале районной библиотеки угол был завален дореволюционными немецкими изданиями, и тогда же играючи выучил французский, ходил его учить к сторожихе мелькомбината по прозвищу «старая барыня».

Писатель ничего толком не ел, пил пиво; жало у него сердце, и у Юрия Ивановича жало, и у Коли-зимнего, с утра над городом собиралась гроза. Нагретый от камня, от машин воздух стоял в улицах. Лапатухин ел за четверых, после рыбной солянки он подливал себе водочки, закусывал последними листиками семги и, мыкнув набитым ртом, показывал: подайте, дескать, осетрину с того края.

Юрий Иванович попросил счет, выругался про себя — там стояло шестьдесят рублей. Он надеялся хоть что-то оставить Коле от суммы на похороны, выделенной командой «Весты». Покивал писателю на прощанье, показал — ешьте, тот слабо улыбнулся в ответ; славный человек, непьющий вроде, а изношенный, сигарета в пальцах подрагивает.

В министерском коридоре Коля прилип к стене, Юрий Иванович оторвал и повел, им с женой будет проще при Коле.

Жена взглянула на Юрия Ивановича мельком: подобрался, загорел — будто провожала его с «Вестой» на прошлой неделе. Скрывала, что он парубкует. Ее муж, впрочем, не занимал; все внимание Коле, вернее — его песочному костюму. Ее сотрудница, рыженькая женщина в палевом, этакая лисичка, легонько ладонью коснулась рукава Коли:

— Господи, ведь простая плащевка — но выделка-то! Мужчине проще. Брюки, куртка — и модный пан. Нам вот все труднее. Мы тут решили: сейчас женщину проще раздеть, чем одеть.

Жена вручила Юрию Ивановичу сверток с песочным костюмом. Последовало переодевание в туалете. С Колей спустились, ждали жену на улице, она прятала свертки с их одеждой в шкафы с документацией. Она не хотела оставить друзей в коридоре, где их могли бы увидеть сотрудники. Костюм Юрия Ивановича в сравнении с костюмом Коли выглядел бедным, кустарным. Рукава и штанины — из половинок разного цвета; то есть материал был тот же самый, но положен то лицевой стороной, то изнанкой. Не при всяком освещении это было явно, да наплевать Юрию Ивановичу на подобные детали, как и на масляные пятна на внутренней стороне штанин. Еще три было таких костюма, с масляными, чуть заметными полукружьями, с изнаночными вставками — у Лени, Эрнста, Додика. Лет десять тому Эрнст купил за десятку песочного цвета чехол с машины, необъятное полотнище, бывшее прежде самолетным чехлом.

В машине жена говорила, говорила. Юрий Иванович кивал, принимая все говоримое ею — да, убедительно говоришь, дескать. Она же в ответ с еще большим старанием искала его одобрения, переспрашивала, так ли сделала то, другое, говорила о детях. Девочка пишет из лагеря, ей там хорошо, сын живет с тещей на даче, купается.

По пути к крематорию заехали на Пятницкую. Человек в полутемной комнатке поднял голову. Миг и другой они с Юрием Ивановичем смотрели друг на друга. Послание — в битах, в мелодии? — пронеслось сквозь межзвездные бездны. Человек улыбнулся, он узнал Юрия Ивановича. Гость попросил ранее середины августа не высылать в Уваровск проект административного здания. Качнулся шар головы: пожалуйста.

…Во дворе крематория свою готовность к примирению жена высказывала, не щадя себя; если Юрий Иванович делал шаг, она делала шаг следом и покорно, ищуще взглядывала.

Так, с готовностью к послушанию, она сопровождала Юрия Ивановича при переходе к жене Васи, одиноко стоявшей с дочерьми и подругой, худой дамой в темном.

Васина жена не покрыла голову платком, она сколола волосы в пучок и обвила черным флером, таким образом отмерив жгут, что концы гляделись двумя листиками. Постояв с Васиной семьей, Юрий Иванович и жена вернулись к группе с Васиными родителями в центре. Седенькая старушка в черной шелковой шали с кистями, старинной, материной, а может, бабушкиной. Старик в черной паре, на костылях, штанина подколота.

Переставляя костыли, Сизов качнул головой, открывая вид на Васину красавицу жену, одиноко и прямо стоявшую на серой плоскости двора. Мало эту вершину взять, подумал Юрий Иванович, надо было на ней удержаться.

Побывали на поминках у вдовы, оттуда поехали во второе застолье, устроенное родителями Васи и его московской родней. Жалость к Васе проявлялась в жалости к пропадающему Коле, всяк норовил с ним поговорить, Сизов усадил возле себя, слушал Колину исповедь, качая серебряным, туго закрученным чубчиком.

Юрий Иванович захмелел, много говорил, разбередил обиду на жену. Она такое видела и тоже переменилась, недобро поглядывала. Не выдавали себя в словах, пока были на людях; доехали на метро до «Текстильщиков», здесь поручили Колю уваровскому, живущему где-то в Кузьминках и помнившему гром Колиных побед. Вышли к автобусу, здесь разругались: Юрий Иванович отступил от распахнутых автобусных дверей, жена толкала его в спину. Лило вовсю, грозой заканчивался душный горячий день. Слов ее он не помнил, да и неважны они.

Жена уехала с автобусом, он стоял под ливнем, один.

В молодости, думал Юрий Иванович, в молодости я знал, что безбрежная предстоящая жизнь будет наполнена поражениями, обидами, разрывами с близкими людьми. Он знал это из книг, из опыта жизни других, он в мыслях готовился к испытаниям, он желал их — ведь преодоление испытаний будет свидетельством полноты жизни. Но сейчас он одного хотел: домой, в Печатники, где из окна кухни видны огни идущих из Нагатина барж.

Подъехал какой-то частник, Юрий Иванович бросился, сунул трояк: свези, тут близко!..

Автобус не догнали, он отходил от остановки. Вот она, жена, уходит к домам, дорога разрыта. Да, что-то она говорила, проводят, кладут!..

Он догонял жену, она пробиралась по грязи, сально отражавшей свет единственной тут лампочки. Как-то жалко, несчастно держала руку на сторону. Дорога разъезжалась под ногами, он перебрался на обочину. Здесь из глины лезли камни. Вдруг его бросало вниз, он судорожно перебирал ногами в траве.

Мокрый, дыша горячим открытым ртом, Юрий Иванович побежал напрямую к домам. Звал: «Соня!.. Соня!» Полетел во тьму траншеи, потом бежал по ее днищу, угадывая зевы ям. Упал, съехал и там угодил под огромную трубу. Вылезал из-под трубы, и вдруг его подхватила жена: ее лицо, ее дыхание. Вытащила наверх, усадила на доски. Позже запах сырого дерева вызвал память о счастье тех минут. Жена целовала его губы, глаза. Сбитый платок оголил шею. Ее слезы смешались с влагой дождя, вся она была мокрая, искала его глаза, заглядывала, говорила:

— В детстве я приручила собаку, она ждала меня у подъезда. Вечером не могла от нее уйти. Начинала реветь, клялась: я же к тебе вернусь! Каждый раз она думала, что я ухожу навсегда.

3

По утрам Гриша ездил на завод. При незавершенной реконструкции, но уже при новом плане завод — на пределе сил. В режиме цехов жил начальник. Его веру в свое назначение поддерживали райком партии, главк. Поддержали сотрудники, для которых было необходимо присутствие начальника на заводе, даже если бы он немо лежал в своем кабинете: стакан отварной воды, капли, пиджак отдыхает на спинке стула — необходимо потому, что он держит тяжесть ответственности, потому, что у них нужда в авторитете, в постоянном давлении.

Один человек не поддержал Гришу, друг Леня. Секретарша подала конверт, оставленный Леней накануне. В конверте Ленино заявление. По собственному желанию. Со второго августа. Отпуск у них кончался первого. Гриша подписал заявление. Хвост его подписи заехал в низки Лениных слов. Буквы-кольца. С третьего класса сидели они на одной парте.

Гриша спустился в отдел надежности. На зов явился из своего угла сухой человек. Выставил кадык, поблескивал очками.

— Будете исполнять обязанности начальника отдела.

Сухой качнул головой, ослепительно блеснув очками. Изображал готовность исполнять? Или обиду? В третий раз его назначали начальником отдела.

— Какое направление?.. Кроме общей работы?

— Вы были на прошлом съезде?.. Так вот, не принято наше предложение закрепить за нами локомотивы ряда дорог. Нам такое не по нутру, и многое другое… Однако в работе, как в любви: оправдания не важны.

— Я хотел бы четкого направления.

Гришу гнуло к земле, такая тяжесть навалилась от слов вновь исполняющего обязанности. Гриша перевел взгляд на женщину. Зажав в кулачке ворот блузки, она глядела в окно. Что ж меня пригнуло, думал Гриша, ведь передохнул, неделю на воде. Возник страх, что усталость, если ей поддаться, перейдет в неверие в себя, даже в бессилие, и тогда беда. Заводу нужна его воля.

А-а, Вася, вспомнил он. Вот чего Леня-то…

В комнате потемнело: проходил электровоз, отражая боками окна заводоуправления, легко скользя по проводу новой медью пантографа. Сегодняшний, подумал Гриша. Завод звено в системе станция — локомотив — полотно — станция. Оправдывать, объяснять Леню, расслабленных сотрудников отдела надежности — дело психологии, литературы, политических наук.

— Направление указать? Это у индийской богини рук без числа, чтобы помогать множеству, — сказал Гриша. — Сами думайте. Вы служба надежности в системе управления качеством.

— Я о направлении… в смысле конкретных узлов. Скажем, средний узел в электросекции.

— Григорий Иванович недавно давал нам направление на сенокос, — проговорила вечно зябнущая женщина. — Осенью даст направление на базу.

Не удостоив ее ответом. Гриша подсел к телефону. Позвонил Юрию Ивановичу в редакцию. Там образовалось нечто вроде штаба по возобновлению похода. Ответил Коля-зимний.

— Выезжаем в Переборы, — сказал Гриша. — Пригоним «Весту» в Москву, а?

— Передаю трубку, — сказал Коля.

— У нас тут забрезжило, — продолжила трубка голосом Юрия Ивановича. — Можем выезжать в Переборы. В конце июля мы в Уваровске. Ждет нас Калерия. Ты, выходит, за дядьку Черномора. Из Уваровска отправляем «Весту» на платформе.

— Ну что ж, склались да поехали визиты делать, — легко сказал Гриша.

4

Антонина Сергеевна была смущена резвостью Ильи Гукова: едва принявши черемискинский Дом культуры, он отважно затеял перестройку здания, истратил в неделю сумму на текущий ремонт и пробавлялся подачками совхоза. На собственные деньги купил лес в лесничестве, возил на лесопилку. Свои фуговые доски держал в комнатке под лестницей, комнатка считалась кабинетом директора. Явившись с опозданием к месту событий, Антонина Сергеевна застала вскрытые полы, зияющие проемы. Что же вы развоевались, говорила она строго, на какие шиши капитальный ремонт? Суммы едва хватило бы на покраску-побелку, замену оконных рам и местами половиц.

Илья в ответ говорил много, она единственно запомнила про «теплое» бревно — то есть срубленное дерево было больное, без смолы, поэтому в срубе бревно скоро начнет крошиться.

Надо бы навещать Дом культуры в Черемисках, но когда ей? Прежде, бывало, каждое утро она пробегала краем Черемисок, теперь Полковников бегал один, вечером; без «паровоза» Калташовы ленились, потрусят по заполькам, и назад. Охлаждение Полковникова муж объяснял своим переходом в райисполком.

Антонина Сергеевна собирала семинар культработников, черная гладкая голова Ильи мелькала в зале, в коридорах районного Дома культуры. Антонина Сергеевна вспоминала о ремонте в черемискинском ДК, собиралась подозвать Илью, расспросить, но тут же ее отвлекали. На третий день семинар завершался чаепитием, Антонина Сергеевна приткнулась в уголке. Господи, хорошо-то как! Набегалась, надергалась. Вызвонить, выписать сто с лишним человек — библиотекарей, худруков, завклубами фабричек, лесопилок, хозяйств, расселить, накормить. Собрать по городу самовары. Теперь пусть почаевничают, хоть рассмотрят друг друга.

Тут она увидела Илью, подозвала, усадила рядом. Все нравилось в Илье: гладкая черная голова, речь, его кожаный пиджак. Угощала его, расспрашивала о ремонте, он с улыбкой отвечал. Понимала, затея не по его уменью, надо вмешаться — да вдруг он обидится? Обстоятельства, однако, подтолкнули ее, пришлось подступать к Илье с вопросами. Приехавший почаевничать Пал Палыч поругал Илью за разгильдяйство: дали парню трактор с прицепом привезти гравий, а парень пропал с глаз, бетономешалка простаивает, присланные шефами рабочие ходят взад-вперед по Черемискам, ищут вчерашний день.

Дня через три она приехала в Черемиски взглянуть, что делается в Доме культуры. Поднялась на крыльцо, прислушалась и побрела на голоса. Под слоем стружек и щепы взвизгивало битое стекло. Из темени дверных проемов дуло.

Антонина Сергеевна натолкнулась на штабель теса, стала обходить его, втиснулась между штабелем и еще чем-то, оно выступало углами, и очутилась перед дырой в перегородке. Это обстоятельство позабавило ее: она видела Илью. Он пререкался с двумя нестрижеными парнями в фуфайках, то были рабочие уваровского завода, вытребованные Ильей у шефов. Прислали их, как понимала Антонина Сергеевна, чтобы отвязаться от Ильи, — он ездил на завод, тряс там списками: «Жесть, трубы!» Парни были слесаря, они твердили, что их послали навесить батареи и пустить котельную, а Илья заставляет их красить и строгать, а он угрожал им разоблачением. Шефы надсмехались над его угрозами и поносили подаренный совхозом котел Кв-200 — котел был не новый.

Шефы враз отвернулись от Ильи и ушли. Илья обмакнул кисть, провел раз и другой по косяку. Очевидно, краска была густа, он с ведром в руке пробрался к скопищу таких же оплывших краской ведер и бидонов, здесь плеснул в ведро олифы. Антонина Сергеевна могла, вытянув руку, коснуться его головы: он сидел на корточках под стеной.

У Ильи была небольшая гладкая голова, волосы он зачесывал направо, так росли; был завиток на лбу — «корова языком лизнула». Она едва удержала себя, хотелось коснуться его головы: эта умилительная гладкость, выступавший мысик завитка.

Постояв, она тихонько выбралась из засады и пошла себе.

5

Похолодало, по Каме они шли сквозь дожди.

На корме оставались Эрнст и Гриша — на руле. Остальные прятались под набухший брезент, втискивались меж ящиков, рюкзаков, весел, куч парусов.

В тот вечер они иззяблись, были мокры, долго не могли пристать — на берегах ни огонька. Берега глинистые, сырые, высокие, костры не разложишь. Наконец Эрнст с биноклем выкрикнул: «Вижу провода» — и указал на высокий левый берег, опушенный лесом.

Гриша показал рулевому на скопище бревен под берегом, выбрал место с расчетом, что они затем смогут выскочить на берег по бревнам.

С инерцией своих пяти тонн «Веста» врезалась в затор и лишь слегка раздвинула бревна. До берега оставалось три метра.

Команда разобрала тяжелые четырехметровые весла и крюки, стали толкаться. Шлюп сидел намертво. Эрнст взял крюк и пошел по бревнам. Возле берега он-таки провалился по пояс. Прочие стояли на ветру, синие от холода, с веслами в руках, смотрели, как Эрнст выливает воду из сапог, выжимает носки.

Наконец Эрнст, бегая по бревну и измеряя глубину крюком, нашел место поглубже. Гриша скомандовал: все на левый борт — и разом толкаться. Одни ухватились за ванты, раскачивали шлюп, другие упирались веслами. Гриша ругал их слабаками. Была небольшая передышка: Володя сломал перо весла.

Чудом они снялись. Удалось завести мотор. Шлюп развернулся и с маху врезался в новое скопище бревен. На этот раз берег был ближе.

Эрнст принял конец, закрепил его на всосанное глиной бревно. Володя кидал с борта резиновые матрасы и рюкзаки.

— Якорь! — велел Гриша.

В солнечную погоду, в тепле, они готовы были участвовать в его игре. Сейчас же, в сумерках, на стылой реке, они угрюмо наблюдали за тем, как он ворочает бочки и раскидывает канистры — высвобождает якорь.

— Боцман, кранец!

— Зачем кранец, командор? — отозвался Володя.

— Ну что ты нас мучаешь, ну упрется лодка планширом, ну какого рожна сделается брусу мореного дуба? — раздраженно сказал Павлик.

— Не к лицу царапина гордому кораблю, — сказал Эрнст и по лесине перебрался на берег следом за другими.

Гриша сказал им в спины:

— Вы что, отшвартовались?

Додик ответил:

— А мне так не нравится швартоваться.

Гриша разъярился:

— А-а, тебе нравится бросать корабль, как прогулочную лодку!

— Я хочу лагом отшвартоваться, — сказал Додик.

Швартоваться лагом, то есть бортом, было навязчивой идеей Гриши. Так они считали.

— А по-другому я не желаю, — добавил Додик.

Они разобрали свои рюкзаки и стали подниматься по вязкой глине берега, хватаясь за ветки кустарника. На середине подъема стали, глядели вниз. «Веста», прижатая течением к берегу, едва была видна в обложном дожде. Гриша возился на левом борту, надувал резиновый матрац.

Их, утром перехвативших наспех по паре бутербродов и по полбанке сгущенки с кипятком, измученных и продрогших, их ждала теплая изба и самовар.

Костеря Гришу, они повернули и стали спускаться. Спустились, привязали к концу якорь и вбили в берег до основания лапы. Вывесили пеньковые кранцы. Любимый Гришин кранец, мотоциклетную покрышку, они потеряли ночью в шлюзе.

Нет игры в старого морского волка, думал Гриша. Удерживаясь за куст, он глядел в лица проходивших мимо друзей. Нет игры, есть задача вовремя быть в Уваровске.

6

В Уваровске поселились в Черемисках у Федора Григорьевича; спальные мешки расстелили на полу, Леня варварским способом готовил кашу: в ведерную кастрюлю засыпал пшено, бухал полведра кипятку и заматывал кастрюлю одеялом.

Проколотились день, погружая «Весту» на платформу, укладывая ящики, снасти, моторы, обтягивая шлюп поверху брезентом. Обратные билеты куплены, оставалось два дня жизни в Уваровске. Пятого августа сессия райисполкома, отчет комиссии по здравоохранению, Федора Григорьевича — на пенсию, так сказала Тоня Калташова, уже подарки ему куплены. Калерия Петровна разговаривала по телефону с секретаршей Тихомирова, просила передать: мы вас выбрали, будьте добры явиться для беседы — и сказала адрес в Черемисках.

Мы не в силах защитить Федора Григорьевича, но ведь мы и не могли не явиться, думал Юрий Иванович. Мы и опоздать не могли, не могли явиться после пятого августа.

Калерия Петровна допоздна оставалась в черемискинском доме, приход «Весты» для нее был мощной демонстрацией и праздником одновременно. В темноте кучей провожали ее за линию.

Приходила мать Тони и Коли-зимнего, попытала их несмело о Коле. Коле рано в отпуск, говорили матери, только что на новую работу поступил. Старушка осмелела, дождалась, когда останутся наедине с Юрием Ивановичем, спросила, не признает ли Колю сын, ведь непременно знает парень, что не родной отец ему Гриша Зотов.

— Думаю, не знает, — твердо ответил Юрий Иванович. В глазах старушки стояло тоскливое смирение.

Похолодало, полило. Ходили гулять с Калерией Петровной к руднику, по охристой хрусткой дороге. На отвалах разбивали палками глинистые комья. Набрали камней, поливали их сладкой водой из бутылки. Это в дождь-то. Свернули в лес, место здесь было неровное, изрезано руслами ручьев. Искали вход в пещеру или же провал, выеденный водой в известняках, тут ледник выпахал тектонические трещины, говорил Леня; мальчиком на охоте он попал в такой провал, в трещину ли, когда убегали от лесника.

Вышли к ручью, здесь возле кучи темного донного песка топтались два старичка в брезентовых дождевиках, могикане аметистового промысла, когда-то бывшего в Черемисках. То есть лиц было не видать под капюшонами. Юрий Иванович знал этих седеньких старичков близнецов.

— Вполне может, я в ту самую выработку провалился! — кричал Леня.

Прятались под елью от дождя, смотрели, как из кустов на другом берегу появился Леня с тазом песка, брел через ручей. Суетливо, даже заискивающе подскакивал Илья, принимая таз, как переламывался под тяжестью. Леня выбирался на берег, косолапый, белотелый, с мускулистой бугристой спиной. К могучей волосатой ляжке прилип древесный лист.

Калерия Петровна отвернула капюшон, растерла лицо. Стояла по-старушечьи руки в рукава, счастливо посмеивалась.

В доме у Федора Григорьевича шумно, с порога Юрий Иванович услышал голос Кокуркина, черемискинского фельдшера на пенсии, старинного друга Федора Григорьевича. На столе пироги с вареньем, с яйцами и зеленым луком — стряпня старухи Кокуркиной.

Федор Григорьевич топтался у посудного шкафа, высокий старик в обвисавшей на нем кофте. Кофту связала Калерия Петровна — неумело, не раз бралась распускать. Старик дома не снимал этой долгополой кофты, что Калерии Петровне казалось подозрительным, не мог же он не видеть, что одна пола косая и ворот съехал набок.

Вздыхали половицы; Федор Григорьевич ходил вокруг стола, расставлял тарелки, ступая на своих прямых ногах, обутых в аккуратные, из овчины сапожки. Его серые, с изумрудинкой глаза глядели с радостью.

— Каша готова! — объявил Леня, появившись с огромным свертком. Развернул одеяло, брякнул на стол кастрюлищу.

Есть хотелось. Юрий Иванович густо налил меду в тарелку. Запустил ложку в месиво из разваренных овсяных хлопьев, меда и масла, поддел с верхом.

Леня рассказывал про добычу самоцветов на Урале, про ежегодные летние ярмарки в Екатеринбурге, куда съезжались каменные торговцы и гранильщики. Будто бы сейчас у стариков горщиков на дне сундуков в наволочках груды отграненных камней ценой в миллион!..

Голос Лени не утихал. Леня говорил о любимом городе Алма-Ате. Сырые снегопады, арыки, желто-красные трамваи под белыми горами. Девушки сбрасывают весной одежды, будто коконы, и порхают в сквозной зелени парков. Леня сравнивал Алма-Ату с огромным музыкальным инструментом, где ветра дуют через ущелья, как через мундштуки, где бегущие вниз улицы — мелодические трубы, а тополя в них, как пищики.

Леня причмокивал, силился изобразить звук, в котором шипение соединялось с легким свистом: так в осеннем алма-атинском парке желудь пробивает листву.

Утром хватились Лени. Пересчитали сапоги и рюкзаки, встряхивая так, что звякали наконечники на концах шнуров.

Гриша неохотно сказал, что Леня отбыл в Свердловск, жить собирается на вокзале, просит семье ничего не сообщать. Обещал вернуться с победой.

— Ведь не успеет, отпуск кончается, — посчитал Юрий Иванович.

— Подписан приказ ему на расчет, — ответил Гриша. — Пусть гуляет.

Калерия Петровна севшим голосом проговорила:

— Сегодня страна на плечах вашего поколения. В сорок пять сила соединяется с опытом.

Дрогнула, небось теперь поймет, что не отступил Тихомиров при возвращении «Весты». С чувством виноватости перед Калерией Петровной, с мыслью о беззащитности Федора Григорьевича Юрий Иванович прожил последний день в Уваровске: команда возвращалась в Москву с ночным поездом. Внезапно под вечер в дом с уханьем половиц, с раскатистыми приветствиями ввалились Тихомиров, Полковников, Калташов и кудрявый мужчина с девичьим румянцем и ямочками на щеках, оказавшийся заведующим райздравом Жучкиным. Водки навезли, закуски. В застолье Жучкин говорил про квартиру для Федора Григорьевича, ведь предлагают, он же не хочет уезжать из старого дома. Тихомиров корил друзей: не заглянули к нему, показал бы магазин, поставленный на месте старых торговых рядов, ведь готов, к октябрьским начнем торговать.

— Федор Григорьевич — наша гордость, — шумно говорил захмелевший Жучкин. — Но меня поймите! Весной на сессии райисполкома докладывал как член постоянной комиссии по здравоохранению. Нам по долгу службы полагается глядеть в завтра. Он уйдет — замены ему нет. Деньги на ремонт израсходованы. Ненадлежащее исполнение долга, именно так про нас выразятся.

Тихомиров слушал, улыбался, подливал. Плечистый, налитой силой человек. Возвращался к мысли, высказанной в словах и как бы пунктиром сквозившей в застольном разговоре о том о сем, а мысль была такая, что лучше быть на вторых ролях в деревне, чем на пятых в городе. Мы звезд с неба не хватаем, а свое дело делаем, говорил вдруг Тихомиров и взглядывал на Юрия Ивановича, а затем на Полковникова, в свое время ракетой умчавшего в область, оттуда в Москву, а теперь трусцой бегающего по уваровским заполькам. Или говорил о кавказских долгожителях, все они, удивительное дело, не выезжали из своих сел. Глядел на Калташова, уехавшего было из Уваровска после ухода из райкома партии и смиренно вернувшегося затем, и переводил взгляд на Юрия Ивановича, говоря как бы своим взглядом: долгожители в твоем возрасте столь паршиво не выглядели.

Калерия Петровна гордым взглядом обводила застолье: вопрос о Федоре Григорьевиче перенесен на какую-то дальнюю сессию, чуть ли не в конце года. Победа, враг бежит.

Тихомиров подсел к Грише, махнул на галдящее застолье:

— Сколько бы мы ни спорили, все будем свои друг другу. У вас в Москве жердяи эти в тысячных дубленках. Разве мы так росли?

Заговорил о задуманном административном дворце: алюминиевые переплеты, коридоры обшить деревом, применить облицовочный кирпич. К власти отношение, как к человеку: если о себе не может позаботиться, как позаботится о других? Престиж власти — немаловажное условие для выполнения обязанностей руководителя. Здесь у нас выполнять обязанности трудно, сам увидишь. Надо нам, руководителям, стоять плечом к плечу.

Так рассуждая, Тихомиров предложил выпить за будущее, затем намекнул на свою информированность. В обкоме партии ему доверяют. Вот твои секреты. Гриша вспомнил слова заместителя министра о двух ведущих кандидатах на место начальника уваровского локомотивного завода «Суперэкспресс». Отставил стакан, повернулся к Тихомирову, разглядывал, говорил про себя: «Твоя мысль не может подняться над рутиной повседневности, мы от таких натерпелись. Взялся за нас управлять. Ты уверен, что люди тебе вручили свое будущее. Тебя выбрали, а стало быть, ты необходимость? Как от тебя защититься? Говоришь, нравственно то, что полезно? Кому полезно? Тебе? Убеждаешь меня примерами — но примеры еще не доказательство».

7

Юрий Иванович проводил друзей, в ту же ночь выехал в Свердловск; по своему служебному удостоверению поселился в гостинице возле вокзала.

В автоматической камере хранения заговорил с дежурным милиционером, строгим парнем. Показал редакционное удостоверение, карточку проживающего в гостинице.

Проводили эксперимент, потерялись, на подобный случай условились встретиться здесь, говорил Юрий Иванович, я опоздал. Хочу положить в рюкзак участника нашей группы бумажку с номером своего телефона в гостинице. Описал Леню. Не помню такого, отвечал милиционер. Юрий Иванович дождался его сменщика, тот Леню вспомнил, примелькался Леня, ночевал здесь на вокзале. Сперва милиционер согласился передать бумажку с номером телефона, а затем, как часа полтора Юрий Иванович неотступно пробыл при нем, милиционер указал камеру, где Леня держал рюкзак. Предполагалось, в том был главный довод, Юрий Иванович знал шифр. Милиционер еще раз потребовал редакционное удостоверение. Остановился возле камеры с Лениным рюкзаком, держа удостоверение в руке.

Юрий Иванович набрал М — начальную букву Лениной фамилии. Затем цифры 937. Год Лениного рождения. Нажал ручку: как впаяна. Милиционер безмолвствовал. Юрий Иванович хлопнул себя по лбу, посетовал на память. Набрал вновь М — дочь Лени звали Машей — и год ее рождения. И тут глухо.

Оставляя букву М, тут, он уверен, угадал, Юрий Иванович набрал первые цифры Лениного домашнего телефона. Номер Лениной квартиры.

Перед лицом у него появилась рука с его собственным удостоверением. Он покорно вынул удостоверение из руки, побрел через вокзальное скопище.

Не было сил сидеть в ресторане. Он купил булочку, съел ее в номере под воду из крана. Помаялся, вроде задремал. Очнулся, сел в кровати, опустив ноги на прохладный линолеум. Знал он теперь цифры. Оделся, спустился в вестибюль. Дежурная насилу выпустила его из гостиницы, шел третий час ночи.

Он прошел в угол зала, заставленного автоматическими камерами. Подергал ручку, набрал МО34. 34-й московский.

Щелкнул замок, дверь отошла. В железное нутро камеры был втиснут заношенный рюкзачище. Не втиснут, а вбит, понял Юрий Иванович, выдергивая рюкзак обеими руками. Выдернутый рюкзак свалился на ноги Юрию Ивановичу. Дерматином, гвоздями, черт знает чем был набит проклятый рюкзачище. Юрий Иванович сунул в камеру листок с номером гостиничного телефона, набрал шифр, захлопнул дверцу. После чего обнаружил возле себя знакомого милиционера. Объявился он неслышно, зал был пустехонек.

Милиционер шел следом. В зале ожидания он легонько потянул Юрия Ивановича за локоть. Тот подчинился, повернул. Он смотрел под ноги, рюкзак гнул к полу. В середине зала милиционер вновь коснулся его локтя. Юрий Иванович не остановился. Надо было дотянуть до отделения милиции, в другой раз ему не поднять рюкзак. Рюкзак как взлетел, Юрий Иванович, устояв, повернулся, увидел милиционера с рюкзаком, а рядом — на скамейке — спящего Леню. Просвечивала лысинка в кудрях.

— Предлагали мне тут сексуальное убежище, — говорил Леня, — но ты меня знаешь, я не путаю дела с бабьем.

Они пробились в гостиницу, вымылись, благодушествовали. Были рады месту, как говорили старушки в их городке. Юрий Иванович счастливо глядел на полуголого Леню, сыпавшего чайную заварку в стакан с кипятком. Не ночевать Лене на вокзале, не умываться в зловонном туалете.

Утром Юрий Иванович потихоньку взял у Лени паспорт. Удалось купить два билета на завтрашний рейс. Вечером выложил перед Леней билеты и паспорта. Завтра улетаем в Москву. Леня уложил паспорта в карман, свернул аккуратно билеты со словами: «Сдадим, шестьдесят рублей для нас хорошие деньги». Убрать билеты он не успел, Юрий Иванович бросился, ловил вскинутую руку. Был схвачен и втиснут во встроенный шкаф. Толкал дверь коленями и руками, ругался.

— Нам сдохнуть, но заработать две тысячи, — вещал Леня, удерживая плечом дверь. — И друза будет наша.

В рудничном поселке километрах в ста от Свердловска Леня сговорился о покупке камня, который он считал изумрудом. В Москве он собирался камень продать за большие деньги и на эти деньги перестроить жизнь — свою, Юрия Ивановича, Эрнста, Гришину. Говорил об Алма-Ате. Предгорья там назывались прилавками. Идею алма-атинского рая он холил со смерти мариниста.

Утром из двух вокзальных автоматических камер хранения они взяли Ленины рюкзаки. Стали обходить дома. Поднимались на этажи, звонили, им открывали тотчас, будто стояли под дверью. Или разговаривали с ними через цепочку. Бывало, не отвечали на Ленино: «Двери обивать будем?»

Часа через полтора хождений носатенькая женщина в халатике, кротко улыбнувшись, согласилась обить дверь. Выбрала черную клеенку, шнур, гвоздики с квадратными шляпками. Тихо сидела в комнате. «Такие ангелы самые стервы, — шептал Леня. — Заставит переделать, клянусь». Однако носатенькая с той же кротостью одобрила работу.

Переделывать их заставил второй заказчик, машинист электровоза, расположить гвоздики он потребовал по периметру, а не розочками, как они расстарались. В гостиницу вернулись в одиннадцатом часу, у коридорной купили вафли, чайную заварку. Самовар еще не остыл.

— Мне ведь еще очерк о Федоре Григорьевиче доводить, Леня. Спасать надо старика, — сказал Юрий Иванович. — Очерк в десятый номер идет, трудный номер. В октябре нас слушают. За пять лет.

— Пятилетний юбилей со дня нападения турок на водокачку. Станешь вымучивать очерк с упорством господина Н. Был такой: рогами упирался, а билет на пароход достал. «Титаник» пароход назывался. Пусть пасутся — и главный, и твоя семья. Не ихний ты человек. Поживем на Селезневке, а там в Алма-Ату.

— Дочь-то моя. Сын мой. И жену жалко. Печень больная, ведь дети даром не даются. Поставишь пластинку, запоют «не отверзи меня во время старости»… А она тут же, вытирает пыль с полок. Видишь по ее глазам: и себя жалеет, и меня, и старости боится больше смерти.

— Тебя жалеет? Могучий потребительский талант — вот что у нее есть, остальное ты придумал.

— Московская девочка из подвала в центре: литерные дома, улица Горького, стиляги, престижные тряпки… В магазинах буженина, сыры, севрюга горячего копчения. Ей все недоступно, а другие получают. Всю жизнь, бедная, с чувством, что недодали.

— Цветной телевизор ей недодали? Додадут телевизор, окажется, что недодали французский кафель с цветочками. Дадут кафель — недодали мужа. Принцип один: хочу того, что не всем доступно. Помню, в зоопарке твой парень ревет: хочу к обезьянам, а она волочет его к пони. Там очередь, а стало быть, не всем доступно, а стало быть, надо получить. В конце концов втыкает ребенка в тележку.

— Жалеть ее надо, — сказал Юрий Иванович. — Планетарные силы ее гнули — война… И сейчас ей не слаще… болезни пошли, и хозяйка она, мать, и весь-то день в своем Минхимпроме… планерки, справки, сопроводиловки, докладные, памятки, протоколы, заключения… Целую отрасль ведет. Семнадцать человек в комнате.

— Отрасль! Самое женское дело управлять отраслью: что непонятно, того нету. Ты, пупсик, социально вреден. Жена командует тобой, утверждается на тебе и с тем большей уверенностью пишет свои рекомендации, где одну сторону убежденно исключает за счет другой. Утром дома тебя согнули, днем в конторе легко делаешься жертвой своего главного. Не можешь ему противостоять. Он опять, да в который раз, утверждается в истинности, в пользе своих мыслей. В них все смешалось, набрано с бору по сосенке, и больше всего там бесполезных абстракций и страха за свое место. В конце концов он на совещании несет такое вот: надо исходить не из того, что имеется, а из того, что есть. Я слышал, стоял у вас зимой в предбаннике, где секретарша сидит, тебя вылавливал.

— Их надо любить, — сказал Юрий Иванович. Он вспомнил слова сына «Каждый думает только о себе» и заговорил сейчас о категоричности, что ведет к внутренней грубости, а грубость — к готовности к насилию. — Слабый он, мой сын, — продолжал Юрий Иванович. — Отступиться от него — это значит принять вещи, которые я не принимаю, то есть признать бессилие своей жизни.

— Ты слабый, а не он.

— Он готов принять любой авторитет, ведь с верой в авторитеты легче жить.

— Пусть! Пусть принимает. Вперед, а там разберется. Что ты знаешь о его времени?

— Но как же оставить его на чуждый мне авторитет? Мы ведь отвечаем за идущих за нами. Что значит подчиниться авторитету? Отказаться от своей неповторимости. У каждого свой опыт, свой узор на губах, на пальцах, свой запах. Мой сын будет зависимый, Леня.

— Кончай меня убеждать. Я для семьи безнадежен. Я кот Васька, знаешь нашего бродягу? Запирают, он уходит через балкон, натащит репьев, блох… на боках ошметки, за ушами коросты. Или кастрировать, или занести, другого способа покончить с ним нету. — Леня со смехом подхватил Юрия Ивановича, тот очутился на широченной спине друга. — Я не безнадежен для дружбы. Она не требует результата, так наш Эрнст говорит?.. Не требует подарков, обязательств, детей, холодильников.

— Отдай мой билет, Леня.

— Щука слабеет с каждым безрезультатным броском: сжигает много топлива, а восполнить нечем. После пятого, шестого ли броска она обречена. С каждым годом ты слабее и все зависимее от семьи.

— Отдай билет, Леня. Очерк о Федоре Григорьевиче — мой долг.

— Билет я сдал и получил полную стоимость. Спи, не думай о номере, о главном. Все позади, проехало. Красиво жить не запретишь, а плохо не заставишь.

На четвертый день их жизни в Свердловске — тогда они в районе, называемом Уктус, оббили дверь и закончили работу, Юрий Иванович попросил хозяина расплатиться, и тот выдал двадцатипятирублевую хрустящую бумажку. Дело было во дворе, возле помойного ящика, куда они выбросили обрезки и сор. Леня наверху в квартире собирал инструмент. У Юрия Ивановича оставалось около девяти рублей сдачи, выданной ему в хозфинсекторе обкома комсомола при покупке билета, — итого в сумме было достаточно на билет до Москвы.

В аэропорту Юрий Иванович купил билет на дальнее число, на какое дали. В ожидании регистрации на московский рейс позвонил в гостиницу. Леня сидел в номере.

Автобусы шли от вокзала с интервалами в полчаса. Леня скоро был в Кольцове и разыскал Юрия Ивановича на уставленной столиками площадке. Поставил на третий стул привезенный им портфель Юрия Ивановича, взял кружку с пивом. Сказал, что, когда запихивал рюкзак с ватой и клеенкой в камеру хранения, подходил милиционер и спрашивал об эксперименте, при этом Леня едва отмотался.

— Документов у меня мало, а крепко примелькался на вокзале. — Леня был удручен.

Юрий Иванович оправдывался:

— Как бы иначе найти тебя в Свердловске?

Передвигалась тень от стеклянной коробки аэродрома, вновь друзья оказывались на солнцепеке и вновь следом за соседями с грохотом волокли по площадке металлический столик с кружками.

Подсевший к ним человек с чемоданом отхлебнул из своей кружки в предвкушении разговора и произнес:

— У них запланированный процент катастроф. Но уральскому экипажу доверяю. Уральцы люди обстоятельные, все у них по уму.

— Уральский экипаж? — грубо спросил Леня. — Летчик уроженец Нукуса, окончил училище в Актюбинске. Штурман из Чернигова. А бортмеханик тувинец.

— Из Чернигова? — человек глядел враждебно.

— Ну, осетин, если хотите.

Человек со своим чемоданом и кружкой перебрался за другой столик, на солнцепек.

— Не любит, — сказал Леня. — Не можем без иллюзий о надежном экипаже. О стакане воды. Помирать станешь — подаст семья.

Объявили регистрацию на московский рейс, друзья заняли место у стойки в кучке, оттесненной очередью на регистрацию; каждый в кучке имел повод требовать единственное незанятое при регистрации место. Двое были с заверенными телеграммами о смерти. Не выгорело и на второй рейс, проходящий. Удалось улететь только в ночь, с красноярским — у Юрия Ивановича, оглохшего, с горячечной головой от курения, пива, голосов, было чувство успеха: он пробился сквозь людские скопления, прорвался.

Взлетели, и провалился в забытье. Он слышал голос главного: «Давай». Это «Давай» не означало «До завтра», ведь прощались перед отпуском, и не означало «Поезжай и пиши», оно поощряло, в нем была солидарность людей одной судьбы, оно звало, обещало, что они пробьются, прорвутся, докажут. «Давай!..» Неслась, обдавая ветром, лавина машин — в нее по-щучьи метнулась редакторская «Волга». Толпа обтекала колонны станции «Новослободская». Юрия Ивановича несло, он всплывал, вновь погружался, он был уже в Алма-Ате, октябрь, милая пора! Город под крышей листвы. Световые потоки фонарей, окон, вывесок смешиваются под многослойной крышей, эта смесь впитывает запахи влажных зарослей душистого табака, наполняет улицы веселящим голову туманом. Толпа белозубая, с обнаженными руками и шеями. Смех невидимой под деревом девушки. Давай!

Глава седьмая

1

Телефон весело звякнул, Юрий Иванович потянулся к трубке, и тогда телефон продолжил мелким, с глумцой голоском. Звонила, знал Юрий Иванович, жена Лени Муругова. Острый носик красен от слез, поднятые пальцем очки, душистый комочек быстрыми касаниями промокает глаза. Она плакала в бессилии, она была загнанная женщина, с девяти и до шести в институте, начальник сектора держит в военном режиме, в магазин не выскочишь, осенью пересдавать английский и французский: раз в четыре года подтверждаются десятипроцентные надбавки за языки. Чтобы продержаться год, надо сейчас в отпуск, и путевку добыла. Но Леня повязал своим бегством: дочку взяли из пионерлагеря — плачет там, не прижилась, а их с бабушкой не оставишь, бабулька, то есть Ленина теща, сердечница, лет двадцать не выходит из квартиры, ни в магазин, ни вынести мусорное ведро; ночью в квартире должен быть взрослый, сделать укол, вызвать «скорую помощь».

Востроносенькая затихла. Носик уперся в трубку, комочек платка наготове. В трубке протяжное дыхание. Юрий Иванович предложил немедленно выкупать путевку. Востроносенькая отговаривалась сложностями по работе, тем самым говоря, что на отпуск решиться не может, нет уверенности в скором Ленином возвращении.

Пришлось звонить домой, излагать жене обстоятельства. Заночевал у Муруговых. Пошептались на балконе, Юрий Иванович убеждал брать путевку, до отъезда две недели. Если даже Леню они не найдут, со старушкой и девочкой останется он, Юрий Иванович, еще в армии научился делать уколы. Или же Эрнст будет ночевать здесь, несложно делать покупки для него, человека с машиной, и мясо для котлет он сможет провернуть.

Востроносенькая поддавалась, она соглашалась оставить мать на Юрия Ивановича или на Эрнста. И тут же пугалась: а как не услышат? — приступы у старушки случались ночью, не успеют сделать укол, не вызовут «скорую помощь», и явится она, досказывал он про себя, из Мацесты к гробу; вновь он терпеливо что-то говорил, не слова были важны, а интонация, ведь он соблазнял умученную праведницу мыслью об отдыхе от всего того, что называлось ее жизнью.

По пути в кухонку, там поставили раскладушку, Юрий Иванович зашел взглянуть на девочку. Сел на коврик у кровати, слушал ее дыхание. Девочка поглупела в последние дни, жаловался учитель английского, ходивший к ней два раза в неделю. Гормональные толчки: ей пошел двенадцатый год. В комнатке приглушенный шторой свет уличного фонаря. Не видна на виске жилка-веточка. Снотворное туманило голову. Где-то в двух-трех десятках километров отсюда, будто на другом континенте, перед неоновыми окнами магазина — или гостиницы? — крутится его дочь в компании ребят и девиц. Они рассыпаются — так брызгами рассыпаются жуки-вертячки, когда нагибаешься над водой. Вновь сбегаются, кружатся, возбуждаемые излучением глубин здания. Юрий Иванович разведенными руками, спиной загораживал стеклянные глубины. Лица роились — он узнал дочь, ее подружек, сына.

Очнулся, горел в углу ночник, востроносенькая, придерживая его за плечи, приговаривала что-то ласковое, из кровати с испугом глядела девочка.

Проводили с Эрнстом востроносенькую. В купе раскупорили бутылку шампанского, поддразнивали картинами рискованной курортной жизни, на случай умыкания востроносенькой вручили бумажный комочек. Пятидесятирублевая бумажка закатана в типографский бланк с текстом, подписанным «Жилина-Костылина». Над картинами кавказской жизни промчал образ Лени. То есть назван он не был, Юрий Иванович вкрутил кавказскую пословицу: «Настоящий мужчина в доме гость», — а Эрнст пришел в восхищение от мудрости горцев. Захмелевшая востроносенькая подергивала плечиками, закидывала ногу за ногу, разглаживала подол платьица, смеялась, показывая белые плотные зубки. Она говорила обо всем сразу, сыпала наказы о коробках с крупами в куханном шкафу, перескакивала на перестановки в ее секторе нефтегаздырпыра. Разбрасываемые слова собирались вокруг ее быстрого «отпуск», бессознательно оно соединяло ее с давним днем, когда она, в маечке, в белой юбочке, влюбленная во всех мужчин сразу, шла по сочинскому пляжу. Пролетевший образ Лени растворился в далях черноморского побережья.

До обеда Юрий Иванович правил гранки очерка о старом докторе Гукове, вставлял в текст эпизоды из пьесы о нем. Во второй половине дня готовил обед на завтра, ходил в ближний универсам. Приезжала его дочь, он посылал девочек гулять. Доделывал свое поспешно, все прочее при появлении дочери гасло, так в праздник бессмыслен быт. Выскакивал во двор, маячил глядевшей с балкона старушке. Она помахивала в ответ слабой рукой. Считалось — днем приступов не бывает.

Обходил по краю заросшее пространство, здесь слились дворы, школьный участок, территория жэка. Юрий Иванович высматривал девочек, скорее, угадывал их движение среди елочек, кустов, остатков цементных оградок в бурьяне, березовых рядков. Стоял, притаившись. Проходили девочки, впереди его дочь, прямая, с затянутой в брючки попкой. Помедлив возле кустика пижмы, она касалась ладонью цветка. Поотстав, шла младшая, косички над Лениными хрящеватыми ушами. Букетик клевера для бабушки. В ее ненавязчивости были одиночество комнатного ребенка и готовность к преданности. Истовая готовность, обрекающая завтра на плен мужа, подругу. С кровью от матери, от бабушки перенятая готовность служить мужчине — непонятному, мучителю, не экзаменовать его понятий о жизни. Готовность, стискивающая Ленину жизнь.

Если у востроносенькой эта готовность принимала религиозную окраску по причине бедности жизненных впечатлений, то у старушки сознание женской роли в семье было облечено в форму служения кормильцу. Старушка жила формой, несла с превосходством эту немецкую черту, хотя крови той была восьмая часть. Ее любимые слова были «пристойно» и «опрятно», самое бранное «хабалка», она же никогда даже интонацией не осудила Леню с его «ништяк», «иди пасись», «залепуха». Терпела его выпивки, исчезновения, бегства в нору, откопанную им в зюзинском овраге, где он заводил огород.

«Живи, старушка, все без тебя тут завалится, беда!» — думал Юрий Иванович, вернувшись в квартирку. Старушка обзванивала аптеки, искала лекарство для бывшей сослуживицы по банку. Благотворительная деятельность старушки за четверть века ее вынужденного затворничества приобрела индустриальный масштаб. С помощью мохнатых от закладок книг по домоводству, садоводству, телефонного справочника, энциклопедий, карт Москвы и республик она давала советы, звонила в жэки, в райисполкомы, бывало, и в Моссовет, прибегая порой к безобидным уловкам: объявляла себя пенсионеркой республиканского значения, грозила прибыть самолично в редакцию, в химчистку, пыталась стать чем-то вроде брачного бюро.

Позвонила жена, попросила сегодня прислать дочь пораньше — собирает ее в лагерь. Отыскивая девочек, он увидел возле дочери парня в белой майке с красным пятном на груди. Девочка-цветок, так называл он дочь Лени, качалась на качелях, глядя перед собой. Парень поднялся при появлении Юрия Ивановича. Шагал он вроде лениво, между тем сразу исчез — так он был длинноног. Часа через полтора, провожая дочь, Юрий Иванович увидел парня на остановке, случайно глянув: выделялась майка с красной надписью. Узнал его: сын Гриши Зотова. Поразился красоте, рослости, давно не видел его, с ноябрьских, ездили тогда семьей к Грише.

Подошел автобус; прижав голову дочери к своему лицу, он сквозь запахи нагретого железа, пыли слышал запах волос его покойной мамы, запах жены, дома. С нежностью подумал о Гришином сыне, и ему дома, в комнатке, омываемой светом пробегающих под окнами машин, снится запах ее милой головки.

Поехал в город тем же рейсом, может быть, тем же автобусом, думал с улыбкой, каким уехали его дочь и Гришин сын.

Юрий Иванович любил такие наезды в редакцию; вроде бы не обязан заниматься в отделе, отписываешься, заскочил на час, а походя прочтешь верстку и сократишь повисший в макете хвост, сделаешь что-нибудь такое, на что в загруженный день не хватает духу, например, объяснишься по телефону с автором, чей материал у тебя валяется полгода и устарел, и при том наврешь так вдохновенно, что и автора утешишь, и он тебя пожалеет.

Главный прошел по коридору с портфелем, остановился было: «Как очерк?..» Но проскочил мимо его шофер, вертя на пальце ключи, и главный бросился клифту, крикнув: «Давай, Юра!..»

Измаранный и переклеенный очерк о Федоре Григорьевиче Юрий Иванович положил в машбюро в папку «на машинку», вместе с распиской на шоколад. Вернулся к себе, сидел, навалившись на стену, без сил, без единой мысли в голове. Пуста нагретая, как оранжерея, пластина здания. Стена подрагивала: внизу, в цехах, подключенные к отсосам, к вытяжным шкафам вентиляторы гнали воздух с пылью, с летучими составными красок, с мелкой дисперсной взвесью окиси свинца. На итальянской машине «Маринони» в свисте, со скоростью тысячи оттисков в минуту, мчала под барабан тугая, взблескивающая бумажная лента, коснись — отхватит руку.

И печально, и сладко идти одному по улочке-преддверию, пуста была она, вечером становилась будто русло обмелевшей речки. Утром по пути на работу Юрий Иванович не видит улицы, его несет, гонит, он безотчетно ловит в ее глубине вспышки стеклянных издательских дверей, а улица как стерта светом. Сейчас, в ранних сумерках, обнажилось в улице множество выступающих частей, отяжелевших, подпруженных тенями; они, должно быть, по законам ассоциативности, были связаны с пережитым Юрием Ивановичем, как бы вобрали в себя им нажитое, каждая частица улицы — свое. Происходило что-то сходное с процессом образования конкреций на океанском дне в результате вымирания морских организмов. Канализационный люк был связан с памятью о свободе детства и одновременно действовал на него смиряюще, очевидно, вид чугунной печати на тротуаре был связан с мыслью о закованности жизни взрослого человека. Щель между домами с втиснутой в нее водосточной трубой была полна сырым дремотным воздухом, в нем роилось относящееся к ветшающей «Весте», к прошлым и будущим походам, и отсюда к Грише, к Лене, к Васе, к Эрнсту. Выступающая над крышами пятиэтажки кирпичная плоскость брандмауэра обвешана мыслями о доме, чувствованиями, памятью о болезнях детей, о своем родительском бессилии и минутных отреченьях, когда он видел в детях враждебные ему черты матери.

2

В Москве Антонина Сергеевна остановилась у Веры Петровны. Улещенная, закормленная, с подаренной брошью на платье, она была помещена в угловую комнату, чуть тесноватую от снесенной сюда мебели, — в прочих комнатах заканчивался ремонт. Свое давнее предложение остановиться у нее Вера Петровна подтвердила в телефонном разговоре. Антонина Сергеевна приехала по служебным делам, предстояло оформить дар Веры Петровны Уваровску: сорок шесть полотен мариниста, а вторым делом — обойти столичные инстанции с ходатайством Уваровского райисполкома о присвоении районной библиотеке имени своего знаменитого земляка-художника.

На второй день своей московской жизни она отправилась искать Колю.

Тихой улочкой она прошла к двухэтажному дому, поднялась по лестнице, старой, с просевшими каменными ступеньками. Дверь квартиры на втором этаже полуоткрыта. Выставив руки, она прошла темный коридор, свернула к кухне. Мутные окна, протертый линолеум, темные веревки под потолком. Толкнула дверь прикухонной комнатушки, вошла. Присела на край тахты, застеленной старым пледом, купленным ею для Коли лет двенадцать назад. Убогая комнатка, последняя в цепи Колиных обменов, где первой стояла однокомнатная квартира на Соколе, всегда солнечная, полная воздуха, с деревьями под окнами.

Надо бы полы помыть в комнатушке, но где воды взять? Отключена вода, ведь дом под снос, все отключено. Поискала веник, вытащила сумку с надписью «Спорт» и аэрофлотским картонным жетоном на нитке. Вон это кто живет у Коли — Полковников. То-то он выспрашивал Колин адрес.

Дальше пошло складно: легко добралась до белого, сквозного редакционного здания, Юрий Иванович сам объявился, не пришлось искать, он шел на нее по коридору своей взлетающей походкой, она с детства помнила его походку с носка на носок, так, что взлетали и опадали его бриджи — так в начале пятидесятых годов называли сатиновые штаны с широченными штанинами, стянутыми у щиколотки резинками.

Коля здоров, сказал Юрий Иванович. Отлучился. Скоро позвонит. Она улыбнулась грустно, понимая, куда отлучился Коля, благодарная Юрию Ивановичу за то, что Коля при нем, и одновременно желая и не смея просить в словах терпеть Колю, не сгонять с этажей этого белого, сквозного, будто теплоход, здания, ведь «согнать» означало для Коли очутиться в брошенном доме, затем на уваровском кладбище, под вековыми соснами, на горе, нагруженной гробами.

Коля позвонил, называл ее «сестренка». Уговорились встретиться на Арбатской площади.

Она поехала на метро. На Арбатской площади ее встречал Коля. Он показался ей великолепным, в своем свободном песочном костюме. Коля был подстрижен, свеже пах одеколоном, лишь слегка, когда он говорил, аромат одеколона перешибал запах винца.

Толпа праздничная, летняя, рябила нарядами, блестела глазами. Коля подхватил под локоть, повел, она легонько тянула его за собой, проскальзывая между встречными людскими потоками. Слышала его натужное дыхание, шарканье подошв. На стрелке желтое здание ресторана «Прага», там на веранде они летом пятьдесят восьмого сидели с Колей. Только помнила, что сидели, а как было: ветрено, солнечно? Что ели-пили? Какими они были тогда? Отлетело сновидением.

Он не повел ее к «Праге», потом, позже, сказал, пойдут туда. Повернули к подземному переходу, вышли к Дому журналиста.

В дверях их было задержали, как из полумрака, сбоку откуда-то, раздалось басистое: «Они ко мне». Очутились за оградкой на мягких диванчиках, лицом к стойке. Там железный ящик кофеварки истекал паром, шумела кофемолка. Глаза привыкли к полумраку, Антонина Сергеевна рассмотрела писателя, у которого Коля работал секретарем, немолодого молчаливого человека, рассмотрела Рудольфа Михайловича Лапатухина, басовитого крепыша с казацкими усами. Не обидно принимать Коле от него покровительство, решила она, одобрив Лапатухина, он помогает Коле по просьбе Юрия Ивановича.

Пришел Леня Муругов, шумно с каждым здоровался, Антонину Сергеевну расцеловал. Плюхнул на стол измятый портфель, достал оттуда ком. Развернул тряпицу, показывал купленный на Урале камень. В серой ноздреватой породе толщиной в палец кристалл, снизу прозрачнее, цвета бутылочного стекла, а сверху мутный. Леня уверял, будто свою покупку он перепродаст не менее чем за восемь тысяч. Отдал он за камень тысячу двести пятьдесят. Все понимали: Леню надули, да он и сам знает, что надули.

Человек с соседнего стола кивал Антонине Сергеевне. Настолько все здешнее — с Колей в его шикарном песочном костюме, полумраком, запахами, лицами — было отдалено от ее уваровской жизни, что она не сразу узнала Полковникова. Он также здесь был другой. Моложе, парнишкой, казался в полумраке, ладненький, загорелый, в расстегнутой до пупа рубашонке и выгоревших джинсах. Лапатухин знал приятеля Полковникова, называл «стариком», спрашивал о делах, а писатель попросил у соседей пару сигарет. В конце концов Полковников и его товарищи подсели к ним со своими чашечками и рюмками. Выпили за Лапатухина — как шепотком сообщили Антонине Сергеевне, днями Всесоюзное радио объявило о получении Лапатухиным премии ЮНЕСКО имени Миклухо-Маклая за русско-папуасский словарь. Лапатухин в качестве уполномоченного Морфлота пробыл в Папуа девять месяцев, поездку устроил его тесть адмирал.

— Как будет по-папуасски топор? — спросила Антонина Сергеевна.

— Топор и будет, — Лапатухин хохотнул. — Названия орудий, одежды кое-какой, предметов пришло к ним с Маклаем. Примерно пятая часть русских слов.

— Двадцать пять тысяч долларов, это ведь какие деньги, — изумилась Антонина Сергеевна. — Полсвета объездите.

Лапатухин в ответ раскрыл рот в протяжном «Ва-а» — и закончил свирепым: «Ап!»

Антонина Сергеевна отшатнулась. Посмеялись. Полковников по-свойски, чуть покровительственно пояснил ей:

— Всесоюзное агентство по авторским правам. — И кивнул на своего товарища: — Работает там, в ВААПе.

Товарищ, тихий, улыбчивый, покивал:

— Что и говорить, ВААП берет большие налоги.

— Берите вы эти доллары! Покатаемся по свету и без них, — сказал благодушно Лапатухин и вернулся, как он выразился, к «графическому образу» журнала «Дельфин».

— …Или взять за основу оформления стиль некой отстраненности… Так нарисуют, будто дело происходит на другой планете.

— Под Рокуэлла Кента или под Рериха? — сказал Полковников.

— Хм… может быть, — согласился Лапатухин, — или под Сальвадора Дали.

Они сидели, сдвинувшись головами, в душистом облачке, где смешались запахи коньяка, табачного дыма, кофе, разломленных апельсинов. Разговор шел о журнале общества Освода «Дельфин». Первый номер выйдет в январе. Номинально главным редактором будет старичок адмирал, боевой друг лапатухинского тестя. Рудоля на положении зама главного, тянет все сам. Писал записку в верха о журнале, цифры собирал: в стране в год тонет черт-те сколько, куда годится такое?.. Отставные адмиралы лишь подписывают составленные им письма. Сейчас бумагу выбивают, ездят с адмиралом по министерствам, в Совмин. Одно утешение: старикам адмиралам не отказывают, стоят они на своем, как в бою. Журналу утвердили двенадцать собственных корреспондентов в крупнейших портах мира.

Они перебрались в ресторан. Сафари, вот как называется Колин костюм, вспомнила Антонина Сергеевна. Ей было весело. Писатель, отведя от рта сигарету и выпустив дым, глядел, как дым уходит в раструб светильника.

— Марсель и Сидней у меня забрали, здесь я пас, — говорил Лапатухин, самим тоном намекая, что здесь не его дела, участвуют высшие сферы. — Что остается редакции? Посчитаем. Рио-де-Жанейро, Лондон, Нью-Йорк, Иокогама, Владик… Ну, это и разговору нет, отдам с ходу… Александрия, Копенгаген…

— П-пунические войны, — перебил вааповец.

— Не понимаю, докладывайте яснее, — сказал Лапатухин.

— Непременно журналу нужен исторический отдел, — продолжал вааповец. — Войны на море Карфагена и Рима. Реконструкция триремы. К чертям собачьим Сальвадора Дали. Каперский флот Ивана Грозного. История водолазного костюма.

— Старик, ловлю на слове, — сказал Лапатухин. — Отдел создаем, в завы тебя. Насчет оформления не тарахти, мы тут с тобой не сечем. Хорошей бумаги нам не дают, печататься будем в Югославии, может, даже сшивать не будем… вроде «Кобеты и жиче». Придется держать там своего техреда, мне мотаться туда. Соглашайся старик. Надоест на отделе, поедешь собкором в Марсель.

— М-марсель занят.

— К тому времени Марсель освободится, будет занят Лондон, — сказал Полковников.

Лапатухин осуждающе взглянул на Полковникова, покрутил головой: дескать, неосторожно говоришь, чего не следует.

— Мур-ра ваши Марсели, — сказал Леня. — Разве с Алма-Атой сравнишь? В октябре там теплынь, радуги в фонтанах.

Вааповец поднялся и ушел. Полковников движением головы указал ему вслед, шепнул Антонине Сергеевне:

— Начинал у меня в молодежке литрабом. Выступает по любому вопросу.

— Ты на мужа сердитый?

— Что он не отказался идти в райисполком? На него не сердит, на ребят тоже. Зачем им пораженец?.. Что я им могу сказать? Чтобы не верили рентгеновским снимкам? Но я вернусь еще, через журналистику вернусь.

Антонина Сергеевна вновь пошла звонить Вере Петровне, шел одиннадцатый час. Телефон-автомат занимал вааповец, он говорил на весь вестибюль:

— …дела сами не делаются, дарлинг! И еще две зарплаты просажу!.. Да так, везунок один!.. Ты его не знаешь.

Возвращаясь к столику, Антонина Сергеевна увидела оголенный стрижкой мальчишеский затылок Коли. Поняла, что не пойдут они в «Прагу» на веранду. Хорошо ему здесь. И завтра придут, она заплатит за стол.

Присвоить имя знаменитого земляка уваровской детской библиотеке оказалось наисложнейшим делом, следовало, так сказали Антонине Сергеевне, записаться на прием к одному из заместителей председателя Совета Министров РСФСР и положить перед ним решения райисполкома и облисполкома.

Отобранные в дар картины, этюды, подмалевки были развешены и расставлены в мастерской в том порядке, в каком, по представлению Веры Петровны, они будут размещены в уваровской картинной галерее.

В свой последний московский вечер Антонина Сергеевна навестила двор, где на газетах перебивался ночи ее отец. Старушки рядком сидели у подъезда, может быть, среди них ногаевская соседка, латышка, учившая Антонину Сергеевну печь пироги с корицей? Роман Ногаев живет в новом районе, дочь на выданье. Как не поддаваться времени?..

Возле памятника Пушкину ее ждали Ногаев, тучный, остроглазый, и Коля в своем изрядно помятом бежевом костюме. Прохаживался Лапатухин с трубкой. Отправились в ресторан ВТО. Там Лапатухин с одним целовался, другому махал. Ногаев, раздувая ноздри, заказывал еду, с удовольствием оглядывался, тоже махал. За солянкой перестал раздувать ноздри, рассказывал о делах, за тем и встретились.

— Устал я от своего «Веселого лайнера»… — Ногаев посмотрел ей в глаза. — Приморско-Ахтарск, Ейск…

— Кому же все удавалось, милый, — ответила она. — Ты не свернул, бьешься, колотишься… Цену своей стойкости один человек знает.

Напомнила, как двадцать с лишним лет назад в ресторане выговаривала Ногаеву: он помешал официанту налить водку в рюмки, — что положено это делать официанту.

— Ты меня потом дразнил «камильфо». Я ведь впервые была в ресторане.

— Тоня, я дал тебе адрес сына, — сказал тяжело Коля. — Парню пятнадцать лет, а он про меня не знает. Окажешься в Москве в другой раз… меня нет в живых… Ты повидайся с парнем.

Коля давил своим тяжелым молчанием. Ногаев, глядя на одну Антонину Сергеевну, стал вспоминать, как он репетировал «Ромео и Джульетту» в школьном спортзале.

— Эх, Тоня, прорвись мы тогда, Таганку бы опередили, — говорил Ногаев. — А может, я с досады, на излете амбиции?.. Может, дано не было?.. Спектакль возникает из сегодняшнего воздуха… Два десятка людей на сцене и тысяча в зале проживают некое событие. Подышал актер в тишине — и услышали: ангел пролетел. Спектакль возник из воздуха и растаял. Нет ничего бессмысленнее вчерашней афиши. Создать спектакль — значит иметь фасеточные глаза, а ноздри… О, ноздри режиссера! Юным голодным человеком он соскочил на полустанке, нахватал у торговок кульков: этого давайте, того сыпьте. В вагоне водил ноздрями в столбе запахов. Мелкий жареный карась в газетных лохмотьях, сквозных от жира. С молодой картошки кожура снимается — одним движением, нечто девичье в ее наготе, а дух водянистый, слабый. Все перешибает запах малосольных огурцов — молодецкий запах укропа, смородинового листа, липовой кадушки! Огурец с треском разваливается под ножом, половинки отпрыгивают в стороны!.. Через двадцать пять лет этот парень ставит любовную сцену. Пять дней, месяц мучается. Вдруг делает темноту, черное дерево, музыку Малера — безумного австрийца. Под деревом камни. Луна. Тогда из черноты рембрандтовских углов склубится что-то вдруг и спрячется туда же!.. Режиссер и сам не знает, откуда взялась сцена. Солдатки на полустанке, старушечьи лапки-царапки, девичье лицо — все бессознательно закрепилось с запахом малосольных огурцов на полустанке… Эх, ничего-то не сделано. Я вырос из обаятельного юноши — с тех пор проходят мимо меня. Ну да, теперь актеры сами ставят спектакли! Я опоздал на поезд по независящим от меня обстоятельствам. Я человек, которого подвела дорога. У меня осталось мало времени. Двигаться, двигаться!

Антонина Сергеевна глянула на часы: без четверти десять. Слушала с пятого на десятое. В начале двенадцатого уходил ее поезд. Лапатухин говорил: да, вчера мыслили смелее, продуктивнее, завтра придут мыслители масштабнее, все так. Но сегодня нам это дело выпало. Плохи мы, не страстны, не самостоятельны? Да что делать, других нет.

Ногаев Лапатухина не слушал, говорил о чутье режиссера. Он в эпоху всеобщего мельтешения ставит нечто величаво-спокойное, хрестоматийное, и не под сводами с люнетами, а перед универсамом. Даже внутри этого храма, между прилавками-холодильниками!

На улице она попыталась отправить Колю с Лапатухиным. В своей комнате он не жил, в редакции у Юрия Ивановича не бывает. Случилось ему видеть из редакционного окна подъезжающую к подъезду милицейскую машину с номером его отделения на борту. Приезжали за ним, считает Коля.

Лапатухин, воздушным движением расправив шейный платок, отправился вниз по Горького, с важностью неся душистую голову. Он отказался взять Колю к себе на ночь.

Поспешно, на перроне, они заканчивали разговор с Ногаевым о будущем ансамбля миниатюр. Он передал ей рукописную программу-заявку на имя начальника областного управления культуры, теперь говорил о стилизации рисунка номера под лубок, под гравюру, под персидскую миниатюру.

Поезд тронулся. Антонина Сергеевна стояла на подножке, говорила Ногаеву:

— Ты приедешь, покажешься со своим «Лайнером», тогда будут решать в областном управлении. Так сказали.

Коля первым отстал. Высокий человек в светлом костюме. Небольшая мальчишеская голова. Он доедет до станции метро «Водный стадион». Одинокий, пойдет тропинкой в темноте.

Под утро волна от проходящего судна толкнет «Весту» о мостки. Коля поднимет голову над изголовьем спального мешка. Город, как материк, наплывает в предрассветном сумраке.

3

За годы реконструкции завода у Гриши в его чувстве руководителя появился оттенок чувства главы семьи, расселившейся в большом доме. Постоянная забота примирять, улещать, обещать, растолковывать. Все нажились в тесноте, теперь, расселившись вольготнее, хотят большего, известное дело, сосед всегда живет лучше, и всяк норовит хоть полсотни метров ухватить в заначку.

Выкроив новое помещение для отдела надежности на стыке двух цехов, Гриша мысленно про себя считал доводы в пользу развертывания отдела. Немногим их отдел больше деповских групп надежности — там группы из двух человек. Стало быть, набирай сотрудников, выдергивай лучших из цехов, из других отделов, еще не пойдут, убеждать надо. Ставки в отделе надежности небольшие. Дальше поехали. Не может отдел без вооруженности, это надо видеть третьим глазом, чтобы определить слабое место при внешнем осмотре. Бывает, такое может старичина, помнящий купленные у англичан в тридцатых годах мотор-вагоны «Метро-Виккерс».

Не станет Гриша приводить эти доводы начальникам цехов, у которых он отнял помещения для отдела надежности, а завтра возьмет работников. Себя Гриша поощрял, дело это работное, как сказал бы его дед: укоренить новый отдел, встроить, связать с десятками заводских подразделений взаимозависимыми связями. Как связать по жизни, Гриша не знал. Прав у отдела надежности нет, его сводные таблицы не всегда успевает просмотреть главный инженер, которому отдел подчинен. Инструкция главного управления «О совершенствовании планирования работы и отчетности групп надежности» — вроде учебника, по ней жить не научишься. А отдел, отдел надежности, становится жизненно важен. Выжить означало не примириться с сегодняшней ситуацией, вредной для завода, когда завод, потому что он делал честно свою работу, вынуждали принимать в очередной, средний ремонт локомотивы, прошедшие перед тем капитальный ремонт на других дорогах. Мало того, что дорога сорвет деньги за капитальный ремонт своего локомотива, депо перед отправкой на ремонт на московский завод подменит на локомотиве колеса и двигатели, поставит бросовое, рассуждая, что Москва живет богаче. Приходится за полцены делать полноценный ремонт. Тут заводу не помогут ни жалобы, ни маневры — есть график ремонта, локомотивы ждут на дорогах. Один путь — вперед, делать работу отлично, то есть стать самыми сильными — и тогда вновь выдвигать свои условия. Считаются единственно с силой.

В отдел надо набирать сотрудников, еще не пойдут, ставки в отделе надежности небольшие, об отделе давняя слава, что там покойник в шкафу. Леня с поезда сошел, кто еще надежнее друга? Надо делать самому. Отпущенных на день сил доставало, чтобы соединить и направить три тысячи людей. Завод напрягался, как роженица, выталкивая свои ежедневные локомотивы и мотор-вагоны.

— В отдел надежности тебе бы… молодого, — сказала жена за ужином.

Он поднял голову, ласково и утешающе глядя жене в лицо. Взгляд жены скользнул в сторону, она была от природы робка и безгласна. Знал Гриша это выражение ее лица и ускользающий взгляд, где опаска смешивалась с мыслью о безнадежности всяких попыток открыть мужу правду о его друзьях. В бегстве Лени она видела предательство, сейчас во взгляде жены проступила решимость заговорить о друзьях мужа. Гриша предупредил ее, сказав:

— Справимся, куда деваться.

— Ты-то надежный… — Она не решилась досказать: не сравнить тебя с друзьями. Не то чтобы она считала их плохими людьми или архаровцами какими — нет же, ни один из них не был надежен: общий порок его друзей. Их беззаботность вынуждала Гришу, считала жена, брать на себя заботы товарищества и заботиться о каждом в отдельности — это Гришу-то с его двенадцатичасовым рабочим днем, слабым сердцем и нездоровыми почками. Он все повезет, выдюжит, он надежный друг, надежный муж, был надежный жених, она вернулась от Коли с брюхом, зная, что примет, и знала, истекая кровью после родов, что он выходит ребенка и вырастит.

Не видела она, что друзья не отнимают сил, что их дружба опора и приют.

Сашу направили от цеха в бригаду, сформированную для оснащения лаборатории качества и надежности. В пятницу при обходе Гриша, осматривая опоры для кран-балки, увидел из-за голов свиты Сашу, улыбнулся ему:

— Делай как для себя.

Недели через две долговязый парень в необъятной спецовке сказал Саше:

— Для себя делаешь?

— Куда мне, я у себя в аппаратном-то карьеры не сделал… не удостоен еще права личного клейма на продукции.

— Вы инженер, друг Григория Иваныча…

— Инженер, а ничего здесь не смыслю.

Парень показал, вытянув худую руку:

— Каркас обошьют листовой сталью… Будет стенд источника тока высокого напряжения. Панели из гетинакса повесят. Вон привезли высоковольтный пробивной трансформатор. В угловом помещении поставят компрессор. С вами не говорили о новой программе лаборатории?.. Не станут же здесь дублировать цеховые и стендовые испытания. А, чтобы ни делалось, все интереснее будет прежних статистических методов, статистического контроля и статистических характеристик.

Ключицы у парня проступали под спецовкой. Худоба парня была не болезненная, а природная, порода такая поджарая. Щека с румянцем, в желобке шеи мягонькая косица.

— А, угадал, — сказал Саша. — Вы работали в отделе надежности и ушли от Муругова. В тележечный?

— Ушел от Зотова Григория Иваныча. Не добавил мне десятку — я ушел. Предложит добавить тридцать, я не вернусь. Можете ему передать. — Не простившись, парень ушагал.

4

Понедельник, однако планерка отменена: главный, его заместитель, заведующий отделом комсомольской жизни и Юрий Иванович с десяти утра в конференц-зале гостиницы «Юность» на совещании. С часу дня Юрий Иванович поминутно глядел на часы, просчитывал: добежать до станции метро «Спортивная» — минута, спуститься и дождаться поезда — три минуты, ехать до «Дзержинки» — двенадцать минут, там переход на «Кузнецкий мост» и добираться до Пушкинской площади — еще десять, да накинуть десять на дорогу до Петровки, да пять минут на получение пропуска. Выходило, срываться надо немедленно, а между тем было предложено работать без перерыва. Юрий Иванович клял себя за легкомыслие. Ну чего сел со своими, сядь он у дверей на крайнее место, да за спиной главного, сейчас бы потихоньку поднялся и выскользнул, так что только из президиума бы и видели, ведь не стал бы главный голову выворачивать на скрип двери. Следователь ждал к двум часам, причем в середине той недели Юрий Иванович, было дело, уже опоздал к следователю.

Объявили нового выступающего, из передних рядов поднялся парень с плечами борца, в туго сидевшем пиджаке. Юрий Иванович, согнувшись, глядя в пол, чтобы не встретиться глазами с главным, протиснулся между спинками кресел и коленями — зная, что завтра на планерке главный в наущение прочим потащит его по пням: дескать, ваши заявленные материалы поверхностны, авторы крутятся возле проблем, а вы упускаете случай встретиться с людьми с места, ведь в зале были заведующие отделами, секретари обкомов комсомола всех нечерноземных областей.

Добежал, вот и Петровка. Пропуска выдавали в главном здании, подъезд с правого торца, что было удачей: сбежавши с крыльца, Юрий Иванович потрусил между милицейскими гаражами и церковью, и вот оно, зданьице, где в комнате на втором этаже поджидал его следователь.

Пришлось ждать приема; появился из комнаты следователя человек в светлом костюме. Усики под мясистым носом. Пожал руку Юрию Ивановичу, сделал гримасу: вот какие, дескать, пироги. То был наставник Лени в науке обивки дверей, Рюрикович.

Юрий Иванович подробно отвечал на вопросы следователя, белесого крепыша лет тридцати; подробность ответов казалась важной: в прошлый раз, помнил Юрий Иванович, следователь спрашивал о том же. Новое в ответах должно было еще глубже раскрыть следователю бескорыстную натуру Лени — не нажиться он хотел, камни стали его доминантой. Так Леня устроен, живет одним делом, другие побоку. Увлекся игральными автоматами — стал первым специалистом по Москве, ремонтировал…

Следователь кивал, кивал, неожиданно перебил, указав на дверь:

— Вот перед вами здесь был товарищ, его знаете?

— Четвертый-пятый раз вижу. Он учил Леню обивать двери.

— Он что, вправду из князей?

— Да, были такие Верховские княжества… Дед его — профессор Московского университета.

— Пересказывал мне тут книжицу Рериха. Сейчас якобы конец эры Рыб, люди утешаются базарами, ярмарками, живут вещами, а не духовностью… Начинается эра Водолея… он вам ничего такого не излагал? Якобы если человечество не удержится добром, ему конец, выживут одни нитевидные. Если решит добро в людях, победит духовность, наступит эра космическая. Необычайно высокий духовный уровень жизни… и так далее. Что же, вернемся в сегодняшний день. Когда Муругов ездил на Памир, не помните?

— Лет семь тому… ногу в горах сломал, мумие привезли сомнительное, слабило от него, как от пургена. Теперь ваши новости, — сказал свойским тоном Юрий Иванович.

— Сначала какую вам новость — хорошую или плохую? — засмеялся следователь.

Юрий Иванович, припомнив старый анекдот про индейского вождя и истребленных бизонов — из анекдота и был вопрос про новости, — также улыбнулся и развел руками: воля ваша. Оказалось, найденные у Лени при обыске два куска породы с вкраплениями изумруда оценены экспертизой в пятьдесят рублей каждый. Куски мокли в кошачьей плошке с кислотой, Леня пытался высвободить кристаллики. Стало быть, в деле не учитываются, и Лениной жене предложено их забрать. Это хорошая новость, а плохая такова: отобранный у Лени при аресте камень при новой экспертизе признан уникальным, его оценили условно в четыреста тысяч долларов, это при том, что в верхней части кристалла трещина, в средней замутненность.

Вновь Юрий Иванович горько подивился Лениной беде: ведь были случаи пропасть проклятому камню, Леня оставлял свой черный из кожзаменителя портфель в раздевалке бани, бросал портфель под стеной и лез с пустыми кружками в набитый мужиками пивной павильон; однажды показывал камень в редакции и оставил на столе. Час они тогда просидели в буфете, двери всегда настежь, заходят позвонить, закурить, потрепаться, хоть какая бы холера утащила проклятый камень, ведь многие ныне собирают коллекции камней!..

— В метро, — горячась, безотчетно заговорил Юрий Иванович, — в метро вы наблюдали — у трех вокзалов? — врываются в вагон люди с чемоданами и втискиваются в углы, на сиденья? Такая жажда захватить место, будто жизненно важно, а ведь ехать-то одну остановку до «Курской» или до «Белорусской». Чужой город! У Лени та же реакция, мы с ним не москвичи. Вы сами здешний?

— Омич.

Юрий Иванович и следователь курили, вентилятор разгонял дым, протокол был подписан, надо было расходиться. Следователю, присмотрелся Юрий Иванович, было больше тридцати, под глазами желтоватые мешочки, видно, с почками неблагополучно. Мраморные ладони — и с желудком не лучше, стало быть.

— Леня — человек не для одного себя, — сказал Юрий Иванович. Он медлил уходить. Вдруг загорелся: вот еще не сказал о Лене — в надежде, что следователь поймет Леню, не крохобор он, не барышник. С пылом, счастливый, что догадался, рассказал: деньги Лене нужны на две кооперативные квартиры.

— А-а, так он все-таки разводится… одну квартиру ему, а вторую?..

— Да нет же, нет! Квартиры — обе! — нам. Ну, всем нам: Додику, Эрнсту, Грише, мне… Выдумал купить две квартиры в Алма-Ате, соседние, пробить дверь в стене. Вы не пишите.

— Не пишу, — следователь устало улыбнулся. — Вот еще один ваш товарищ засыпал меня информацией. — Он назвал Павлика. — Толковал про идею возвышения достоинства личности. Быть независимым — значит, жить бедно, принимать страдания на себя… Отсюда обет безбрачия, воздержание от страстей. Брак связывает. Вас называл как пример… И Муругов вас называет. Всех наделяете своей плотью, как Христос. Будут вопросы, я вас вызову…

Глава восьмая

1

Девочкой меня называли Счастливой, тетки по облигациям выигрывали, когда заманивали меня пожить, думала Антонина Сергеевна, переходя пути. Другим от меня было счастье, а я, угрюмая, подневольная, безрадостнее своих многодетных замужних теток с их чугунами, прихватками, киснущими в ополосках мочалками. С их «не упрело» и «ревело», то есть: был гудок смене на заводе, и мужик скоро придет. Морщинка-то на переносице у меня с детства. Скорее теперь, на пятом десятке, я девочка, всякая малость веселит, московские деньки перебираю будто веселые камешки. Сегодня дела переделала скорее, бегу на репетицию к Илье Гукову, как на свиданку. Что говорить, взрослому живется вольнее.

Дожди начались, думала она, спускаясь к берегу пруда, с ремонтом в Доме культуры Илья завяз, осталось начать и кончить. Репетировали в помещеньице для лаборатории, пристроенном после войны Федором Григорьевичем к двухэтажному дому, отнятому в конце нэпа у лавочника и по старинке называемому в Уваровске Каменной лавкой.

Антонина Сергеевна прошла прихожую: стертые полы, медицинские плакаты, стулья с дерматиновыми сиденьями — все-то, как в безрадостные времена, когда приводили к Федору Григорьевичу угрюмую девочку с мокрыми щеками и набухшими веками, плачущую во сне и днем, неслышно плачущую четвертую неделю. Федор Григорьевич оставлял девочку в больничке, ей выдавались шапочка и халат, полы подшивали, рукава закатывали. Девочка разносила лекарства, подтирала, мыла посуду. Жила вольно, сама себе хозяйка в кабинетике Федора Григорьевича, всякий раз садясь на диван со сладостно-боязливым чувством: кожа была холодна, и медля потом подняться, когда кожа нагревалась под ней. Кокуркин стучал в дверь, являясь с лекарством, Федор Григорьевич вовсе не входил. Позже, дома во снах, она каталась на черном кожаном диване как на черной «эмке».

Из пристройки призывная музыка: Бурцева крутила пластинки. Антонине Сергеевне приходило на ум, что девушка там дремлет, днями, опьяненная смесью галло-испанских мелодий. Осталась за стеклом двери палата с рядами пустых застеленных коек. В сумраке коридора голос стал слышнее, уже можно было разобрать, что поют по-французски. Она протянула руку, но постучаться не успела: дверь оказалась у самого лица и легко отошла от толчка. На свету Бурцева в каком-то жалком лифчике, подбоченясь, руки в бока, придерживала у пояса кусок материи, нечто в ярких шарах. Нижний шар огромной клюквой отражался в стоявшем на полу зеркале.

Миг они стояли в растерянности, затем Антонина Сергеевна потянула дверь на себя, а Бурцева метнулась в угол. Появилась красная, смущенная, говоря, что репетируют сегодня на сцене. Так же на репетициях она жалко краснела, стыдилась своей худобы, острых коленок, голосок у нее срывался.

У Ильи была нужда в ней: более тридцати ролей в пьесе, исполнителей не насчитывалось и двадцати, да и те постоянно отговаривались работой.

Нашли Илью в комнатке под лестницей. Он наткнулся в молодежном журнале на интерьер: стены обшиты сосновыми досками, кованые железяки, выжиганье по дереву. Теперь эту красоту вставлял в свой план-чертеж, картину — не знаю как это назвать — завтрашнего Дома культуры. Выполненный рукой Ильи план-чертеж напоминал плохо выкрашенный забор и изображал в развернутом виде интерьер клубного комплекса. На ярких пятнах стояло: «Чайная!», «Комната мастеров завтрашнего дня», «Комната молодой семьи», «Горница», «Библиотека». Возню Ильи с этим плохо выкрашенным забором Антонина Сергеевна назвала курением опиума.

— Афиша пришла, — сообщила Антонина Сергеевна, положила яркий листок поверх плана-чертежа. С удовольствием рассматривала афишку: «„Веселый лайнер“. Художественный руководитель Роман Ногаев».

— Халтура наверняка, — ответил Илья. — Крашеные цыгане.

— Роман-то Ногаев?.. Знаете, чей он ученик? — Она назвала имя. Назвала и фильмы — в молодости Ногаев снимался в эпизодах. — Заелись вы, Илюша. Закрываю вас грудью и опекаю. С июля ремонт, кино не крутите, в отчете написать нечего. Мне в горсовете говорили: чтобы к уборочной ДК был, как новая копейка. А у вас ансамбль принять негде.

Илья вынул из стола пачку листов, это были гранки очерка о Федоре Григорьевиче и о его внуке, бросил пачку поверх афишки.

— Для них и для вас мнение всесоюзного журнала что-нибудь значит?

Афишку он сгреб вместе с гранками в ящик стола. Антонина Сергеевна не дала закрыть ящик, выдернула афишку и положила поверх гранок:

— А о дне гастролей я извещу!

Появился Кокуркин. Куделька в ушах белая, огромные лопатки натягивали рубаху. Кокуркин попросил освободить его от репетиции, ни на миг не веря, что Илья уступит. Кокуркин перенес на внука чувство почтительного обожания, какое испытывал к Федору Григорьевичу; в глаза Илье и за глаза говорил, что тот унаследовал «сердитой» дедов характер.

Кокуркин не был отпущен. Отправились в зал.

Там в углу сцены сидела Бурцева, курила, возле нее Паня Сковородников с балалайкой, играл вальс. На лице его было то равнодушно-безразличное выражение, какое напускают на виду гармонисты. У него было в пьесе две роли: казачьего урядника и красного командира.

Окна были настежь, сквозняки надували пузырями полотнища кулис. Несмотря на сквозняк, в зале стоял кисловато-едкий дух краски, сырого теса и штукатурки.

Длинная, как вожжа, струя водостока, качнувшись, стегнула по подоконнику и вновь захлюпала в пене кадушки.

Илья ударил ногой в лист кровельного железа, прислоненный к штабелю.

— Репетируем первый эпизод. Поэма о враче Гукове, написанная его внуком.

Илья вновь ударил в железный лист и продолжал:

— …1918 год!.. Отряд Красной гвардии обороняет уездный городок. В городке эпидемия холеры.

Илья надвинул на лоб кепку, взял лопату, как берут винтовку, обошел сцену и остановился перед Кокуркиным. Тот с сожалением оторвался от электрокамина, вытянул из кармана тетрадку с ролью и проговорил текст. Илья ответил ему, при этом он отставил лопату и изнанкой кепки вытер со лба воображаемый пот. Содержание сцены было таково: красноармеец Федор Гуков хочет войти в холерный барак и пожать руки больным, после чего очистить холерными руками воблу и съесть, чтобы победить своим примером всеобщий страх перед заразой. Городок разоружен страхом, а на подходе белые, надо организовать оборону. Старик земский доктор (Кокуркин) отвечает красноармейцу, что нет таких средств, какие бы застраховали от вибриона, да и все его нынешние средства — галоши да перцовка.

Репетиция была прервана. Из-за кулис появились шефы-слесаря.

Илья спросил:

— Пустили бетономешалку?.. Нет? Да вы что? Я бегал по мастерским, добывал шестеренку… Надо пускать котельную, здание сушить. Во вторник приедут студенты из пединститута чайную расписывать. Бесплатно, между прочим.

— Этого я от них не ожидал, — сказал один из слесарей. — Наша работа закончена.

Илья показал им кукиш.

Зябнущая Антонина Сергеевна сочувствовала Кокуркину. Старик стянул со штабеля свой узелок, потихоньку пробрался к двери и сбежал бы, уйди шефы чуть позже.

Илья, ударив ногой в железный лист, хватился старика, вернул и продолжал его мучить. Узелок теперь был в руке у Ильи, в другой руке лопата, штабель сходил за холерный барак. Говоримый Кокуркиным текст был убедительнее текста Ильи. В самом деле, чего тут сделаешь, все средства против холеры — калоши и перцовка? К тому же доктор отвечал с юморком. Красноармеец Гуков, который, кстати говоря, ну никак в ее понятии не связывался с Федором Григорьевичем, учил жить. В ответ на предостережения доктора — завтра очутиться на койке с затемненным сознанием, заявлял: счастье — это борьба. Для Кокуркина, то есть, конечно, для доктора, счастье всего лишь отсутствие несчастий. Вновь он напоминал о калошах — не забудьте вернуть, молодой человек. И тут же, без перехода, говорил:

— Иззябся я, отпусти меня. Сын не станет меня дожидаться… За ним потянутся невестки с ребятами, нальют, тазов наставят.

— Подождут!

— Мне надо на первый пар, на сухой. Я теперь не могу в сыром пару, сердце жмет.

Из Дома культуры Антонина Сергеевна пошла в контору к Пал Палычу. Будет просить помочь Илье с ремонтом. Трогала в кармане свернутую афишку, улыбалась. Резиновые сапожки взвизгивали в сырой траве.

2

Телефон весело звякнул, Юрий Иванович потянулся к трубке. Телефон продолжал мелким, с глумцой голосом.

Звонил Лохматый, просил проводить — уезжает в Уваровск.

Юрий Иванович провожал Лохматого раз в два года, такая периодичность, и всякий раз проводы заканчивались чтением неоконченной рукописи в его запущенной комнатке.

— Эти старухи у меня в печенках сидят. Бездна разделяет сестер. Девичье соперничество, дочерний подвиг одной и звериное себялюбие другой. Наряды и круизы по Средиземному морю — и ночное одиночество под гудки поездов. Это смесь взрывчатая, ее навалом, горы. Бездна клубится и дышит серой. Я лягу мостом над бездной. Не я, то есть, хрен с горы, бумагомаратель, неудачник, а разрушитель их жизней, мифологизированная женская идея о полном счастье, о платьях с фестончиками. Объект женского сентиментального культа. Тут начинки вагон и маленькая тележка!.. Так проводите?

— Занят я.

— Ну да, вы открыты нашей ситуации, как господь. Безмолвно сострадаете.

Юрий Иванович приехал на Ярославский вокзал. Отстояли очередь в кассу; места на поезд, проходящий через Уваровск, для Лохматого не нашлось: лето. До начала десятого просидели в ресторане. Подали поезд, они ходили от проводника к проводнику, уговаривали довезти Лохматого до Уваровска. Сговорились в конце концов с бабонькой в новеньком кителе, уплатили ей вперед цену билета. Накупили в дорогу Лохматому лимонов, печенья, молока, холодных пирожков неизвестно с чем, они лежали в полиэтиленовом мешке будто тяжелые клубни, купили два вафельных торта и два пакета конфет, эти хотелось сравнить с личинками. Сидели в служебном купе. Объявили об отправке поезда. Лохматый вышел на перрон с Юрием Ивановичем. Стоявшая в дверях вагона проводница сдвинулась, лицо ее скрылось за большой, с разбросанными волосами головой Лохматого и медленно выплыло над его левым плечом.

Проводница глядела сквозь них. Когда она вернется через две недели, будут здесь те же столбы, мусорные урны, текущая от электрички толпа, но этих двух людей здесь не будет.

Лохматый ослабел, плечи старчески повисли. Юрий Иванович привез его домой, уложил на диван, заварил чай. Оживший от чая, Лохматый в будочке на балконе просмотрел завернутые в полиэтилен рукописи, вернулся с пакетом. Опустился на колени рядом с ним, рассматривая старые, измятые бечевкой листы.

— Нашел… — сказал он грустно, стал читать. — Гляжу на нее из окна вагона, желая, чтобы мечты, эти сны наяву, наказать меня за вероломство мешались бы у нее с видениями возможного любовного счастья, потому что такое свидетельствовало бы о неистекшей жизни.

В рассказе?.. В главе романа ли — красавица, брошенная женихом, день за днем, год за годом выходит к московскому поезду. Поезда на плите перрона оставляют мужчин, потерявших волю при виде одинокой красавицы. Остается на станции агроном, сибирский нефтяник, флотский офицер, абитуриент с вызовом в кармане. Порабощенные своей любовью к красавице, они выходят вместе с ней к московскому поезду — они ждут ее жениха как избавления. Они солидарны, как узники, участливы и бережливы друг с другом, помогают местному доктору, похожему в описании на Федора Григорьевича, выхаживать своего товарища, простоявшего ночь на морозе под Ее окном. Очередного влюбленного, выскочившего из вагона за газеткой, матросика в тельняшке, подбирают к вечеру под Ее окнами в состоянии безмолвности и наряжают его сообща, каждый убеждает взять именно его галстук или его шарф; такой-то цвет делает Ее благодушнее и т. д. — о Ней создался фольклор. В матросике видят товарища по несчастью и одновременно вероятного избавителя. Матросик возвращается с сознанием, что он теперь от Нее еще дальше, чем был там, на перроне. На другой день собратья находят ему жилье и работу. К иным из них приехали матери, жены с детьми. Проходят годы, в кармане абитуриента пожелтела и лопнула по сгибам телеграмма-вызов на приемные экзамены, его одноклассники давно с дипломами в карманах проехали обратно. У абитуриента русая борода и «органика в глазах», так выражается некрасивая женщина, научный сотрудник, написавшая кандидатскую диссертацию о скопище безнадежно и покорно влюбленных мужчин и теперь приступившая к докторской. Женщина-ученая стареет, стареют влюбленные мужчины, иные умерли от старости, похоронены и стали преданиями для вновь прибывших, а красавица свежа, как двадцать лет назад; отсчитывает время пролетающий раз в году с острым свистом вагон начальника дороги. К мгновению этому готовятся за месяц, станцию выглаживают, отмывают перрон, отчищают от грязи фермы перекидного моста, так что весело блестят шляпки заклепок, а в закопченные стекла депо художник вписывает веселые горшки с петуньей и ванькой-мокрым.

Свой отсчет времени у бежавшего жениха. Каждое лето в отпуск он едет через горнозаводскую станцию. Стоит у окна, глядит на красавицу, страшась выйти: вдруг узнает жениха в старой облезлой обезьяне.

— Брошено так вот, без конца, — сказал Лохматый. — Сейчас не вспомнить, куда и шло… Объявится ли жених и отпустит на свободу меджнунов или для нее окажется тоже сделанным из воздуха. Нет, не взойти мне уж, не закончить. Что, сдала Калерия?.. А мне все свежа и хороша… — договорил он с светлой, ласковой улыбкой. — С молодой и расстанусь навеки.

Тихими улочками Юрий Иванович выходил к Кировской. Шестнадцать ему было? Помнил вкрадчивость руки Веры Петровны, втолкнувшей ему в рот шоколадную бомбочку, помнил свой испуг, когда она жестко стиснула ему щеки, взяв в горсть. Боль соединилась с едким, обжигающим вкусом чего-то вытекшего из раздавленной бомбочки. Смешок Веры Петровны, оставившей его одного перед елкой в пустой комнате, где зеркально отсвечивали шары, и уверенность затем в своей порочности, и сладчайшая мысль о своей мужской беззащитности перед ней, перед Калерией Петровной и перед той, что явится еще!.. У него закружится голова от запаха ее волос, как кружилась от запаха указки, взятой неверной рукой из душистых пальцев Калерии Петровны.

Не было предательства Лохматого, он был беззащитен, выхваченный младшей сестрой из объятий старшей. Как беззащитен перед своей природой, питая жизненными силами свои вымыслы, не щадя ни себя, ни любящих его.

3

Он дочитывал гранки, спешил, к половине шестого собирались у Гриши на заводе, чтобы затем снять «Весту» с платформы, спустить на воду, перегнать на базу морского клуба.

Телефон ровно, довольно добродушно пробурчал: опять, дескать, по твою душу. Юрий Иванович не хотел снимать трубку, звонит автор, ясное дело, обычная пыточная ситуация: почему не ставит очерк, материал стареет и т. п., заведется на полчаса. Так вот, пережидая, он услышал в бурчании телефона улыбку, она появлялась в конце его «бур-бур». Так дрогнут губы у сдержанного друга; все хотел, мол, похвалить, да не за что, все тебе, лопуху, «дай» и «дай». Сейчас рад за тебя, хоть один говорит «на». Незнакомым молодым голосом трубка потребовала Юрия Ивановича. Вот те на, с сочувствием подумал Юрий Иванович о телефонном аппарате, мой старикан сдает. Мысли о смерти гнетут, о годах службы у человека, не сделавшего карьеры, вот он мне и съязвил.

Молодому человеку было предложено не подниматься, ждать внизу. Спустившись через полчаса, Юрий Иванович мысленно повинился перед стариком телефонным аппаратом: дожидался его молодец по имени Вадик.

Вадик следом выскочил на улицу, бежал рядом, придерживая репортерскую сумку с откидным верхом. Бег до метро, передышка на эскалаторе. Вадик неустанно говорил.

— Я прочел гранки, — говорил Вадик. — Илья сегодня заезжал. Это ничего, разрешается?

Поезд со скрежетом мчал под землей. Вадик достал из заднего кармана свернутый до размера бумажника номер «Московского комсомольца», обвел пальцем фотографию с подвернутым снизу текстом величиной с почтовую марку. Его собственный текст и снимок.

— Насилу пробил!.. — прокричал Вадик. — А Илья Гуков автор пьесы. Он за мной портфель носил. Я тогда пробил «Последний шанс»!

— Для пьесы еще нужен Федор Григорьевич, судьба!

— Нет у меня такого деда. Помогите мне, Юрий Иванович, вы всем помогаете!

— Поедем со мной! Снимайте завод, лица!

— Мне не цеха, мне бы фигуру! Чтобы Илью достать. Пусть не достану, лишь бы вперед. Вперед, а там разберемся.

— Есть фигура! Цеха, лица — все он. С четырнадцати лет на заводе!

Юрий Иванович опоздал, между тем из команды «Весты» один Павлик, и Гриша не ждет. Вадик вынул из репортерской сумки фотоаппараты, обвешался.

Секретарша нашла Гришу по телефону: в цехах начальник, просит обождать. У Гриши денек еще тот, реконструкции конца нет, задержали два электровоза в нарушение графика, секции электричек из вчерашнего плана еще на канаве, запарка с отгрузкой румынских колес. Юрий Иванович слесаренком катал при авралах румынские колеса, так называли на заводе экспортируемые в соцстраны электровозные колеса с шестернями.

Цветы в горшочках, на застланном миллиметровкой столе фаянсовые чашки, сыр во влажной тряпочке, печенье, кипятильник. За чаем Юрий Иванович рассказывал: арестовали Леню на Цветном бульваре, покупатель попался шумный, суматошный, вынудил Леню громко назвать цену и отправился к машине за деньгами, тут двое, сидевшие поблизости с газетами, показали удостоверения, подхватили Леню с его камнем и повели.

Секретарша горестно вздыхала, Леню она считала хорошим человеком. Гриша все не появлялся, отправились его искать.

Заглянули в лабораторию, Гриша ушел отсюда недавно; бывший здесь один из трех его заместителей, грузный и хмурый человек, глянул на вошедших с досадой, неудовольствие его относилось к Вадику, ловко запечатлевшему бессмертный блеск стекла и никеля приборов, круглые табуретки на винтовых ногах, равно как и к Павлику с его ученой бородкой и худобой, и к Юрию Ивановичу, помогавшему этому грузному бирюку подписывать чертежи в пору их учебы в здешнем заводском техникуме в году этак в пятьдесят пятом.

Вадик снимал, снимал, он пьянел от движения по цехам, воя моторов на испытательной станции, пританцовывал, как волейболист, он вскидывал руки с фотоаппаратом, ждал, когда в завесе света, замутненной гарью электросварки, блеснет стеклом кабинка крана. Павлик и Юрий Иванович торопили Вадика, из встречных ни один Гришу не видел. Может быть, сейчас друзья подводят тросы под «Весту», над платформой повис крюк крана?

Сокращая путь, проходили по кузнечному цеху, здесь увидели Гришу в пустоте, в тишине, еще более отрадной оттого, что в пристройке слабо ухал молот. Юрий Иванович подошел, встал рядом с Гришей над остывающими на земле полосками.

Набежал Вадик, вспыхнуло и щелкнуло у него в руках.

Гриша принес еще одну полоску, отбросил клещи и снял рукавицы.

Перегон отменили, сказал Гриша, Павлику и Юрию Ивановичу не отзвонил по той причине, что есть разговор не по телефону. На Петровке оба наговорили что взбредет. Всей командой — в Алма-Ату, купить две квартиры, зажить без жен. Секта получается, в чистом виде. Обет безбрачия.

Павлик глядел с испугом.

— Я ведь про Византию, там евнухи занимали высокие государственные должности. Независимость от мужских страстей позволяла вернее служить идее.

— Но ведь следователь обещал не записывать, — прервал Павлика Юрий Иванович.

Гриша покивал: записал, дескать, записал.

— Правда не может повредить Лене, — сказал Юрий Иванович. — Следователь понимает Леню, нас… тоже вырос не на белых калачах. Поколотился парень, покуда выбился да в Москву перевели — все на нервах, всухомятку. Мраморные ладони, как у меня.

— Дайте задний ход, — сказал Гриша.

— Я схожу, объясню, это мысли лично мои, — заговорил Павлик, — покажу свою студенческую работу о государственном устройстве Византии. Никакого отношения не имеет к нам в целом, к Лене.

— Мы с тобой на Петровку не пойдем, — сказал Юрий Иванович.

— Следователь человек государственный, — тихо сказал Гриша.

Павлик встал между Гришей и Юрием Ивановичем, поворачивался к одному, к другому:

— Я ему про обет безбрачия! Не дать управлять собой женщине, чувствам. Служить идее трудно со связанными руками.

Юрий Иванович, обойдя Павлика, отнял у Гриши ком ветоши, прихватил полоски, понес. Друзья поспешно шли за ним.

В соседнем, механическом цехе возле огороженного закутка с наждачными кругами он остановился так внезапно, что Павлик ткнулся лицом в его плечо. Юрий Иванович бросил полоски под ноги.

— Отдери на наждаке, — сказал Юрий Иванович Грише.

Двадцать восемь лет назад, пожалуй, двадцать девять, посчитал Юрий Иванович, — здесь, в закутке, их с Гришей, вчерашнюю ремеслуху, застал мастер: они додумались обдирать на наждаках края чек. Мастер всей пятерней ткнул в кнопки, моторчики затихли, и он глумливо объявил: не заплатит, сказано-де в наряде — обработка чек напильником после строгального станка. Тогда над ними проходил кран с колесной парой на крюках, предупреждал звонком. Гриша крикнул: «Падает!» Мастер пригнулся, был сбит Гришей, притиснут лицом к полу, выстланному торцовой шашкой, Юрий Иванович в страхе глядел, как он подымается, растирает на щеке мазутную вмятину. Через неделю с тем же страхом глядел, как Гриша в их нарядах вписывает: «Перенести восемьсот кг металлолома на 300 метров». Куча в углу цеха годами лежала и перемещалась движением карандаша, если понадобится мастеру приписать в нарядах. Чеки мастер не оплатил, но оставил в нарядах переноску металлолома.

Гриша ногой оттолкнул полоски, так что звякнули, пожал плечами.

— Не больно-то мы были тогда правы, а ты, слесаренок, пошел против мастера, — сказал Юрий Иванович.

Гриша повел рукой, обводя пространство цеха, накрытого железобетонной коробищей нового. Тихо выговорил:

— Поезд на ходу. Ремонт и план, грузопотоки растут… Леня сошел с поезда, как ни верти.

Юрий Иванович пошел прочь, Павлик за ним и вновь ткнулся лицом в плечо, когда Юрий Иванович развернулся.

На ходу выдергивая из внутреннего кармана черный пакет из-под фотобумаги, Юрий Иванович вернулся к закутку. При рывке из пакета высыпались фотографии, одна из них легла на остывающие полоски. Одновременно наклонившись, Юрий Иванович и Гриша взялись за листик, изогнутый от жара железа. Вспыхнул, щелкнул фотоаппарат в руках Вадика.

Неделей позже Юрий Иванович из россыпи фотографий выберет одну: две руки, между ними грудой команда «Весты» — снимок, сделанный Васей Сизовым накануне похода; отпечатан снимок с пленки, вынутой из Васиного аппарата, пролежавшего три дня в машине на дне Яузы. Юрий Иванович отошлет выбранный у Вадика снимок на Алтай Петухову, а тот уложит снимок в железный ящик, вставленный в вырубленную в камне нишу.

4

В Уваровск приехал ансамбль «Веселый лайнер». Антонина Сергеевна и Роман Ногаев, руководитель ансамбля, стояли в холле гостиницы.

— Тепло-то как, — сказал он. — Чистенько… Всюду, куда меня заносило, хотел бы поселиться, пожить тихо, с прогулками по утрам… с обедом, ужином в назначенный час… собаку бы завести. Или кроликов.

Она всматривалась в его старое лицо, слушала его хрипловатый бас.

Ногаев простился, коснувшись ее руки, отправился к себе в номер, отяжелевший, седоголовый, небрежно неся на руке свое великолепное заграничное пальто из верблюжьей шерсти.

На третий день гастролей ансамбля Антонина Сергеевна приехала к вечернему выступлению в поселок цементного завода.

Концерт не смотрела, накрывала ужин в кабинете директора заводского Дворца культуры. Угощение небогатое — винегрет, отварная картошка с мясом, колбаса на тарелочках. Надела кофточку с пышными рукавами, поправила прическу, выскочила к столу.

— А где же Роман Константинович? — спросила она у Гоги Арсланбекова.

Гоги, веселый носатый человек, отмахнулся.

— Разве он сюда не придет?

Антонина Сергеевна надела свое клеенчатое пальто, розовую шляпку из фетра с начесом. Прошла по тропинке, выбитой в развороченной грузовиками улице, очистила грязь с туфель о штакетник палисадника и выбралась, наконец, к заводской гостинице.

Постучала к Ногаеву. Не отвечали, она испугалась, позвала:

— Роман Константинович!

Он раздраженно откликнулся, заскрипела кровать, щелкнул выключатель, распахнулась дверь. Он смутился, заправил в брюки рубашку, смягчился:

— Что случилось? Мои папуасы?..

— У нас ужин… Так, на радостях.

Ногаев умылся, повязал галстук, подал ей руку. Вышли в темень, под дождь, и побрели осторожно на свет окон Дворца культуры. Она слышала тяжелое дыхание Ногаева. Их появление за столом встретили штрафными, Антонина Сергеевна выпила стаканчик портвейна. Вмиг захмелела и, как тогда, девушкой, с обожанием глядела на Ногаева. Все вокруг ей были милы, всех за столом она любила, была благодарна им, что приняли ее, что любят ее.

В разгар хмельного веселья она закричала:

— Друзья мои, прекрасен наш союз!.. Товарищи, завтра вернемся в Уваровск, дадим концерт в пригородном совхозе «Черемискинский». Там пруд, развалины старого завода, благодарный зритель! Завтра у вас свободный день. Чего вам делать в областном городе!

— Кочуем в Черемиски! — выкрикнул маленький цыган Калинник, боднул Гоги в плечо. — Пес ходит, кость находит!..

— И в результате!.. — перекрикивала Антонина Сергеевна шум застолья. — И в результате у меня куст охвачен! Вы поможете Гукову, то есть директору Дома культуры!..

— Мы себе-то помочь не можем! — выкрикнул Марик Канторович, выпускник Одесского медицинского института, ныне исполнитель песен Латинской Америки.

— Мы завтра в область, отдохнем. Хорошая гостиница.

— Не поедем, не проси, дорогая, — Гоги потянул ее за рукав.

— Гарантийный концерт, я сегодня договорилась с директором, он оплатит!.. Вам же выгодно, товарищи!

— Думаете, много нам перепадет? — сказал Гоги.

Сопротивление Гоги тешило ее — она понимала, что здесь слово за Ногаевым.

Антонина Сергеевна осталась сидеть возле Гоги. С удовольствием выговаривала слова «гастроли», «аншлаг», «раскладка мест», «поднятие занавеса». Гоги стал вспоминать о золотых временах, когда гастрольные бригады находились на хозрасчете и дележ сбора происходил по маркам.

— По маркам?

— Ну, с концерта взяли триста рублей. У нас всех тридцать марок, например. У меня за номер — две марки, за организацию концерта — марка. Как администратор я имел еще одну марку. У солиста, например, — тоже четыре марки. У бригадира — четыре марки. У остальных — по две. Считай, — Гоги говорил ей «ты», — марка стоит десятку. А что сейчас? Категория у нас вшивая. Два раза братья находили меня, увозили домой. Не могу без эстрады. Из ансамбля выгонят — в ресторан пойду, из ресторана турнут — буду в столовой петь.

— Решает, очевидно, руководитель бригады, — сказала Калташова. — Верно? — поворотилась она к супругам Цветковым, танцорам. Она, гладко причесанная, с правильным анемичным лицом, он — худой блондин с рыжими усиками. Супруги шептались, томясь в накуренной комнате. Цветкова, не вникнув в вопрос Калташовой, наклонила лакированную головку и улыбнулась накрашенным ртом. Дочь Цветковых — она знала их по прошлым гастролям — болезненная девочка, живет у бабушки в Воронеже; супруги скупятся по мелочам, собирают на кооперативную квартиру.

Антонина Сергеевна встала, чтобы привлечь внимание, и вопросительно, с обидой произнесла:

— Поедем в Черемиски, вам будут рады!

Ее будто не слышали. Бутылки были пусты, бедное угощение съедено, и не было, казалось, смысла сидеть в тесной комнате, однако в гостиницу не спешили. Всюду они были проездом, мир их распадался на две составных: концертный зал и гостиницу с ее стандартным уютом.

Гостеприимство Антонины Сергеевны создавало иллюзию их ценности, уважения к ним. Они прощали ей ее старомодную наивность, ее разгоревшееся красное лицо, громоздкость ее фигуры, ее нелепую стрижку, ее резкий голос и неправдоподобную пышность кружев блузки. Она оставалась стоять, страдая от мысли, что поза ее нелепа. Ногаев провел вечер одиноко, недобро обводя глазами застолье. Теперь дремал на диване в углу.

Канторович встал рядом с ней, заговорил:

— Очевидно, Гоги договорился насчет концерта в другом месте. Сами понимаете, никакого смысла переться обратно в Уваровск — те же деньги. Но зато городская гостиница, кухня ресторана.

— Не ради же этих несчастных палок вы мотаетесь, — растерянно сказала Антонина Сергеевна.

Цветкова повела лакированной головой, муж коснулся ее руки. Антонина Сергеевна приняла движение Цветкова на свой счет.

— Да, я всего лишь чиновник, приставленный к культуре. Но ведь мы с вами делаем одно дело. Звание артиста обязывает, ведь так? Его долг — долг художника.

Подошедший сзади Канторович шепнул:

— Не связывайтесь с ними.

Расталкивая стулья, Антонина Сергеевна пошла к дивану, где в неудобной позе, подвернув голову так, что на груди горбом собралась рубашка, полулежал Ногаев. Она заглянула ему в лицо и поняла, что он слышал ее слова.

— Ничего, ничего, — пролепетала она, взяла его за руку.

Ногаев встал, прошел к двери, крикнул в темень коридора:

— Гоги!

Появился Гоги, уже в пальто, шапка-пирожок набекрень.

— Вернемся в Уваровск.

— Если отдашь акт.

Ногаев достал из внутреннего кармана листок, подал Гоги, затем вернулся в комнату и снял с вешалки ее пальто:

— Прошу, мадам. Позволите себя проводить?..

Антонина Сергеевна видела, как в вестибюле Гоги порвал листок, швырнул клочья.

Выехали в третьем часу. В соснах поблескивали вымытые дождями сизые срезы гранитов.

Автобус спускался в долину, дождь будто усиливался, в автобусе темнело.

Проехали заброшенный рудник. В крайнем доме жили, в окне виден самовар на столе, сковородка. У прясла стояла старуха, не прикрывалась от дождя, держала на веревке пеструю козлушку. Дальше на захламленной просеке мок трелевочный трактор, дверца пустой кабины была настежь.

— Разве это лес? Барахло! — раздраженно проговорил Гоги, оглянулся: кто ему возразит?

Не возражали, сидели оцепенелые — иззяблись, намотало в автобусе.

Шевельнулся его дружок Калинник, цыган. Гоги спросил:

— Что, хороший лес, говоришь? У нас в горах — лес! Бук, граб! Сам работал в леспромхозе!

Цыган зевнул, закрыл глаза.

Антонина Сергеевна понимала, что раздражение Гоги обращено против нее. Заискивающе, тоном хозяйки, которая все стерпит ради того, чтобы гости сохранили хотя бы видимость хорошего тона, она взялась ублажать Гоги.

Он вскочил, опустил стекло. Вода, сорванная с края стекла, скручивалась движением встречного воздуха, струйки летели на сидевшую позади Антонину Сергеевну, она надвинула шляпку, вытирала лицо платком.

Марик тронул ее за плечо, предложил поменяться местами.

Она улыбнулась ему жалкой улыбкой:

— Ничего, ничего, так в автобусе свежее.

Проехали мостик. Сразу за ним автобус забуксовал и сел во впадине, наполненной глинисто-красным месивом. Под мостиком подкрашенная суглинком вода несла опавший лист и рыжую сосновую иглу.

Шофер обошел машину, вернулся, достал топор и лопату.

Он пошвырял в жижу комья земли. Затем живо, ловко вырубил островок ольховника на берегу ручья, набросал веток под колеса и сел за руль. Автобус рванулся, подергался, пострелял, поурчал мотором и затих.

Шофер приволок пару лесин, швырнул в слякоть.

На Антонину Сергеевну лило. Ее мокрое лицо покраснело от холода. Канторович поглядел в воротник Гоги и закрыл окно.

Гоги оглянулся, вскочил:

— Открой назад мое окно!

Канторович отвернулся. Гоги смял в кулаке обертку шоколадной плитки, с разыгранной яростью швырнул комок в лицо Канторовичу. Тот сел, ссутулился, закрыл глаза.

Остальные с восклицаниями и ахами переживали вторую попытку шофера выбраться из глинистой впадины. Кончилась попытка тем, что автобус выскочил обратно к мостику, на твердое место.

— Вылезли, толкнули бы, — сказал шофер.

— Может, в таком случае, пешком?..

— На мне ботинки!

Антонина Сергеевна прошла салон, отворила дверь и шагнула в грязь. Дождь припустил, глинистая поверхность лужи пузырилась. Шофер, что неподвижно, руки в карманах телогрейки, сидел в кресле, встал и вышел следом за ней.

Касаясь рукой стенки автобуса, она шагнула раз, другой, третий, с трудом выдернула сапожок из глинистого теста. Постояла, решилась и ступила в налитую жижей колею.

За обочиной шофер рубил осину. Крошево щепы облепило сапоги.

В автобусе зябли, позевывали, дымили сигаретами, хрустели конфетными обертками, прятали лицо в шарфы, в поднятые воротники. Из открытой двери автобуса тянуло холодом, за ней мок лес. Ногаев поплотнее уложил на груди шарф, отвернул от губ отсыревшую складку.

В мути, смешавшей краски леса, появилось синее пятно: Антонина Сергеевна несла охапку сучьев.

— Гоги, ты, говоришь, был лесорубом? — спросил Ногаев.

— Ха, разве это лес? — зло отозвался Гоги.

Осина рухнула, хлестнула ветками по глинистой жиже. Ногаев взглянул на часы:

— Если ты, Гоги, срубишь соседнее за три минуты, я проиграл свое пальто.

Его песочное пальто из верблюжьей шерсти было для мужчин бригады предметом престижным.

— Что я ставлю?

— Свое пальто.

— Я тебя раздену!

Гоги сбросил свое пальто на руки Калинника, остался в пиджаке. Прыгнул со ступеньки автобуса, мелькнули носки. Но увяз так, что низ штанин ушел в грязь. Разбрызгивая жижу, он прошел до мелкого кустарника на обочине, отобрал у парня топор.

Бригада открыла окна. Аккордеонист Мишаня, что на потеху женщинам давил грецкие орехи между большим и указательным пальцами, прогнал пальцы по клавиатуре, крикнул гитаристу: «Румбу!..»

— Хосе, я твоя! — выкрикнул Калинник, подбежал к двери: — Гоги, пошел!

Гоги обошел дерево, ударил, лезвие топора скользнуло, щепа мелькнула изнанкой. Вторым ударом он загнал топор глубоко и с трудом выдернул его из вязкой мякоти — ему пришлось налечь на рукоятку. На третий раз угол удара был взят удачно, и дальше пошло ровно, рассечка углублялась. Гоги сбросил пиджак в траву, его вязаная голубая рубашка потемнела от дождя.

Из окна автобуса кричали:

— Гоги, рукава пальто твои!

— Эй, вороные!

— Гоги, пошла третья минута!

— Мне твое паршивое пальто нужно? — кричал Гоги. — Ха! Я в грязь брошу!.. Ты злить меня хочешь? Гоги — фраер, думаешь!

— Гоги, осталось двадцать секунд!

Ногаев смотрел в окно.

Гоги отбросил топор, навалился на дерево.

— Дави его, дави!

Гоги поднял топор, косо, снизу ударил раз, другой. Отшвырнул топор, разогнался, ударил плечом в дерево.

— Гоги, ты его пощекочи!

Шофер посторонился, дерево рухнуло. Гоги не устоял, замахнул руками, повалился в кустарник.

Канторович продирижировал, на счет «три» из автобуса хором прокричали:

— Три мину-ты!.. Сем-над-цать секунд!

Гоги, взъяренный, щека в грязи, подбежал к двери, швырнул в автобус скомканное пальто.

— Ставлю оба пальто против твоих штанов, — сказал Ногаев. — Повалю дерево за три минуты.

Гоги ударил кулаком по ляжке:

— Забери мое пальто, забери мой пиджак! Я двадцать таких заработаю! Штаны против штанов!

Ногаев сбросил пальто, по лесинам, переброшенным для Антонины Сергеевны, перебрался на обочину. Следом выбрались из автобуса Канторович и Калинник.

Гоги снял с руки часы. Махнул рукой.

Ногаев легонько стесал ствол на уровне колен, затем с маху вогнал лезвие, выдернул его движением топорища вверх. Ударил еще и еще раз. Затем по горизонтали подрубил подсеченное место.

Руки его не слушались, топорище выворачивало пальцы. Ногаев втягивал воздух оскаленным ртом. Он помнил, что ему надо делать вдох в тот момент, когда заносит топор, и выдыхать, когда он вгоняет топор в дерево, но удары были слабы, лезвие отскакивало от дерева, вдруг затвердевшего, Ногаев частил и еще сильнее задыхался. Он стал считать: раз — вдох, два — выдох. Воздуха не хватало, он чувствовал, что его разрушенная плоть победила, победил его тяжелый рыхлый живот, его дряблые мясистые руки, его ожиревшее сердце. Оно ворочалось в глубине на привязи резкой, уходившей под лопатку боли. Качнулось, поплыло лицо Гоги, дернулась вверх его вытянутая рука с кусочком белого металла. Ненависть на миг вернула Ногаева в явь, он всей тяжестью, с маху бросился на дерево, притиснулся щекой к холодной коре, услышал хруст.

Обморок был недолог. Над ним орал, бился Гоги, с которого шофер и Калинник с хохотом пытались стянуть брюки.

Ногаев поднялся, добрел, ступая куда попало, до автобуса, злобно выговорил:

— Мужчины — вон…

Мужчины послушно полезли из автобуса. Цветков сделал вид, что занят беседой с женой. Ногаев выгнал его наружу, ладонью сильно ударив по стеклу.

Автобус с легкостью проскочил яму. Заляпанные, с кляксами грязи на лицах, обрызганные мужчины толпились у дверей. На передней скамейке неподвижно сидела Антонина Сергеевна.

В толпу мужчин у дверей врезался Гоги, потребовал у шофера топор. Подбежал к дереву, затюкал.

— Поехали, — сказал Ногаев.

— А Гоги?

— Поехали!

Шофер гоготнул, автобус покатил.

Гоги с топором над головой скачками понесся следом. Автобус затормозил. Ногаев выставил чемодан на дорогу.

5

Как станет известно, на входе в Черемиски Гоги встретил Паня, привел к себе домой — гость был в пиджаке — и предложил ему одно из своих пальто. Здесь на шкафу Гоги увидел старую скрипку, рассмотрел ее. Паня рассказал, что дед выменял скрипку в тридцатые голодные годы у городского человека за брюкву.

Гоги взял Паню за руку, дохнул в лицо:

— Дорогой, это судьба нас свела. Тот человек со скрипкой был мой дед. С голоду умирали, он отдал скрипку… Дорогой, ты мне ближе брата. Цена ей — тьфу, но как память о деде!.. Понимаешь?

По дороге к Дому культуры Гоги то обнимал Паню за плечи и дышал ему в лицо, то в гневе отскакивал от него, предлагал за скрипку двадцать пять, тридцать, тридцать пять, сорок пять… Пятьдесят!..

Из захламленной порубками долины автобус выехал на простор перелесков. За линией — очертания Уваровска, а ближе справа среди пашен светился пруд.

Черемискинский Дом культуры помещался в бывшем здании Церкви. Черемиски, богатое пригородное село, начали строить свою двухэтажную церковь, зимний и летний этажи, в середине прошлого столетия. Строили годов тридцать. После коллективизации барабаны с луковицами снесли, каменный куб покрыли железом. До войны черемискинский клуб считался образцовым — здание благоустроенное, стояло пианино, был свой радиоузел, а черемискинский струнный оркестр ездил в область на смотры. В войну здание наполовину разобрали на кирпич. В пятидесятые годы клуб принял парень, вернувшийся из армии, он своими руками ремонтировал здание — здешний был парень, коренной. Местное предание говорило, что сменил его парнишка, выпускник ремесленного училища, при нем клуб превратился в кабак. В обозримом прошлом Антонина Сергеевна насчитывала шесть предшественников Ильи Гукова. Рассказывали о старичке пенсионере, бывшем электросварщике. Этот навесил кованые засовы, закрывал клуб на замок. Таким образом покончил с хулиганством в клубе. Лет пятнадцать назад укрупненный черемискинский колхоз сделали совхозом. Заодно клуб произвели в звание Дома культуры, то есть райотдел культуры выделил ставку директора, уборщицы, худрука и библиотекаря. В районе подумывали о новом здании для черемискинского Дома культуры. Однако Пал Палыч считал, что и это здание достаточно просторно, а районное начальство, не будучи уверено в своих экономических прогнозах насчет совхоза, не торопилось с решением. Уваровские предприятия сманивали молодежь, хозяйство старело.

Антонина Сергеевна повела артистов через первый этаж.

Предупреждения не спасли танцора Цветкова: вначале он свалил с лесов ведро, затем стукнулся коленкой о тележку с газовым баллоном. Его вывели под руки к лестнице на свет, завернули штанину. Цветков скалился и со свистом втягивал воздух через зубы.

Поднялись по лестнице, там Антонина Сергеевна показала две комнаты за сценой, закрыла окна. Продрогшие в дороге артисты со злобой оглядывали помещение, заставленное по углам бидонами с олифой, банками с краской и клеем.

— Это в будущем гримоуборные, — сказала Калташова.

— А Ногаев поддал и спит себе в теплом автобусе… — сказал Цветков.

— Того, кто наслаждается, чесотка не грызет, — сказал Калинник. — Пословица у цыган такая.

— Как в этом холоде в наших костюмах? — сказала Цветкова.

Антонина Сергеевна присела на корточки перед времянкой, попросила спички, Канторович взялся растапливать печку, она жалко и признательно улыбнулась ему и пригласила желающих осмотреть зал.

Несколько человек, которым не удалось занять стулья и пристроиться в углах на рулонах обоев, вышли за ней на сцену.

Она спустилась в зал, включила люстру. Слава богу, Илья не тронул отремонтированный зал. Могло статься, подумала она, что сейчас, включив люстру, она увидела бы стащенные в углы кресла, посреди зала леса, в стене свежий дверной проем, а в потолке дверь с табличкой «Комната молодой матери».

Порядок в зале успокоил Антонину Сергеевну. Она похвалила себя за верно выбранную политику по отношению к Илье: главным принципом этой политики было терпение.

Она собралась заглянуть в фойе, но входные двери зала были заперты. Полюбовалась резным петухом на дверях. Его выгнутый хвост каскадом падал в нижнюю часть дверей, где острые, граненые, как мечи, перья рассекали сплетения трав и цветов. Двери не стоили Илье ни копейки, их сделали по его эскизам в художественном училище.

До начала концерта оставалось полтора часа. За Ильей было послано. С Пал Палычем о концерте договорено. Парторг, встреченный на крыльце, сказал, что на отделения ушли машины за зрителями.

На первом этаже Калташову поджидали парни, уваровские шефы.

— Справку я вам не подпишу, — сказала она. — Доводите дело до конца.

— Зимовать тут?

— Гуков две недели назад меня уверял, что к концу октября он завершит ремонт.

— Гуков? Вы нас послушайте. — Парни стали перечислять: там двери не навешены, там не покрашено.

— Котлонадзор принял котельную. Я им звонила.

— Принял, но мы еще батареи ставим!

Калташова перебила их:

— Показывайте.

Первая осмотренная ими комната была разделена перегородками из реек, в углу навалены пни, изогнутые сучья, корни.

— Чайная должна быть, — пояснил тот, что не выговаривал две буквы. — Мебель — пни, прялки и чудные корешки на стенах…

— Свет всюду проведен?

— А стены грунтовать, а расписывать? Художнику Гуков каждую неделю телеграммы шлет, а тот не чешется.

Второй парень, коломенская верста, угрюмо смотрел в макушку товарищу.

Антонина Сергеевна вытащила из-под сучьев медный самовар с мятым боком, вздохнула: месяц назад она топталась среди этих пыльных пней — и всех-то перемен, что самовар еще гуще позеленел. Но вспомнила о резных дверях, приободрилась. Перешла в следующую комнату, которая была девственно пуста, если не считать висевшей в углу клетки, в каких любители держат щеглов.

— Я не помню, что здесь должно быть…

— Вначале гостиная, она же читальный зал, а сейчас Гуков вроде собирается разместить тут морской клуб.

— Почему морской?

— …Тут скелет капитана Флинта, — сказал парень, который не выговорил буквы. — В черепе лампочки горят. С потолка свисают водоросли, рыбы… Осьминоги на ниточках.

Антонина Сергеевна не дослушала. Шагнула в следующий дверной проем, нога ее ушла в черную пустоту. Она выбросила вперед руку с зажатой в ней сумочкой, по лицу хлестнули мокрые листья. Она поднялась, пошарила вокруг: мокрая земля. Следом спрыгнули парни, стали зажигать спички. Она увидела над головой стропила. Сыпался дождь.

Один парень зажигал спички, искал очки, второй возился, шуршал листьями. При новой вспышке Антонина Сергеевна разглядела: он прилаживал верхушку пальмы.

— Сломали, — сказал он, выговаривая «с» как «ш». — Как вы еще в кадушку головой…

— Где мы?

— Зимний сад должен быть. Тут еще батареи ставить, а труб нету.

— Но ведь две недели назад никакого зимнего сада!..

В четыре руки парни подняли ее, она вновь очутилась в освещенном пространстве коридора: нелепая улыбка, неуверенные движения. Она была беспомощна без очков, шляпа набок, испачканные землей руки.

Ей подали очки, надела и узнала стоящего в стороне:

— Илья!.. Зачем вам зимний сад? Вы издеваетесь надо мной! Вы нарочно? Завтра снег, у вас котельная не готова, окна не вставлены! Вы скажите, вы нарочно? Вы считаете, вам все можно? Вы скажите, вы так считаете? — она, оглянувшись, узнала среди стоявших поодаль Ногаева. Мысль о том, что она едва не опустилась при Ногаеве до бабьего визга, испугала ее. Она сняла очки, стала протирать стекла, это занятие позволило ей унять дрожь в пальцах. Она взяла Илью под руку, подвела к Ногаеву: — Роман Константинович, это наш хозяин Илья Гуков.

Илья молчал. Антонина Сергеевна улыбнулась Ногаеву:

— Но главное — зал, зал готов. Там резные двери, редкая работа. А наверху мы выйдем из положения так: в дамской уборной поставим электрокамин, мужчины согреют свою комнату печкой-времянкой. А зал… Мы запустим зрителей пораньше, они согреют зал. — И так же улыбчиво — Илье: — А вы организуйте уборку в фойе, наверху.

— Зачем? — сказал Илья. — Концерт ваш не состоится. Ключ от зала не дам.

— Что вы такое говорите? — она задыхалась. — Вы не в своем уме!.. К вам!.. Приехали профессионалы! Сделали одолжение!.. Извинитесь немедленно перед Романом Константиновичем.

Ногаев сонно рассматривал Гукова.

— Я видел вашу бригаду в райцентре, — сказал Илья. — Дешевка…

— Роман Константинович, примите мои извинения, — пролепетала Антонина Сергеевна. Она стояла с протянутыми к Илье руками.

Ногаев, за ним Калинник и Канторович повернулись и пошли к лестнице.

Она схватила Илью за руку, повернула к себе:

— Вы жестоки, вы молоды, вы глупы… Я столько лет провела на кухне с детьми. Свой институтский значок я привинтила на фартук. Вы понимаете, что значила для меня эта эмалированная железка? Неблагодарная работа — все, что есть у меня в жизни моего. А вы играете, встаете в позы!..

— …Антонина Сергеевна, ваш Ногаев — халтурщик, — сказал Илья. — Я не могу отдать ему сцену. Завтра мне на этой сцене оспаривать его убогое искусство.

— Вы знаете, чей он ученик? — Она назвала имя. — Он окончил ГИТИС. В молодости снимался в фильмах. Я привожу к вам Ногаева! Он вам как манна небесная, а что вы?.. Вы отдаете себе отчет в своих возможностях? Летом вы заявили: мне театр на Таганке! Какой театр на Таганке, как он сюда попадет? Что вы плетете? Мы с вами чернорабочие. Совхоз требует — дай концерт! Отдел культуры требует планы и отчеты. Требуют: беседы, устные журналы, наглядную агитацию, самодеятельность. Веди перепись населения, земли, скота! — требует сельсовет. Помоги производству! — требует совхоз. Развлечений! — требует население. Ты пропагандист, методист, художник, худрук… А наши дороги… Наши заботы, наши средства… Здесь сроду не видели профессионального артиста. Для нас выполнять свое назначение — это сознавать свои возможности… Где ваш хор? Где самодеятельность? На районном смотре не было даже Сковородникова с его балалайкой.

Илья взглянул на часы:

— Простите, Антонина Сергеевна, у меня репетиция.

— Я потащу зрителей через сцену. Я велю сломать ваши резные двери!

— Зрителей не будет! Я звонил на отделения, сказал, что не надо смотреть халтурщиков.

Антонина Сергеевна достала из сумочки ручку, подозвала парней: «Давайте вашу бумажку!» Она подписала справку под взглядом Ильи. Задержала листок в руке, спросила:

— Пустить отопление мешает так называемый зимний сад? Зимнего сада не будет. Сейчас же вызывайте кочегара, пускайте отопление, а завтра отправляйтесь восвояси.

— Иди в котельную, я тут отвинчу, — сказал товарищу бывший боксер.

— Антонина Сергеевна, пристройку для сада мы делали из списанного материала, директор совхоза все даром дал! А за садом взялись смотреть юннаты, — в испуге заговорил Илья. Он вырвал раздвижной ключ у бывшего боксера. Тот быстрым движением схватил Илью за кисть, повернул, подхватил ключ.

Илья нырнул в комнатку под лестницей, вернулся с гитарой.

— Нашу, а? Жура-жура-журавель, жура, ноги не жалей!.. А помните, как ночью устанавливали в подвале котел?

Подскочил Калинник, ударил в ладоши, прошелся перед Ильей, затряс плечами:

— Хорошо бацаешь, давай к нам в бригаду!..

— Проходите, — сказал Илья.

— У нас шеф рубашки не стирает, выбрасывает. Новые покупает!

Что нас соединяет, думала Антонина Сергеевна о Ногаеве, солидарность стареющих? Или солидарность вытесняемых телевидением, временем? Но мы-то еще в силе, мы можем что-то… Здесь наша земля, неизвестная им там, на телецентрах.

Глава девятая

1

Появился Кокуркин в плаще с поднятым капюшоном. Следом шел Паня, на нем было новое пальто, шляпа, белое кашне.

— Ты куда, Паня, вырядился? — спросил Илья.

— Афиша висит, в семь концерт.

Илья, оглянувшись на Антонину Сергеевну, выскочил на крыльцо, вернулся с бумажным комом в руке, швырнул.

— Все наверх, начинаем репетицию, — сказал Илья.

На лестнице Антонину Сергеевну обогнали Паня и Гоги в желтом пальто.

Под взглядом коллег Гоги совершил по комнатке маневр, целью которого было заполучить стул. Ногаев вслух отметил, что пеший путь в Черемиски не дался Гоги даром — ногу он проволакивал.

Коллеги комментировали обнову Гоги:

— Прибарахлился, пижон!..

— Хороший драпец. Скрипит на ходу, как фанера.

Гоги приблизился к Ногаеву, облокотился на спинку стула, заговорил:

— Я слышал, как ты говорил с Канторовичем о Старо… варисе… который скрипки делал. Почему его скрипки дорогие?

— Страдивариус жил лет двести пятьдесят тому назад… После него пошли фабричные скрипки, ширпотреб.

— А корпус, это?.. Что в руке держат?..

— Шейка.

— Шейка, корпус у его скрипок все, как у советских? Сколько стоит скрипка этого… Страдивариса?

— Вероятно, скрипкам Страдивариуса нет цены — их в стране несколько штук, все в государственной коллекции. Бывает, скрипку выдают поиграть какой-нибудь там знаменитости.

— Но сколько может она стоить? Две тысячи, три, десять, двадцать? Сорок?

— Ну, двадцать — этой подойдет.

Калинник оделся к концерту, расхаживал в наброшенном на плечи пальто и сомбреро. Гоги завладел его стулом, подсел к Ногаеву и продолжал шептать, поглядывая на Антонину Сергеевну.

— В одном доме есть скрипка Страдивариса. Сам держал ее в руках, клянусь. Целая. — Ногаев молчал, и Гоги продолжал: — Просят гроши — триста. У меня на руках две сотни. Сберкассы здесь нет. Купить ее надо сейчас. Иди в долю.

— Откуда она здесь?

— Человек принес менять на хлеб. Голод был!

Ногаев набрал по карманам сто рублей, отдал Гоги. Вышел с Антониной Сергеевной на галерею. Глядел вниз, посмеивался:

— Войска стягиваются…

Входные двери, приводимые в действие пружиной, пушечно грохали, зрители пробегали по выбитой в мусоре тропе, поднимались по правой лестнице, что стоило сил: сверху опускался встречный поток. Двери зала были закрыты. Новый зритель начинал кружить по голому фойе, где едва светила забрызганная известью лампочка, раскланивался, искал своих. Механизатор чинно, за руку, будто не видались сегодня, здоровался, подавал руку тому, с кем сегодня утром менял передний диск в муфте сцепления. Его нарядная жена поправляла платок под подбородком и с церемонным выражением на лице замирала у него за плечом.

В дальнем углу тихонько стояли старшеклассницы, а тут же рядом их одноклассники играли в «жучка» и так нещадно смазывали галевого, что его кидало на девушек.

Не примкнувшие к группам некоторое время мыкались по фойе, а затем спускались по лестнице, поглядывая сверху вниз на неподвижную скульптурную группу: Антонина Сергеевна, Илья, Пал Палыч и Ногаев.

Вспыхнула под потолком сильная лампа, шеф закричал со стремянки:

— Довольны, товарищ Калташова?

— …Илья, я вам при Пал Палыче говорю: если вы немедленно не откроете дверь в зал…

— Не открою, Антонина Сергеевна. Раз уступлю обстоятельствам, два уступлю. И все принципы к черту, — ответил Илья. Наклонил голову, послушал: сверху доносился топот. Разминались артисты, или репетировали кружковцы?

На галерею вышел Канторович, громко спросил, почему народ до сих пор в фойе, дескать, зал бы нагрели.

— Сломаем двери! — сказала Антонина Сергеевна.

Пал Палыч засопел:

— Все бы вам ломать…

— Что ж, увезу бригаду. Но деньги вам за концерт придется выплатить.

— А если я не переведу?

Она достала авторучку и блокнот:

— Сейчас составлю акт о сорванном концерте. По акту высужу деньги. Гуков, вы подпишетесь?

— Охотно!

Пал Палыч протянул руку:

— Дай ключ, Гуков.

Илья выскользнул из-под руки Пал Палыча, взбежал по лестнице. Слышно, как он закричал на сцене: «Сидор Петрович, запирайте своих холерных в барак, репетируем первый эпизод!»

На галерее появился Гоги, отогнул полу своего фанерного пальто, достал скрипку. Ногаев хохотнул. Гоги взглянул на него снисходительно и с некоторым разочарованием:

— Снизу написано, смотри.

Ногаев перевернул скрипку, показал деку Антонине Сергеевне. Там был наклеен лакированный овальный кусочек бумаги, а на нем — елизаветинской гарнитурой с манерными завитками: «Страдиварiусъ», и по периферии — крохотными вдавленными буковками: «Нижнiй Новгородъ артель».

— На каком языке, по-твоему, писал Страдивари?

— На каком языке может писать грек?

— Ну да, если он живет в Сухуми…

Ногаев предложил обойти позиции, все четверо отправились на сцену. Репетировался эпизод: красноармеец Гуков требует впустить его в холерный барак, где в стремлении победить всеобщий ужас перед холерой он намерен пожать руки всем больным. Перед бараком толпа ожидает возвращения отчаянного красноармейца.

Илья расставлял актеров, показывал:

— Вы жена больного — он заперт в бараке, вы пришли проститься! А вдруг он выздоравливает?.. Вы играете нищего. Это усталый, тупой человек, ему все до феньки. Свое равнодушие выдает за смирение перед волей божьей и охотно подыгрывает священнику. Где поп? Ага, здесь!..

Из-за кулис вышли шефы с ящиком слесарных инструментов. Антонина Сергеевна сказала Илье устало, вдруг перейдя на «ты»:

— Восьмой час, герой… — Подозвала шефа: — Ломайте дверь.

Ногаев сказал, защищая Илью перед ней:

— Он сам отдаст ключ.

— Ой ли! — рассмеялся Илья. Зарычал на Кокуркина: — Если скрутит холера красного бойца, мы тебя расстреляем, папаша! — Схватил за руку девушку, вытащил ее на середину сцены: — Теперь с вами!..

Ногаев продолжал:

— Чтобы сократить вам путь познания… как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь… я дам вам урок. Вы ограждаете их от меня? — он указал на сцену, заполненную кружковцами и зрителями из числа тех, кто чувствовал себя здесь по-свойски, ходил в свое время в кружки, хор; шли, привлеченные топотом, голосами на сцене; шли спросить: почему не начинают концерт, поглядеть на артистов. Доносилось: «Ключ от зала не отдает…», «Дескать, репетиция важнее».

— Успешно ограждаю, — весело ответил Илья.

— Сейчас эта толпа променяет ваш трепетный спектакль на мой.

Илья развел руками, дескать, извините, некогда, бросился прочь. Замахал руками, собрал кружковцев, заговорил:

— Схема такова!.. Люди у барака разделены: одного скручивает болезнь, он обречен, а другой молод и здоров. Один сыт, а другой голоден и одинок! Тут пьяница. Нищий забитый мужик с интересами кроманьонца. Тут влюбленные… В сцене у барака объединяются враждебностью к солдату Гукову. Он побеждает их, он не спасовал в бараке. Дал людям надежду выстоять перед эпидемией.

Репетиция доставляла Ногаеву удовольствие. Его помятое лицо ожило, он постукивал ногой, смеялся. Антонина Сергеевна достала из рукава платочек, оттирала запачканный краской палец. Подошли Калинник, Цветковы, полная женщина в цветастой шали — певица, все угрюмые, озябшие.

— Мы что, ночевать тут будем? — злым голосом спросила певица, обошла Ногаева и встала перед ним.

Ногаев оглянулся, увидел обступивших его актеров.

— Так начинаем? — спросила певица.

Антонина Сергеевна сделала знак шефу:

— Действуйте.

— Дверь ломать не надо, — сказал Ногаев.

Илья погнал на них толпу кружковцев, крича:

— Я вышел из барака!.. Вы шарахнулись! Побежали!

Толпа пятилась, топот, смех, Антонину Сергеевну отнесло от Ногаева, больно наступили на ногу.

Ногаев пошел к Илье, говоря громогласно:

— Эпизод с рукопожатиями в холерном бараке, как я понимаю, содрали из монографии о египетском походе Наполеона?

На сцене стало тихо, Антонина Сергеевна подняла голову и глядела на Илью, как учительница на ученика, пойманного на списывании.

— У моего деда был иммунитет к холерному вибриону, — небрежно ответил Илья.

— На этом основании вы заменили мамлюков белогвардейцами, деморализованных холерой французских солдат — обывателями приволжского городка, а Наполеона — своим дедом?.. Впрочем, неважно, пожимал руки в холерном бараке ваш дедушка или нет, важно, что герой нашей пьесы как организатор справился со своей задачей: создал миф о своей неуязвимости.

— Как не пожимал? — Илья негодовал.

— Может, он при том спрашивал: как поживаете?.. К тому же эпизод этот надо смотреть с подушкой. Ваш герой ушел в барак пожимать руки. Толпа перед бараком скучает в его ожидании. Что делать зрителю? Главными фигурами на сцене становитесь вы, девушка и солдат. Если толпа не сводит глаз с дверей барака, то вы заняты собой. Парень увидел девушку, влюбился, вымаливает свидание. Он солдат, завтра ему в бой! В братскую могилу! В холерный барак! Девушке парень мил, но она боится матери, робка. Должна быть смысловая связь между бойцом Гуковым и этой парой: ведь их любовь, их дети — будущее, а за него борется Гуков. Гуков уводит толпу. Мизансцена завершается любовной игрой. Начали!

— Не выйдет у меня, — сказал партнер молодой учительницы. Он страшится ревности своей жены, женщины яростной, не считавшейся с условностями сцены, хотя и причислявшей себя к интеллигенции: она была продавщицей в новом магазине.

— Мы с Ильей вас выручим, — быстро проговорила Антонина Сергеевна и пошла через сцену. Она была как в жару, плыли пятнами лица, рябили шарфы и платки.

Она взяла его под руку. Силы у нее кончились на половине пути. Илья, боязливо взглянув на нее, поддался под ее слабой рукой и пошел, он даже торопился и тянул за собой.

Они вышли на середину сцены, на свет. Над ними нависла туша Ногаева: из распахнутого пиджака вываливался живот, из мягкого ворота свитера вылез на затылок шейный шелковый платок, мятое лицо в табачном дыму.

— Так вот, ты говоришь: люблю! А я не верю в твою любовь! — сказала Антонина Сергеевна. — Подходят нам такие роли? — Она была вся напряжена и легка, глаза блестели, как от вина, голос дрожал.

— Но здесь текста нет, — сказал Илья в ошеломлении.

— Говорите, что хотите. Толпа — изображайте! — Ногаев схватил Илью и Антонину Сергеевну. — Пошли, пошли! Это любовная игра! Танец! Говорите, Гуков! Я унесу тебя, где радуги в фонтанах!..

— Я знаю, жребий мой измерен… — начал Илья.

— Кисло!.. Мужчина — ее назначение, отрава, восторг! Вы завоеватель, вы торопитесь. Завтра погибнете в бою, попадете в холерный барак! Вы нападаете, она уступает — это танец бабочек на лугу!.. — Ногаев втиснулся между ними, лацканом пиджака задел по лицу Антонину Сергеевну, она ощутила запах выделанной кожи, одеколона, табака. — Я знаю, жребий мой измерен!.. Вы страдаете, вы отчаялись, но что за этим? Стремление вымолить любовь. Вы наступаете: но чтоб продлилась жизнь моя!.. Вы так произносите это, будто это ваши последние слова! Чтобы у девушек в коленях слабло!

Позади хохотнули, Илья попятился, спиной вдавился в толпу.

Не договорив, под смех окружающих Ногаев обнаружил Илью в толпе, сказал:

— Петруччо, глядите, вот любовная игра, сражение, укрощение строптивой Катерины. — Ногаев с изяществом, что было удивительно при его рыхлом громоздком теле, выписал носком вензель, в поклоне повел воображаемой шляпой, небрежно и весело произнес:

— День добрый, Кет. Так вас зовут, я слышал?

— Нет, нет, зовут меня Екатериной, — Антонина Сергеевна игриво через плечо взглянула на Илью.

— Неправда, попросту зовут вас Киской — то славной Кисанькой, то Киской — злюкой, но киской, самой лучшей киской в мире, из кисок киской, сверхконфетной киской, хоть Кэты — не конфеты. Вот что, Киска, тебе скажу я, Киска, жизнь моя: прослышав, как тебя за красоту повсюду превозносят и за кроткость не так, как надо бы — я этим был подвигнут посвататься к тебе…

Волновала высокая чистая московская речь Ногаева. Волновало его полновесное «а», налитое силой, его твердые «г» и «д». Голос обольщал, льстил, отчаивался, угрожал, голос выражал полную молодую жизнь. Хрипловатость не разрушала течения голоса, она сообщала ему характер.

— Любовные маневры солдата и мещаночки мне неинтересны! Им тоже! — Илья почти кричал. — Пьеса о моем деде, враче Гукове. Он был солдатом в первую мировую, он заведовал здравотделом в уездном исполкоме. Он конфисковал аптеки. Перестраивал земскую врачебную сеть, боролся с холерой, с тифом, воевал! Он оставил пост в наркомате. Первым применил скальпель в районе!.. Сидор Петрович! — Илья кинулся, подхватил Кокуркина, вывел его на середину. — Расскажите им, как дед появился в Уваровске. Расскажите! Голодный год!.. Так? Так?

— Год голодный был, городских на улицах черно, менять всякого нанесли, — уныло и послушно стал рассказывать Кокуркин. — Я сидел у завозни. Ко мне подсаживается Федор Григорьевич. Меня к нему так и поманило, видно, человек образованный. Утром драка. Городских уж не пускали на постой, дескать, своих вшей хватает. Они за жилом ночевали. Ночью-то еще были холода, хоть и весна… Они жерди сожгли… Мужики жерди припасли поскотину огораживать. А утром мужики выпили, я тоже с емя, пасха, как не выпить, дуракам… Пошли рубахи пластать, да бабы надумали натравить нас на городских — вон, дескать, что делают, никого не боятся. Мы за жило́, у кого что в руках. А как драка пошла, гляжу вчерашний мой знакомец — это значит Федор Григорьевич — смят, и голова в крови…

Ногаев чуть отступил, этим движением он выделил себя. Все деревенские на сцене, честя во все корки Кокуркина, который в это время, как испорченный патефон, по новому заходу повторял: «…мы с Федором Григорьевичем взялись лес возить…» — повели взглядом за Ногаевым, читая на его лице выражение скуки. Кокуркин, старая перечница, развел тут!.. Все это без него знали, от своих стариков.

Ногаев, отступив, взглянул на часы, и, как в ответ на этот жест, кружковец, каменщик из строительной бригады, сказал: «Люди к нам приехали не ваньку валять», и следом младший зоотехник, грубая девушка, досказала: «Открывай зал, Илья, чего тянешь резину».

— Ах, вам скучно слушать? — протянул Илья. В голосе у него на последних нотах прорезалась по-бабьи визгливая язвительность. — Ему голову пробили, а он остался здесь!.. Ни про себя, ни про деда вам знать не хочется, вам надо крашеных цыган!..

В тишине было слышно, как шумит народ за дверями зала. Тишина была неловкая, переживали то особенное, свойственное вообще деревенским людям чувство стыда за своего — а Илья был свой в этой ситуации перед чужими.

— Не базлай, — сказал ему Паня, — в другой раз послушаем Кокуркина.

Паня неуверенно взял поданный Ильей ключ: столь драматичен был жест.

— Ой, девки, занимайте места!

— Держи для наших первый ряд! — закричали кружковцы.

В зал ворвался народ, растекался по проходам, хлопал сиденьями.

На лестнице Антонину Сергеевну и Илью догнала музыка, подтолкнула в спину. Аккордеон захлебывался в румбе, саксофон выпевал камаринского, гитара через электроусилитель твердила что-то ритмическое, темп нарастал, звуки смешались в немыслимом акустическом месиве.

Музыкальное вступление закончилось. Голос Ногаева, усиленный микрофоном, произнес:

— Добрый вечер, дорогие друзья!

За кулисами Илья сел на ступеньку. Антонина Сергеевна стояла возле него.

— …На кладбище у могильной плиты рыдает человек, повторяя одну и ту же фразу: «Ты не должен был умирать! Нет! Ты не должен был умирать!» — доносился до Калташовой и Ильи голос Ногаева. — Прохожий участливо спрашивает: «Здесь покоится ваш отец или ваш сын?» — «Нет, здесь похоронен первый муж моей жены». А теперь, дорогие друзья, крепче держитесь за ручки своих кресел, чудо-лайнер совершает посадку в столице нашей Родины — Москве.

Оркестр заиграл марш «Здравствуй, Москва», марш перешел в «Подмосковные вечера». Ногаев продолжал:

— Вот мы попадаем в водоворот нарядной толпы на Красной площади, вот глядим на Москву с Ленинских гор, вот гуляем по бульварам. Шумит листва, влюбленные не замечают ничего вокруг.

Под вальс на сцену выбежали супруги Цветковы, он — в белых брюках и рубашке с короткими рукавами, она — в короткой плиссированной юбке и кофточке. Они исполнили танец, имевший налет романтического балета.

Ногаев вновь призвал крепче держаться за ручки кресел, и чудо-лайнер опустился в Риме. Канторович спел неаполитанскую песню под аккомпанемент оркестра.

Затем следовал скетч в исполнении Цветковой и Ногаева.

Илья спросил:

— Я был там смешон, на сцене?

— Еще немного — и побили бы.

— Ну, наши не дали бы…

— Они-то и собирались выкрутить тебе руки и отнять ключ. Им мешал Ногаев.

— Ногаев мешал?

— Ну да, он единственный, кто тебя принимал всерьез.

Между тем чудо-лайнер и вместе с ним жители Черемисок совершили посадку в нью-йоркском кабаре, где мужчины труппы в длинных париках и их партнерши в тесных брючках под песенку толстухи исполнили нечто вихляющее, а затем с непритворным равнодушием наблюдали, как Цветкова, закоченевшая, с голубой пупырчатой кожей, под мечтательную музыку снимала с себя парчовый лиф с глухим воротом, а следом и длинную юбку, высвобождаясь из нее медленно, как моллюск из раковины. Ритмически покачивая бедрами, Цветкова оставила юбку стоять в форме юрты.

Осталось неизвестным, продолжила бы Цветкова стриптиз или она уже достигла дозволенной худсоветом границы. Илья вышел на сцену.

Он сбил цветковскую юбку. Зал загоготал, заскрипели под ним связки кресел. Илья сделал жест в сторону оркестра, оркестранты потянули носами: не пожар ли? — и замолкли один за другим.

— Я хочу спросить у вас, — сказал Илья в зал напряженным голосом. — Как мы все связаны?

Илья попятился, увидев голую спину Цветковой. В середине зала загоготали, и зал подхватил гогот сконфуженными смешками. Антонина Сергеевна бросилась на сцену, схватила Илью за руку, потащила.

Оркестр ударил твист, перед ними завертелись, запрыгали, Антонине Сергеевне локтем поддели в живот: «Пошли вон, дураки!» Колыхнулся зал, потемнело, закачалась сцена под ногами, голый живот Цветковой расплывался пятном. Горячие руки, запаленное дыхание, быстрый шепот: «Бацай, бацай!», «Ребятки, живо их со сцены!»

Из зала кричали:

— Пусть говорит!..

— …Чего он перед концертом-то не выступил?..

В тени кулис Илья выкрутился из объятий Калинника. Наскочил на Ногаева, вырвал у него микрофон, закричал:

— Так мой дед для вас, как камень в воду? Ни следа?..

Мимо пробежали танцоры, обдав их запахами потной одежды и табака.

— Микрофон выключен, — сказал Ногаев, отобрал у Ильи микрофон.

Ногаев щелкнул микрофоном, протянул, уходя, Илье.

— Говорите, я возвращаю вам иллюзию безграничных жизненных возможностей.

Оркестр заиграл кубинский революционный марш. Раздался сильный молодой голос Ногаева:

— Наш лайнер приземляется на острове Свободы! Народ Кубы строит социализм, в одной руке винтовка, в другой лопата! И нет никакой силы на свете, которая помешала бы этому народу строить свое будущее, веселиться, любить, танцевать!

Пробежала Цветкова, подметая пол юбкой и прищелкивая кастаньетами.

Появился Кокуркин. Гладил Илью по плечу.

— Не горюй, Илюша, — сказал Кокуркин. — Люди рады случаю собраться вместе, поглядеть живых артистов. Что же, им разбегаться по твоему слову? В конце-то концов, плохой артист не плохой врач, для жизни не смертельно.

Антонина Сергеевна проводила ансамбль. Ждала в комнатке под лестницей. Не оставит же Илья Дом культуры незапертым. Посидев, придумала закрыть здание изнутри. Выключила свет, на ощупь прошла фойе, где еще острее запахло сырой известкой, и вылезла в окно. Спрыгнула на кучу песка, уже на треть растащенную черемискинскими. Пуста и глуха была улица. Свет вдали над центром Уваровска осел, чуть брезжило там. Одна станция жила. Удары вагонов, усиленный репродуктором голос дежурного по станции.

У Гуковых светились два крайних окна. Антонина Сергеевна бесшумно повернула воротное кольцо. Старчески, слабо вздохнула калитка. Тихонько вошла во двор. Ее оглушило звучное появление Калерии Петровны, вбивающей каблуки в каменные плиты двора. На ней гремели бусы, в три нитки вспыхивающие на ходу.

Федор Григорьевич ночует в больнице. Илья неизвестно где, сказала Калерия Петровна, не возьми она здешний дом в свои руки, коллекция карт превратилась бы в бумажное месиво. Разве что уцелели бы вырезанная из дерева карта и два металлических глобуса. Притом десятки раритетов!.. Образцы картографического искусства. Сказочной красоты английский атлас XVIII века. Шестьдесят лет собирал карты Федор Григорьевич, проводил отпуска, объезжая Ригу, Москву, Ленинград, — и все-то забросил. Сегодня живет мыслью о строительстве роддома.

Калерия Петровна ойкнула и качнулась: лопнула бечевка в руке. Присев, они сгребли, кое-как сбили слежавшиеся, шершавые от пыли и негнущиеся листы.

— Наши карты-самоделки?

— Не ваши. Моего первого выпуска. Сталинский план преобразования природы. Лесополосы, как гармошки, электростанции величественны, как храмы вавилонских богов. Федор Григорьевич собирал ваши самоделки наравне с испанскими портоланами и картой из коллекции Беллинсгаузена. Без карт, он говорил, человечество жило бы во времени, будто планктон в океане… Его течение несет нас, мы не в силах ему противодействовать.

Они перевязали пачку наконец.

— Привожу к Федору Григорьевичу своих нынешних учеников, одно огорчение, — сказала Калерия Петровна. — Нет вашего волнения, вашей жадности, восторга… Жуют резинку.

— Мы жевали вар, смолку, — ответила Антонина Сергеевна. — И откуда же быть у нынешних нашему изумлению? Наши родители были малограмотны, книг в доме никаких, помню два кинофильма — «Пятнадцатилетний капитан» и «Василиса Прекрасная», тогда, говорят, выпускалось в год пять фильмов… Может быть, десять. Сейчас телевизор, «клуб кинопутешествий», репортажи из космоса.

Они расхаживали по перрону. Калерия Петровна оглашала ночную тишину стуком каблуков с металлическими набойками. Пересказывала свой вчерашний разговор с Тихомировым, гордясь своим уменьем говорить с начальством — то есть гордилась тем, чего у нее сроду не бывало. Тихомиров прежде ссылался на свою неосведомленность, видите ли, новость для него, что черемискинская больничка окончательно стала не нужна. Ссылался на свои малые возможности, видите ли, не в его силах передать больничку для хранения картографической коллекции Федора Григорьевича.

Тихомиров обещал уступить ей, Антонине Сергеевне, то есть обещал отдать пристройку больнички под коллекции и книги Федора Григорьевича — после того как в больничке разместятся картины мариниста. Между тем Пал Палыч еще директор черемискинского совхоза, стало быть, не даст закрыть больничку.

— …Опаздывает московский, — Калерия Петровна с ласковой застенчивостью провела ладонью по лацкану ее жакета. — Ты поди, Тонечка. Я дождусь, иначе не усну…

Они помолчали на прощанье. Репродуктор на путях хрипло выстрелил словами.

— Составители поездов спрашивают друг друга о воздухе каком-то. Ты понимаешь их вопрос?

— Вы спрашивали меня.

— Мне объясняли, я забыла. Не понимаю объяснения и забываю.

2

Понедельник, половина девятого. Саша Албычев поставил машину во дворе комбината, поднялся в приемную Ушаца. Секретарь, говоря в трубку, делала губами, будто сплевывала с губ подсолнечную шелуху. Отговорив, поворачивалась к окну в своем хромированном креслице. Следовал щелчок в его механизме, во рту секретарши искрой вспыхивал золотой зуб.

— Есть время, ждите, — сказала секретарша небрежно. В третий раз добивавшийся приема у директора, Саша был для нее чем-то вроде мухи, то и дело норовившей посидеть на солнечном краю столика, где секретарша поставила чашку с чаем и блюдце с мармеладками.

Он отошел в глубь коридора, встал к окну. Во двор неслышно проскользнула «Волга», вышел Ушац с пиджаком в руке. Сделал «общий привет» рабочим у ворот цеха.

Двое курящих в коридоре сотрудников вкатились в отдел, наступая друг другу на ноги. Через полуоткрытую дверь Саша видел, как они стрельнули в углы, оцепенели за столами.

В коридоре четкие удары каблуков, шел Ушац.

Щелкнув, легла в металлическую раму дверь приемной: Ушац у себя.

Разом распахнулись двери отделов, в коридоре началась толкотня. Курильщики сбились группами, некурящие двигались из конца в конец, обтекая дымящих. Сплетни, новости, анекдоты, предложения купить куртку, туфли — оказались-де малы дочери.

Утреннее роение. Обряд, игра, позволяющая остыть после дороги на троллейбусах, на метро с пересадками, приготовление себя к рабочей неделе. Необходимость расслабиться для начальников отделов, мастеров цехов, позванных на сегодняшнюю планерку прорабов с объектов, взятых на контроль.

К Саше подошла крупная женщина-прораб, Татьяна Павловна, жена Андрея Федоровича. Виделись они прежде два раза, ее фамилию Вася Сизов вставил четвертой при заключении договора на экспериментальную теплицу для северных районов. Никакой документации она не готовила, получила полторы сотни за голубые глаза. Женщина шепотом заговорила о каком-то письме в народный контроль.

— Махинации Ушаца!.. Совсем обнаглел. Отдал мою премию за пуск холодильника… А она была у меня там практиканткой. Я пошла к нему: как же так, Михаил Ефимович? Ты, говорит, виновата, рабочие залили отверстие под болты станин. Да что вы, говорю, за это ведь с прораба надо спрашивать, я монтаж веду, не строю. А он мне: эти штуки неправильно навесили… И не знает названия, представляете? Она ему наушничала, не знаю при каких обстоятельствах, — прораб паузой дала понять, что обстоятельства, без сомнения, таковы, что и сказать неловко. — Все мы про него написали — как звонит в магазины, дефицит заказывает. Кто ему откажет: завтра у них холода не будет, а он загонит заявку в конец графика: ждите!.. Как мы с ним левыми заработками делимся. Я подписала письмо. Совсем обнаглел, отдать практикантке мою премию. Я тридцать лет работаю по холоду!

В коридоре стихло. Стало слышно, как с металлическим стуком раскрылись двери приемной.

— На планерку! — звонко объявила секретарша.

Татьяна Павловна поднялась. В глазах у нее был гипнотический страх. Саша заглянул в бездну, что мерещилась ей, подписавшей разоблачительное письмо.

— Что же вы не уйдете отсюда?

— Мне предлагали, — ответила она, не отрывая глаз от двери. — В Гипрохолод предлагали… в строительное управление в прошлом году предлагали… От Министерства мясомолочной промышленности. Старшим инженером, вы же знаете, заказчики мной неизменно довольны.

— Так чего же?

— Новое место, другие люди… Нет сил. Боюсь.

Она и настучала Ушацу о теплице, понял Саша. Мы еще не успели подписать договор, она сбегала. Но почему Вася ее включил в договор? Потому что запугана? Не вредна? Делится с Ушацем? Зачем Васе было давать информацию против себя?

Сегодня Саша взял отгул, он просидит здесь до обеда, до конца дня. Не прорвется — завтра возьмет второй отгул, вновь будет караулить дверь Ушаца.

Планерка шла час сорок, затем Ушац уехал на сдачу плодоовощной базы. Один, самолично, он представлял комбинат при сдаче объектов, таков был его стиль. На рабочие совещания не являлся, сколько бы ни требовал того заказчик, подробностей работ он знать не желал, чаще знать не мог, у него десятки объектов по Москве и по РСФСР, да и слаб он был как технический специалист. Публикуемые за двумя-тремя фамилиями статьи и книги по холодильному делу, первой фамилия Ушаца, писались сотрудниками технического отдела.

Немало Саша знал о комбинате от Васи Сизова; беспорядочно, взахлеб, не видя перед собой слушателя, Вася говорил о новых объектах, о возможностях холода, о будущих филиалах комбината в Афганистане, в Индии, в странах Ближнего Востока, куда советская холодильная установка придет в паре с советской дешевой солнечной батареей; «и — вперед» было любимым оборотом Васи. Он говорил о людях комбината: судьбы, внешности, житейские истории. Говорил об Ушаце. Все сходилось у него на Ушаце.

Ушац вернулся в пятом часу. Саша приткнулся в коридоре, вблизи приемной, глядел, как парами, по одному являлись сотрудники, скапливались перед клеенчатой дверью, щегольски перетянутой шнурами. Дружно, толкаясь плечами, вкатывались в глубь длинного кабинета, сквозного, блестящего. Из глубины глядел огромный белый глаз. Хромированная шестерня вставлена в нишу стенки.

Саша видел впервые всех семерых, но узнал их со слов Васи, то был техотдел в полном составе. Через час выкатился техотдел так же кучей, стремительно. Ушац вышел, высокий, прямой, тройку цвета маренго дешевил несвежий красный галстук в синюю клетку. Смотрел вслед сотрудникам, они рассыпались по коридору, все лысые, каждый сам по себе, будто бильярдные шары. Техотдел был освобожден от планерок. Ушац лично по понедельникам придавал им ускорение. Днями они сновали с блокнотами в руках по объектам, по цехам, льстиво хвалили прорабов и мастеров за творческое отношение к делу, затем с трудолюбием пчел укладывали взяток в бесчисленные ячейки с надписями вроде «Схемы трубопроводов для снятия шубы снеговой с рассольных батарей», писали, читали. Если же исчезали надолго, оставив на двери техотдела бумажонку с надписью «Библиотечный день» или же впадали в оцепенение, Ушац одним ударом посылал их в одну лузу.

Ушац нагнулся к секретарше, заслонив, Саша за его спиной быстро вошел в кабинет. Возвратившись к себе, Ушац свойски, насмешливо и одновременно доброжелательно поздоровался, назвав по фамилии, чем не удивил Сашу. Он за три дня намозолил глаза секретарше; к тому же непременно Татьяна Павловна, после планерки в потоке себе подобных вытекая из кабинета, на миг прильнула к директорскому столу и с прилежанием верноподданной донесла о сидящем в коридоре приятеле Сизова.

— Вы соавтор Сизова, у вас второй экземпляр записки, — сказал Ушац.

Что там еще Вася успел наговорить обо мне, подумал Саша с досадой. Он ответил:

— Он диктовал, я только ручкой водил.

— Вы понимаете, что записка означала вмешательство прораба Сизова в технологические программы… требовала переустройства служб. Так вы у Гриши? Как ваш поход на «Весте»? Удался? Мой сын потрясен вашей отвагой, они одновременно с «Вестой» пересекли Рыбинское море, нахлебались… Ведь мастера, взяли второй приз на гонках в Канаде.

Говорил он легко, доверчиво, давал понять: Саша для него свой, всех с «Весты» он любит. Слал поклоны и называл поименно. При имени Васи взял регистром ниже, добавил: чистый, честный человек, превосходный организатор, начал с барака в Марьиной роще. Теперь у нас завод, аварийная служба в оперативности потягается с европейскими фирмами. Монтажники — золотые руки.

Саша слышал про монтажников — золотые руки, вот от кого?.. Ага, от Васи. Он пересказывал разговор свой с Ушацем.

Договаривая, Ушац повернулся к Саше курчавым седым затылком, щелкал ручками селектора, отвечал, вызывал цех, спрашивал, будут ли готовы вентили, поручил тут же кого-то разыскать на объекте. По заведенному Васей порядку, знал Саша, сотрудники перед отъездом с комбината записывали в книгу объект или место командировки, время в пути и тамошний телефон.

В коридоре Сашу поджидала Татьяна Павловна, хотела выведать, хоть что-нибудь узнать из разговора Саши с директором. Знал теперь Саша, почему Вася вставил в договор на теплицу эту бабищу с мясистым лицом, важны для Васи были деньги, но важнее случай подставить себя, дать криминал Ушацу против себя, объявить о покорности Ушацу, чтобы только позволил он оставаться на комбинате.

3

Воскресный вечер Гриша провел на Селезневке у Эрнста. Сыро было в двух его комнатах, жарко — топилась «бомба». Ублажали высокую полногрудую женщину, адвокатессу Лени. Суд назначен на конец октября. Судья человек жесткий, из фронтовиков, самый суровый, пожалуй, в районе, говорила адвокат, — и замолкали в застолье. Ясное дело, был умысел в назначении судьи. Бросались наперебой говорить о пункте статьи — не допустить, чтоб речь зашла о втором пункте, от восьми до пятнадцати лет. Только первый! Приводили доказательства, просили адвоката записывать, а она отвечала:

— Сострадание должно сочетаться с профессиональными знаниями.

— Вы правы, самый высокий профессионализм основан на собственных психических отклонениях, — согласился Эрнст. Поднял с пола черепаху и сунул на книжную полку, где черепаха замерла между вырезанными из кокоса обезьянами. Он клал ее туда в ожидании гостей. Непременно кто-нибудь брал ее в руки, посчитав пустым панцирем, и пугался при появлении темной головки. Реплика Эрнста рассмешила друзей; адвокатесса поглядела на него боязливо. Что же они так, ведь обидится?.. Она знала, как видно, что Эрнст завел черепаху.

У адвокатессы разгорелось лицо от вина, крепкого чая, разговоров ли, она с фужером в руках стала протискиваться между ногами гостей, а собралось человек пятнадцать, и застряла. Появился Додик, в куртке нараспашку, от него пахнуло машиной, выкрикнул в гневе:

— Вчера меня один обогнал! Задел автобус — перелом шейных позвонков!

Он ухватил Гришу за подбородок, заглянул в раскрытый рот. Потянулся к его соседу — и так остался с открытым ртом. Додик увидел адвокатессу — в момент, когда она поднялась из кресла, принимая бокал, и смятый свитер оголил ее розовую великолепную поясницу.

Гриша устал от шума, отсиживался в соседней комнате на диванчике в парусиновом чехле, ожидал рыбного пирога. Эрнст испек уральский пирог в желании угодить друзьям.

Резной, под потолок буфет, круглый стол застелен вытертой бархатной скатертью. Полистал книги и брошюры хозяина, написаны были скучно и скучно назывались:. «Трудные больные», «Неопределенно выраженные и труднообъяснимые страдания», «Лекции по патологии вегетативной нервной системы». Тут же нашел рукопись на машинке, испачканную поправками, что-то об актуальных невротических конфликтах. Часть гостей осела на кухне и терпела жар «бомбы». Додик блистал речами, рассуждал о влиянии эротических связей на развитие личности. Эрнст откровенно подыгрывал ему, адвокатесса посмеивалась. Как всякий мужчина невысокого роста, Додик глядел на себя глазами рослых женщин, эта ситуация требовала их завоевания. Эрнст помогал ему в нападении, считая, очевидно, что подобная психотерапия оставляет Додику иллюзии, а с ними и равновесие. Что этой упитанной до Лени, думал Гриша, сейчас уйдет к мужу.

Заскочили в комнату Юрий Иванович и Илья Гуков, последний в плаще. Торопился на самолет, улетал в командировку в Алма-Ату от журнала; сейчас на ходу Юрий Иванович его подучивал, Илье выступать в Алма-Ате на Всесоюзном семинаре молодых сельских культработников.

Илья убежал, Гриша и Юрий Иванович были позваны на помощь: Эрнст перекладывал пирог с противня на доску и уронил.

Гриша утешил его, сдвинув половинки на доске, и так вышло ловко, что сошлись они. Нагнувшись над пирогом, друзья вдыхали запах льняной ткани, теста, разогретого масла. Счастливый Энрст провел ножом по разлому и понес пирог на вздетой руке.

Идти в шумную комнату не хотелось, друзья попросили крутившегося тут же в кухне Вадика, дружка Ильи, принести для них по куску пирога — и влипли, пришлось выслушивать его. Вадик говорил вдохновенно. Известная судьба у выпускника педвуза, говорил он, долдонь в школе до лысины, может быть, станешь директором или возьмут в гороно. На творческую работу не попадешь — в редакциях, на телевидении, в ТАСС оседают выпускники МГУ, ВГИКа, МГИМО. Да, можно встать в очередь. Стоят же другие. Авось что-то выстою. Что делает Илья? Он бросает эту очередь к чертовой матери; тропы горные, мороз трескучий! Он пропал, сгинул в глубинке. Сокурсники снисходительно жалеют его: все у них путем, а Илья отстал на два порядка: это же уровень культпросветучилища — директор совхозного Дома культуры! Но вот он написал пьесу о деде, о премьере пишет областная пресса, об Илье и деде очерк во всесоюзном журнале. Он член райкома комсомола, будет и членом обкома, дайте время. У него квартира в Москве, он свободен так, что зубы ломит от зависти к нему. Институт гордится своим питомцем, к столу экзаменатора он подбегает с группой: чемпионы республики по пятиборью, члены сборной Союза по конькам. Все силы на обходной маневр. Он привозит из Уваровска моральный капитал, как привозят с севера деньги. Завтра он в горкоме комсомола, через два года в ВПШ, еще через пять лет — главный редактор газеты и говорит однокурснику: виноват, старичок, потерял твою статейку — иди напиши новую.

— Илья все делает искренне, без оглядки, — возражал Юрий Иванович. — Варит деду кашу. Красит косяки в Доме культуры.

— Тем лучше для него, если он способен не только создать концепцию, но и поверить в нее.

Повез их Саша Албычев. Юрий Иванович сходил на Пушкинской.

— Твое заявление, Гриша, адвокатесса считает козырем, ты у нас депутат Моссовета, — сказал Юрий Иванович. — У следователя ты был четырежды. Письмо в прокуратуру подписал первым… Но ты как бы уже не видишь Леню на «Весте».

— На «Весте» себя видит Вадик. На месте Лени, — сказал Саша. — Весь вечер предлагал себя… Считает, мы обеспечили социальный успех Ильи Гукова.

— Ты, Гриша, как бы внутренне расстался с Леней, — досказал Юрий Иванович с болью, и с надеждой, и с сомнением в своих словах: ну что я в самом деле, нет вроде никаких причин винить друга.

Не дождавшись ответа, Юрий Иванович полез из машины. Гриша попросил Сашу прижаться на площади Революции, пересел за руль и погнал. Через площадь Дзержинского и Китайский проезд выскочил на дугу Москвы-реки. Неслись огни по гладкому камню парапета. Выкована набережная! Здешний и пришлый люд зарабатывали на строительстве набережной белую булку для ребенка или койку для себя в теплом общежитии, право сидеть летним вечером на бульваре. Насыпая и крепя сваями основание, выкладывая крупным камнем наружную грань, держащую тяжесть засыпки, укладывая и выглаживая мрамор, все они — безалаберная вольница и обстоятельные работники, каменотес и девушка, впервые взявшая в руки лопату-гребалку, крепкие волей и непригодные для упорного труда — все они проходили отбор на дуге набережной, зарабатывая или упрочивая самое право жить в великом городе на Русской равнине, который не верит ни слезам, ни словам, верит рукам.

Юрий Иванович позвонил Грише, просил приехать к шести часам к Муруговым. Гриша ехать отказывался: в семнадцать тридцать ждут в райисполкоме, оттуда поедут в магазин — закопались с ним, полагалось сделать еще до ноябрьских. Стряхнет магазин — станет одним пунктом меньше в стотысячных хозяйственных программах, порученных заводу как головному предприятию района, где числятся зоны отдыха, дэзы, совхозные кормоцеха.

— Пожалуйста, приезжай, — попросил Юрий Иванович. — Нужно ведь.

Гриша издал носовой звук, заменявший у него при различных окрасках десятки слов.

— Тебе нужно.

Гришина рука опускала трубку на рычаг, в последний миг Юрий Иванович остановил ее:

— Будут следователь, адвокат.

В начале седьмого были у Муруговых, в тепле и уюте маленькой квартиры. Востроносенькая появилась из кухни, красногрудая, как птичка, в своем передничке. Важно появился и столь же важно удалился тучный грузин. Бабулька, подминая диванчик своим тяжелым телом, с выражением читала в телефонную трубку про выведение пятен. У стола сидел следователь с Петровки, омич, при появлении новых гостей застенчиво убравший под стул ноги в шлепанцах.

Приехали следом Гриша и златовласая адвокат, сели ужинать. Угощали кинзмараули. Вино было послано бабульке ее первым мужем Ванечкой. Тучный грузин, доцент, сын Ванечки, привезший вино, сказал тост за бабульку, называл ее «мамой». Бабулька обвенчалась с Ванечкой в Тифлисе в 1916 году, для чего они с сестрой затеяли белый бал, а для подкупа священника и найма извозчиков Ванечка у своего отца, мелкого железнодорожного служащего, украл деньги, скопленные на покупку участка под застройку. Сидевшая на балконе мать невесты сказала гостю: «Глядите, едет свадьба», тот перегнулся через перила и досказал: «Невеста ваша дочь, сударыня». Ванечку не впустили в дом.

Добрейшая бабулька за столом занималась следователем, сочувствуя ему всей душой, ведь он вынужден был ехать сюда, она-то не выходит из дому, да еще допрашивать ее как свидетеля, что ей представлялось как нечто мучительное для следователя, противоестественное; она поощряла молодого человека задавать вопросы, она желала облегчить ему труд, подсахарить горечь его положения. Тут выяснилось, что ее письма к Лене задержаны для перевода, ведь они написаны на немецком.

— Простите, сколько вам мороки от меня, — каялась бабулька, жалостливо глядя на следователя. — Язык я забыла, писала с учебником, со словарем… Бедный ваш переводчик, он не продерется.

— Он-то продерется, — злорадно сказала востроносенькая, — да что вычитает? Информацию еженедельника «За рубежом», сообщение об открытии химчистки на той стороне улицы. Информацию о городе Сергиополе. Там второй мамин муж построил водокачку.

За столом молчали. О Сергиополе не слышали.

— Был такой имперский городок в Казахстане, — извиняясь, пояснила бабулька. — Начальный пункт тракта на Китай. Тюрьма, церковь, китайская торговлишка. Капитана, купи. Купила мужу тюбетейку из крашеной мешковины. Нет Сергиополя, погубил его Турксиб. Только водокачку муж построил. На станции Аягуз, это в пяти километрах от Сергиополя.

— Там же какая-то техник родила ему ребеночка, муж ушел к ней, а ты перед отъездом связала ребеночку носочки, — сказала востроносенькая снисходительно.

Гриша звонил заместителю, спрашивал про магазин, адвокат от вина и еды осоловела, переносила равнодушно взгляды доцента как досадную необходимость и ждала случая проститься; следователь не чаял узнать что-либо полезное для следствия, запивал варенье очередным стаканом чая.

Тут бабулька и высказалась. По ее, выходило так, будто неважно, сколько просидит Леня. Человек, вольный сесть за руль машины и ехать куда вздумается, может быть более несвободен, чем сидящий в одиночной камере.

Общество ожило. Адвокату, стало быть, ни к чему защищать Леню, она, адвокат, становилась не нужна. Так же бессмысленны усилия следователя, и друзей Лени, и его востроносенькой жены. Все понимали, бабулька добра и человечна, Леню она любит, и высказанное ею есть выражение знания, недоступного им, как недоступен им опыт человека восьмидесяти лет, скоро двадцать лет как заключенного в двух комнатушках.

— Сиди он там себе. Только на что мы будем жить? — спросила востроносенькая. — Что мне остается как женщине?

— И ты… и Леня… отпустят же его… можете пойти и взглянуть на новую химчистку, — сказала бабулька, — а я никогда ее не увижу. Можно так меня сравнить с вами. Но можно ведь и по-другому. Я свободнее вас… свободнее себя, тридцатилетней… свободнее умом, независимее… свободнее для людей.

Первой поняла бабульку адвокат.

— Господи, я знаю, о чем вы!.. Мы, женщины, так зависимы от своего естества. Мы смиряемся, оно определено нашим назначением. Но какая же зависимость! Внезапные смены настроений, состояний! Вдруг щелкнет в тебе — и ты раздражена, понесло или вдруг сонливость, поглупела. Как включили тебя! Я недавно поняла, почему нет женщин — великих писателей, скульпторов, адвокатов.

— Летит спящая женщина, — сказала бабулька. — Я видела такую скульптуру на выставке. Или женщина летит с закрытыми глазами? Она заключена, будто в камеру, в свое неведение. В сон, в слепоту.

— Да-да, неволя нашего тела, — благодарно отозвалась адвокат. Потянулась через стол к бабульке.

— Другие сидят в быту, как в одиночной камере, — сказал Эрнст. — Или закрепощены обязательствами. Хорошо еще не измышленными.

Востроносенькая недоумевала. Она поворачивалась к одному, к другому, будто клевала; свою жизнь с бабулькой она считала жизнью в квартире без дверей. Меня и дочку, говорила востроносенькая, хранит случай, стены дома истончились.

— Кюхельбекер… — произнес следователь слабым голосом. Откашлялся, повторил: — Кюхельбекер, декабрист… десять лет сидел в одиночке и не знал этого. Когда вышел, женился на якутке, бурятке ли… нарожал детей, очутился, как в одиночке. Его стихи, его мысли не понимала жена. Не понимали другие декабристы. Кюхельбекер — бедный, жил крестьянским трудом, оглох, плохо видел. Приходил к декабристам. Они играли на фортепиано, смеялись, жен выписали…

— Вы красивая женщина, — сказал грузинский доцент адвокату. — Красивая женщина в одиночке долго не просидит.

Востроносенькая хихикнула.

— Надо научиться терять, — сказала адвокат. — Иначе всю жизнь будешь сторожить кость. Ту, эту ли. И не будет никакого движения. Научиться отбиваться от притязаний на тебя, иначе разворуют. Всего учесть невозможно. Так, Эрнст? Юрий Иванович? — она звала участвовать в этой коллективной исповеди.

Вышли, хмельные от разговоров, от варенья, от чая цвета красного вина. Гриша прогревал машину. Юрий Иванович заглянул к нему в салон.

— Я счастливый! Ведь сегодня Ленин день рождения.

Мысль о Лене смыла с лица Гриши озабоченность, с какой он слушал мотор. Он издал свой носовой музыкальный звук: одобрял настойчивость Юрия Ивановича, упросившего его приехать.

— Нет, следователь не знает о дне рождения.

На лицо Гриши вернулась озабоченность: выходило, приход следователя ничего не значил, пользы от него не будет.

— Хорошо, хорошо, что приехал! — заторопился Юрий Иванович. — Бабулька говорила про нас, каждого. Ты в плену реконструкции, Леня, как в снаряде, в своем замысле насчет алма-атинской квартиры для нас. Снаряд выпущен, летит. Помнишь, он уверовал в могущество электроники? Потом природу спасал, уходил в егеря. Леня в плену, тем беспомощней перед необходимостью, пойми. Бабулька осчастливлена жизнью, потому что нас объединяет своим пониманием. Гриша, ты понял, зачем я тебя звал?

Гриша кивал с опозданием. Дослушав Юрия Ивановича, он прикрыл глаза, издав свой носовой звук, теперь ласково-снисходительный.

Он не догадался, думал Юрий Иванович, глядя вслед Гришиной машине, не догадался. Я наводил на него бабульку как бомбардировщик, а сам с умилением парил, а выходит, бомбила она его вареньем, теперь у него в горле дерет. Гриша, я твой брат, я больше, чем твой брат, брата не выбирают. Я твой признанный брат, я друг.

Глава десятая

1

Антонина Сергеевна пила чай с Ильей Гуковым в его комнате под лестницей. Он сказал о своем отъезде в область, его выбрали делегатом на областную комсомольскую отчетно-выборную конференцию.

— Ой, Илья, хотя бы отопление пустили, — примиряюще вздохнула она.

— На той неделе зацементируем пол в котельной и будем пускать.

Она грела руки о стакан. Пал Палыч обещал довести ремонт до конца, теперь черемискинский Дом культуры не казался ей огромным ящиком с мусором.

— Как готовишься к смотру?

— А никак, — ответил Илья. — Занят доводкой спектакля. На премьере были накладки.

— Все у тебя удалось, — ласково сказала Антонина Сергеевна, отняла руки от стакана и взяла подаренный Ильей номер журнала. Очерк Юрия Ивановича Панова об Илье открывал номер. «Дорогой Антонине Сергеевне на память и дружбу», — написал Илья в углу второй обложки. Текст был пестрый — набранные мелким шрифтом, в тексте чернели отрывки из дневника Ильи. Он в студотряде сочиняет поздравительные тексты. Трали-вали, нас не ждали. Во втором отрывке Илья выбивает кран для студотряда. Мандаты Федора Григорьевича и текст пьесы были набраны крупно.

Было очевидно: Илья написал талантливую пьесу. Ей сейчас хотелось сказать, что талантливые люди неудобны, и тем извиниться перед ним.

— Хоть зал у тебя доведен до ума… Проведи пару раз вечер вопросов и ответов. Тебе ведь отчитаться нечем.

— Проводил… Вопросы дурацкие — почему дым из мундштука папиросы белый, а из горящего конца синий? Почему продавщица некоторым отпускает вино в неурочное время? Скука смертная эти вопросы-ответы.

— Все бы тебе прожекты, Илюша… А в результате люди сидят по домам. А ведь если раньше церковь была организатором семьи, то теперь клуб. Молодым людям надо встречаться — и не в цехах, на ферме, в фуфайках, а в веселых платьях. — Антонина Сергеевна согрелась, не хотелось уходить.

Второе дело в Черемисках было трудней — упросить Дусю отпустить Паню Сковородникова на курсы культпросвета. В будущем поставит Паню директором ДК, Илью оставит худруком. Было дело, Антонина Сергеевна заговаривала о Пане с Дусей, та отвечала: у соседа вот к петрову дню коровы не вылиняли, а у Пани коровы гладкие, он природный пастух, уличное прозвище у Сковородниковых «бычники». Да и кто, дескать, согласится с высоких заработков идти на оклад директора Дома культуры?

2

— Эрнст носит черепаху в портфеле, — сказал Юрий Иванович. — Паршиво ему, рассеян, боится попасть под машину. С черепахой оно построже, единственный домочадец… отвечает за нее… Понимаешь?

Воскресный день, на обед жена приготовила мясо с овощами, пришла теща с тортом в круглой коробке, украшенным завитушками, розочками, разноцветными мармеладками — таким же пышным, как она сама со своими оборочками на высокой груди, короной желтых волос, перстнями, серьгами с висюльками.

От торта остался кусок с белой розой. Вытянув белую полную руку с пупочками оспин, жена поддела кусок серебряной лопаткой, положила на тарелку сыну. Юрий Иванович глядел, как сын отрубает ложкой комки теста, как сыто, медленно, раскрыв вишенки-губы, глотает смесь из теста, маргарина, растертых с сахаром яичных желтков и прочего, вредного для него: с печенью было у него неладно, — глядел и видел щекастого мужчину, зависимого от своего живота, и жалел: что сыну готовит его век?

Теща между тем рассказала, как на глазах ее сотрудницы идущий впереди мужчина поднял что-то блестящее, несомненно, оброненную сережку или кольцо; как продавщица в их кондитерском отвешивала конфеты и стряхнула в кулек кольцо с пальца. Тещин ум безотчетно искал и копил примеры утраты другими всевозможных цацек. Ежедневно она доставала накопленное, перебирала и протирала, это занятие имело терапевтическое назначение. Однако исцеления теща не ждала, психологическая травма нарушила у нее обмен веществ, работу поджелудочной железы и еще чего-то. Полгода назад ее младшая дочь, приглашенная на прием не то в Дом дружбы, не то в Торговый центр, получила от матери на вечер кольцо с сапфирами и бриллиантами. Кольцо теща купила в годы войны возле скупочного магазина на Пятницкой у старушки благородного вида. При посещении туалета свояченица Юрия Ивановича отмотала и напихала в сумочку роскошной благоуханной туалетной бумаги и сдернула кольцо при этой операции.

Юрий Иванович кивал, не слушая. Почуял — глядят, повел головой и встретился с дочерью глаза в глаза: зрачки расширены, как от боли. Выхватил несколько слов из тещиных словесных кружев, понял — она предлагает ему развестись временно с женой, через полгода дадут ему комнату, а за эту двухкомнатную и комнату они выменяют трехкомнатную.

Теща взахлеб рассказывала о трехкомнатной квартире в Ясеневе; ездила туда с двоюродной сестрой к ее сыну, кухня двенадцать метров, встроенные шкафы, раздвижные застекленные двери. Далее Юрий Иванович слушал вполуха, следовала история с обменом квартир, опять действовала какая-то родня, и опять квартиры улучшенной планировки.

— Ой, теща, у нас мухи в холодильнике, — перебил Юрий Иванович, — откроешь морозилку, они со свистом фугуют, аж белые от куржака.

— Что ты несешь! — обозлилась жена.

В тишине теща, стуча ложечкой, подчищала крем со своей тарелки. Распустила, готовясь плакать, губы, ничуть не усохшие, молодые, полные, как у дочери и внука. Обращение «теща» она считала оскорбительным, говорила о «последней молодости», в рань через весь город ездила записываться на пошив в ателье первого разряда на Арбате, где в известные дни брали по три-четыре заказа.

Юрий Иванович поблагодарил за обед, отправился собирать портфель. Следом пришла жена, отстранила, стали укладывать в портфель бельишко, носки, рубашки. Мирно укорила:

— Не знала про твою командировку.

— Я к Эрнсту, говорил тебе ведь. Поживу, отойдет малость.

Портфель полетел в угол, появился чемодан. Жена с ненавистным ему шипеньем процитировала тещу, дескать, мама права, дом тебе не нужен. В одной руке держа чемодан, другой ухватила Юрия Ивановича выше локтя, потащила к выходу. Он едва успел сдернуть с вешалки пальто.

Очнулся Юрий Иванович в Текстильщиках на платформе, с портфелем в одной руке, с чемоданом в другой. Подошла электричка, вагоны были полупусты, он шагнул в тамбур — не было сил спускаться в метро, втискиваться в вагон с чемоданом. Кварталы отошли, электричка бежала между рядками тощих деревец, мимо одноэтажных и двухэтажных строений, поставленных между путями, в иных жили, бельишко моталось на поднятом поездом ветру. За Курским вокзалом здания выросли и сдвинулись к полотну, однако не исчезало чувство у Юрия Ивановича, что не в Москве он, а только едет туда, — здания стояли к линии не лицевой стороной, а плоской боковой или задней, с подкрашенной копотью кладкой. Поставленное фасадом на линию, зеленое, с колоннами, выглядело даже провинциальнее соседних, так высоко на откосах ставили в пятидесятых годах железнодорожные клубы на крупных станциях. Нагретое батареей сиденье, полупустой вагон, осенний глухой день, все успокаивало. Прошла дрожь в руках. Может быть, я до сорока пяти прожил в нашем городке, думал Юрий Иванович, а сегодня приехал в Москву; в этом чувстве как бы первого приезда было несмелое пробуждение надежды и вместе с тем усталость, поздно в сорок пять приезжать.

Эрнст встретил хмуро, глядел неуступчиво: чего ты приперся, да с чемоданом, может, я какую приятельницу жду. А я вот она, отвечал Юрий Иванович, кашлял и с томностью во взоре глядел в лицо Эрнсту, мне мужчина изменил, я ходила бросаться под электричку, а в расписании окно. Два часа дожидалась, простыла. Ключи от дома не взяла, буду жить у вас, доктор.

— Жена выперла? — спросил Эрнст.

— Сам пришел, — Юрий Иванович оскалился, ногтем большого пальца поддел верхний резец. Полагалось при этом произнести: «Сука буду, если вру».

3

Пуста ведущая к издательству улица, тиха, Юрий Иванович не мчал, угнув голову, как, бывало, мчал по понедельникам, выброшенный наверх эскалатором. До планерки полтора часа. Он бездумно ступал по черному от дождичка асфальту. Надвинулся гофрированный козырек над входом. За стеклянными дверями видна старушка вахтер с газетой. Фойе-сепаратор пуст, в глубине гардеробной блестит никель крючков.

На этаже тишина, на ходу Юрий Иванович позвякивал ключами. О ключи, фигурные железки, о дверь, ты самое важное изобретение в истории цивилизации.

В его комнате теплый неподвижный воздух с запахом пересохшей бумаги.

За окном хмурый город под осенним дождичком. Юрий Иванович принес из туалета графин воды, полил цветы. Детским совочком, давним подарком дочки, взрыхлил землю. Еще один уголок, обжитый в восьмимиллионном городе. Достал из портфеля материал о молодежном конструкторском бюро и в который раз взялся строгать. Автором материала был старый приятель Рудоля Лапатухин, что, однако, вовсе не гарантировало качества. После двух переделок рукопись, склеенная и переклеенная, хрустела, как сухие хлебцы. Лапатухин узнал, что рукопись заявлена, стало быть, все равно поставят в номер, и теперь скрывался от звонков. Главный требовал «интригу мысли» — будет ему интрига, тут Юрий Иванович вытянет. Он другого не может — добавить жизни в анемичный материал Лапатухина: нужны имена, две-три судьбы, эпизод.

Коммунальная квартира у Сретенских ворот откликнулась голосом одной из ветхих соседок Лапатухина.

— Добрый день, мадам, — весело сказал Юрий Иванович. — Лапатухина к аппарату, пожалуйста.

Старуха помедлила, нерешительно ответила:

— Кажется, его нет дома.

— А вы постучите.

Старуха надела трубку на проволочный крючок и двинулась в темень коридора, Юрий Иванович слышал ее кашель. Сейчас Лапатухин пристраивает в пепельницу сваренное всмятку яйцо, предвкушая, как затем погрузит ложечку в желток. Вечно на обратных сторонах его страниц сидели намертво осколки яичной скорлупы. Юрий Иванович не раз предлагал ему запатентовать клей на основе яичной скорлупы. Когда же старушенция донесет сигнал? Или Лапатухин женился и еще в постели с молодой женой лет тридцати пяти — тридцати семи? О своих женитьбах Лапатухин не рассказывал, помнил, как лет пятнадцать назад за ним, оглушенным изменой первой жены, следом ходил Юрий Иванович, боялся, Лапатухин сунется под машину, и время от времени предлагал ему бутерброд с колбасой, уже подсохший. Жара тогда стояла градусов под тридцать пять.

Старуха вернулась к трубке с сообщением: Лапатухина дома нет. Юрий Иванович позвонил вновь, подошла другая старуха. Он попросил передать Лапатухину, если тот вдруг забежит домой или позвонит, что в половине четвертого у дверей ресторана «Прага» его ждет старый друг.

Вернуться к материалу Лапатухина не пришлось, влетела румяная дева из отдела писем в ситцевой, с оборками юбке, с шелковым платком в вороте блузки. Намеченная на август проверка по письмам не состоялась — проверяющие инспектора у соседей, тремя этажами выше, там главный получил выговор, а к нам явятся в конце месяца, официально предупреждены, ужас какой, скорей бы отмучиться. Вы на все письма ответили? Десяток просрочен, пожалуй, да что вы волнуетесь, у вас ведь система, цветок моей души, у вас ведь порядок, звезда моих очей. Ох, поймут ли, так волнуюсь, так волнуюсь, есть у вас пять минут? Будто вы комиссия, а я вам объясняю свой тройной шифр.

Дева пылко схватила Юрия Ивановича за руку и потащила в свой отдел, треща бижутерией. Там сгребла на край стола деревянные подсвечники, сумку, пудреницу, глиняные раскрашенные фигурки. Чертила схему. Юрий Иванович ничего не понимал, кивал и глядел, как покачиваются девины бусы, временами касаясь столешницы. Из коридора слышался голос секретарши: «На планерку!»

В половине четвертого Юрий Иванович нашел Лапатухина у дверей ресторана «Прага».

— Может, и перекусим в Доме журналиста, — сказал Юрий Иванович, — но попозже… У тебя в материале упоминается молодежное КБ при НИИ где-то в арбатских переулках.

— Я теперь и не найду…

— Мне, Рудоля, заметь, два дня переписывать твой очерк, после того, разумеется, как в ЦК комсомола я возьму информацию о студенческих и молодежных КБ по республикам. На что тоже отдай полдня.

— Но ты получаешь двести восемьдесят… — Лапатухин повел носом, из дверей кулинарии тянуло запахами сдобы и жареного мяса. — Премии гребешь, какое-то еще отпускное пособие.

— Лечебное пособие, — поправил Юрий Иванович, — семьдесят процентов от оклада. Но не лучше тебя ем, не больше сплю и одет хуже тебя.

— Зато два раза в месяц у кассы. А я когда еще получу за этот материал? Сейчас ноябрь, номер выйдет в марте… Вы теперь всякий раз опаздываете, да пока разметите… протелитесь, выходит, только в середине апреля получу деньги.

— Да, середина апреля. Да, никто другой не брался за тему о молодежных КБ, в самом деле — дохлое дело. Но, Рудоля, ты реализуешь свои трансцедентальные возможности выходить за пределы собственной жизни. После смерти останешься в человеческой культуре как автор проблемных материалов о молодежных КБ, о животноводческих комплексах, о проблемах сои на Дальнем Востоке. Под своим именем, Рудоля, не анонимно. А я? Я был Лапатухиным, академиком Линой Штерн, был мастером тульского СПТУ, Вилем Липатовым… — В этом месте Юрий Иванович прервал рассуждения, обнаружив, что Лапатухин отстал: покупает пирожки у лоточницы.

Он переживал, на этот раз с тоской, разговор с Лапатухиным, вечером возвращаясь из Ленинской библиотеки. В феврале готовился юбилей журнала, одним поручили банкет, другим концерт, поиски помещения, выступающих со звучными именами, а Юрию Ивановичу — написать болванку доклада главного. Тяжелое было дело, опустошающее и одновременно волнующее — читать старые подшивки. Из колонок незатейливых шрифтов, подпертых массивными клишированными заголовками, рисунками, лобовыми, как плакаты, фотографиями трактористов и авиаторов, доносились голоса людей, писавших в журнал в тридцатых, в сороковых, в пятидесятых. Никто не помнил их имен, месяц жил журнал. Раздирали на листы, оклеивали стены, бабы на станциях продавали вареную картошку и мелких жареных карасей в бумажных фунтиках, и летели сальные листы над откосом. Лишь здесь, в книжках, сшитых библиотечными переплетчиками, жила их речь. Кто еще, когда заглянет в эти страницы? Юрий Иванович выписывал иные фамилии, потом бросил — куда их! К чему перечислять, в докладе они сольются в шумовой ряд. В прошлом году к нему в редакционную комнату вошла пожилая женщина, от порога стала говорить о сыне, он был литсотрудником журнала, уходил из редакции на фронт, не вернулся. Называла и фамилию, Юрий Иванович не знал фамилии, а она, мать, говорила свое: сын был литсотрудником — и чего-то ждала, чего?

Каждый вечер из ворот Александровского сада Юрий Иванович поворачивал на Красную площадь, там улицей Куйбышева выходил к станции метро. Провожал несколько поездов на «Текстильщики» — кого он мог увидеть в этот час? Дочь в маленькой комнате, за отцовским столом, читает, в волнении потирая чуть приплющенную, как у отца, переносицу. Сын у телевизора в большой комнате или с дружками во дворе, там у них скамейка за песочницей. Постояв, Юрий Иванович брел на противоположную платформу. Доезжал до «Пушкинской», пешком добирался до Селезневки. За ужином говорили неохотно, Эрнст уставал не меньше: день-деньской у себя в клинике слушал исповеди и жалобы людей, убежавших в болезнь, истериков, людей с нарушенной речью, затем ехал в библиотеку на Профсоюзную или к преподавателю английского. Он писал методику выявления дислексиков. Юрий Иванович читал ее, запомнил одно место, которое отнес к себе; говорилось о дислексиках с нарушениями слуховых восприятий, они не могут выключить посторонние звуки: шум улицы, музыки, которые автоматически игнорируются нормальными людьми; учителя обвиняют таких детей в рассеянности. Методику Эрнста не то отвергли, не то вовсе не собирались выявлять дислексиков, теперь он писал брошюру о дислексиках, листа на четыре авторских, искал литературу, а литература на английском, и той мало: в США небольшая школа-интернат.

Холостое состояние, считал Эрнст, оставляет ему силы на дислексиков. Уж лучше бы толстушка-хохотушка какая-нибудь, крутил бы с ней любовь, говорил про себя Юрий Иванович, заставши вечером шумного Ермиху или другого дислексика, выловленного Эрнстом из потока пациентов.

Ермиха приходил с сыном Мишей, этаким мохнатым зверенышем, учеником СПТУ, поразительно похожим на отца в отрочестве. Юрий Иванович отсиживался в другой комнате, раздраженно думал: ну какие тут тесты. Дело у Эрнста, видимо, двигалось, на его столе поверх таблиц и электрокардиограмм, снятых при кризах, лежали листочки с записями, и про Ермиху было:

«Формы раннего влияния, выражающие их символы могут продержаться в рамках данной личности десятилетия. У Ермихи блатной комплекс, который родился в попытках разрешения его эмоциональных проблем как дислексика. Комплекс проявляется ныне в стычке с мужчинами его лет, при этом он делает „протокольную морду“, сыплет словами, заимствованными еще мальчиком, и не пользуется при том современными словообразованиями.

У его сына Миши те же проблемы: дефект речи, зрительные расстройства и т. д., но мое понимание, а также придуманные для него упражнения, наши с ним успехи в приобщении его к жизни в актуальной среде (в СПТУ он, как все, именно потому, что любит делать руками) настолько компенсировало его отставание от сверстников, что он преодолел свою растерянность. Он ищет опору не в группе, которая бы, как в случае с Ермихой, за защиту потребовала быть „как мы“, а успешно ищет опору в самом себе».

Ермиха с сыном уходили наконец.

Садились пить чай.

— Хоть бы раз дамочку какую привел, — бурчал Юрий Иванович. — От Ермихи я озверел.

— Девочки-дислексики встречаются в пять раз реже, чем мальчики… Ермиха дает мне координаты. Он отцепиться от дружков не мог — они помогали ему удерживать лидерство, и мне некуда было податься. Другие в классе меня не принимали — двоечник, неуверенный, мямля. Мне нужна была третья группа — и появились ты, Леня, Гриша. Когда же в седьмом классе произошла смена неформальных лидеров и повели чистенькие отличники и спортсмены, Ермиха слинял… Я ему сочувствовал, я-то про нас с ним уже догадывался, что нам чего-то недостает — простые вещи не даются. Видишь, я вывернулся — вы, мама, вечерняя школа… Там считали, что я частенько под балдой, с речью у меня было еще хуже, чем у Ермихи, и писал не лучше его. Ермихе не повезло, родители были деспотичны, глухи к нему, он убегал, ночевал в парках. Помнишь по себе это время? Эмоциональные проблемы накладываются на проблемы возраста. Он и сейчас страдает. А как помочь? Психология узника сохраняется десятилетиями. Неважно, за что сидел, важно, что сидел. Вот Мише, сыну, пытаюсь объяснить, помочь, в СПТУ к нему хожу. Мастер его человек с душой, понимает. Миша свое от жизни возьмет. У дислексиков в противовес их недостатку развивается талант преодоления, а это и есть талант решать проблемы.

В одиннадцать часов они одевались и выходили. Шли по Новослободской до Лесной, переходили Лесную у магазина «Молодость», сворачивали во двор дома. Стояли, глядели поверх стены на здание с рядами узких окон — за каким из них Леня? Из темноты доносилось хриплое дыхание, появлялся раскормленный пес, этакий бидон на кривых ножках, за поводок вытаскивая на свет очкастую старуху. Она волочила свою тень, как уродливая декоративная рыба волочит хвост. Друзья здоровались со старухой, разговаривали, то есть она сообщала о самых интересных передачах по ТВ на завтра и всякий раз на прощанье убеждала их купить телевизор.

Затем шли по Новослободской дальше, мимо врачебно-физкультурного диспансера на углу Вадковского переулка, туда недавно Эрнст по знакомству водил Юрия Ивановича снимать электрокардиограмму, а затем дома рассматривал ленту и просчитывал зигзаги на карманном компьютере. Проходили мимо широкой каменной лестницы бывшего женского монастыря: в его тяжелом кирпичном здании ныне девушки постигали основы моделирования одежды. Сворачивали на Бутырский вал, проходили мимо редакционного здания, темно, ни огня, только фойе светилось аквариумом. На ходу, запрокинув голову, Юрий Иванович отсчитывал восемь окон, девятое было окно его комнаты. Днем там ждали его, требовали, звонили со всех концов города, там на столике в углу теснились горшочки с цветами и лежал детский совочек с деревянной облезшей ручкой, найденный его пятилетней дочерью в песочнице. Но подойди сейчас к стеклянным дверям, попросись войти, и тебя отгонят.

Ночная отчужденность места, которое Юрий Иванович считал родным. В стенном шкафу уложенные в старый портфель рубашки, носки, кое-какое бельишко. В верхнем ящике письменного стола под рукописями паспорт, немного денег. Под стеклом чертежик родного городка и его окрестностей.

Трудной выходила осень для Юрия Ивановича, он зяб, ослабел, маялся насморком, все он перепробовал: санорин, мед разводил в воде и закапывал, сок столетника, ходил на УВЧ. Спал плохо, тазепам его теперь не брал, просыпался до рассвета, с чувством, что трудно дышать. Лежал, глядел в темное окно, ждал, когда в соседней комнате завозится Эрнст. Холодные ливни обмоют залитые асфальтом улицы, снесут к решеткам листву с въевшейся в нее пылью, свинцом выхлопных газов.

Как он теперь ждал пятницы!

Будил Эрнста, укладывали в портфель пышные комья липового мочала, пляжные резиновые тапки, старые фетровые шляпы, брезентовые рукавицы. Завтракали легонько, по заведенному в студенческие времена правилу — стакан чая, бутерброд, яблоко. В половине восьмого они перед входом в баню, там жмется небольшая очередь, человек в пять, чаще знакомые, и старик с мешком веников. Радостно, возбуждающе пахнут веники, плоские, связанные дружками. Эрнст остается у входа, Юрий Иванович расхаживает, глядит в сторону метро. Выходит на проезжую часть: отсюда можно угадать своего среди идущих вдоль решетки бывшей Сущевской пожарной части. Первым обычно появляется Гриша, Юрий Иванович угадывал его по желтому портфелю из натуральной кожи, а бывало, еще и раньше по непокрытой черной цыганской голове.

Вот в руке у Гриши легкая ленточка билетов, они здороваются с ветхим стариком портным, он кивает, улыбается из своего закутка, предупреждают гардеробщицу и ласково заговаривают со старухой при входе, чаще она не отвечает им и, выхватив бумажную ленточку, складывает ее и рвет край и неприветливо бурчит — и неясно, пустит ли она опоздавших друзей или цепляться станет.

Быстро раздевались, развешивали свои брюки и майки, так, чтобы занять все крючки на двух больших скамьях; завсегдатаи знают — весь угол за командой «Весты», но явится какой дикий, потом выживай. Раскладывали поданные пространщиком Равилем простыни, на миг задерживались возле Устина, одетого лет десять в то же пальто из бобрика, спрашивали, хорошо ли нагрел печку. Устин не отвечал, поворачивал к одному, другому свое индейское лицо. Хлопала дверь, их уж обгоняли. Живо Юрий Иванович и Гриша проходили мыльню, Эрнст и Павлик отставали, чтобы занять лавку и расставить тазы. В парилке, где топтался какой-нибудь случайный дедуля, сухо, дерево лавок, приступков, полка светлее, горячее. Потому и пятница выбрана: в четверг баня отдыхала. Следом вваливаются закоперщики из соседней компании военных, место ее у двери под зеркалом, и Ермиха — розовый животище, красная женская шляпа натянута по уши.

Гриша рукой в рукавице отбрасывает дверцу печки. В глубине ее белым светом горит, вспыхивает искорками раскаленный чугунный лом. Военные отошли к двери, поглядывают. Другого бы отогнали, а Гришу здесь знают, этот может.

Легонько он зачерпывает тазом из второго, полного. Двумя руками поднимает таз над головой, заносит, изогнувшись. Резко выпрямляется, в точном броске посылает таз вверх и успевает поймать его за край. Ахнуло, потек пар плотной волной. Отодвинулись к двери, Гриша продолжал поддавать теперь мелкими порциями. По ту сторону, в мыльне, скопилась толпа, то и дело дергали дверь. Ждали минуту, две, когда первая волна пара вытеснит дух каленого железа, камня. Когда пройдет, осядет вторая волна; эта уж вроде мягче шла, но Юрий Иванович оставался стоять, согнувшись и опершись руками о колени. Мелкими толчками прошли третья, четвертая волна. Гриша вставил таз в таз, с грохотом бросил на скамью. Военные полезли наверх — и хлынуло из дверей.

Юрий Иванович поднимался медленно, сжав губы и дыша носом, с осторожностью, чтобы не сильно жгло края ноздрей. Его обходили, теснили, толкали плечами. Кольнули в спину веничной ручкой. На полке он втиснулся между дистрофически тощими ногами и выгнутой спиной; человек прикрывал голову веником. Юрий Иванович подложил под себя веник, сел, уткнувшись носом в колени, и закрыл глаза. Жар легонько сдавливал тело, проникал вглубь. Юрий Иванович сейчас почувствовал, как иззябся. Холод сидел глубоко, в костях.

Глава одиннадцатая

1

В шестом часу Саша Албычев подъехал к двухэтажному дому в Люблинском районе. Прежде здесь был виварий, помещение отдали биологической лаборатории, предстояло устанавливать закупленное в Италии оборудование. В договоре на проект Саша стоял третьим, после Татьяны Павловны, прораба из комбината Ушаца, и ее мужа Андрея Федоровича Гукова, который был сегодня для Саши главнейшим человеком. Он передал Васину записку в объединение по наладке, производству, импорту кондиционерного оборудования, для простоты называемого специалистами фирмой «Воздух». Из рук Саши, мальчика с улицы, записку бы читать не стали, в то время как Андрей Федорович считался отменным специалистом по кондиционерному оборудованию, да и вооружен был для защиты записки. Он консультировал Васю Сизова при ее подготовке. Главки по автоматике в холодильных системах и в системе кондиционирования он надиктовал Васе с легкостью, в один вечер. Между тем Вася с Сашей проканителились около месяца с конструктивными главками о моделях единых графиков холодильного и кондиционерного оборудования. Вася вздумал было в минуту слабости, когда Ушац отказался рассматривать его записку, послать Андрея Федоровича с запиской в «Воздух», да плюнул и махнул рукой. Андрей Федорович был неудачник, закоренелый, из тех, кто в мае, когда арбуза не купишь ни за какие деньги, на людном месте подскальзывается на арбузной корке и получает сложный перелом. Талант у Андрея Федоровича составлял единое с неудачливостью: при защите диссертации он попал в межведомственный конфликт — зарезали, за границу не послали, хотя Вася брал с собой. И без Васи знали, что не найти лучше человека по приемке импортного оборудования; тогда Андрей Федорович приревновал жену, подал на развод, съезжал с квартиры.

На втором этаже топала Татьяна Павловна, вжикала коробочкой рулетки, раскраивала площадь. В сочных выпуклых губах зажата влажная от слюны авторучка.

Саша спустился вниз, чтобы перехватить Андрея Федоровича внизу. При жене он начинает сюсюкать, перебирать ногами, язвить, внятного рассказа не дождешься. Между тем важно каждое слово, произнесенное при встрече Андрея Федоровича с чинами фирмы «Воздух».

Саша остановился перед оконцами, затененными тополем. Здесь в пространстве между наглухо забитыми рамами, зашпаклеванными, залитыми белилами, жило существо с бледно-зелеными кисейными крылышками. Оно неустанно ползало по стеклянному листу и шевелило усами, спрашивая, должно быть, самое себя, что там, за пределами мира, шевелится, косматое и зеленое, а бывает, и стучит в стекло. Ползало и тяготилось бесполезностью крыльев.

Шумно дыша, топая, ввалился Андрей Федорович, коротконогий, без шеи, с тяжелой головой, с жесткой гривой.

— Она здесь? — он рванулся к лестнице. Саша поймал его за руку.

— Были?

— Забуксовали! Не хотят показывать записку своему генеральному. Кому нужны приключения на свою задницу? Им же пришлось бы создавать новую службу. Холод, легко сказать!..

— Вы же предлагаете для начала несколько холодильщиков из своего института, — ответил Саша неуверенно. Кто предлагает-то? Они что, Андрея Федоровича не знают? То-то. Он, специалист по автоматике кондиционеров, болтается как цветочек в проруби во ВНИКТИ-холод на Дмитровском шоссе, неуважаем, бесполезен. Посылают на ВДНХ сторожить стенд.

— Вообще-то есть вариант выхода на генерального… — досказал Андрей Федорович.

— Меня возьмете с собой, — сказал Саша твердо. Если Вася Сизов из суеверия отгонял Андрея Федоровича: приведет к арбузной корке, то Саша был убежден в благодарной роли спутника Андрея Федоровича. Если спутник наделен чутьем, он не станет повторять зигзаги Андрея Федоровича, который беспорядочно носился по жизни, отыскивая себе подобных, натыкаясь, распугивая, и ныне убежденный, что он последний из вида.

— Только жене не проговоритесь о варианте выхода на генерального. Ушацу доложит.

Стылым стал взгляд у Андрея Федоровича при имени Ушаца. Так же, бывало, стыл взгляд, сужались веки при взгляде на Васю Сизова, что-то было у них в прошлом.

— Первым скажете жене о варианте, — поддразнил Саша.

— Никогда, — Андрей Федорович вновь бросился к лестнице, но взмахнул своим пузатым портфелем и повернулся к окну: — Жива? — высмотрел существо с кисейными крылышками. — Ее не спросили, где и когда родиться. Сунули яичко между рам и смотались в какую-то щелку. А щелку закрасили. Может, и есть она, щелка?.. Родители безответственно умерли, не указали, где выход. Так же глядят на нас боги… Грызи стекло. Пальцем не пошевельнут, если тебе грубят… Диссертацию режут из-за арифметической ошибки при выборе триггеров на интегральных микросхемах.

По обмерам набросали чертежи; при обсуждении проекта Андрей Федорович наскочил на имя Ушаца, как велосипедист на шлагбаум. Жена его вспылила: муж замучил ее ревностью, лет пятнадцать назад Ушац предлагал ей стать любовницей. Андрей Федорович сейчас вопил, что она стала ею.

Саша спустился на первый этаж, наблюдал, как горемыка таскает ненужные ей крылья. Наверху бубнили, ругались, вспоминали разговор на лодке, случай в Крыму, и опять выстрелило имя Ушаца. Бедняга Андрей Федорович, опять у него тридцать второе мартобря.

Саша потомился во дворе, Андрей Федорович выкатился из ноева ковчега в мышиных запахах. Краснолицый, он готовился прокричать в окно жене что-то обидное и увидел Сашу, и прохрипел, подняв толстую короткую руку:

— Прощай, голубица, завтра позвоню!

Саша провожал его на вокзал, Андрей Федорович, не будучи разведен с женой, жил в Баковке, на прошлой неделе Саша навещал его: лачуга, достойная кисти передвижников. Саша думал о непознаваемости любовного чувства. Еще одна ловушка жизни.

2

Править рукописи в редакции он не умел: звонки, ходят, заговаривают; правил дома, в Печатниках, там только и работалось. На Селезневке томился, с усилием высиживал за столом. Ночами снилась жена, ласково заговаривала с ним; однажды писала, он смотрел на нее в окно, она подняла голову и пальцем потыкала в страницу, дескать, пишу тебе, и улыбнулась, как улыбалась ему в лучшие минуты. Сон помнился, Юрий Иванович жил им день, другой. Поехал на Калининский, постоял перед зданием министерства, потолкался в гастрономе, купил две бутылки кетчупа.

Начал писать болванку доклада. Мешал Миша, сын Ермихи, он оклеивал обоями прихожую. Покрасил в кухне, сменил линолеум. Юрий Иванович помнил подростком его отца: сын был так же массивен, с округлыми, толстыми не в меру руками, с округлым коротким торсом, и так же ставил ноги носками внутрь. Работая, Миша надевал старые штаны Эрнста, высоко подворачивал брючины, стягивал бечевкой на поясе. Юрия Ивановича он будто не замечал — выживает он меня, понял тот однажды, ревнует к Эрнсту.

Главный торопил с болванкой доклада, это дело у Юрия Ивановича плохо подвигалось. Каша в страниц пятьдесят, в глазах рябит от имен, названий. На втором заходе материал расположился, задышал. На третьем заходе Юрий Иванович забуксовал, день за днем проходил без работы. Каждый день являлся в редакцию, там в своем уголке спозаранку сидел Коля-зимний. Ночевал он опять по вокзалам, напугали его; брали в отделение, знакомого капитана не оказалось. Колю оставили на ночь.

Юрий Иванович силился работать, но куда тут: звонки, авторы дергали, мелочевка по секретариату. В два-три часа вел Колю в столовую: уговаривал поесть, тот съедал кильку, несколько ложек винегрета, в суп только ложку опускал. Заходил милицейский капитан, он брал внизу в киоске журнальчики. Он спрашивал о Рудольфе Михайловиче, подразумевалось: когда же наконец Лапатухин возьмет Колю на работу к себе в журнал «Дельфин»? Нынешняя секретарская работа Коли у писателя смущала капитана. Значение статьи 209 «за злоумышленное уклонение от работы», считал капитан, растет день ото дня.

Юрий Иванович также надеялся на Лапатухина, который взялся устроить Колю экспедитором в какую-то контору от Министерства рыбного хозяйства. Коля на сей раз не ерепенился и не вспоминал о своих титулах, он уверовал в свое экспедиторское будущее. Лапатухин исчез затем и месяц не казал глаз.

В выплатной день Лапатухин позвонил, телефон о нем предупредил вдруг осипшим голосом: Рудоля в здании.

Тотчас при появлении Лапатухин разжег трубку и стал рассуждать о назначении писателя. Искусство воплощения образов в слове вышло из первобытных магических обрядов, должных вдохновлять племя на борьбу за мясо, за шкуры, за охотничьи угодья. На борьбу с врагами, с внутренними сомнениями. О художнике слова заботились, кормили… как шамана, как волхва, его дар был достоянием народа.

Юрий Иванович, глянув на дремотного Колю, отвел Лапатухина в коридор и досказал:

— Выходит, со времен верхнего палеолита общественный долг художника никак не подразумевал отвлечения его драгоценных сил на увечных, на изгоев, на алкашей? Проквасил ты это дело с оформлением Коли в экспедиторы. В нравственном смысле ты, Рудоля, черная дыра.

— Как это?

— Ну, если хочешь благозвучнее — Бермудский треугольник.

— Отшить меня хочешь? У тебя не выйдет. Все тобой питаются. У тебя ослаблены инстинкты. Как у того доброго самаритянина. Кто там проехал мимо ограбленного? Левит, купец, кажется… их не тронули причитания. Самаритянин не выдержал. Отняли у него энергию. Черт его знает, может, нервный был. Подобрал избитого, повез, умыл, накормил. Как ты меня в свое время… Я ведь сколько тогда на скамейке просидел, никто на меня не глядел, и правильно, все по уши в своем — и кто мне виноват? — рога жена наставила, я полез права качать, мне набили.

— Что вы заладили: отношения — энергообмен?..

— Всего меньше становится: воды, нефти, земли. Праведники остались во временах, когда земля не пахана, не меряна, медведь приходил к скиту, с руки ел, потому что людей до того не видел. Недаром сейчас появилось понятие: ситуационная этика… Короче, старичок, твои переживания ничего не решают, надо менять отношение к предмету, — сказал Лапатухин участливо.

— Как это сделать? Я бегу с вами со всеми в одном потоке… Что же, ящик сделать и бежать в нем, в окошечко глядеть?

— Меня рядом с тобой можно принять за твоего сына. А разница у нас в пять лет. Усек?

— Не убеждает. Прогони я тебя сейчас, тогда я был бы не я.

Юрий Иванович съездил к приятелю Рудоли Лапатухина, куда-то за Тимирязевскую академию. Польза от поездки была, дали телефон какого-то человека из небольшой конторы, принадлежащей Министерству рыбного хозяйства. Юрий Иванович съездил в контору, человек брался устроить Колю экспедитором.

Коля при таких новостях осмелел, стал ночевать в своем стылом доме.

Юрий Иванович ездил с Вадиком в рабочий клуб куда-то на Электрозаводскую слушать новый ансамбль «Последний шанс». Вадик заговаривал об Илье, Юрий Иванович сообщил издательскую новость: готовится сборник молодых энтузиастов, работающих на селе, Илья выступает с отрывком из будущей книги. Отрывок в основном повторяет очерк о Федоре Григорьевиче и Илье и включает части пьесы. Очерк о деде и внуке Гуковых перепечатали где-то. Главного похвалили. Он сказал Юрию Ивановичу: «В последнее время ты стал сдавать, но очерком о Гуковых показал: есть у нас порох в пороховницах».

В редакции начался аврал с письмами; главному на рассвете позвонила мать румяной девы: дева посреди ночи заметалась со словами «проверка, проверка», а поутру ее куда-то там поместили. Заведующий отделом писем и массовой работы, прозаик, эссеист, любимец главного, его наперсник, с высоты своих творческих задач считал учет писем чем-то вроде влажной уборки помещения. На планерках, разумеется, этого не говорил и даже ссылался на Постановление ЦК партии по работе с письмами. После исчезновения румяной и уверенной девы была наряжена комиссия из трех человек. Юрий Иванович за старшего. Эссеист и наперсник, оказалось, также не знаком с системой регистрации. Решили было картотеку заменить новой, то есть заново перерегистрировать архив, но и такое оказалось невозможно: тысячи присланных за три года рукописей были уложены в папки не по алфавиту, не по месяцам и даже не по годам. Находили в картотеке карточку какого-нибудь Кренделева — и не находили его рукописи и ответа редакции, и столь же часто случалось обратное. Сидели в редакции до девяти, до десяти вечера, писали заново копии ответов, если не находили эти копии в бухгалтерии. Там жались в полутемном углу, извинялись: копии ответов, оплаченные, стали документами, выносить их не разрешали. Переписывали от руки, сами же потом перепечатывали.

Эрнст поджидал его с кастрюлей картошки под одеялом. Ужинали, шли проведать Леню.

— В Анапе пляжный фотограф раздает заказчикам снимки… Снимки паршивые, люди недовольны, а он утешает: это ничего, лишь бы войны не было, — говорил Эрнст.

Из глубины улицы набегала машина, ее свет оголяет белую пустынную улицу, две фигуры. Следы по первому слабому снегу.

3

Узкие сумрачные коридоры, свет из торцевых окон, с лестницы. Суд шел второй день. Выскакивала адвокатесса, Гриша шел к ней навстречу, тотчас оказывался в кругу лиц, все жадно спрашивали: что, кем говорилось, что отвечал Леня. Слава богу, отвечала адвокатесса, о пункте втором речи теперь нет.

Вызвали Гришу, Эрнста, Юрия Ивановича, сотрудников Лени по работе в отделе надежности, его товарищей по экспедиции на Бобровское озеро, по экспедиции за мумие. Расхаживал по коридору геолог, приглашенный как эксперт. Гриша спрашивал его о камне — да, изумруд уникальный.

Занимал всех не прокурор, а судья; жесткий человек.

На Юрия Ивановича жалко смотреть, галстук набок, кадык побрит нечисто, лицо темное, с проступившим хрящиком переносицы.

Вышли из дверей двое молодых солдат, попросили отойти за лестницу, третий, старше годами, плотный, шел за Леней. Глядели с жалостью, усох он, стриженая шишкастая голова. Лоб стал будто ниже. Все бросились к перилам, глядели, как он спускается, сутулясь, руки за спиной.

Проводили адвокатессу до трамвайной остановки, говорили разом, напереживались в полутемном коридоре. Адвокатесса с плотно блестевшим лбом, с пятнами потекшей краски под глазами, с улыбкой поворачивала лицо к одному, к другому:

— Я не ожидала, не ожидала подобного оборота!.. Не надеялась. Чуяла, что судья повернул!.. Видела, снимается второй пункт. Но и ведь первый — до пяти! В кои-то веки двадцать четвертую применил! Ограничиться условным осуждением. Все ходатайства учел.

— Ничего, ничего, отправят его на химию! — Юрий Иванович взял руку адвокатессы. — На стройку. Он руками все умеет. Полтора года! Входит сюда время под следствием. Года не пройдет, вернется.

Рассыпались, как уехала адвокат. До метро Гриша шел с сотрудниками отдела надежности.

Глава двенадцатая

1

Морозы за тридцать, жена не отпускает сына с Юрием Ивановичем в Уваровск проведать могилу матери, будет десятая годовщина. Парень кашляет; Юрий Иванович звонит ей ежедневно, убеждает. Десять лет назад не отпустили с ним Митю. Юрий Иванович думает: был бы сын другим, побывай мальчик на похоронах бабушки в Уваровске. Не договаривал, не давал ей повода обозлиться, пожалеть себя, в который раз припомнив мужу, как испереживалась тогда: Юрий Иванович взял дочь из детского сада — и на поезд, а телеграмму дал из Уваровска уже после похорон.

Воздух обжигал крылья носа, заколели руки и ноги, Юрий Иванович пустыми дворами бежал к мастерской мариниста в страхе, что явится первым и придется скакать под дверями.

Его догнал Лохматый, кроличья шапка, красный от мороза нос толчками выталкивал пар.

Ворота настежь, следы колес к мастерской — белому зданьицу с фонарем дневного света.

Грузовик с уваровской серией на борту, заваленный снегом портик, между колоннами ямки следов, дубовая дверища — и вот он, рай! Скрытые дубовыми решетками, веют теплом батареи. Здесь Илья Гуков, Вадик с фотоаппаратом, Павлик — ему звонила Вера Петровна, знала — придет, он всегда млел здесь, в особнячке. Здесь шофер грузовика. Сидел мичман, отвернувшись от прочих, с листком в руке, должно быть, с дарственной Веры Петровны на картины.

Затем, заметит Юрий Иванович, мичман вовсе впадет в оцепенение, когда Лохматый выдернет лешего из сплетения корней, достанет из дырки бутылку «Старки».

Погрустили под водочку; Павлик молвил что-то про patria и незабвенные времена юности, и матрону, принимавшую юношей здесь, в особнячке; Илья не косил опасливо на Юрия Ивановича, понял, не зол на него Юрий Иванович, что главный в списке посылаемых в Болгарию на молодежную встречу заменил Ильей Юрия Ивановича. Тотчас, пересевши к нему, Илья спросил, не знает ли кого в журнале «Огонек», у них с Вадиком задумка сделать большой материал, с фотографиями, о передаче картин мариниста родному городу.

Стали упаковывать картины, под мешковину, под бумагу уходили стальные тела кораблей, адмиралы в блеске погон и звезд, скопища молодых матросских лиц. Лохматый ухватил было этюд, говоря, что у моряков каботажного плавания в лицах нечто уваровское. Мичман отнял этюд. Лохматый с оторопью отступил, позвал допить водочку; оторопь у Лохматого с утра, понял здесь Юрий Иванович: чуть свет, босый, он пережил телефонный разговор с Калерией Петровной. Тридцать с лишним лет он не слышал ее голоса. В написанных им рассказах к ночным поездам выходит женщина с верой: увезут! — и городок очнется без нее.

— …Калерия потребовала отправиться сюда, в мастерскую, лечь на пути, не дать отправить картины в Уваровск. — Лохматый замолкал. Материки пустились в дрейф. — Увы, вам картины вешать некуда, именно это я должен объявить. Сегодня Калерия Петровна начнет переносить в черемискинскую больничку коллекции Федора Григорьевича, карты, книги, летописи, истории болезней, глобусы — все это достояние города… Федор Григорьевич — корабль погоды, ураганное золото, звезда высокой светимости.

Интенсивность излучения следует измерять в гуках. Как я понимаю, на этажах хранилища остается место для меня… Рукописи, книги. Затем личная просьба — восстановить карту архипелага Табра. Оригинал уничтожен — сделать такое вот примечание… восстановлен при участии команды «Весты». Назвала имя какого-то испанца…

— Мигель Молинос.

— Ничего посылать не стану… Тридцать лет до меня добиралась — добралась. Заспиртовать меня! Сунуть в бутылку, забить пробку, засмолить. Повод? Пожалуйста. Бутылку пустим по волнам, до востребования в будущем. Нет уж, и слова не скажу, пусть увозят картины мариниста в Уваровск. Пусть его закупорят в бутылку!

— Компромиссы ей давались труднее, чем поступки. Восставала без устали… Немиролюбива, несчастна, — говорил Лохматый по пути к автобусной остановке. Мичман выставил их, едва ушла машина с картинами.

Для разговора приехал Лохматый в мастерскую, как было расстаться с ним? Юрий Иванович привез его на Селезневку, поил чаем, слушал. Извинился, бегал к телефону, разговаривал с женой, включал транзистор и слушал погоду, вновь бежал к телефону и звонил жене: морозы слабеют, и не страшны они, сыну в Уваровске дадут валенки. Возвращался к Лохматому, слушал. Лохматый пригублял рюмку с ликером, двигал носом.

— Она не могла бы любить мариниста. Говорила, ему не сорвать яблока с райского дерева. Сама-то она не знала, где оно… дерево то есть, но бесстрашно шла за мужчиной. Сорвать яблоко с дерева познания, стать равной богам.

Жена, наконец, отпустила сына с Юрием Ивановичем, Лохматый поехал провожать их, остался в вагоне, ехал часа два, говорил о поведении человека, которое — то-то! — не объясняется на уровне химических реакций мозга. Вдруг засобирался, хмельно глядя и говоря, что в Уваровск возврата нет. В ледяном тамбуре они дождались остановки, Юрий Иванович попытался удержать Лохматого, сведенные холодом губы не слушались. Тот выдернул рукав, боком вывалился из вагона.

Отходил поезд. Юрию Ивановичу одинокий человек на перроне казался птицей с обвисшими крыльями.

В Уваровск приехали в шестом часу. Разбудили хозяев, ложиться не стали, скоро светать начнет. Юрий Иванович сидел на кухонке. Крашенная синей масляной краской кадушка, над ней на проволочных крючках ковшик, дуршлаг с отбитой эмалью на ручке, ситечко для процеживания молока, коровье ведро, куда тетка бросала всякую съедобную всячину, а выше полки, там за занавесками повседневная посуда, хлебница, лежит стопка кухонных полотенец и тряпиц, накроенных из старого белья и рубах. Безрукавка попахивала кислым, ею тетка накрывала квашонку. Все, как в давние годы, когда здесь Юрия Ивановича мальчиком угощали пирожками с картошкой и луком. Разве что хозяйка согнулась и у хозяина плечи стали острее и волосы поредели, не скрывают на затылке бородавки величиной с брусничину.

Тетка поставила перед ними кружки с забеленным чаем и вчерашние пироги, ушла во двор. Надо затапливать печь, лезть в погреб, а там и баню топить, сегодня пятница.

Вышли на улицу, в холод, в темень, как в давнее время выходили с дедом. Зажигались огни в окнах. Ворота хлопнули, кто-то невидимый идет следом. На выходе к тракту их обогнали два мужика. Повернули за ними — не влево, куда сворачивали тогда дед и Юрий Иванович, а вправо, к заводу. Здесь стало светло, нет и в помине деревянных тротуаров, наставлены пятиэтажные дома из белого кирпича.

Один из мужиков поотстал от товарища, выворачивая голову и вглядываясь в Юрия Ивановича, спросил:

— Ровно Юрий, а?

Пожал руку и быстро ушел вперед. Брат Тихомирова, вон это кто, догадался Юрий Иванович, парнишкой играл на трубе-баритоне.

— Помнишь, Тихомировых звали Бутунами? — спросил дядя. — Они и сейчас Бутуны. Не укусишь — горько!

Эта улица, эти чужие ему люди разделяют нас, думал Юрий Иванович о сыне, между нами век. Спроси его, что означает «ильинские грозы» или как понять «окатистая икра» у девки — не скажет. Между нами страда сороковых годов, когда коровенка в оглоблях шебаршит на подъеме копытами, а две бабы толкают воз; дотлевающая в туберкулезе девочка, бабочки в ямке под стеклышком; Калерия Петровна с ее страстной верой в торжество нашего поколения и Сизов-старший с его крепостью столпника, и Федор Григорьевич, на пролетке подъезжающий к московскому поезду, и «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту, „Жаннета“ поправляла такелаж».

Дома расступились, за путями поднялись кирпичные коробищи цехов.

Мне сорок пять, давно работник, а по-прежнему чувство, что делаю работу вполсилы. Такое уважение к слову «работа» внушил дед.

Что же за работа моя такая, думал он, оглядывая небольшой дядин цех. Засвистели пущенные станки, зашумели утробно, отражали свет их крашеные и отшлифованные поверхности. Он вспомнил сейчас не редакцию и не сегодняшних сотрудников, а вспомнил улочку — предверие с плоскостью брандмауэра, где крюки для рекламных щитов, выступ кладки, пятно и прочие черты стены закрепили память о давно опубликованных и всеми забытых материалах, о переходе журнала на новый формат… о чем также помнили лишь трое-четверо ветеранов в редакции; о людях, на которых он себя растратил: быстрое жадное сближение, где узнавание человека, его текст, опыт смешивались с твоим нажитым, и тобой с напряжением оформлялось в словах; о минутах нестерпимой жалости к своей преходящей, истекающей жизни. Стоял в дядином цехе, среди станков и понятных ему людей, и знакомое, острое, колющее: со мной это было? И было ли? Я устал, изношен, во всех карманах таблетки, а дед в сорок пять прожил лишь половину жизни. Видно, дед, работа мне досталась тяжелее твоей.

2

Калташовы ехали прощаться к Пал Палычу, он сдавал совхоз.

Антонина Сергеевна коснулась лежащей на баранке руки мужа:

— Федора Григорьевича сегодня снимают для кино… так режиссер просил заглянуть.

— Два дела разом не делают, — ответил муж.

Миновали дом Федора Григорьевича. Подворотня брошена на улице, ворота настежь, в неметенном дворе «Москвич» в снегу по бампер.

Пал Палыч стоял на крыльце. Бритая голова, коробом необмятая рубаха. Принял в объятия, стиснул и повел. В прихожей разом сдернул с них пальто. Пущенные, как волчки, его ручищами, они оказались перед умывальником, затем перед хозяйкой с хрустящим полотенцем в руках, а там за столом, где Пал Палыч прекратил их движение, вдавив их своей могучей рукой в диван и как-то вмиг обложив валом расшитых подушек. Он наливал в рюмки водку, накладывал на тарелку лечо, кусочки перламутрового сала, соленые грузди. С другой стороны его жена подносила тарелки борща. В его пару, едва Антонина Сергеевна зачерпнула первую ложку, запотели очки. Разомлела, смешались краски дорожек на полу, пятна цветов на стенных коврах, краски расписанных цветами и листьями серо-голубых мисок с варениками и сметаной. Светились бра в углу; в темной кухне топилась печь, с теплом выплескивала легкий красный свет на стены прихожей.

Дом был словно большой завораживающе мягкий диван. Ноги отогревались, холод медленно уходил в глубь ступней. Томила бок подушка, глаза плавились.

— Вашим борщом не наешься… — сказала Антонина Сергеевна. — Что кладете-то?

— Та что под рукой! Летом частей двадцать собирается…

— Не похоже, что на мясном отваре?

— На свекловичном квасе.

— А заправляете чем?

— Та сырым салом с луком.

— А у меня младшенький плохо ест. Наспех сварганишь…

— Та где ж вам на такой должности… Це мое дыло у хате толочься.

Пал Палыч доел вторую тарелку вареников с мясом. Взялся за блины, выдохнул:

— Погубила хохлушка через свою стряпню. Костюмов моих размеров не шьют.

— Пища у нас такая, хлиб над усем пануе, — сказала хозяйка. — Тильки якой ты украинец, весь век здесь и больше галушек хвалишь рыбный пирог.

Антонина Сергеевна оттягивала рукав кофточки, хотела взглянуть на часы. Муж легонько шлепнул ладонью ей по руке.

— Попали мы на Вишеру… морозы, голодно, иней в бараках нарастает, как опята… Снилось мне, будто мы дома на Полтавщине, в хате тепло, все спят. В щели в ставнях, выконницах по-нашему, луна бьет, а на столе кутья и ложки. Я давай хлебать. В углах черно, а я ем, страшно и вкусно.

— Кутья?

— В рождество варят — из риса, с изюмом, маком.

— Мед, орехи кладут, — подсказала хозяйка.

— А зачем оставляют на столе?

— Положено в рождественскую ночь оставлять на столе миски с кутьей и ложки.

— Мабуть, задобрить этого, как по-вашему, старичок… стучит по ночам?

— Домовой…

Антонина Сергеевна любовалась хозяйкой. Высокогрудая, молодое большеглазое лицо, матовый румянец, черная коса уложена вокруг головы.

— Сорочка вас молодит…

Хозяйка вскочила, вернулась со стопкой сорочек:

— Примите, милая, я их тут сробила богато…

— Спасибо, я только взгляну… Воротничок узкий…

— У нас на Полтавщине таки шьют!

По знаку Пал Палыча хозяйка подала ему конверт, он вынул из него листок, пояснил: «Брат пишет», — и прочел, что брат помнит давний заказ и купил удочки.

— Утром собирались с братом рыбачить на Хорол, а вечером на Урал повезли, — сказал Пал Палыч. — Воевал, в море тонул, лес рубил, на совещаниях сидел, все мечтал… вернусь в свое село — и пойдем мы с братом на Хорол.

— Пал Палыч, давай выпьем за твои дела, — сказал муж. Антонина Сергеевна с готовностью подняла рюмку.

— Кто о нас завтра вспомнит? — Пал Палыч подпер голову ручищей, так что мясистая щека закрыла глаз. Второй глядел мутно и жалобно.

Жена, стоявшая у него за спиной, погладила по плечу:

— У списке ты здесь… через тыщу лет будут знать.

Пал Палыч отмахнулся. Его жена говорила о капсуле времени с письмом к тем, кто будет отмечать 400-летний юбилей Уваровска.

Выпили, опять ели, говорили. Ни встать, ни уйти, только их двоих и позвали Козубовские.

Случай выручил Антонину Сергеевну: пришел режиссер, он ее просил уделить минутку, а также просил Пал Палыча сниматься, сначала в больничке — войти туда с Федором Григорьевичем, а затем в доме Гуковых, где Пал Палыч вместе с Ильей и Федором Григорьевичем просмотрят письма телезрителей к старому доктору и поговорят между собой. Неважно, о чем говорить, текст при записи будет читать Илья Гуков.

Пал Палыч сниматься отказался: дела сдал, теперь пенсионер, идите к новому директору. Прибеднялся, будто не понимал, что он нужен — Герой Труда, к тому же знающий Федора Григорьевича тридцать лет.

— Ничего, ничего, я вам подскажу, найдем выход, — приговаривая так и не глядя на мужа, Антонина Сергеевна выскользнула из-за стола и живо, пальто в охапку, очутилась на улице. Возле крыльца стоял «Москвич» с зажженными фарами. Подходил Илья Гуков, она узнала его по мохнатой, из собаки, шапке.

Не Илья, оказалось, подходил, какой-то парень из киношников. Режиссер взял под локоть Антонину Сергеевну. Они отошли от «Москвича», где неподвижно в темноте сидели люди. С треском загорелась спичка. Черная прядь, сжавший сигарету рот.

— Суетимся… вытащил вас из-за стола, — сказал режиссер. — Перед уважаемым Пал Палычем извинимся. Такое дело… мы досняли, группа, как видите, мыслями на городской трассе… У меня дело швах со сроками, перерасход пленки. Но все может быть компенсировано одной сюжетной находкой, добрая наша Антонина Сергеевна. В городке собираются заложить свинцовую капсулу в основании обелиска… Там имя доктора Гукова… Если бы в список было добавлено имя Ильи Гукова, мы бы погостили у вас еще два дня. Группа устала, так что лучше решать дело сейчас.

Антонина Сергеевна молчала, режиссер бросил в снег сигарету, придвинулся и продолжал уже мягче, размышляя:

— Стоит ли новый эпизод наших сил? Эпизод на две минуты. Скромный обелиск, берег пруда, вдали лодочная станция, проходите вы с Гуковым-младшим, беседуете…

— Пытаетесь снять меня и тем самым подкупить, как подкупили Тихомирова?

— Будь я и вправду проворным, я бы в свои сорок пять не снимал бы короткометражные, мудрая Антонина Сергеевна. Итак, сняли эпизод с обелиском — и дважды врезали его в фильм — в начале и ближе к концу, вероятно. Эпизод становится разветвленной метафорой. Без нажима, без педалирования мы сказали бы о связи времен и поколений, о нравственной информации, спроецировали бы начало двадцатого века на начало двадцать первого.

— Мне откажут.

— Но вы-то мне не откажете?..

Муж встретил ее недобрым взглядом. Антонина Сергеевна извинилась, прошла в другую комнату и позвонила Тихомирову. Тот отвечал: «Можно, пожалуй, вопрос с Гуковым-младшим решить положительно. Молодых людей в списке могло быть и больше. Тем более, что вопрос связан с фильмом». Антонина Сергеевна, не одеваясь, вышла на крыльцо и передала режиссеру слова Тихомирова. Вернувшись за стол, улыбкой поддразнила, дескать, я еще хмельна и надеюсь, что простите, что нальем и выпьем, заговорим.

С шумом выруливал из-под окон «Москвич», они оставались в теплой и светлой комнате, стол искрился хрусталем, благоухал теплой сдобой. Надо уезжать, поняла она, увидев: веки у Пал Палыча отяжелели и глядит он скучно.

Муж проворчал:

— Что ты с этим внуком канителишься? Давно ли увольнять хотела?

— Он смелый… живет по-своему. Оставил Москву, за институт не держится… Свобода души, что ли, — Антонина Сергеевна чувствовала: выходит неубедительно. — Получается у него все будто само собой… Сочинил пьесу про деда — о премьере сообщили в областных теленовостях, после того в программе «Время». Теперь кино снимают, послали в Болгарию в молодежный лагерь…

— Все его возможности — молодость… — сказал тяжело Пал Палыч. — Это вроде лотерейного билета в кармане. Илье легко бегать из дома — не сам строил, из института — в другой поступит. Не дорого дано — не больно жаль. А пришел бы он, как я вот… агроном в МТС да сшибся бы со старыми кадрами, отвоевал себе место, не бегал бы…

Далее, поняла Антонина Сергеевна, последует рассказ о бригадире МТС, которого Пал Палыч прищучивал с приписками, пока тот не признал его. Хмурая сила хозяина была в словах Пал Палыча, был дух необходимости, что не оставляет человеку сомнений в его правоте.

Признавала она истины Пал Палыча, определяемые необходимостью и долгом, наработанные, построенные до тебя. Но не истины ли эти смяли ее, Антонину Сергеевну? Месяц бы, другой ее отец, посланный матерью и бабушкой, спал бы на газетах в московском дворе, заболел бы, умирал, а вымаливал бы ее возвращение. Для нее, единственной дочери, — трудно нажитый дом в Уваровске, горка сундуков с бельем, платками, шубками. С Романом в давнее сладостное лето шли полем, на тропе бегала синичка, в Уваровском районе их зовут пин-пин-тарара. Роман сказал: «Загадай, успеешь?» Она растерялась, птичка ушмыгнула. Сейчас жизнь впереди ясная: в отделе культуры до пенсии, дети кончат школу, будут поступать в институты. Разве что мебель в квартире переставят. Был секрет какой-то впереди, вроде тебе известный и неизвестный, а ушел тот секрет с Романом, как птичка пин-пин-тарара.

— …Дался он тебе, внучок гуковский, — проговорил муж. — Ты ведь другая… Меня бы сорвало тогда и носило бы, а сейчас бы притащился сюда к пустому месту. Нигде больше жить не могу. Ты удержала. В тебе материнская сила… и бабкина.

Было грустно всем от невозможности выразить свои чувства, чувства понимавших друг друга людей. Из застолья ушла живость, второй раз заваривали чай, уже одолевало сидение, и ждали случая расстаться. Пал Палыч вяло говорил с мужем о прокладке дорог в районе, Мария затаилась и только подвигала Антонине Сергеевне тарелки со стряпней.

Через год, так же вот в ранних зимних сумерках, Антонина Сергеевна, навещая могилку своей крестной, снизу, от ограды, оглянется на маячившую в соснах женщину и поймет вдруг: Мария, жена Пал Палыча, вот кто стоит неподвижно в соснах. Поднимется к Марии, обнимутся они, заплачут. «Ишемия яка-то… У понедельник було два месяца», — начнет Мария, и станет рассказывать — будто и не она, не Антонина Сергеевна, вела ее на похоронах Пал Палыча под руку, — что Пал Палыч и трех месяцев не прожил в родном селе на Полтавщине, все было не по нему, земляков называл куркулями, их сараи — дотами. Село на своих частных участках сажало лук, в зиму разъезжались торговать, аж до Мурманска. Сараи строили каменные, с резными дверями, гляделись они наряднее и основательнее домов.

Расскажет, как везла сюда тело Пал Палыча, про муки с гробом — и цинка было не достать, и гроб в самолет не положено.

3

Вечером Юрий Иванович повел сына за линию к Федору Григорьевичу.

Из-за плеча сына глядел на дом. Семь гладких, без переплетов, окон глядели тускло: стекла пыльны. Это старческое выражение окон завершалось свисавшими остатками наличников и точеных полуколонок.

К воротам Юрий Иванович подошел первым. Повертел воротное кольцо из мягкого белого железа. Ось сносилась и болталась в гвозде, ее пенек не поддевал щеколду. Он толкнул косо висящее полотно воротец. На пути к крыльцу обошли «Москвич», как бы брошенный в заваленном снегом дворе.

Створчатые двери гостиной настежь, в дверях стоял человек с закатанными рукавами. Руки жирно блестели. Перед ним на сбитой из теса подставке плавал глиняный ком, из которого выпирал блестящий шар. Ах да, скульптор, вспомнил Юрий Иванович, говорили же. Он заглянул в глубь гостиной. Там на диване валялось скомканное одеяло, подушка с вмятиной от головы и свитер. Прошел в комнату Федора Григорьевича. Горел электрокамин, постель застелена, в вазе перед портретом жены доктора красноватые ветки смородины. На столе, на полу разложенные пачками письма, много сотен.

— Кто нужен? — скульптор прошел за ним. — Вы кто?

— Здешний, к доктору.

— Я-то думал, донатор какой… или из киногруппы.

Юрий Иванович не понимал. Он с ленцой, свойски пояснил:

— Ну, заказчик, хозяин в средние века. Закажет донатор написать Христа или богоматерь, его тут же поместят на полотне. Стоит перед Христом, скажем. Вот готовлю портрет на региональную выставку, к весне. Будет называться «Доктор Гуков».

Скульптор вернулся к работе, Юрий Иванович сел дожидаться старика. Сын поскучал возле него и вышел. Поухали доски пола в сенях, стихло там. Начали ходить на чердаке, уронили тяжелое. Юрий Иванович вышел в сени, позвал сына.

Парень отозвался с чердака. Юрий Иванович возмутился: «Ты чего забыл на чужом чердаке?»

Сын побрел обратно к лестнице, опять уронил что-то железное, ойкнул. Спустился с чердака, раскорячась и ставя ногу пяткой на ступеньки лестницы. В сумраке сеней Юрий Иванович увидел его побелевшее лицо.

— Гвоздь, — сказал он тихо.

Юрий Иванович вывел его на свет к двери. Толстый ржавый гвоздь пробил подошву сапога. Юрий Иванович расстегнул молнию, велел:

— Вытягивай ногу полегоньку.

Сын потянул было ногу из сапога, откинулся:

— Гвоздь глубоко в ногу… я иконы искал.

— Кто их тебе припас? Строил дом учитель до революции. Последние пятьдесят лет живет доктор.

Юрий Иванович пошел искать плоскогубцы или щипцы, не нашел; скульптор вышел в сени, ухватил гвоздь своей ручищей и выдернул.

Оглядели ранку в своде стопы, Юрий Иванович от души выругал сына и повел в больницу, угрожая ему сорока уколами против столбняка.

Миновали двор больницы, очутились в прихожей. Легкое и сухое тепло дают старые печи. Из прихожей попали в темноту. В высветленном квадрате под надписью «Блоха» висело страшилище, держало нож в мохнатой лапе. У проектора задвигались, зажегся свет. Стены завешаны старыми медицинскими плакатами. В развале папок, книг, незастекленных витрин Калерия Петровна в бухгалтерских нарукавниках.

— Ты пришел бороться с ними? — она указала на потолок. Там, догадался Юрий Иванович, картины мариниста.

Поспешно был представлен сын с проколотой пяткой. В пристройке Калерия Петровна взяла йод и бинт, здесь еще жила Бурцева.

Юрий Иванович показывал сыну карты Федора Григорьевича. Ученический карты. С треском распечатывались папки. Опьянел от вида испещренных листов. Зашифрованы в них опереточные образы Парижа из радиоспектаклей, красавицы, корсары, Тарзан из фильмов, взятых в качестве трофея. Видения островов, опоясанных рифами, меридианы, четкие, как линия убегающей от Уваровска железной дороги. Калерия Петровна показывала сбереженные Федором Григорьевичем холщовые куски с полуразмытыми очертаниями айсбергов и белых медведей. В трудные годы женщины отмачивали карты, из холста шили бельишко. Очертания африканского рога на женской ягодице.

Скосив глаза — материнские, карие, с чистейшими белками, сын наблюдал за Юрием Ивановичем. Глядел не пренебрежительно, скорее иронично. Самодельные, выцветшие карты. Не выспались, в холоде, в темноте потащились на завод. Теперь вот сюда. К старухе. Зачем? Улыбался про себя, слушал, как отец выпрашивает у Калерии Петровны их школьные карты, просит непременно одну-две карты архипелага Табра. Калерия Петровна потребовала сказать: зачем? Труд Петухова одобрила, карты пообещала.

Отправились в старообрядческий конец к Кокуркиным, туда ходил ужинать Федор Григорьевич.

На плотине маячил человек в демисезонном пальто, в меховой шапке. Юрий Иванович увидел, как он перекладывает палку из руки в руку, узнал Федора Григорьевича. Побежал, догнал.

Старик нагнулся, шарил в истолченном снегу, ловил трость. Юрий Иванович подобрал трость, взял старика под руку. Старик грозил горкомхозу — вовсе не чистят дороги, тащил за собой, показывая, что крепок еще.

Перешли пути, стали подниматься на гору. Здесь догнали старух в долгих юбках, с ободками платков под шалями.

Маленькая старуха, баба Липа, была крестной Юрия Ивановича и приходилась племянницей его покойной бабушке. Вторая старуха, крупная, была меховщицей Анной.

Юрий Иванович спросил Анну о здоровье. Жива, отвечала та, бегаю помаленьку. Только и хорошего, что внучка устроилась библиотекарем в Дом культуры. Так опять сдергивают с места. Замуж зовет уваровский, хороший парень. Жил у них прошлым летом, как проводил в ДК тепло. Нынче не шью ничего, было добавлено будто к слову, видно, старуха решила, что подъезжают насчет заказа.

Попетляли между крестов. В соснах белело освещенное окно часовни. Юрий Иванович хватился сына: отстал.

Сели на лавочку, перед ними две мраморные плиты. Прочел: «Ольга Дмитриевна Гукова, 1903―1959» и на второй плите: «Федор Григорьевич Гуков» — без дат. Перегнулся через оградку. С медальона глядела молодая женщина с белым кружевным воротником.

Старухи, передохнув, поднялись. Юрий Иванович пошел с бабой Липой. Старушка шла, согнувшись, кисти шали касались ее игрушечных валенок с галошами. Бабушка Липа, казалось, знала все кладбище, у каждой могилки останавливалась, крестилась, шептала что-то быстрое, Юрий Иванович понимал только, что она просит у покойного прощения.

— Знать-то, Маня тут лежит… Совсем слепая. — Бабушка Липа провела по кресту, задержала руку на врезанной в дерево иконке. — Вроде моя иконка-то. — Она повернула голову и снизу вверх взглянула на Юрия Ивановича. — Маня, младшая моя. Рожала первого и померла… Сколько годов могилка без креста была, сожгли в войну, вот внуки поставили, слава те господи.

Навстречу им шел Федор Григорьевич; он останавливался у могил и стоял, опираясь на трость обеими руками.

Стороной прошла и скрылась в соснах Анна, также совершая свой обход.

Баба Липа в который раз упала. Юрий Иванович поднял старушку, легонькую, как ребенок.

— Пойду родителей проведаю… — Старушка мелкими шажками двинулась в темноту. Они пошли за ней между могилами. Скрипела под ногами мерзлая трава, как капуста. Старушка исчезла, на оклик отозвалась от ближнего креста: — Я тут, родителей проведала. Здесь маманя лежит, здесь отец… А тут их родители где-то лежат, дедушка Киприян и бабушка Катерина. Да нету уж могил-то, вбили их в землю, тропа тут, в гараж бегают…

Им повстречался большой шумно дышащий мужик с чемоданом, все на нем разъезжалось, будто было без пуговиц. Он начал было:

— Не видали сосну, стесано на ней, вроде как зеркало?

Неслышно из-за дерева показался Федор Григорьевич, тронул мужика за плечо: звал с собой.

Они проходили мимо Федора Григорьевича и мужика, стоявших под сосной. На уровне колена выделялось на дереве стесанное место. Могилка под сосной чуть выступала, от оградки два кола, торчат в стороны.

Появился сын Юрия Ивановича. Пальто нараспашку, шарф висит.

Мужик вдруг побежал за ними, стал перед Федором Григорьевичем, спрашивал:

— Ты кто, а? Ты кто? Ты что, врач здешний? Как же это, а?.. Я три газопровода построил, старый стал, а ты все живешь?

— Все лечит, — сказала Анна. И к Юрию Ивановичу: — Спасибо, бабу Липу довели. Радуется, как же, своих проведала. Вы идите, она в часовне передохнет. Помолимся, отведем ее. Так вот у нас и идет дело. Как соловецкие угодники, обретаем силу в немощах.

По пути к воротам оставили слева клин вековых сосен, там лежали мать Юрия Ивановича и дед его, и прадеды, целый угол родни. Туда завтра придут они с отцовской и материнской родней, чтобы помолчать над могилами и разойтись, винясь друг перед другом неведомо в чем.

На выходе из кладбища мужик с чемоданом упросил Федора Григорьевича устроить его в гостиницу. Прощаясь, Юрий Иванович взял руку Федора Григорьевича. Два золотых кольца на пальце. Слабо дышала жилка на запястье. Старик удержал его руку, прикрыл своей: услышал тебя.

Вернулись в дом дяди поздно и врозь. Причиной тому был сын, он надергал с могильных крестов литых иконок.

Нагруженным бронзой карманом он толкнул сидящего рядом отца, когда автобус подбросило на выезде из Черемисок. Юрий Иванович, тотчас вспомнив о исчезновении сына на кладбище, попросил их высадить. Протиснул руку в карман сыну, выдернул пачку бронзовых пластинок. В гневе ударил его.

Сын оторопело сел в снег. Все его шестнадцать лет отец был в доме уступающей стороной, убеждающей словесно, а значит, слабой, неспособной на такой ответ.

— Эти железки болтаются… — залепетал сын. — Сами сваливаются. Подходи бери…

Юрий Иванович в другой раз запустил ему руку в карман. Поймал пластинку, дернул. Она зацепилась углами за мешочек кармана. Его возня отрезвила сына. Он оттолкнул руку отца, поднялся.

— Я за иконами приехал! Да, да! Хочу выменять за них кое-что! — Сын стоял рослый, румяный, выше отца на голову. — Чего мне еще делать в Уваровске этом? Отдай обратно!

— Зачем привез?.. Узнай, что я тебе оставляю. Свою родину, своих друзей.

— Все ты выдумал. Друзья! Идеи! Вы просто нужны друг другу. Мать тебя выгонит — идешь к Эрнсту. Коля-зимний цепляется за вас, сосет соки. Эрнст одинокий, тебя и удерживает! — Выговаривая последние слова, сын выкручивал тяжелые пластинки из руки отца. Пластинки посыпались в снег. Сын схватил одну, нагнулся за другой. Юрий Иванович не дал взять пластинку, а достал двадцатипятирублевую бумажку, подал и указал на станцию:

— Возвращайся в Москву.

Сын ушел по тропинке вдоль полотна, Юрий Иванович истолок снег, собирая иконки. Поднялся на гору, ходил по кладбищу, вставлял измятые, почерневшие пластинки и закреплял колкими, слабо сидевшими в гнездах гвоздиками. Подобрал вилку, как видно, сын этой вилкой и срывал иконки. Раскровянил руку этой черной от ржавчины вилкой. Прибежал к Гуковым; отогреться не успел, киношники уже оделись и прощались с Ильей и скульптором, шофер сидел в машине. Только в Уваровске, в кухоньке своей тетки, Юрий Иванович отошел после чая с малиной и водкой, укутанный в платок, накрытый старенькой, на овчине, безрукавкой, и тогда заныли ободранные, политые йодом казанки. Тогда-то я прибрел сын; скребся долго, не слышали его, звонок не работал, отключали энергию, что-то с трансформатором. При керосиновой лампе отец с сыном договаривали свой разговор.

— Имущества тебе не оставлю, — сказал Юрий Иванович. — Оставлю Гришу Зотова… Эрнста… Леню… Нравится он тебе?

— Не будет он со мной дружить. На что я ему нужен?

— Будешь друг, да не вдруг. Эрнст говорит, будто связь врач — пациент самая высокая форма человеческой связи. Я другое думаю. Слышал — больше той любви не бывает, когда друг за друга умирает? Дружба признает наше равенство и одновременно наше отличие. В дружбе человек выходит за пределы своих интересов, то есть за пределы своей оболочки… и убеждается, что эгоизм личности не есть фатальное.

При давних наездах в Уваровск молодых Пановых Калерия Петровна и жена Юрия Ивановича невзлюбили друг друга; поклоны жене и детям посылала непременно. На второй день в Уваровске сходили на чай к Калерии Петровне, сходили с ней к Федору Григорьевичу, к Калташовым. В кино ходили вдвоем — Юрий Иванович почувствовал, что она хочет показаться с ним и что сына брать с собой не надо.

Сопровождала его Калерия Петровна при визите к Тихомирову, не спрашивая председателя, хочет ли видеть одного Юрия Ивановича или с ней заодно. Расправила юбку на коленях, как она это делала в классе, выпрямилась и строго оглядела кабинет. Тихомиров попросил чаю для гостей. Устроились в углу за треугольным столиком. За чайком поговорили мирно, местами шутливо и лукаво. Юрий Иванович оговаривался. Дескать, на этот раз он здесь не в командировке. Навещает родню, одноклассников иных, если принимают. Но служба у него такая, хоть в отпуске, а несвободен, вот есть у них такая рубрика «По следам публикации». У меня работа, сходная с твоей, все внимание требованиям трудящихся, отвечал Тихомиров и поигрывал глазами. Стараемся. Как о Федоре Григорьевиче узнала страна и выбрали его две недели назад депутатом областного Совета, дело повернулось. От административного здания откажемся, а будет акушерский корпус у Федора Григорьевича.

4

Юбилеи — удобный повод мириться с женами. На торжественную часть Юрий Иванович пригласил жену и Эрнста. Доклад главного, приветственные адреса других изданий. Сдозированы патетика и юмор, в речах проникновенный тон перемежался дружескими поддевками. Зал начал уставать. Чествовали журнал известные писатели и артисты.

В перерыв Юрий Иванович отыскал жену в толчее фойе, повел за сцену, там в узкой комнате с зелеными крашеными стенами президиум и несколько зазванных звезд эстрады и кино пили чай, кофе, вино, закусывали бутербродами. Жена увидела наяву и вблизи композитора Таривердиева, поэта Цыбина, Юрия Соломина и его жену, с кем-то из них перемолвилась по поводу марки вина — или эклеров? — что было зачтено в актив Юрию Ивановичу как свидетельство его жизненного успеха, а его жена получила еще один знак качества.

На другой вечер банкет в ресторане Дома архитектора человек на сто сорок. Юрий Иванович усадил жену и Эрнста за столик у стены, здесь было тише: тосты произносились за большим столом, поставленным в центре зала буквой П. Заместитель ответственного секретаря, она была за распорядителя на банкете, пунцовая от беготни и вина, принесла кувшин кинзмараули. За вином посылали в Грузию, оплатили две командировки. Привезли хлорвиниловую канистру кахетинского, а кинзмараули — того меньше. Распорядительница сделала жест из симпатии к Пановым, с женой они были знакомы.

Эрнст повязялся салфеткой, ему золотили ручку — клали маслины, мандарины, он предсказывал нападение хулиганов на одиноких дам по пути с банкета. В красном душистом кинзмараули жена находила вкус миндаля, медовость подвядшей, чуть переспелой вишни. Нитка гранатов загоралась багровым светом, когда жена, откинувшись, оказывалась лицом в полумраке. Кинзмараули пили здесь немногие, это делало вино слаще; ее тщеславие не вызывало сейчас у Юрия Ивановича ни иронии, ни чувства снисходительности. Он был счастлив сегодняшним, полный нежности к знакомому колечку на ее руке, к шелковой ленточке отделки на воротнике-стоечке, касавшемся ее белой полной шеи. Нежность была окрашена чувством вины. Бедна радостями ее жизнь.

После первых тостов в зале началось движение. Жена с притворным равнодушием следила за проходящими парами. Как опасность, Юрий Иванович переживал появление женщины в легком платье, с открытой шеей и руками. Жена могла, наконец, решить, что она просчиталась, надев глухое шерстяное платье.

Юрий Иванович дорожил каждой минутой уединенного сидения в полумраке, где случайное касание их рук вызывало память о зеленом платьице колоколом; в зеленом платьице жена на скамейке в Бауманском саду обняла его впервые, обхватив руками за шею, — или память о ее оголенных руках, поутру в постели подносящих к его лицу затянутого в колготки ребенка.

Два обстоятельства внесли напряжение в давно ожидаемый вечер в Доме архитектора. Первое обстоятельство было связано с пунцовой распорядительницей, она могла спьяну проговориться жене о сумме, внесенной Юрием Ивановичем на банкет за десятерых. То есть он ухнул целиком свой аванс и еще двадцатку подстрелил. И вот что его принудило. К полутора тысячам премиальных за квартал, отданных редакцией на банкет, добавили деньги из директорского фонда, еще какие-то деньги, но вдруг столько набралось гостей полезных, престижных, связанных в разное время с журналом, да все собрались с женами, — что главный вычистил из списка личных друзей и авторов: этих и подряд, и через одного. Юрий Иванович вписал было десятерых от своего отдела, считая и жену, и Эрнста, и Додика, Павлика, Сашу, Лохматого, Ногаева, который написал два превосходных материала для Юрия Ивановича о театре, — как раз на сумму своей квартальной премии. Оставили в списке трех. На имени каждого из прочих семи в его списке можно было сейчас подорваться, как на мине, — ведь Юрий Иванович не пригласил сюда ни тещу, ни начальника жены. Востроносенькую она не любит, Ногаева не знает, Рудолю Лапатухина не терпит с той давней поры, когда после развода тот повадился таскаться к Пановым завтракать, и т. д.

Второе обстоятельство явилось в образе хмельного Лохматого. Старик втиснулся на чужое место на перекладине П-образного стола, шумно заявлял о себе речами. Главный позвал завотделом литературы и велел старика увести. Завотделом литературы, дыша в ухо Юрию Ивановичу смесью запахов вина, табака и чесночного соуса, с ехидством передал требование главного. «Иначе он тебя побреет в понедельник». Делать было нечего: деньги за Лохматого внес Юрий Иванович, узнав, что и старика вычистили из списка.

Юрий Иванович взял у Эрнста десятку, оделся и пригнал к подъезду такси, пойманное на Садовом кольце.

Старик, стоя над головами главного и его жены, говорил — высокий, в черной паре. В расстегнутом вороте белой рубахи колышутся складки шеи, дряхлой и могучей одновременно. В большой руке фужер с вином, оббитый рукав сорочки накрахмален, сплющен прессом в прачечной, лохмушки торчат гребенкой. Кто-то из сидящих здесь прочел стихи об Александре Македонском, понял Юрий Иванович, старик кипит, оспаривает их.

— Да, товарищи, — говорил старик. — По мнению историков, абсолютный диктатор древнего мира имел возможность править делами империи не более трех-четырех лет. Дальше он терял все, так как у него отказывались служить органы чувств, оставались только советники. И дальше начинался расход средств истории вследствие разных глупостей, толкающих разумных людей тоже совершать глупости. Ведь нет в сущности силы, которая могла бы противостоять авторитету власти. Советники приобретают всесильность. Они поставляют сведения своему господину с поправочным коэффициентом, который кончается тем, что все приобретает обратное значение… — старик, запрокинувшись, стал пить из фужера, его кадык ходил в складках как дышло.

— Тост был произнесен — выпьем! — сказал главный, чокаясь с соседом слева, также главным редактором, и говоря: — Не шибко, конечно, мы сработали, старик, уж вы-то свой юбилей с размахом…

Тут главный вынужден был замолчать. Блеснув стальным ободком очков, он бросил на Юрия Ивановича быстрый подстегивающий взгляд, а затем поднял лицо, уже доброжелательное, слушал.

— …Советники, — продолжал Лохматый, — то есть информаторы доносят Нерону или Ивану Грозному, что каждое его решение дает громадный эффект. А раз это так, даются новые решения. А на поверку эффект-то был, но эффект не созидания, а разрухи, развала всего и вся. Подложная информация дает неверные посылки и решения. Это неизбежно, так как ложь стимулируется ложью…

Лохматый, известный здесь большинству своим романом, своей судьбой, будучи носителем истин, оплаченных его опытом, своим присутствием требовал от людей за столами чего-то непосильного для них. Между тем люди за столами честно зарабатывали свой хлеб, не воровали и не убивали, несли терпеливо бремя жизненных обязательств, то есть жили, как они справедливо считали, трудной жизнью.

Главный поднялся со словами: «Погуляем, подышим!», все вокруг поднялись, Юрий Иванович взял старика под руку со словами: «Нас ждут», повел его в гардероб. По пути старик, громоздкий, жаркий, растрепанный в своей черной паре, расталкивая, сшибая кресла, потащил вбок упирающегося Юрия Ивановича. Они очутились в пустом буфете, где Лохматый под взглядом буфетчицы мучительно долго выдергивал, даже как бы выскребал из карманчика где-то на поясе штанов десятку, сложенную до размера почтовой марки. Заказал по сто пятьдесят коньяку. Бессмысленнее было не придумать, коньяка, водки, вина на столах хоть залейся. Старик читал стихи, невнятно, захлебываясь словами: «Милая душа, как ты сильна под шкурой зверя!..»

Не продавал я, не искал рабов,

Не мелок был, но надевал личины,

И нет уж мне спасенья от зубов,

От лапочек, от мордочек мышиных.

Нелепый заказ оказался на руку Юрию Ивановичу, старик опьянел вконец. Дал отвести себя в гардероб, вывести на крыльцо. Юрий Иванович открыл дверцу машины, подталкивал Лохматого. Тот заглянул внутрь машины, повернулся к Юрию Ивановичу, взял за запястье, сильно стиснул и отдернул, а сам головой вперед бросился в двери. Не расшибся он случаем: дверь распахнулась, выходивший успел отпрянуть.

Лохматый в пальто, шапка задом наперед, вернулся в зал, нашел поэта, пытался спорить.

— А-а, вы считаете мой опыт — проехало, так? По старым картам не открывают новых земель?

Поэт исчез, Юрий Иванович стал втолковывать про такси, дескать, разосланы все прикомандированные машины, эта последняя, как добираться — ведь в метро не пустят!

— Кто вы такой? — подозрительно, едко спросил Лохматый.

— Здорово живешь, — ответил Юрий Иванович.

Старик сбросил пальто, подхватил со стола фужер, двинулся к кучке у колонны. Выкаблучивался, опять читал стихи. Юрий Иванович отвел его к своему столику. Там Лохматый говорил о беспредельной красоте их жен, смутил дам взволнованными, молодо звучавшими словами стихов, подливал им вина, возглашая:

— Была друзьям радость, а врагам погибель!

Юрий Иванович с Эрнстом подхватили его под руки, свели вниз, и вновь старик вскинулся перед открытой дверцей такси, свежий воздух его будто заставлял что-то вспомнить.

Погрозил пальцем: «Ушлые ребята», мотнул головой и попер в подъезд.

Юрий Иванович с его шапкой в руке вошел в зал. Он пал духом: везти старика до самого дома означало оставить жену, и неизвестно, станет ли она ждать? Подошел Ногаев, сказал:

— Ваше дело спустить его вниз, остальное беру на себя.

Старик грузно сидел на месте главного, свесив набок черную лохматую голову. Вокруг усаживались: подавали горячее. Юрий Иванович подхватил старика под мышку одной рукой.

— Вы, хрен с горы… Я устал от вас, — проворчал старик.

Юрий Иванович повел по проходу растрепанного старичищу. Старик повалился, его удержали. Ирония, сочувствие ли в глазах? Бежевый, в крупную клетку костюм, яркий шейный платок, молодое лицо. Загар и верхний приглушенный свет скрыли морщины. Сильные руки легко выпрямили старика, передали Юрию Ивановичу.

Лица мелькали на отлете, равнодушные, брезгливые, косящие опасливо глазами. Что он сюда рвался — кипело честолюбие или терзал его вопрос о лестнице, ведущей от земли к небу? Слава его прошла, читают других — и что ему признания людей за столами? Он человек с других широт, пройденных. Держитесь же, старик, выпрямитесь.

Юрий Иванович распахнул дверцу, повернулся: Лохматый откачнулся, и уже стоял лицом к паре в дубленках, которая поднималась по ступеням. Юрий Иванович ухватил его за рукав, говорил что-то про последнюю машину — неубедительно говорил, потерянно. Старик отдернул руку и стал подниматься к дверям вслед за парой — опять сказка про белого бычка! Появились сбоку двое. Первый, в блестящих погонах, крикнул:

— Гражданин Дубровский, немедленно в машину!

Старик замер, вдруг как переломился, стало видно, что у него под широким заношенным пальто худые руки и ноги. Весь сжавшись, он головой вперед нырнул в машину, Юрий Иванович хлопнул по ветловому стеклу: «Эх, пара гнедых!» — и такси не стало. Поднимался из-под ног душный дымок, да над шаром фонаря вились снежинки.

Военный ушел в подъезд, на ходу расстегивая шинель, слегка недовольный, он неправильно произнес фамилию старика, и ему об этом сказали.

Лохматый поди лупит кулаком по колену, клянет: фраера, дешевки.

— Знаешь, кто он? — спросил Юрий Иванович Ногаева.

— Журналы с его романом в свое время дали мне на ночь… а года два назад звонил ему, просил разрешения читать со сцены его рассказ… Госпиталь, тридцатые годы, студент с томом Шекспира в руках… Человек впервые переживает смерть и любовь.

— Это главы из романа… Он надергал из романа четыре рассказа. В том, первом романе ночь в Алма-Ате сороковых годов. С гор стекает остуженный ветер. На перекрестке ударит в тополя, качнутся провода… вспышка, треск, искры хлопьями, помните, наверно? Вспыхнут синим трамвайные рельсы. Хорошо! — выдохнул Юрий Иванович.

Мороженого и кофе они дожидаться не стали. Дошли до «Баррикадной». В вагоне они ехали одни. Жена прислонилась плечом к Юрию Ивановичу, тихо и покорно поглядывала на него. Будто возвращался из долгой трудной командировки, а жена встречала на вокзале, теперь везет домой. Принесет в ванную чистые полотенца, разломит накрахмаленное льняное с вышитой красной монограммой в углу и повесит, а массивное махровое подаст ему в руки и улыбнется ему одному предназначенной улыбкой, отчего на переносице у нее возникает легкая морщинка.

5

Проверка писем была отсрочена по случаю юбилея. Приняли нового регистратора в отдел писем: молодая женщина, разведенная, окончила журфак МГУ. Худая, с цепкими пальцами в дорогих бабушкиных кольцах. У нее ребенок.

Новенькая заново проверила картотеку, архив — уходила ли она домой?.. Написала отчет для главного, последовало совещание. Были обнаружены карточки с прикрепленными к ним ответами на рукописи, чьи номера и адреса не совпадали с адресами и фамилиями на карточках, а рукописей тех вовсе никаких следов, даже в книгах регистрации. Господи помилуй, подумал Юрий Иванович, неужели новенькая прошерстила книги регистрации за два года, это ведь тысячи и тысячи фамилий? Было ясно, что новенькая через полгода-год выживет бывшего наперсника главного, эссеиста и художника воскресного дня. Что ж, отдел будет в надежных руках.

Зачитывались ответы, местами в самом деле уязвимые — невежливые или написанные под копирку, стереотипные. Ну а что писать, когда писать нечего?

— Надо так отвечать читателям и нашим авторам, — сказал главный, — чтобы не обиделись и вновь писали, мы заинтересованы в увеличении почты. Ведь умели мы писать, помнишь, Юрий Иванович?

Юрий Иванович кивал. Лет пятнадцать назад, в бытность его заведующим отделом литературы, журнал боролся за каждую сотню подписчиков; в областях давали завлекательные подборки в газетах, выступали по телевидению, выпустили рекламную пластинку, а читателям писали проникновенные письма с намеками: если-де подпишете столько-то человек на наш журнал — тридцать? пятьдесят? — сейчас забылось, — так ваш стишок и рассказец… Словом, порадеем, если удачно пройдет обсуждение на редколлегии. Между тем редколлегия мало что решала, как правило, все заворачивала, все подряд рубила под хруст конфетных оберток и журчанье кипяточка из самоварного краника, ибо некогда было крепкому материалу дожидаться редколлегии, и не каждый месяц удавалось ее собрать. Искусство отвечать на письма достигло тогда своих вершин. Рудоля Лапатухин писал ответы по три-четыре страницы — и ничего-ничего притом о самом материале, а больше расспрашивал далекого друга редакции о его трудной жизни. Всей редакцией, писал Рудоля, следим за состоянием Вашего здоровья. Однажды ему прислали анализ мочи. Звали в гости. В какое-то лето Рудоля объехал четырех корреспондентов-пенсионеров: Львов, Крым, еще Полтава, кажется, вернулся с потрясающим количеством гемоглобина и месяца два адаптировался в суровой московской реальности.

Главный шлепал по столу пачечкой регистрационных карточек с кабалистическими знаками, обнаруженными новенькой в ящике стола под чешской бижутерией и заколками предшественницы, и гневно спрашивал: когда кончатся эти безобразия?

Опять аврал, переписывали карточки и ответы на письма, раскладывали по номерам архив. Отдел литературы со своими внештатными консультантами мучился до глубоких потемок: в отдел шла тысячная почта. Юрий Иванович, уходя, заглядывал к ним уже в пальто, с портфелем. Его встречали с намеком, шуткой, была у них такая: «Рукописи, как известно, не звякают». Бумажные развалы на подоконниках, на полках лежали здесь годами, впитали табачный дым, растертую, взбитую в пыль грязь, год за годом приносимую на подошвах; теперь на полу лежали бумажные груды отправленных было в архив писем с приколотыми копиями ответов. Новые ответы переписывались или подправлялись: в первый же день перерегистрации зашел главный и прочитал лежавший сверху в пачке ответ и нашел ответ грубым, вернее, копию ответа. Первый экземпляр ответа год как был получен автором. Главный заявил, что он, конечно, не может помнить того ответа физически, но пропустить такой ответ не мог, вероятно, в тот раз не он, главный, подписывал счет консультанту, и пусть пеняет на себя отдел литературы, если комиссия после проверки в своем отчете процитирует хотя бы одно подобное письмо.

Щипало глаза от смеси бумажных запахов, от едкого неонового света, смешанного с табачным дымом. Хороши же мы в конце дня, думал Юрий Иванович, глядя в лица товарищей. Его мутило, будто он отравился.

Жена велела одежду вешать отдельно, а белье не оставлять в ванной, настолько оно пропитывалось табачным дымом.

— Патологоанатомы говорят: после пятидесяти нынче у всех развивается рак, — отвечал Юрий Иванович, — только успеваем умереть от другого чего-нибудь.

Воткнув кулаки в бока, жена оглядывала Юрия Ивановича. Лишь ее оптимизм, считала она, в соединении с волей главного редактора удерживал скорбный дух Юрия Ивановича. Иначе бы он, Юрий Иванович, «сошел с поезда» и болтался бы у Эрнста на Селезневке. В самом деле, думал Юрий Иванович, сходные натуры моя жена и главный — чего не понимают, о том говорят: нету.

Однажды под вечер явился главный в темном костюме, с бледным помолодевшим лицом. За ним, на шаг отстав, шел заместитель с лицом именинника. Отчет журнала состоялся. Был трудный момент, но вывез материал о деде и внуке Гуковых, а дальше вперед со свистом — и прорвались. Знай наших!

Глава тринадцатая

1

Отдел надежности получил обратно две инженерские ставки, на одну из них зачислили Сашу. Стол ему выделили в комнате на первом этаже административного здания, где вечный ИО посверкивал оправой очков, немолодая женщина одной рукой придерживала ворот кофточки, другой рукой разворачивала «полотенца» с нитями цифр, а на столе ветерана чернела деталь с трещинами, сколами или износом посадочной поверхности, замещая самого ветерана, который поехал по рекламации куда-нибудь в Перерву.

В ящике Сашиного стола лежали несколько пачек вафель, и все тут; Саша продолжал работать как слесарь в бригаде, оборудующей лабораторию надежности.

К нему не то чтобы переменились, но заметно чаще стали спрашивать: дескать, тебе тут работать, сделаем как скажешь. Саша ходил за советом в аппаратный цех к технологу. Технолог не был смущен зигзагом в Сашиной заводской судьбе — ведь, по его предвиденью, Саша должен был отщелкать десяток операций в аппаратном цехе, стать технологом и т. д., а вместо того инженерная должность в отделе надежности, когда отдел разворачивается в лабораторию. Теперь технолог, надо понимать, выстраивал для Саши новую лестницу к должности главного инженера завода.

Сдружился Саша с мастером из тележечного, худым парнем с нежнейшим детским румянцем на щеках. Они встречались ненадолго и легко расставались. Мастер приходил в перерыв, подсаживался к бригаде монтажников, сбившейся кучкой на солнечном пятне под окном. Грелись, кто-то нибудь повторит принятую здесь шутку: «Погода шепчет, бери расчет». Бригадир шевельнется: пора. Возвращались к рабочим местам, материя спецовки хранила тепло мартовского солнца.

Бывало, мастер, проходя мимо по делам своего тележечного цеха, останавливался возле Саши или присаживался на корточки и рассказывал, что они делали с Леней Муруговым в прошлом году. Плох средний узел в электросекции — меняли конструкцию; там крепеж вылетает — создавали особый клей в сотрудничестве с ЦНИИ транспорта, новые материалы применяли. Вскочив вдруг, мастер уходил. Навещал его и Саша в сумрачном и грязном тележечном цехе. Если мастеру было не до него, уходил, не обмолвившись. Они дорожили этой взаимной доступностью, открытостью.

Воскресенье Саша провел в гараже; пустили на две недели, надо было успеть за этот срок вечерами да в выходные срубить старые крылья, приварить новые, покрасить, а перед покраской загрунтовать и ждать, понятное дело, три дня затем и одновременно ободрать низ, заделать дырки, мастикой покрыть. Старый «Жигуленок» модели семьдесят седьмого года был верный товарищ.

В середине дня приехал Андрей Федорович с пузатым портфелем, достал посуду, термосы с борщом, с котлетами. Сдернул свою кургузую дубленку, подтянул рукава свитера, обнажив мохнатые ручищи. Накрыл на верстаке, разложил салфетки. Сметана плавилась в борще, становясь малиновой. Как он приноровился готовить в своей баковской лачуге?

Он женствен при своей волосатой и свирепой наружности, подумал Саша, приступая за чаем к разговору. Андрей Федорович повидался с генеральным фирмы «Воздух», передал записку. Генеральный равнодушен ко всему не существенному с точки зрения поддержания жизнедеятельности фирмы, но по нынешним временам невыгодно казаться неспособным к восприятию новых идей. На днях Андрея Федоровича вновь пригласили на разговор в фирму «Воздух». Записка произвела впечатление: тщательное изучение вопроса, компетентность, доказанное уменьшение объема средств при запланированном росте продукции. Генеральный поручил набросать проект организации новой службы в структуре фирмы «Воздух». Нередко он принимает решения ради самих решений и позже не вспоминает о них: не дорого дано, не больно жаль, — поддерживая тем самым, как ему кажется, энтузиазм нижних подразделений и не рискуя попасть под вопрос: что же он все-таки сделал? — ведь он создал фирму. Вполне возможно, генеральный увидел случай стерилизовать завтрашнюю инициативу Ушаца, который, попади ему в руки записка Сизова, мог бы создать у себя службу «Воздух». Тогда речь пошла бы не о выживании, у нас в стране так вопрос не стоит, а о спокойном житье. Словом, Андрея Федоровича просят высказать на бумаге все, что придет в голову об устройстве и формах деятельности новой службы. За консультацию положили три сотни.

— Помогу набросать, — лихо сказал Саша. — Отчего не потрафить будущему начальнику.

— Я консервативен как птица. Ушел было из своего ВНИКТИХолода — и вернулся. — Андрей Федорович вытряхнул из термоса последнюю котлету, держал у носа, нюхал, другой рукой копался в банке с соленьями. Откусил половину котлеты, следом в рот впихнул патиссон, так что зубчики овоща натянули щеку.

— Вы кондиционерщик. Читал вашу диссертацию, первый класс, — нажимал Саша. — В «Воздухе» заказчики по всей республике. Ваш ВНИКТИХолод с тремястами сотрудниками и слабым экспериментальным заводом где-нибудь в Кемерове и то бы не звучал.

Андрей Федорович перешел к чаю. Откусив от ломтя сыра, он брал горсть фиников. Батареи в гараже жарили, он с наслаждением вытирал потный лоб. Холодище у него в лачуге, догадался Саша.

— Уйти из науки на производство?

— Вы останетесь в науке. Какие мотивы при выборе проблем? Фактическая применимость научных достижений. При защите идей Коперник пользовался телескопом — практическим орудием. С вашими мозгами вы будете значить…

— С моими мозгами я буду писать за генерального статьи. Как писал за Сизова, за Ушаца. Вся наука, если она будет, разумеется, будет представлена в «Воздухе» планом по хоздоговорной тематике. Ни чести, ни денег. Образцы приборов уходят на производство — и тишина. Если какой макет и принимается, так имя автора не фигурирует и авторского вознаграждения — шиш.

С балабольским «встретимся как-нибудь» Андрей Федорович и уехал, внезапно поднявшись и побросав посуду в портфель; он покинул теплое место, где вкушал воскресные радости холостяка. Сейчас он плелся к вокзалу, побрякивая портфелем и со злорадством рассуждая, что он вставит фитиль Ушацу, если докажет генеральной дирекции «Воздуха» выгоды совместного монтажа.

Саша проиграл: он выпустил из рук записку, он для фирмы «Воздух» никто. Его могли туда позвать лишь заодно с Андреем Федоровичем.

В первом часу ночи Саша выключил свет в гараже, вышел из его теплой утробы. Поднял кованую накладку винтового замка и, разгибаясь, увидел свою тень на стене соседнего гаража.

Только со стороны себя и видно, говорил его учитель тай-чи. Он же говорил: не перегружать движение эмоцией. Саша не следит за своими жизненно важными движениями. Полез к Ушацу с запиской об организации внутри комбината службы по монтажу кондиционерного оборудования. Убеждает Андрея Федоровича уйти из ВНИКТИХолода.

Атака абсурдна, говорил он студийцам. Саша глядел на свою тень, как глядел вчера после планерки на Гришу — с сочувствием человека, понимающего, что никому и ничем нельзя помочь.

На той же неделе Сашу разыскал через заводской коммутатор Ушац-младший. Сослался на отца: он навел, всех вас помнит и любит, — и позвал к себе домой. Саша поужинал у Ушацев в доме на проспекте Мира. Младший Ушац сделал Саше предложение. Теперь у них новый капитан. Прежний, немолодой человек в очках, болен неизлечимо. Сашу приглашают в команду.

Саша отказался: он из своей команды не уйдет. Затем попросил помочь команде «Весты» пересесть на яхту современной постройки, непременно западноевропейской, иные клубы закупают, ему известно. Младший Ушац помотал головой, будто бы очухиваясь после удара, засмеялся. Перед уходом сыграли со старшим Ушацем в шахматы; у Саши был соблазн будто бы проговориться Ушацу о переходе Андрея Федоровича в фирму «Воздух».

Поднял глаза от доски, увидел седой курчавый затылок Ушаца: не обыграть этого волчищу.

Татьяну Павловну Саша ужином угостил; не сдуло с ее лица довольного выражения при имени недоверчивого мужа, не поникла она и будто бы не расслышала.

2

Юрий Иванович и Лапатухин стояли во дворе его дома. Дожидались Колю: вели сдавать анализ в платную лабораторию куда-то в район улицы Горького. Юрий Иванович расстарался, достал письмо к главному наркологу Москвы, по такому письму Колю непременно положат.

Окруженная снежным валом, чаша дворового катка была полна праздничным движением. Мотыльками кружили девочки в коротких юбках и в ботинках с высокой шнуровкой, несмело толкаясь коньком и волнуясь, как на сцене; носились подростки на беговых коньках, частя ногами на виражах, глубоко приседая, любуясь сосредоточенностью, легкостью своего движения и будто занятые собой. Их белогрудые, как ласточки, сверстницы, что катили навстречу по какому-то своему кругу, разведя руки и поводя уже тяжелеющими бедрами, ловили восторги встречных мальчишеских глаз. В углах отрешенно кружили фанатики с клюшками, время от времени по-щучьи бросались за шайбой в гущу катка.

Перемолвились о Коле. Он проработал четыре дня в конторе, название которой звучало как «главтехрыба», или вроде того, в снабжении, и бросил: говорит, пишут накладные, а он не знает всех деталей. Такая шарага… Коля потом признался Лапатухину, что сорвался на пятый день, не было сил ехать куда-то в Мытищи, и в поликлинику за бюллетенем нельзя: запах. У какой-то медсестры разжился справкой, не помогло, выперли как не прошедшего испытательный срок.

— По собственному желанию уволить невозможно, — сказал Юрий Иванович. — Месяца не проработал. Только пикантный супец и ест?

— Пьет лекарство от давления… Положено каплями, он хлещет пузырями. Пропали твои труды.

Вышел Коля со свертком в авоське, полез через снежный вал. На льду подскользнулся, сел, держа авоську с бутылкой над головой. Потоком, с острым вжиканьем лезвий, обтекала его ребятня.

— Цветущая планета, приветствую! — кричал Коля. — Я Тунгусский метеорит. Вы думаете, я межпланетный корабль? Нам тоже географичка говорила, что корабль!.. А я астероид!

Удаляясь в тишину дворов от молодой радостной жизни, заключенной в оболочку света и морозной пыли, от визга, стука клюшек по льду, шороха движения и возгласов, Коля расплакался. Юрий Иванович подал ему платок.

— У астероида свои преимущества, — сказал Лапатухин, укутанный до усов в мохеровый шарф, ароматный от трубочного табака. — Астероиду не страшны космические катастрофы.

Не случайно пошли дворами. Вышли к стекляшке кафе. Юрий Иванович смирился, ведь не отступятся, пока не выпьют. Главное, успеть в лабораторию.

В стекляшке едва не оставили авоську с газетным свертком. Юрий Иванович вернулся за ним от дверей, подхватил, толкнул в руки Коле. Газета начала рваться, на черном боку бутылки виднелась золотая печать. Анализы несли в бутылке из-под французского коньяка.

Застряли в пивной; Юрий Иванович поймал такси, в пять минут седьмого были в ВТО. Лаборатория рядом, до восьми добежать успеем, рассудил Юрий Иванович и поплатился за слабость — бутылка в авоське исчезла. Пересаживались трижды, то занято оказалось, то Лапатухин потащил к знакомым за столик. Юрий Иванович посчитал, что оставили на прежнем месте за столиком в проходе, как перебирались в угол. Ничего такого не видели, отвечали люди за столиком в проходе. Юрий Иванович выскочил в вестибюль, к гардеробу — и там не оставляли!

Он вывел Колю на улицу. К кому его пристроить на ночь? Все устали от Коли. Юрий Иванович позвонил Грише, тот еще оставался на заводе. Гриша сказал: «Потерпите», однако мигом пригнал, минут через сорок.

Юрий Иванович, сидевший с Колей на заднем сиденье, смотрел на крупную Гришину голову, полуприкрытую смятым капюшоном куртки. В час ли усталости он позвал Гришу? Или в их давнем, затянувшемся на десятилетия споре — как? — как принять Леню с его нетерпением?.. или Колю, оказавшегося, что называется, без гвоздя в жизни? В этом споре сегодня брал верх Гриша. Да и не спор между ними был, спор предполагает обмен словами, а они молча поступали каждый по-своему, как бы предоставляя жизни рассудить их.

3

Гриша привез их к депо, бывшее как бы в Москве и одновременно за ее пределами. Оставил друзей в машине, прошел через пустой холодный цех. Его окликнули. Из-под железной лестницы, ведущей на административный этаж, появился человек, смотревшийся в сумрачном цехе птицей в своей клетчатой куртке, сшитой будто из пледа, и мохнатой кепке в зеленую и красную клетку.

Гриша после звонка Юрия Ивановича с Пушкинской звонил этому весело одетому человеку и просил о встрече.

— Привез моего товарища, — сказал Гриша.

— А, помню, летом уговаривались, я тебе еще инструмент подарил. Товарищ хочет замерять прокат у колесных пар. Он этим делом занимался у нас, потом ушел в спорт, сейчас где-то числится. Когда он у нас работал?

— В пятьдесят восьмом.

— Тю, я в пятьдесят восьмом в школу пошел, — изумился начальник. — Он же ни хрена не помнит, товарищ-то. Это ведь со стороны легко. Инструмент проще поварешки. Замерить толщину бандажа и гребня, и все тут. Но машину застань, машину поймай, колес тысяча. А товарищ ненадежный.

— Я поручаюсь, а я надежный, — сказал Гриша и повернулся слегка, взглянув в угол цеха. Оттуда обрамленная уголком дверь вела в механический цех, где деповчане устроили отделение по ремонту компрессоров. Начальник депо, этот вот напористый человек, печатно объявил о приемке компрессоров в ремонт. Гриша, зная, что увидит, через месяц приехал и застал тишину в компрессорном отделении: запчасти кончились.

Начальник депо понял его взгляд.

— Пойдем, посели его в общежитие.

— Сейчас?

— Чего тянуть, в начале лета договорились.

Оставили Колю в комнатке с двумя пустующими кроватями.

Утром Гриша позвонил в общежитие, послал дежурную за Колей.

— Иваныч поехал брать за тебя расчет. Вечером привезет трудовую книжку и паспорт. Завтра оформят тебя техником. Подведешь нас, знать тебя не знаем. Прятаться теперь тебе некуда, мы с Иванычем заодно. Или выдюжи, или помирай.

4

Андрей Федорович пировал на гонорар, выплаченный фирмой «Воздух» за консультацию. Его «пировать» забавляло Сашу, ужин не удался, ясное дело, ни Юрий Иванович, ни Ушац не явятся.

Официант было подошел с вопросом, когда ему готовиться подавать горячее. Андрей Федорович сделал сдерживающий жест. Отходя к подсервантнику, официант с зевком смахнул выражение почтительного внимания. Более на его лицо не возвращалась готовность услужить, праздник угасал, второй час сидели в ожидании. Мужичок в тройке из твида, несомненно, сшитой — на коротышку с плечами штангиста не купишь, — парень в мятой курточке и бабища, надевшая все свои цацки для поддержания духа. Напуская на себя томность, она глядела поверх голов; муж подкладывал ей на тарелку, она благодарила своим девичьим голоском, отведывала и говорила что-нибудь о закуске, желая показать людям за соседними столиками, как ей привычно бывать в ресторанах. Склоняясь над тарелкой, она видела стол, заставленный без меры: блюда с мясным и рыбным заливным, салаты, свежие помидоры горкой, блюда с пластами семги и копченой севрюги, с колбасой, с окороком лезли друг на друга, иные кренились, протискиваясь между бутылками с водкой, с винами. На краях блюд, на стыках были пристроены соусники, вазочки с маслом, с икрой, селедочницы, салатницы с маслинами. Поставленные на краю стола два мельхиоровых ведерка с шампанским, как триумфальные ворота, приглашали на просторы красочного великолепия. В глазах у Татьяны Павловны трусость смешивалась с восхищением, румянец молодил ее мясистое лицо.

Андрей Федорович извинился перед женой, попросил Сашу сходить с ним к телефону. Юрий Иванович уехал еще днем к Лене, ответила жена Юрия Ивановича.

— Должен вернуться, — бодро сказал Андрей Федорович. — Скоро восемь.

— Леня за Волгой, — пояснил Саша.

— Дак ведь я послал Юрию Ивановичу приглашение!

— На редакцию? Вы бывали у него в редакции? Стол у него завален. Он ваше письмо распечатает дня через три.

— Неужели столько провожгается?.. На торжественный ужин — одно дело позвонить, другое — прислать приглашение. — Андрей Федорович переживал. Не испытать сегодня сладости разговора с Юрием Ивановичем о талантливости русской провинции.

Андрей Федорович смирился; Юрий Иванович от него не уйдет. Ущац, вот кто должен быть здесь непременно сегодня! Андрей Федорович праздновал свою победу над ним, разумеется, не собираясь сообщать гостю о его поражении, нет, лишь угостить на славу и проводить. На этот раз Ушац проиграл. Фирма «Воздух» заслала наверх свои предложения об организации у них службы по монтажу холодильного оборудования совместно с кондиционерным, присоединив к своему документу доказательные записки Андрея Федоровича и Васи Сизова, известных министерству как специалисты первой руки. Ушац тотчас появился в министерстве со встречным предложением — об организации у себя службы по монтажу кондиционеров, со сметой и штатным расписанием и копией засланного в Моссовет прошения, где он просил отдать соседний пустырь под цехи новой службы.

Комбинат жил борьбой Ушаца. Андрей Федорович ежедневно звонил Саше, в его горячечных рассказах эпизоды переписки и телефонных разговоров принимали масштабы единоборства великанов. Сведения он получал одновременно из фирмы «Воздух» и из комбината, от жены. На той неделе Моссовет отказал Ушацу, оставив пустырь за комитетом по профтехобразованию.

— Вот что, Саша, позвоните Ушацу, — сказал Андрей Федорович. — Хотя ходьба по переулку научила Ушаца не класть на руку охулку — правда победила. Стол накрыт, надо попировать, ребята.

— Ваша жена не возьмется позвонить?

— В кабинете Ушаца с ней случается медвежья болезнь. — Андрей Федорович набрал номер, подал трубку.

Номер не отвечал, тогда Андрей Федорович сходил в зал и узнал у жены номер на вахте. Вахтер сообщил о недавнем отъезде директора.

— Сюда гонит! — похохатывал Андрей Федорович.

Они вернулись к столу; Татьяна Павловна, узнав о приближении Ушаца, заулыбалась, показывая, что она во всеоружии. Андрей Федорович махнул несколько рюмок, бойко закусывал, шутил с женой. Через час он поднялся, спросил у жены домашний телефон Ушаца и потащил с собой Сашу.

Набрал номер, вкрадчиво спросил, суживая свои мужицкие глазки:

— Мы ведь сговаривались, Михаил Ефимыч? С нами дама, между прочим. У всех дела, едрена бабушка, — тут Андрей Федорович осекся. — Албычев? Хм, могу и позвать.

Принятая Сашей трубка сказала усталым, дружеским голосом.

— Албычев, вы помните наш дом? Заскочили бы на чашку чая. Так я жду, сейчас же, а?

Андрей Федорович до сих пор не мог справиться со своим лицом. Спросил:

— Это как же он узнал про вас? Я ему только про Юрия Ивановича…

Саша вернулся к столу с намерением попрощаться с Татьяной Павловной. Ее не нашли.

Саша получал свое пальто, когда подскочил Андрей Федорович, перегнулся через прилавок и объявил ослабевшим голосом:

— Ее пальто нету…

В дверях зала появился официант, проскользнул к Андрею Федоровичу, перехватывая его, плетущегося за Сашей:

— Будем подавать горячее?

— Албычев, двое деловых людей в дружбе — значит, каждый из них вдвое сильнее, — сказал Ушац за чаем. — Советую вам написать заявление в два адреса. Заявите о нашем с вами авторстве. Я говорю о записке с предложением моделей единых графиков монтажа. Моя фамилия первая. Ваша третья. Вторую фамилию скажу позже. Доводы такие, это я про соавтора номер два. Сравним себя с советской хоккейной командой в матче с канадцами. Канадец нашему по морде, наш не отвечает, канадца с поля. У нас перевес в игроках — и шайба. Если же мы не уступим, задеремся, к нам будет привлечено внимание. Ни специалистов по кондишенам у нас, ни сил… одна самоуверенность. Будет случай получить эффектный заказ. Возникнут сомнения: нужны ли мы, умеем ли мы?..

— Может, пусть лучше шайба? — сказал Саша.

— Появилось понятие: ситуационная этика… — вздохнул Ушац. — Сизов читал нашу записку, даже пропагандировал. Он был талантливый руководитель. Он понимал: сегодняшний день требует морального обновления приемов на больших объектах.

— Советы как жить ничего не стоят, — сказал Саша.

— Правильно, стоит информация. Так вот, сегодня вечером мне удалось получить целую бригаду на две недели. С условием их кормить и обеспечить культурный досуг. Они будут расставлены по краям пустыря, завтра прибегут подрядчики-заказчики насчет закладки СПТУ. Работяги скажут «назад», с этими ребятами не спорят. За две недели я отвоюю пустырь. Вас беру к себе мастером.

Саша молчал.

— Думаете, слаще прорабом монтажного цеха? — продолжал Ушац. — Над ним начальник цеха, под ним мастера. Те же хлопоты с документацией, отношения с заказчиком, качество работ, ежедневно на объектах.

— Начальником техотдела я бы пошел, — сказал Саша. — При перестройке служб многое бы завязывалось на техотделе.

— Не бывали в Бакуриани? При тренировках на слаломе употребляют термин «потерпи». В графике держись. Не оглядывайся на других. Не входи в азарт. Начальником отдела был у нас ваш приятель. Талант…

Это он об Андрее Федоровиче.

Саша молчал.

— Вы из Кемерова приехали, говорят? — спросил Ушац.

— Вы в комбинате двадцать лет. И должны знать, уходя, кому его оставить, — сказал Саша.

— Вы что, знаете кому?

— Я не все знаю про этого человека. Но я его чувствую.

— Нынешний начальник техотдела не чувствует?

— Он бильярдный шар.

— Идите в техотдел. Сумеете быть кием, через два месяца станете начальником, раньше мы о расширении и не вякнем. Если потянете, если получим фронт работы, объемы… если жив буду, года через полтора станете моим замом по кондишенам. Чего и добиваетесь.

Саша заночевал у Зотовых; пораньше уложились, покатили в деревню по хрустким мартовским дорогам. До обеда жена Гриши протапливала и мыла дом, мужчины разбросали остатки снега, переложили поленницу. Обходили усадьбу, останавливаясь на каждом шагу, Гриша говорил, где да что он замышляет; в деревне у него голос как бы оттаивал, считал он. И в самом деле, исчезала у него из голоса натужность. В своей городской квартире он сменил подоконники, навесил дубовую входную дверь, поставил дубовые косяки, не отжать ломиком. Для буден он устроил квартиру, для праздника был деревенский дом. Для будущего праздника. Гриша и сам не знал, каков будет этот праздник, и торопил его. Любил воскресные дни за предвкушение праздника, за молчальничество свое.

Отдышались, проголодались, сели лепить пельмени. Гришин сын выпачканными в муке пальцами брал сочень, раскатывал, мягко постукивая скалкой. Хозяйка аккуратно, с краю поддевала начинку ложечкой, накладывала на лепешечку, защипывала и укладывала в рядок. Говорила:

— Все тут наладим, поживем. Оставим сыночку, будет ему где укрыться. Поживем, папа? — Держа в щепоти пельмень, она своей тугой белой локотницей погладила Гришу по голове. Гриша с улыбкой прикрыл глаза. — Ох, еще надо научить нашего парнишошку. Что там дальше будет, никто не скажет. Читаю вон об этнографе, пряники собирал… вяземские, можайские, московские… Пометка: коллекция съедена во время войны. Вот какие коллекции, товарищи, надо бы собирать. Наш папа — книги… — Ее глаза глядели на сына жалостливо. — А сынок их читает, домашний человечек. Затирают его эти современные, в линялых джинсах.

Да, книжность мальчика выдает слабость духа, подумал Саша. Мальчик робкий, сопровождает дочку Юрия Ивановича в школу босоножек на Цветной бульвар, там сидит на скамейке, дожидается, сознавая, что день за днем проигрывает босоножку сверстникам.

Хозяйка всем подсыпала пельменей. Склонились над тарелкой, вдыхая пар, пахнущий горячим мясом и тестом. У Гриши под морщинами проступили черты парня, который принимал «Весту» из рук мариниста. Видел Саша фотографию тех лет.

Сашу охватило чувство молодости, свободы. Глотнул водки, торопливо доел, выскочил из дому, с лыжами в руках дошел до лесу по жесткой, изъеденной солнцем дороге. В лесу тихонько запел, выпевая слова с парком, наслаждаясь охватывающим голову холодком.

Надел лыжи, пошел целиной. Ахали, оседали поплавленные мартовским солнцем снега. За черными елками стоял закат цвета спелой арбузной мякоти. На просеке, простроченной тропинкой, мужик из местных, под хмельком, сказал: в другой раз приедете, а деревни нет. Деревню, оказалось, рассечет магистральное шоссе в шестнадцать рядов в обе стороны, и края деревни не уцелеют, отойдут в полосу отчуждения.

Плывет жизнь вокруг, крошится, движется, кристаллизуется в невиданные прежде формы. Саша стоял в ельнике, звал:

— Приходи, завтра!

Не завтрашний день, не понедельник звал Саша, когда должны будут принять общезаводской комплексный план повышения производительности труда, где третья глава: принципы совершенствования технологии ремонта — написана им. Он звал завтрашнее, где движение в жизни ведомств, новые требования к плановой, к технологической дисциплине, новые назначения, программы, катализирующие процессы в экономике, обещали перемены в его собственной жизни. Московская жизнь раздвинется, впустит его на свои просторы.

5

Собрался к Лене, поезд в три с минутами. Сейчас половина первого, стало быть, лети не оглядывайся, будто всыпали для нагрева. Телефон пустил трель вслед Юрию Ивановичу. Он остался в дверях с поднятой ногой. Новая трель, где звучала безоглядная самоуверенность. Звонил Лапатухин или «чайник», которому нахрапистость заменяет умение.

Захлопнув дверь, Юрий Иванович пустился в путь. В половине второго был на Преображенке. В прихожей те же мешки с ватой, рулон клеенки. Князь вынес свертки. Вышла цыганского вида женщина, просила передать Лене поклон и любовь.

В метро Юрий Иванович, распихав свертки по отделениям портфеля, стал искать счет, выписанный Коле больницей за услуги в отделении «Спецтравма». Коля грохнулся еще до поступления в депо, подобрали, привезли, ночь в отделении пробыл. Пятнадцать рублей. Юрий Иванович посчитал: срок уплаты истек дней шесть назад.

Вновь и вновь он перебирал бумаги. Помнил: типографский бланк, шариковая ручка, синяя паста. На основании акта номер и так далее от такого-то числа предлагается уплатить.

С получасовым опозданием примчалась востроносенькая, привезла авоську и встречным поездом обратно в Сокольники. Юрий Иванович доехал до «Курской», пересел на кольцевую с намерением ехать в редакцию искать больничный счет и здесь понял: злосчастный счет угодил при перетасовках в соседнее отделение портфеля, где лежал конверт с картой архипелага Табра, и с картой отбыл к Петухову на Алтай.

Он доехал до Колхозной площади, спустился к Цветному бульвару. Гришин сын сидел на скамейке напротив старого цирка. Слабая шея в простеньком шарфе, доверчивые глаза. Юрий Иванович написал дочери записку: найти больницу № 68, попросить выписать копию счета и уплатить. Парнишка убрал записку и деньги, Юрий Иванович схватил авоську и портфель, пустился по бульвару: до поезда оставалось минут сорок.

Будто позвали его, он обернулся: дочь шла по аллее, далеко голубое пятнышко ее пальтеца. Юрий Иванович побежал навстречу. Бросил ношу. Дочка прижалась, щека легла, как яблоко, в отцовскую ладонь. Подходил парнишка, держал крохотный букетик, так несут свечку, прикрывая ладошкой, чтобы не задуло.

В поезде Юрий Иванович пристроил авоську в угол, поднес к лицу свою потную горячую ладонь с рубцом от плетеной ручки и услышал прохладный запах дочкиной щеки.

6

Открылись после ремонта Селезневские бани; раздевалку разгородили, сделали кабинки на четверых; теперь в восемь часов не бросались толпой, оттесняя знакомую тетку в сером халате, которая в сердцах ткнет тебя кулаком в спину, не заполняли свои обжитые углы, где пятно на стене в форме Африканского континента год от года становится темнее, а на каменный глубокий подоконник сладко бросить последним движением тяжелые горячие веники и перчатки и повалиться на скамью в блаженном бессилии. Теперь в дверях стоял молодой человек в белом накрахмаленном халате, чью аптекарскую свежесть подчеркивала его черная лакированная голова, командирским баском урезонивал: «Спокойно, места рассчитаны, спокойно». Потолок белый, ровный, ни следа обгрызанной сыростью лепнины купеческих времен, электрический свет отражался в обшитых пластиком стенах. Поблескивала холодная искусственная кожа тугих диванчиков.

Как тут расположиться, если вас шестеро? Банщики сменились, все опрятные молодые ребята, будто взводом явились служить сюда. Где шовкаты и равили с их простотой обихода?.. По знаку заглянувшей гардеробщицы, бывало, такой равиль выхватывал из прохода личность в пальто и надетой набок шапке, личность из тех, что приходят на день, с огурчиком-помидорчиком, что одурела от заходов в парилку, выпитого и всем надоела. Равиль вытаскивал личность на улицу, оберегая ее голову от косяков, троллейбус тормозил под тяжелой табличкой, на ходу дверцы распахиваются, дергается, сдвигаясь — на остановке пусто. Равиль бросал личность, как снаряд, и троллейбус, проглотив ее, уносил по направлению к саду «Эрмитаж».

Нет прежних пространщиков, не стало кочегара Устина, что, бывало, зимой выпускал через дверцу из парилки поваляться на снегу или молча принимал мятые трешки, шел на угол в штучный отдел, так же молча стоял в бобриковом пальто среди завернутых в простыни мужиков и ждал, когда поднесут. В душевой теперь поставлен циркулярный душ, сделан небольшой бассейн, его стены подняты на человеческий рост, и не видно, кто там плещется, ухает. Холодная вода летит через край на плечи, на головы проходящих к дверям парилки. Стало быть, успели попариться, стало быть, поддавали, не дожидаясь Гришу.

«В нашем возрасте перемены уже отнимают, и больше ценим то, что остается!» — думал Юрий Иванович, касаясь плечом безмятежно привалившегося к стене Гришу. Прикрыв глаза, слушали Додика, — он в зубы им уже заглянул, — как слушали в школе приятную певучесть его речи. Он говорил о современном балете как о ритуально-колдовском действе под фонограмму падающих бомб, литавр и барабанов. Танцоры пластикой овеществляют какофонию современности. К балету все здесь были равнодушны, музыка постигалась на уровне пластинок и проигрывателей, где еще поймут горячечные речи Додика? Сейчас он врач-протезист в участковой поликлинике, а они, его друзья, помнят его с дедовской скрипкой в облезлом футляре и знали его покойного отца, человека с плешинкой на верткой, круглой, как у сына, голове.

Они ушли с Эрнстом пораньше, чтобы Юрий Иванович соснул часок, благо от бани до его дверей два шага. Эрнст торопился. Он ждал пациента.

Юрий Иванович прилег на кушетку и сквозь дрему слышал хлопок входной двери и голоса. Без пятнадцати два запищал будильник ручных часов. Юрий Иванович поднялся, отправился одеваться и вышел в коридор — на Эрнста и человека в пальто из ратина и в кепке из пыжика. Всякому другому вошедшему из солнечной комнаты в полутемный коридор сразу не угадать — ратин или драп. Юрию Ивановичу угадывать не пришлось: Эрнст провожал главного.

— Всех благ, — сказал главный, подал руку Эрнсту и вышел, будто не только не узнав Юрия Ивановича, но даже не увидев его.

— Мой главный, — сказал Юрий Иванович.

— Ну да?.. Я кое-кого знаю из них. Лет семь назад умер один из их компании. Они собрали — издали книгу его статей. Долго делали и устанавливали надгробие, на Украину ездили за мрамором. Покойный их сплотил. Д-да, — Эрнст похрустел купюрой в кулаке, — отвалил мне четвертак, будто профессору, а я лишь кандидат, а что ему мои отсушки-присушки? Живет с чувством утраченных возможностей. Одна суета. От суеты никто не освободит, жизни нет ни плохой, ни хорошей — проскальзывание. Скорость восприятия человека ограничена, в результате смазанность ощущений: приятные, неприятные, все одно. Что ж, на все своя цена. Как говорится, бери что хочешь и плати.

Через час Юрий Иванович вошел в кабинет главного. Они поздоровались, главный спросил:

— Когда будет готов перспективный план?

— Шапку я написал, определил направление… Но не все отделы еще сдали планы.

Главный ткнул в кнопку, и появилась секретарша. Последовало приказание собрать заведующих отделов.

— Планы отделов должны быть сданы… когда, товарищ заместитель главного редактора?

— В среду.

— В среду — на прошлой неделе? Так? Что это такое, кто мне скажет? Разве можно так работать? В рабочее время делают личные дела, треплются в коридорах. Ответственный секретарь распустил машинисток, пятнадцать страниц печатают по два дня. С меня спрашивают — я с вас спрошу. Не садитесь мне на шею. На меня где сядешь, там и слезешь! Отделам сдать планы в понедельник к пятнадцати часам. Особенно продумать темы по нашим главным направлениям: новые производственные отношения, рабочая психология, проблемы профессиональной ориентации. И профессионально-технического образования… Ну, что там еще? Современная организация труда. Свободны, работаем!

Глава четырнадцатая

1

Ей позвонил Ногаев из Москвы. «Веселый лайнер», рассказывал Ногаев, развалился. Цветаевы купили квартиру в Воронеже, живут с дочкой, Гоги меняет свою фамилию на грузинскую, поставил на свою машину клаксон, выпевающий мелодию Нино Рота, и чувствует себя выше прочих, чьи клаксоны выпевают устаревшее «Арриведерчи, Рома». Марик Канторович ездит от Калининградской филармонии, на днях был в Москве. Пишут с Ногаевым композицию для ансамбля миниатюр.

— …Если соберу ансамбль, Гоги позову, — досказал Ногаев и выжидательно замолчал.

— Соберешь, милый, соберешь! — ответила Антонина Сергеевна. — Приезжай, тебя ждут в управлении культуры. Принято решение об организации ансамбля.

Счастливая, легкая, она вышла под весеннее небо. Веселило чувство вернувшейся с весной выносливости, легкости движения. В парикмахерской ножницы и пальцы мастера, румяного старика, его забавная манерность и восторги — Антонина Сергеевна и сама видела, что новая стрижка прелесть, — все волновало, обещало перемены.

— Да, мне сегодня надо быть красивой, везу своих девчат на встречу. Слышали про комсомольский агитпоезд? Уж который день в нашей области.

До отъезда два часа. Антонина Сергеевна вызвонила автобус, прикрепленный на сегодня к отделу культуры, поехала за линию, в Черемиски, за Калерией Петровной. Заодно заглянет в Дом культуры.

Паня Сковородников, первый день директор черемискинского Дома культуры, в комнатке под лестницей выслушивал наставления Антонины Сергеевны.

— …Это ладно, а с худруком мне как? — спросил он. — Илья-то, считай, ушел.

— Разговоры одни, никуда он не уходит.

— Сегодня был… говорит, принято решение, буду директором нового музея, еду в Москву выбивать что-то… Или на кого-то заявлять? Бороться, короче.

Антонина Сергеевна набрала номер мужа, спросила об Илье. Без тебя-то вопрос с музеем мариниста не решат, лукаво ответил муж. Лишь приняли к сведению названную вдовой художника кандидатуру Ильи Гукова.

Антонина Сергеевна простилась с Паней и отправилась дальше в свой обход. Антонина Сергеевна прощалась со своим давним делом. С понедельника она председатель райисполкома, Тихомиров переходит на ее место в отдел культуры. Муж попросился на место Пал Палыча в черемискинский совхоз, не захотел быть ее заместителем в райисполкоме.

На первом этаже в приемной опустевшей черемискинской больнички чаевничали Калерия Петровна и отец Васи Сизова, одноногий человек с благородной серебряной головой.

Калерия Петровна показала свои приобретения. Выдержка из выступления Ленина на VII Всероссийском съезде Советов о борьбе с вошью, с сыпным тифом. Еще один мандат Федора Григорьевича. Выцветшие тетради, в них Федором Григорьевичем, школьным врачом по совместительству, в 1946―1951 годах писались карты развития детей. Открыла желтую, шершавую страницу с надписью поверху «Панов Юра». Выложила раскрытую тетрадь на стол перед Антониной Сергеевной, с той же значительностью выложила фотографию, где под деревом сидели Сизов-старший, уже тогда с седой головой, его сын Вася и Юрий Иванович, мальчики с чубчиками, в футболках и сатиновых шароварах, а сбоку присела птичкой горбатенькая женщина, завклубом комбината.

— Мою фотографию уберите из экспозиции, — сказала Антонина Сергеевна. — Музей-то мне подначален.

— Вот Полковников принес свою фотографию, — показала Калерия Петровна. — Отнюдь не просили, кстати говоря. Может быть, ее и поместим… Но рядом с Юриной только твою, Тонечка. Пойдем чайку попьем перед дорогой.

Из трех комнат пристройки одну занимала Бурцева.

Мать Пани Сковородникова, старушка в фартуке, подвязанном под мышками, каждый день приходившая помогать Бурцевой с ребенком, поила чаем Кокуркина. Нахваливала Бурцеву:

— У другой еще лапти за углом не сгнили, а шляпу наденет: я барыня с образованием. А наша пирог живо завернет и клубнику развела.

Бурцева тут же кормила ребенка грудью.

— Ужас я какая оказалась молочная. Ребенок не высасывает, живу с отсосом, — она показала склянку с резиновой грушей, — а как поленишься, накопится, грудь болеть начинает. Надо же какая молочная! — повторила Бурцева с гордостью за свое удивительное при ее худобе женское качество.

Бурцева не была красавица с ее крупными кистями рук, большими губами и носом, так смотрится человек в самоваре. Но сейчас стала миловидна, посвежела, исчезли прыщи со лба. Она осталась худа, но в ее движениях не стало вихлянья, наводившего прежде черемискинских на мысль о ее нервности и связанной с этой нервностью и худобой некой патологической притягательностью для мужчин.

Видимо, вправду говорят, что Паня отец ребенка, подумала Антонина Сергеевна. Еще одно последствие спектакля о Федоре Григорьевиче.

2

Пятница, конец дня, Гриша закончил обход завода и вернулся к себе. Увидел в приемной Сашу, покивал: «Заходи». Выслушал его стоя. Сашу берет к себе Ушац. Саша советует взять в лабораторию надежности технолога из аппаратного цеха и мастера из тележечного.

— На что он нужен, парнишка-то… Пятерку не добавили, ушел из отдела, — Гриша покачал головой.

— Надо добавить тридцать или пятьдесят. С технологом сложнее. Я спрашивал — не хочет в лабораторию. Говорит, стар для перемен. Ветерана — того непременно оставить.

Проводив Сашу, он снял халат, уложил в сумку и вышел.

Минут через сорок он был на подмосковной станции. По путям добрался до отдельно стоявшего оборотного депо — кирпичного здания с полукружьями над воротами. На канавах два электровоза. Один заправлялся песком: помощник машиниста, согнувшись, шел по крыше. Второй электровоз, с опущенным пантографом, был тихий и темный. Гриша, еще не видя номера, знал, что поймал нужную машину. Подходя, он вынул из сумки тетрадь, заглянул и сверился с номером электровоза — вот она, попалась, которая кусалась. Надел халат, достал из сумки инструмент, в начале лета брошенный Колей в мусорную урну возле метро «Текстильщики» и оттуда добытый Гришей.

Где привставая на цыпочках, где наваливаясь грудью или становясь на тормозные тяги и перегибаясь, он быстро ухватывал губкой инструмента за край бандажного кольца и двигал штангу с делениями. Вращал подушечкой пальца колесико с насечкой, уточняя замер по шкале нониуса. Тянулся, сгибаясь, одной рукой придерживал пластину инструмента, другой двигал заостренную линейку, вдавливая, чтобы уперлась в дно понижения, выбитого в бандаже рельсом. Три замера на колесе. Шестнадцать колес.

Бросился было к мотор-вагонам, да увидел через внутренние ворота в другой, меньшей части депо еще один электровоз, на стойле.

Под мотор-вагонами по канаве кто-то ходил — стало быть, не убегут мотор-вагоны сию минуту. Гриша проскочил через внутренние ворота к стойлу. Опять фарт — электровоза с такими номерами у него в тетради не значилось.

На ходу бросив сумку, он полез под корпус.

Переходил от первой пары ко второй, когда машинист, сидевший в окне, проговорил:

— Берегись, сейчас поедем.

Гриша не успел сделать замеры, электровоз покатил. Машинист, опираясь локотницей на раму окна и глядя вдаль, бросил с ленцой:

— Чего забегался… по второму разу с замерами.

Гриша отмахнулся: двоится у тебя там! Под кепкой пощипывал пот, болела ушибленная рука.

Он вернулся к мотор-вагонам. Спрыгнул в канаву; нагнувшись, переходил от одной колесной пары к другой, спокойно делал свое дело. Лишь временами, присев, глядел — есть ли движение в другом краю канавы. Человек здешний, возится, стало быть, не пора уходить мотор-вагонам с канавы.

Неслышно и плавно мотор-вагон взял с места. Гриша повалился на дно канавы, едва успев выдернуть из-под колеса руку с инструментом. Простучала над головой последняя пара, посветлело. Гриша поднялся, сердито поглядел в конец канавы: что же он растяпа такой, помощник машиниста или кто он там, бросили его! Он уже отводил взгляд, как человек стал выбираться из канавы, прежде выбросив предмет, который Гриша принял сперва за чемоданишко, в каких держат инструмент. Движение было легкое, не чемодан был — портфель, догадался Гриша и в следующее мгновение знал, что видит своего друга Юрия Ивановича Панова.

— Ты мне звонил? Когда стырили бутылку с Колиным анализом? Или не ты? — недобро спросил Гриша, не здороваясь. — Так не суйся, — грубо закончил Гриша. — Делать мне нечего, как скоблиться под электричками. Отступился, так нет, опять лезешь к нему со своей жалостью.

— Да я так. Навещал, инструмент у него взял… в охотку-то сделать два-три замера.

— В охотку? Инструмент у него взял? Повиснуть ты даешь на себе. А ему только дай, ему ведь плохо! Общежитие — в сорок шесть лет. Мелюзга вокруг, ему зазорно. И сманивают опять же, один пьет, другой подливает. Ничего его не удержит, все перепробовал ведь. Только что осталось зашить в ягодицу какую-то фиговину, чтоб удержал страх смерти. Так ведь не удержит, напьется, умрет! Удержит его только страх за других, страх крушения поезда удержит. Он не сделает замеры, прокат сверх нормы, авария будет — вот какой страх его может удержать, вылечить. А ты, ты за него скоблишься под грязнющими машинами, пропадаешь тут. Мне сейчас из-за тебя чуть руку не отрезало. Вредный ты сегодня человек, Иваныч.

Юрий Иванович догнал его за воротами, говорил. Гриша не слушал, вдруг стал: в быстрой речи Юрия Ивановича мелькнула фамилия человека, о котором помнил, казалось, один он. Без малого тридцать лет назад работник этого депо, делавший замеры бандажа, в очередной месяц не стал гоняться за локомотивами — он по прежним данным вывел некий коэффициент проката бандажа. Он стал выводить в ведомости замеры, учитывая свой коэффициент. Его ухищрения завершились в один день с аварией пассажирского поезда.

Юрий Иванович, понял Гриша, не делал замеры за Колю, нет, он взял потихоньку инструмент у спящего Коли: тот ночь провел в депо, спал без задних ног, — и побежал сюда убедиться, что Коля не приписал замеры нынешнего месяца, пользуясь замерами прошлого.

— Я за тем же сюда хожу, страхую, — сказал Гриша уже утишающе и устало. — Но я-то понятно… Я поручился за него перед начальником депо. Ты-то перед кем поручился?

3

Начало мая, ветрено, солнечно, толпа отшуршала плащами, сбросила. Команда «Весты» отработала с напильниками, скребками, со шкуркой. Ободрали старую краску, из щелей по кусочкам выковыряли старую грязь. Выбрали до свежего дерева в начавших гнить местах. Живет шлюп, крепок, понесет нас дальше, под парусами, вынес из пятидесятых, в девяностые занесет. Блестит стальная шина, натянутая по килю от форштевня до ахтерштевня. Дышит под солнцем обновленное дерево.

Кончили зачистку. Работа ювелирная, затянулась на две недели с лишним; славно посидеть на бережке, где витает дух бывших и несостоявшихся маршрутов.

Гриша вел ладонью по днищу. Ладонь останавливается, Гриша вспоминает, где ударил топляк: на Шексне, на Рыбинском? Или давит подушечкой пальца в донце защищенной выбоины: пылинки гнилья нельзя оставлять, не будет у них другой «Весты». Глядит ему под руку Буторов-младший, а с сына не сводит глаз счастливый Володя. Сын приживается в команде. В баню сына таскал, парилкой мучал, в гости к себе друзей зазывал и при сыне заводил разговоры о дружбе. Глух был парень, нынче же весной как впился в «Весту», сновал, легконогий, услужливый, радовался обилию работы.

При первых словах сыновьей речи подходил старший Буторов, приседал рядом с сыном, глядел, как мерно движется рука сына с кусочком стекла.

Володю Буторова переводили — возвращался ли на позиции, где дремлют в шахтах межконтинентальные, а ответчики-компьютеры и денно и нощно следят за составными их громадных тел? Или посылали за пределы страны? Парень его нынче поступал в институт. Скорая разлука делала всякое будничное дело значительным. При разговорах отца с друзьями о сегодняшнем, насущном, о женщинах, об Уваровске ли парень поднимал свое умное чистое лицо с мазочками первых усов, глядел сосредоточенно, с угрюминкой. Запоминал отца. Всматривался в то внешнее, что скрывало судьбы отца, судьбы его друзей, судьбу матери, живущей далеко, возле своего молодого мужа. Отец оставлял ему свое место на «Весте», среди вестарей, где отец находил то, чего не дала ему мать.

Транзистор на траве комментировал доклад американского генерала о космической системе обороны: сотни боевых спутников с лучевым оружием, способные ослеплять советские спутники в открытом космосе, уничтожать наземные цели и ракеты при запуске. Единственно робот-компьютер способен контролировать систему с ее тысячами компонентов.

— Полковник Буторов… — начал Эрнст.

— Скоро генерал… — поправил Додик.

— После петрова дня генерал, — продолжил Эрнст, — выхлопотал сынку место штурмана на «Весте». Сумеет ли новый штурман обыграть робота — руководителя вражеской космической системы?

— Робот повесит спутник над нами, и мы под колпаком, — сказал Додик. — Третий раз просеиваю мел для шпаклевки. Четвертый раз не стану, под колпаком и так сойдет.

— Против спутника слабо даже такому маневренному судну, как «Веста», — вступил Юрий Иванович.

— Пусть каждый из членов команды возьмет в руки свою карту архипелага Табра, — сказал Буторов-младший. — Спутник снимки карт передает в мозг робота. Чтобы спрограммировать путь «Весты», робот станет искать архипелаг Табра в своей памяти. Сводить ваши карты в одну модель…

— Ишь лягается парнишошко-то…

— Дело говорит, мужики, — одобрил Юрий Иванович. — Небывалые широты, кокосы растут, как репа, в огородах жирафы и бани топятся. Рисовали-то… своя воля царя боле. Робот треснет к чертовой матери, все лампочки перегорят!

Буторов-старший хлопал себя по ляжкам:

— Победа над космической системой!.. Поиски архипелага Табра могла выдержать только голова инспектора Уваровского районо.

Застелили брезент, поставили бутылки, еду. Додик принес из своего «Жигуленка» скрипку. Помнили ее обтертый футляр по школьным вечерам.

Володины проводы!.. «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту, „Жаннета“ поправляла такелаж!»

Юрий Иванович не остался, спешил, опаздывал, на Маяковской ждал Андрей Федорович. Повез его Эрнст; по пути Юрий Иванович просил помочь отговорить Андрея Федоровича от дуэли с Ушацем. Дуэль в четверг, своим секундантом Андрей Федорович выбрал Юрия Ивановича.

— Очередной кровосос! — Эрнст выругался. — Эта публика тебя с ходу вычисляет. Получасовая исповедь в неделю на протяжении месяца заменяет курс лечением транквилизаторами.

— А сам-то! Два-три десятка в день, все в тебя валят. Их родные того не знают, а ты знаешь, носишь в себе… Носи, не потеряй.

— Я же профессионал, а ты дилетант, попишко!..

Подрулив к памятнику Маяковскому, Эрнст сердито заорал:

— Подано, едрена бабушка! Фирма «Заря», отдел исповедей на ходу!

Подскочивший Андрей Федорович заругался на них:

— Опоздали! Еще галятся!

— Это как? — изумился Эрнст.

— Издеваетесь, вот как! Мучаете! Вы меня попросите — через год, через десять — приезжай, пожалуйста, я приеду, — продолжал Андрей Федорович. — Куда скажете. Не опоздаю! Я отдарюсь, ребята. Юрий Иванович, ты понимаешь, я потихоньку-полегоньку подъезжаю. Ты, конечно, подумай, не сватом беру. Дело смертное. Только после дуэли, — продолжал Андрей Федорович, — только после дуэли я буду вправе вернуться к жене.

В комбинате закончила свое следствие комиссия по письму, где перечислялись злоупотребления Ушаца своим служебным положением. Диалог Ушаца с Татьяной Павловной в его реконструкции выглядел так:

— Ну что — плюнула против ветра? Видел я и твою подпись под письмом.

— Вы же знаете, Михаил Ефимыч, я после этого универсама попала в больницу с обострением псориаза.

— Я даю тебе заработать на левых проектах.

— Я делаю их по вечерам и воскресеньям.

— Ты же понимаешь, что заказчикам нужны не чертежи, им нужен холод. Они заказывают тебе проекты потому, что я им ставлю оборудование.

— Половину гонорара за проекты я отдаю вам.

— Что за деньги, милая, раз поужинать в ресторане.

— Это что заказывать. Премия девяносто рублей для меня немалые деньги при зарплате сто пятьдесят.

— Премию с тебя надо было снимать так и так. Что деньгам пропадать? Та девушка-практикантка имела отношение к работам на универсаме?

Далее Ушац сказал Татьяне Павловне такое, что муж не мог передать. Как понимали друзья, он и сам не знал; вероятнее всего, ничего другого Ушац не говорил, а Андрей Федорович подумал там чего-то, связав с пятидесятыми годами, когда Ушац предлагал ей стать его любовницей.

— Живем не как хочется, а как бог велит — так говорят у вас на Урале? — спросил Эрнст.

— Мне человек пять за эти недели сказали: ум для того и дан, чтобы принять вещи, которые нельзя изменить. То есть так понимай, что сегодня муж не может защитить жену от ее начальника.

— Физики в таких случаях приводят закон коллеги Мэрфи: если какая-то неприятность может случиться, она случается. — Эрнст ссылкой на безличных физиков попытался удержать Андрея Федоровича от исповеди.

— И вы туда же, с заемным, — с укоризной проговорил Андрей Федорович. — У меня непонятное заболевание, невралгическое… может проявиться в любой форме. Вроде как болит печень, когда я хочу есть. Если я зябну, схватывает сердце, тогда у меня смертный ужас. Может проявиться в форме стенокардии, спондилеза. Врач сказал: берегитесь холода, голода, одиночества. Она там где-то. Я не о враче, сами понимаете… Век нового знания человека о себе. И что учеными открыто? Что несчастья подрывают здоровье, курить и пить ни к чему, а употребление изобретенных ими же транквилизаторов — скрытая наркомания. Ребята, я проигрываю жизнь!

— Бывает, — сказал Эрнст.

— Но второй жизни у меня не будет.

— Бывает, говорю, у человека с неврозом такое впечатление, что он в ловушке. Обычное дело. Человек развивается, новые возрастные задачи. Пытается изменить реальность сообразно с новыми жизненными задачами. А кому это под силу? Невроз, мы говорим, как реакция на задержку в развитии.

— У вас все неврозы! Я балдею от ваших таблеток. А мне надо бороться! — Андрей Федорович попросил остановить, вылез. — До свидания. Впрочем, кто смеет молвить «до свидания» чрез бездну двух или трех дней?

— Я согласен, — легко сказал Юрий Иванович.

Эрнст заявил, что без доктора дуэлей теперь не бывает. Дуэлянт был доставлен на Белорусский вокзал, на прощанье получил от Эрнста рекомендации не пить кофе и крепкого чая и усыплять себя с помощью аутотренинга.

Толпа унесла Андрея Федоровича к электричке. Эрнст забрался в кабину телефона-автомата. Юрий Иванович, глядевший через стекло, на третьем обороте диска угадал, что Эрнст звонит Ушацу. Много лет друзья звонили Васе Сизову по этому номеру.

Ушац, помнил Юрий Иванович, краток по телефону. Между тем сейчас не спешил в разговоре с Эрнстом. Как видно, был смущен, ни высмеять Андрея Федоровича с его вызовом на дуэль, ни вытолкать из кабинета не удалось. Ушац хотел избежать его вторичного появления, искал союзника в Эрнсте, принял его терминологию при разборе поведения Андрея Федоровича, а затем согласился дать ему некую сатисфакцию при условии, если Эрнст и Юрий Иванович берутся подменить патроны или вовсе их вынуть из стволов.

4

Юрия Ивановича вызвал главный. Снял очки, растер лицо ладонью.

— Ох, как все надоело… Что у нас с «круглым столом» по городку? Помнится, ералаш был порядочный, дама из Миннефтепрома воду мутила. Кто-то у тебя не явился…

— Сняли его, Тихомирова. Кстати, завертелось там после нашей публикации о докторе Гукове. Преемнице Тихомирова вчера послал вопросы… Еще одного заочного участника введем, Григория Ивановича Зотова… Вероятно, в будущем ему принимать уваровский «Суперэкспресс».

— Так ведь материалы-то прокисли? Год прошел.

— В мае я объехал московских участников, обновил выступления… даму и Миннефтепрома, видно, выброшу, переиначивает сказанное прошлым летом… отпирается от своих слов.

— Большуху-то?.. Давай! Итак, ставим «круглый стол» на двенадцатый номер. Эх, в Кострому мы с тобой скатаем, сколько можно собираться!.. — Главный привстал, через стол дотянулся сомкнутыми пальцами до плеча Юрия Ивановича и резко согнул ладонь. Толчок запястьем качнул Юрия Ивановича. И в Костроме было в ходу это движение на переломе сороковых и пятидесятых, как игры в перышки и пуговицы. Главный надел очки, прихватил торчащий из папки угол листа, резко выдернул.

— Вот график поездок наших бригад на агитпоезде, — сказал он. — Ты свое не отработал. Что мне другие-то отделы скажут? Ты возглавляешь ведущий отдел журнала. Словом, поезжай во вторник. В агитпоезд уже сообщили о вашей бригаде.

— Во вторник не выйдет, — твердо сказал Юрий Иванович. — У меня в среду личное дело.

— Семья?

— Нет. Да и людей так сразу не найдешь. Авось уговорю Лапатухина. На месте возьму Илью Гукова.

Главный поморщился:

— Середняк твой Лапатухин.

— Да и то придется уговаривать, пообещаю ему в конце лета голубую командировку, что ли… Ведь ничего не заработает, только что два шестьдесят в день.

— Завел старую песню… — главный беззаботно хохотнул.

В дверь заглянула секретарша, попросила взять трубку. Взяв трубку к уху, главный подмигнул уходящему Юрию Ивановичу.

5

Саша, вызванный Ушацем, доложился секретарше. Она улыбнулась, пустив изо рта золотой лучик:

— С вас шампанское. Впервые на моей памяти Михаил Ефимович берет сотрудника на сдачу объекта. Будет банкет.

Ушац встретил его словами:

— Рад. Знаю от сына — вы приняли приглашение их команды. Что ж, «Веста» свое отходила. Спускайтесь к машине.

За стеклянными пластинами дверей Саша увидел Юрия Ивановича, Эрнста и Андрея Федоровича с женой. Она, вцепившись Саше в рукав, злым шепотом обвиняла Юрия Ивановича: «Вы, вы подучили!» И к Саше: «Вмешайтесь, мой-то, трахнутый мешком!.. Вызвал Ушаца на дуэль».

Теперь Саша увидел у Андрея Федоровича два ружья в чехлах.

Под козырек, дохнув жаром, влетела и замерла черная «Волга», распахнулась ее дверца, и в тот же миг из стеклянной глубины корпуса появился Ушац. Одна из его штучек, вроде подачи под корзину в баскетболе.

Татьяна Павловна, ослабев, отвалилась от Саши, исчезла.

Андрей Федорович загородил путь Ушацу:

— Мы готовы.

— А? — Ушац озабоченно глянул. — Вы по какому вопросу? — Увидел ружья. — А, вспомнил.

— Мой секундант Юрий Иванович Панов. Доктор Гудков. Вы назначили на двенадцать.

— Прошу извинить, у меня тесный день. Всего не отменишь. Может быть, на следующей неделе?

Андрей Федорович расстегнул чехол, выдернул ружье.

— Дорогой товарищ, опять вы за свое? — дружески, огорченно упрекнул Ушац.

— Вам, Ушац, смешно?

— Не обращайте внимания, у меня немеет лицевой мускул. Прошу в машину. Доктор не уместится, к сожалению. Раненому придется истекать кровью.

— Доктор на своей машине.

Ушац велел шоферу ехать в Истру. Пояснил Андрею Федоровичу и Юрию Ивановичу:

— В три там сдаем объект.

Ехали по Волоколамскому шоссе. Ушац курил, Андрей Федорович твердо глядел ему в курчавый седой затылок.

— Сворачивайте, — потребовал через час Андрей Федорович.

Его будто не слышали. Внезапно он метнулся на плечи шоферу. Юрий Иванович и Саша с обеих сторон тащили его. Он вцепился в баранку, не оторвать! Машину бросило с шоссе, затрясло.

Ветки хлестали по стеклам.

Машина с шумом провалилась, Сашу тянуло вниз и вперед головой. Подбросило — и ни держись он за Андрея Федоровича — опрокинуло бы, ударило!

Шофер, оказавшийся с головой под нападающим, вывалился из-под него и одновременно из машины.

— Псих, что ли! — закричал он.

Андрей Федорович сполз на шоферское сиденье.

— К чему дуэль? Ушац не выбирал условий — они его выбирали. Тянет до инфаркта, — сказал Юрий Иванович.

— Был, — сказал сердито Ушац. — Четыре года назад. Бреюсь перед сном, чтобы покойника брить не пришлось.

— От него терпят слабые, — с ненавистью выговорил, скорее прокричал Андрей Федорович.

— Он тоже слабый, — сказал Юрий Иванович. — Не может отказаться от силы, от власти, от денег. Живет, как жизнь заставляет.

— Вы все оправдываете! Вы всему говорите «да»! — Андрей Федорович скомандовал шоферу: — Садитесь!

Шофер едва успел заскочить в машину. Быстрый короткий шум листвы, машина выскочила на дорогу. Поле, за ним деревня с кирпичной силосной башней, прямой проселок, рассекающий хвойный лес.

— Мне к трем в Истру, — сказал Ушац. Он держал под языком нитроглицерин. Юрия Ивановича он угостил валидолом.

Андрей Федорович безоглядно гнал машину.

— На моих три, — с заметной растерянностью сказал Ушац.

Минут через сорок в чистом лиственном лесу машина свернула с дороги, пробила осиновый подрост и остановилась на поляне, украшенной лютиком и ромашкой.

Саша и шофер остались в машине. Андрей Федорович отмерил, громко произнося счет, пятьдесят шагов, сказал Ушацу:

— Вы стреляете первым!

— Это почему?

— Потому что я вас вызвал. Позовите своего секунданта, пусть он зарядит одно ружье, а мой секундант — другое. Ружья разберем по жребию.

Ушац подошел к машине, сел рядом с Сашей. Машина резко взяла с места.

— Где ваша честь? — закричал Андрей Федорович, потрясая ружьем. — Где ваша честь?

Выскочили на дорогу.

— Если бы раньше намекнули, я бы выкинул их, вам мараться… — начал шофер.

Ушац оборвал:

— Если бы моя бабушка носила брюки и ходила в синагогу, она была бы дедушкой. Это психотерапия. Утешительный заезд. Пусть считает себя победителем.

— А если бы вмазал?

— Холостыми-то?

6

Выбрались на Волоколамское шоссе, дальше проселком, и были у Гриши в деревне часов в шесть. Гриша третий день в отпуске, вчера и позавчера зашивал у «Весты» днище и бок, заплатки поставил, говорит, по-нарошечному.

Гриша показывал лицевую ограду. Бетонные столбы, толстые слеги. По требованию Гриши в шесть рук силились качнуть столб.

— Во как забутовано! И трактор не выворотит.

Андрей Федорович спрашивал, не продается ли дом в деревне. В соседней ли где не продается? Скоро на пенсию, пожил бы вблизи от Гриши.

Ушли глядеть огород, Юрий Иванович остался караулить поставленную на огонь картошку. Он сидел босой на крыльце, когда подъехала на велосипеде немолодая женщина, позвала его и подала через ограду телеграмму для Гриши.

Вчера с утра пропал сын, писала Гришина жена. Сегодня он звонил непонятно откуда, просил не тревожиться; за словами угадала она, что парнишку сманил он. Коля-зимний, понимал Юрий Иванович.

Мимо дома прошел парень с веслом, положа его на голое плечо. У парня было бессмысленно-веселое лицо здорового и свободного человека.

Юрий Иванович первым встал из-за стола, говоря, что стоит где-то неподалеку пустой дом, ждет Андрея Федоровича. Засмеялись: ишь разогнался. Уговаривали пойти завтра с утра; времени у меня мало, отвечал он. Догнали его на дороге, дожевывая на ходу. В лес входили притихшие, оглядывались на деревню, стыдясь детскости своей затеи и уже отравленные ею, так робели и ждали в детстве темноты при ночевке на реке. Над дорогой висела легкая сырость, вбиравшая грустные, вечерние запахи листвы и коры.

С просеки повернули, вскоре слабую колею вовсе затянуло травой; дворов на семь деревенька, куда они пришли в сумерках, манила уютом улочки, заставленной поленницами, копешками, опрятными пуньками, где летом спали хозяева, а может быть, дачники. О выморочном доме не спросили, не заговорили, прошли. Тянуло так вот идти и идти, оставлять позади жило с его сладковатыми запахами скошенной травы, варева, с лицами в дверях темных пунек.

Прошли лес, небо еще теплилось, перешли болото по лесинам, ногу ставили на ощупь, такая вдруг оказалась тьма. Из лесу выбрались на поле, и здесь густая темень, полная теплых, тягучих запахов. Беззвучно плеснуло раз и другой по краю неба. Далеко завыла собака.

— Взрывы?.. — прохрипел Гриша. — А, ребята?

Вновь край неба окрасился голубым шелковым светом, он густел, собираясь в кольца, в пятна. Все они слились в огромную ягоду. Разбухнув в полнеба, ягода лопнула, растеклась молочно-голубым соком. Юрий Иванович зажмурился, но проникал под веки холодный мерцающий свет.

— Ребята, это ведь хлебозоры, сухие молнии, — сказал Юрий Иванович.

— Какие под Москвой хлебозоры?

Пробежали поле, выскочили к деревне. Выли собаки, в глубине распахнутых окон лица, белая плоть животов.

Под клубом черно, сбежались живущие в школе сезонники, в майках, в куртках на голое тело, здешние юнцы с подружками. Поддевали раму окна в несколько рук, совали гвозди, щепки, трясли. Звон, синими лоскутами полетело стекло, ахнул пораненный. В открытое окно в несколько рук забросили юнца во всем белом, ждали. Он появился с ящиком радиоприемника, вытолкнул на подоконник. Глядели, как раскаляется глазок индикатора. Приближался голос диктора, он говорил мирное, про жатву. Последние новости.

— Давай первую программу.

— Сразу бы сообщение. По всем каналам!..

— У него первая.

Бой курантов, гимн. Подтянулись к окну, дослушали. Приемник хрустнул с костяным звуком. Ударила музыка, оглушила — то юнец повернул ручку до упора. Кинулись танцевать, будто согреваясь под синими морозными зарницами. На Юрия Ивановича грудью налетела женщина, ее толкал Эрнст в руки другу. Женщина вцепилась в Юрия Ивановича, дрожала, говорила беспрестанно, начинала смеяться вдруг, раскачиваясь и закидывая голову. Вспыхнули синим ее зубы.

Вырвавшись из ее рук, Юрий Иванович позвал своих, пошел. Они догнали его за домами, шумные, распаренные, повернули в кустарник.

— Напрямик! — загнанно говорил Гриша. — Там деревня!.. Не знаю названия!

Из кустов выкатились на железнодорожный путь, заросший, местами рельсы терялись в траве.

— Вот он где продолжается, наш меридиан! — сказал Юрий Иванович, напоминая известную в уваровском землячестве историю, как школьниками при занятиях на местности они привели Калерию Петровну к заброшенной железнодорожной ветке: нашелся, нашелся проходящий через Уваровск меридиан.

— Вынырнул наш меридиан! — весело хрипел Гриша. — Сейчас Додика встретим! Павлика! Володю Буторова! А Сашу Албычева — нет! Жалко! Характер, умница.

— Наш меридиан! — кричал Андрей Федорович. — Ура!

Брошенная ветка пересекала шоссе. Остановили рефрижератор. Юрий Иванович пожал руки друзьям, взобрался в душную кабину.

Он проснулся на улицах Москвы.

До двенадцати он пробыл в редакции, писал письма, рассчитался с секретариатом, подчистив и сдав материалы в номер. Убравши со стола, Юрий Иванович позвонил Лапатухину. Рудоля дома не ночевал, сказала одна из старушек.

Позвонил домой. Доченька его откликнулась тотчас, будто поджидала отца. О Гришином мальчике не знала. Вызвалась приехать на Цветной бульвар.

Юрий Иванович поехал в деповское общежитие. Комната Коли пуста. Ночевал, сказала о Коле дежурная. Юрий Иванович сходил в депо, спрашивал в колесном цехе. Суханов на линии, отвечали, может, и спит, кто его знает, ему и ночь приходится ловить локомотивы для замеров.

Из депо он поехал к Лапатухину. Двери с бронзовой ручкой, на площадке запах сдобы. Открыла старушка в чепце и кружевном переднике, таких старушек рисуют на картинках к сказкам братьев Гримм. Старушка была умилительна со своей правильной речью и домашним «Рудик». Старушка провела в свою комнатушку, опрятную и беленькую, в кружевах, как она сама.

Колю-зимнего старушка знала, был он третьего дня с мальчиком. Да, да, скуластый такой… Поколебавшись, старушка сказала про пустые бутылки из-под шампанского. Шампанским Лапатухин потрафлял своим благородным замашкам в короткие дни благополучия.

Пешком добрался до Цветного бульвара. Здесь сидела дочь на скамейке, где два раза в неделю сиживал Гришин сын, застенчиво прикрывая ладошкой букетик, как свечечку, а тем временем дочь совершала прыжки с криками: «Ха-ха!», по системе балерины Алексеевой раскрепощая личность.

— Буду здесь ждать его, — сказала дочь, глядя покорно на отца. — Я его не люблю. Он меня любит.

Юрий Иванович наклонился, щекой коснулся ее волос. Помедлил, нежно и жалостливо вдыхая запах ее головки, чуя в нем запах материнской ситцевой кофточки, запах чулана, где стены были увешаны пучками зверобоя, пижмы, сушеной калины. Запахи далекого дома, на месте которого ныне стоит трансформаторная будка.

С Цветного бульвара он приехал в Дом журналиста. Постоял, рассматривая людей в полумраке кафетерия. Спустился в пивной бар. Дымили рты, тянулись к кружкам. Металлические колпаки абажуров втягивали дым.

Он вышел на улицу. Через раскрытое окно овощного магазина он увидел очередь. Стояли за бананами, все больше старушки; вернутся в свои комнатки, завернут бананы в тряпицу и — в тепло, а там заберутся под пледы, под одеяла и предадутся снам в тишине. Двери и стены держат напор города, где смешались скрежет столкнувшихся на Волгоградском машин, ругань супругов: «Ты мне жизнь обкарнал, кретин!», хрип роженицы, миллионы голосов, растекающихся по телефонным проводам, шлягеры Михаила Пляцковского, гул автолавины на улице Горького. Вспомнил о дружбе Лапатухина с сотрудниками газеты «Советский спорт». Добрел до пивной, излюбленной спортивными газетчиками. Оттуда на Покровку, спрашивал о Коле и Лапатухине «у рельсов», так называли пивную возле трамвайной остановки, спрашивал в пивной «у мебельного».

С Чистых прудов позвонил в Печатники, оказалось занято. Он отводил трубку от уха, как щелкнуло, подключая его. Далекий, попискивающий голос жены. Столь же слабый женский голос отвечал ей.

— …в этом году поражаются выводящие пути, — говорила жена. — Пить зверобой, очищает организм от ядов и шлаков.

— Да, сахар выбрось, до крупинки! — пылко перебивала собеседница. Тотчас ее голос увело, и оттуда, из дали, она попискивала: — Тыкву, морковь, свеклу можно сырую, все желтое и красное!.. Каждый день есть пергу или воск.

— И не объедаться, — отвечала жена. — Меня ждут в роскошном доме на Войковской, а я вот дома, берегусь.

Да, звала Вера Петровна — неужели сегодня? Вот где сейчас Коля. Другом Юрию Ивановичу был его старый редакционный аппарат. Немолодое телефонное существо в тишине запертой комнаты, ожидающее Юрия Ивановича к завтрашнему утру, выловило знакомое «алло» в хаосе телефонных голосов огромного города, разыскало Юрия Ивановича в будке на Чистых прудах и затем просило кого-то в телефонно-технических верхах, и этот кто-то, может быть, тоже немолодое техническое устройство, разве что не стянутое по корпусу изолентой, вмешалось из чувства возрастной солидарности, и Юрий Иванович был подключен к занятому домашнему номеру.

На Цветном бульваре подошел к дочери, сидевшей на скамейке в своем вчерашнем платьице. Молча она поднялась.

Приехали на Войковскую. Юрий Иванович поднял к кнопке отяжелевшую руку, как открылась дверь и повалили хмельные, шумные люди. Лохматый, Полковников, Лапатухин, с ним Тихомиров и Илья Гуков, позади Вадик, Роман Ногаев и Леня Муругов с сумищами, с чемоданами. У Лени расстегнутая рубаха обнажала грудь, третий день как вернулся в Москву, празднует. Последними явились домработница Любушка и Вера Петровна. Уезжает в Палангу, проводы сошлись с годовщиной мариниста, только что помянули — на две недели раньше положенного. Юрия Ивановича потискали. Ногаев был краснолиц от вина, от слез ли, немало в шестидесятых годах они попили с маринистом и попели на два голоса.

У дома ждали заказное такси. Полковников выглядел этаким живчиком, зад обтянут белыми штанами, почему-то наводящими на мысль о простынях. Тихомиров, держа букет, как банный веник, говорил:

— Здесь, в Москве, иначе решаются вопросы…

— Вера Петровна достанет для твоего музея картины из Третьяковки… Он ей муж был, — говорил Лапатухин, глядя поверх головы Тихомирова. — Остальное я сделаю через своих адмиралов, не гони коней…

Провожающих разогнала поливальная машина. Вера Петровна одиноко стояла у края тротуара. Юрий Иванович бессознательно загляделся на статную женщину в белом платье с вышивкой. Обогнул и стал к нему спиной старик с палкой, глядя на Веру Петровну. Поливальная машина проходила мимо ворот, водяная пыль сладко защекотала лицо, горячий лоб. По верху водяная грива украсилась радугой.

Вновь тротуар наполнился народом, но теперь присутствие Веры Петровны изменило здешнюю людную жизнь, будто холодок тянулся за ней, ее обходили или сбавляли шаг. Просторнее и проще стало тут. Все будто двигались тише, и убавился шум машин, уносивших людей во все концы города. Острое чувство ушедшей со здоровьем и волей молодой жизни, вот что переживали при виде ее, может быть, еще не понимая, что переживают, только всяк притихал. В стати ее тела, в посадке головы и в выражении лица было привычное сознание себя красавицей, даже в платье было это сознание, свободном, с мордовской вышивкой по вороту и рукавам.

Юрий Иванович поманил Лапатухина.

— Где Коля?

— В своем депо, — небрежно ответил Лапатухин, отводя глаза.

— Мальчик где?

Лапатухин не отвечал. Юрий Иванович повернулся и пошел прочь, зная, что пойдут за ним дочь и Лапатухин и что отстанут потянувшиеся за Лапатухиным Тихомиров с букетом, Вадик и Илья, в своих курточках и брючках тугие, как бандероли, увязанные, сшитые, с яркими, как марки, фирменными нашлепками.

— Почему?.. — спросил Юрий Иванович, с трудом разлепив пыльные губы.

— Что? Что я вам должен? — со злостью выговорил Лапатухин. — Как родился, мне объявили: ты должен!

Они шли по направлению к речному вокзалу.

— Должен! — услышал Юрий Иванович за спиной. — Должен слушаться. Учиться. Быть благодарным. Терпеливым. И пошло!.. В школе, в институте требовали запомнить множество цифр, сведений, истин, а они оказались невечными или просто ненужными! Начальники заставляли проделать прорву работы, а она не вознаградила меня ни удовлетворением, ни сознанием ее полезности!.. Мать, сестра, отец, жена, сын, все требовали моей самоотверженности! Требовали весело глядеть вперед, тащить!.. Взвалят, понимаешь, не спрашивают!..

— Он мне сказал, — услышал Юрий Иванович голос дочери. Девочка обошла отца, встала глаза в глаза, говорила. Он разобрал: Гришин парень взял «Весту». Заработает много денег, после чего вернут «Весту» на базу.

Юрий Иванович подозвал Лапатухина. Тот приблизился, засыпал словами. Было такое дело, позавчера с Колей и Леней Муруговым кутнули — получка у экс-чемпиона! Коля позвал сына, угощал, чего-то купил. Говорит, годы мечтал о таком дне, сейчас решился — не пьет, работает. Кто-то из них проговорился про Колино общежитие, Коля взбрыкнул, уехал, парень за ним.

— Почему? — спросил Юрий Иванович.

Лапатухин не понимал, о чем спрашивают. Сыпал словами. Бичи взяли парня с собой. Подрядились разобрать бунт на лесной базе. Еще утром раскатали, сейчас парень у кассы, с наволочкой, кум королю!.. Отцу даст на кооператив.

— Зачем «Весту» взял?

— Зацепят тросом нижние бревна, дернут с воды. И все дела!

— У речников катера не нашлось? — начал Юрий Иванович и догадался: бунт аварийный, бичи на свой риск взялись его раскатать.

На Трифоновской возле бензоколонки сели в такси; шофер место знал, привез. За забором на изрытом, засоренном берегу строения барачного типа. Базу ныне переводили за городскую черту.

На берегу лежали, сидели в дреме человек пять. Люди зашевелились при хрусте щепы под ногами, а Гришин парнишка, ведром вычерпывающий воду из «Весты», он показался Юрию Ивановичу сегодня тяжелее телом, с ленцой выбрался на берег. Поднялся белоголовый мужик в студенческой куртке с пестрыми надписями на спине. Лениво и согласно двигаясь, они зашли в воду, обутые, разом навалились, отпихнули «Весту» и махнули на нее.

Белоголовый одним движением пустил мотор, едва набросив бечевку на диск. С ревом «Веста» развернулась, вытолкнув на берег волну, замешанную на разбухшем древесном крошеве.

Когда «Веста» проходила под бунтом, белоголовый поймал в воде канат и набросил на крюк, закрепленный на носу. Канат разорвал воду, натягиваясь, из-под бунта вылетел крюк-чикирь. Всплыло вырванное бревно.

Белоголовый вытянул крюк и, когда «Веста» проходила под бунтом, одним движением втолкнул его в нижний венец. Вновь Гришин парнишка погнал шлюп. Чад и рев. Крепок был и силен заново собранный Сашей мотор. Крюков на канате сидело несколько, белоголовый успевал на ходу снять один, если бревно не поддавалось, а второй крюк набросить на намеченное бревно. «Веста» кружила, натягивала канат.

Юрий Иванович взглянул на дочь: отчужденно и вместе с тем с жадностью, узнавая, глядела, пораженная переменой в тихом и улыбчивом парнишке.

Увидел Колю в общежитии, одинокого, растерянного, думал Юрий Иванович о парнишке, и нас всех понес — вместе с «Вестой»! Сострадал парнишке в его неразрешимом чувстве, любил его.

Всплывало выдернутое бревно. Юрий Иванович поднимал глаза. Бунт, просевшая груда высотой в семиэтажный дом, стоял на косо падающем склоне. Нижние венцы сгнили, бунт мог развалиться каждый миг и тысячами кубов леса накрыть «Весту», сбивающую своим бортом края ветхих, вкось торчавших венцов.

Когда «Веста» дернулась, затем застряла под бунтом и мотор заглох, Юрий Иванович услышал сухой треск: торец бревна пробил обшивку.

Хрустнуло внизу бунта.

Юрий Иванович с криком: «Бунт! Бунт пошел!» — в крике преодолевая страх и боль в груди и заваливаясь, вбежал в воду.

Белоголовый и парнишка вернулись вплавь на берег.

Движение бунта замедлилось: какое-то бревно в его глубинах уперлось в сук соседнего. Долгая тишина, и вновь бунт потек, шевелясь, потрескивая, растирая погребенную «Весту».

На берегу парнишка унимал кровь, его задело в воде бревном. Юрий Иванович лежал на спине, улыбаясь склонившейся над ним дочери. Подошел Лапатухин, Юрий Иванович попросил увезти детей и вдавил затылок в траву, радуясь ее податливости и мягкому холодку.

7

Эрнст, Леня и жена Юрия Ивановича в Никольском, в три им выдадут урну в крематории. Павлик с Додиком уехали в Печатники с продуктами, с посудой, там вечером поминки. Гриша сидел в углу кухонки, между столом и «бомбой». Дожидался сына Юрия Ивановича.

Митя приехал, и с ним Гришин сын, похудевший, с карими болезненно блестевшими глазами. Гриша ждал: сын вдруг заплачет, ткнется лицом в грудь. Что отвечать ему, какими словами?

— Мама согласна, — сказал Митя.

Гриша потянулся к парню, положил руку на плечо. Единственно он смог убедить мать урну с прахом отца захоронить в Уваровске.

С сумкой с надписью «Спорт» они пришли в редакцию за бумагами Юрия Ивановича.

Ребята вынули ящики стола, разбирали бумаги. Гриша сидел за столом Юрия Ивановича, рассматривал под стеклом наивный чертежик, сделанный шариковой ручкой и синим карандашом. Речки Песчанка и Сейва, Машин луг, Черемиски, Паново, Сивкин хутор.

На стене снимок: Черемиски, снято летом. Сквозь воздушную завесу проступала гладкая подкова пруда.

Звонил телефон, Гриша снимал трубку, о смерти Юрия Ивановича не говорил. Девичий голосок извинялся, упрашивал передать Юрию Ивановичу номер ее домашнего телефона. У мамы сильные головные боли, Юрий Иванович, сказали ей в группе «Морозко» в Ивановском, лечит наложением рук.

В сопровождении ответственного секретаря пришел сердитый пожилой человек, требовал вернуть ему рассказ. Вы всякий раз выказываете отсутствие всякого присутствия, говорил он. Ответственный секретарь, перебирая рукописи на столе, оправдывался, говорил сердитому человеку, что рукопись непременно найдут. Вытянул из-под нижней папки листочки. Сел тяжело, пододвинул к себе телефон. Сказал в трубку:

— Ты не пиши о Юре… Лучше его не напишешь… И зашлем вовремя. Ну да, нашел тут у него, да, в столе… В тот-то раз не сгодилось.

Гриша глядел на снимок. Темная, висевшая над прудом масса стала распадаться, выделились ивы на берегах, ряды домов, Дом культуры, белый кубик больнички под тополями. За линией железной дороги сосновый мыс кладбища, а за ним очертания городка.

Множество сошлось провожать Юрия Ивановича с 34-м: сотрудники журнала во главе с редактором, вестари с женами и детьми, были неизвестные Грише люди, были Ногаев с Ильей Гуковым и Вадиком и уваровские — Полковников и Тихомиров.

Поезд тронулся, из-за спин прихлынувшей к вагону толпы выскользнул Саша, подсадил Леню. Ухватился за поручни, изогнулся, вдавил в тамбур Леню, сжимая стоявших здесь Эрнста, Гришу, Андрея Федоровича, Лохматого и ребят — Гришиного сына и Митю Панова. Леня, выворачивая голову, кричал в просвет двери:

— У него было сердце человека шестидесяти лет!.. Я знаю, как надо жить!.. Ребята, бросьте мой пепел в священные воды Сейвы.

Гриша посчитал, что Саша провожает их до первой станции, как провожал Лохматый.

Когда же Лохматый проехал с ними первую и вторую станцию и стали его убеждать ехать до Уваровска, а он отговаривался, Саша предложил ему свой билет — Саша ехал до Уваровска.

Лохматый отказался от билета. Он узнал проводницу: однажды он заплатил ей за проезд до Уваровска и раздумал ехать. Пошли к проводнице, женщина Лохматого неохотно признала. Однако на этот раз везти без билета не соглашалась. Лохматый в негодовании, держа кулак над головой, заявил, что никакая сила не помешает ему доехать до Уваровска.

— Ладно, не тарахти, старый, — проводница захлопнула дверь перед носом мечущегося Лохматого. Скандала она не поднимет.

— Нас будут встречать, — сказал Андрей Федорович. — Нехорошо везти урну в спортивной сумке.

Открыли сумку. Урна была втиснута между папками с рукописями Юрия Ивановича. Вынули сперва урну, небольшой керамический сосуд с выдавленным орнаментом на передней стенке. Подержали в руках, переглянулись, ведь на сиденье не поставишь. Вынули рукописи — гора бумаги, как уместилось?..

Андрей Федорович, склонившись над кучей рукописей, потянул прозрачную папочку со словами: «Вроде про меня, а бумага не моя…»

Стопка разъехалась, с треском разломилась нижняя папка, из нее полезли листы, кучей осели на полу.

Гриша собирал рукописи по листу, скалывал. Читал: «Срезанный с вишневого ствола наплыв смолы уложили в створку перловицы. Дочка держит створку у глаз. В киновари смоляной капли сучочек, будто коготок безвестной птицы».

Голубой конверт, слабо, карандашом надписан адрес: алтайское село, и фамилия. Собранная скрепкой пачка сухой желтой бумаги — слова складывались в рассказ о мальчике, одаренном свойством притягивать людей и передавать другим, побывшим возле него, свойство притягивать. Мальчик-магнит опутан проводами, обвешан датчиками. Ученые силятся разгадать природу его магнетизма, порхают слова — «магнитное поле», «магнитная проницаемость», «индукция», «магнитная восприимчивость», «магнитная энергия». Из-за голов ученых гудит басом капитан сейнера, зовет на корабль, обещает показать острова с райскими птицами. Прорывается к мальчику отец семейства: приехал издалека — плачет, хватает мальчика за руку, молит пожить у него в семье. Мальчик тихо отвечает: приеду, и человек отводит глаза, страшно ему от мысли, что его семье мальчик отдаст последние силы жизни, обесточенный самоотверженностью.

Лохматый заглянул в рукопись:

— Так я ж этот рассказ не закончил!

Content

Борис Ряховский
И БЫВШИЕ С НИМ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая