Андрей Терехов

Волк в ее голове

Книга II

Пролог

Помните ту фразу, которую писали на средневековых картах, когда обозначали неведомые земли?

«Там обитают драконы».

Наверное, так же пометили бы путешественники и наш Афган.

Вообразите себе железнодорожный вокзал, а вокруг него — улицы покрасивее, улицы, полные людей, улицы-модницы с кафе и неоновыми вывесками. Рабочий день. Звучат десятки голосов, шумят машины, пищат клаксоны. А потом, будто жилы во время пытки, из этого винегрета вытягивается всё яркое и живое — вытягивается, пока не остаются лишь два цвета: серый и запёкшейся крови.

Нависают одинаковые кирпично-красные постройки: окна заколотили досками, двери замуровали штукатуркой. Зловещие бетонные заборы перекрывают небо, прячут угрюмые пакгаузы и котельные. Отметки наводнения напоминают об «уровне воды 5 октября 2014». Граффити на стенах предупреждают: «Это не страна, это ёбаная декорация».

Я сворачиваю в тёмный проезд между складами. Под ногами завивается старая узкоколейка (даже слово старое) — по ней явно не ездил ни один состав со времён Медведева да и сама она явно не помнит, куда направляется.

Как и Артур Александрович.

Мои ноги уже третью неделю утаптывают местный асфальт, и настроение даёт сбои. Пока все гуляния вылились в дюжину пропущенных вызовов — от некого человека, которого я записал под ником «Валентос».

Кто бы это мог быть? Хм-м-м.

Взгляд цепляется за новую деталь в однообразии кирпича и бетона: на пустыре между двумя цехами скопилось с десяток человек. Я вглядываюсь, и по моей спине проползает холодок, дыбом поднимает волосы — на грязной земле лежит труп под чёрным пакетом. Полиэтилен дрожит-хлопает углом на ветру, приоткрывая лужу засохшей крови — до странного тёмной, будто не человека убили, а маляр уронил ведро бурой краски. Рядом с мертвецом заполняет бланк молодой парень: форма полицейского отливает тёмно-синим, глаза осоловели от усталости.

Пытаясь не замечать труп, я подхожу к толпе.

— Простите! Вы не видели её?

Несколько человек смотрят на фото Дианы, несколько голов качаются в знак отрицания.

— Спасибо! — неискренне благодарю я и направляюсь прочь.

За такими односложными беседами минует несколько часов. В ржавых водостоках гудит ветер, дышат паром канализационные решётки. Пахнет вечной, неизлечимой, леденящей сыростью, которая ещё больше убивает надежду на успех.

Слишком много дней прошло. Слишком часто закрыты местные двери.

Слишком очевидно, что Диана уехала насовсем.

Воздух наливается вечерними тенями. В конце улицы вспыхивает оранжевым вывеска «Калитка навсегда» и тут же мигает, гаснет. Мой желудок урчанием напоминает, что с утра не принимал гостей.

Я ускоряю шаг, взлетаю по ступенькам, лязгаю дверцей. Внутри магазина бубнит радио, и пахнет пирожками, которое жарили год за годом в прогорклом кипящем масле. Повар дрыхнет сидя, свесив голову на грудь, и кассир дрыхнет — положив голову на прилавок, шевеля дыханием чеки в коробке. Сонное калиточное урочище.

— Сорян, — тихо говорю я.

Кассир вздрагивает, выпрямляется и очумело смотрит на меня сквозь гигантские очки.

— Чего? — Небесно-голубые глаза моргают несколько раз, будто индикаторы на системном блоке. — Чего тебе?

— Скажите… Вы не видели? — Я показываю фото Дианы.

Он по-детски трёт глаза, вглядывается в снимок.

— Ты собираешься что-нибудь покупать?

С таким запахом?

— Чё-то нет… не хочется.

— М-да?.. Вот и отвечать не хочется.

В растерянности я развожу руками. Кассир смотрит выжидательно.

Стоит вообще этот разговор моих усилий? Сколько уже раз видели других, похожих девушек — не Диану?

Собеседник вздыхает, показывает, чтобы я придвинул ближе телефон и всматривается в фото. Очки сползают на кончик носа, так низко, что у меня самого чешется горбинка.

— Зачем ищешь-то? Втрескался?

— Подальше послать.

Кассир отклоняется на спинку стула и с минуту смотрит задумчиво.

— Да, — он театрально кивает, — у нас у работала рыжеволосая девушка. Нет, — он едва заметно усмехается, когда я всем телом подаюсь вперёд, — не твоя зазноба.

Из-под прилавка возникает бутылка «Новотерской», газированная вода с шипением обрушивается в пластиковый стакан.

Я с шумом выдыхаю воздух и убираю телефон.

— Где ещё можно поспрашивать? Не знаете?

— В жопе, — отвечает кассир, когда перезагружается глотком минералки.

У меня внутри всё леденеет от его грубости.

— Молодёжь обычно там околачивается. — Он видит, что я не понимаю, рокочет отрыжкой и неохотно поясняет: — Бар такой. Клуб. Называется «Жопа».

— В самом деле?

— Нет. — Ещё глоток воды, ещё отрыжка. — Я, знаешь ли, шучу.

Из моего горла вырывается смешок.

— Ну и где находится ваша… м-м, «Жопа»?

Мужчина выразительно смотрит в ответ.

— Понимаю, название под стать. Как найти?

Кассир поднимает, было, руку, но молчит, ибо по радио объявляют семь вечера. Он и повар знающе переглядываются, встают. Я догадываюсь, что у них закончился рабочий день, и мигом ощущаю себя невыразимо лишним в этой калиточной.

— А… дорога? — напоминаю я и смущённо показываю рукой за спину.

— Отсюда наверх до часовни. Потом до Шестой линии. Там разберёшься.

Я благодарю кассира, направляюсь к двери, но, последовав минутному порыву, возвращаюсь.

— Можно одну штуку?

Мой палец утыкается в тёплое стекло витрины. Кассир останавливает пересчёт выручки, хмурится.

— Эти «штуки» зовутся «калитками».

— Да, так… можно?

Плохо соображая, где ценник и сколько стоят пирожки, я нахожу и неловко протягиваю сотню.

— С какой начинкой?

— Да… всё равно. Любую.

Взгляд у кассира делается такой, будто его пытают.

— Ты, наверное, думаешь, эти штуки — так, ерунда? Вроде беляша под водку?

Я нервно прыскаю.

— Нет?.. Что вы… нет!

— И хозяин этого заведения — какой-то делюга…

— Вовсе нет!

— А может, у него из поколения в поколение передают рецепты этих калиток? Может, когда здесь гудели заводы, все работники стояли к нему в очередь за этими калитками? — Кассир надевает на руку прозрачный целлофановый пакет, достаёт одну калитку, осматривает. — А теперь это никому не нужный район, на никому не нужной улице, в никому не нужном городе, где никому не нужны эти калитки, хотя, может быть, это очень вкусные калитки. Может быть, их пекла ещё его бабушка. — Он свободной рукой достаёт из-под стола бумажный пакет и продувает, чтобы придать объём, швыряет внутрь калитку. — А до бабушки — его прабабушка. По старинному рецепту, который можно найти в книге английского путешественника XVII века. Может быть, детей у делюги нет, и этот рецепт уйдёт вместе с ним, и больше эти калитки ты никогда не попробуешь. Другие, может, будут… — Кассир шлёпает передо мной пакет и отсчитывает сдачу. — А вот таких, по этому рецеп-кх-а-а…

Гортанный кашель обрывает его на полуслове. Давясь в приступе бронхита, кассир качает головой и уходит в подсобку. Одинокая калитка обжигает мою руку через бумажный пакет — обжигает так, словно ладонь окунули в кипящее масло.

Повар заканчивает уборку и терпеливо ждёт, пока я выйду. Он запирает за мной дверь на засовчик и поворачивает табличку с часами работы (чёрные цифры на белом) обратной стороной, отчего получается фатальное сочетание текста таблички с текстом неоновой вывески:

КАЛИТКА НАВСЕГДА

ЗАКРЫТО

* * *

По голубой проталине неба дрейфуют тяжёлые, как атомные крейсеры, облака. Иногда они закрывают солнце, отчего холодает, и я жалею, что надел вместо нормальной куртки балахон с Губкой-Бобом. Иногда весеннее солнце прорывается, и верхушки растрёпанного леса за городом загораются рыжим пламенем — будто свечи. Тогда через улицу протягиваются ярко-жёлтые полосы, на стенах набухают смоляные тени. Длится это минут десять. Затем гурьбой наползают новые тучи, и свет тускнеет, бледнеют очертания, и на глаза будто надевают синевато-холодный фильтр. Будто цвета и краски стекают с неба и домов, обнажая безликий, бесшовный мир.

«Мир Дианы», — ловлю я себя на мысли и тут же вздрагиваю от далёкого визга, который сумрачным эхом проносится над крышами. Ноги сами несут меня прочь от звука — на первую же улицу, где мелькают прохожие.

В детстве нас пичкали байками о заводском районе: призраки, убийцы и прочая требухня. Окно в дороге. Да-да: рама, стекло, подоконник, а под ними — полотно автострады. Словно дом захлебнулся в асфальте. Бр-р.

И без того немноголюдная округа зловеще пустеет и затихает, будто перед грозой.

Я сворачиваю на вторую слева улицу, как объяснил кассир. В нос ударяет запах шпатлёвки.

«ТИПОГРАФИКА. МЫ ПЕЧАТАЕМ БЫСРТО И ДЁШЕВО»

«ADRAUREUR. ДОСТАВКА ГРУЗОВ ПО ВСЕЙ РОССИИ»

БАР «ЖОПА»

«ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА…»

Волосы на загривке будто стягивает невидимая рука, я останавливаюсь.

Оно? Объявление Дианы тихо шелестит на ветру, левее темнеют двустворчатые двери бара, которые детально разрисовали под две половинки женской попы. Промеж них сочится приглушённый тяжеляк в духе девяностых, со стены белым неоном тянется стрелка с подписью «Иди в задницу». Тут же висит мерзотный плакат «Фекального вопроса» — от концерта месячной давности.

Чувствуя тревожный азарт, я открываю левое полупопие и захожу в тёмный, с кислотно-жёлтой подсветкой зал. По ушам и подошвам ударяют басы. В дальнем конце помещения, в его пульсирующей хмари, танцует одинокая девушка. Из неонового марева поднимается фигура ди-джея, который держит в руке толстый шнур — держит не как провод, а как дубинку, будто чего-то боится.

— Куда! — Тень шагает навстречу. — Куда прём? Предупреждали ваших?

Я чувствую, как мои брови сами собой ползут на лоб. «Ваших»?

Тень изображает нацистское приветствие и следом — жест «убирайся подальше».

— А, — я как можно дружелюбнее улыбаюсь и выбираю на телефоне фото Дианы, — это стрижка. Современная стрижка. А я ищу свою подругу. Вы не?..

— Мне опять зубы с пола собирать? На выход!

Ди-джей ладонью указывает направление.

— Клянусь! Только посмо…

— На выход!

— Вам так сложно на фото посмотреть? — Я тычу сотовым вперёд и с обидой добавляю: — Неужели за две секунды пострадают чьи-то зубы?

Ди-джей замолкает. Размышляет с полминуты, затем берёт мой телефон и подносит ближе к глазам. Свет экрана мягко очерчивает качка-старика лет пятидесяти. Костистый лоб прорезают морщины, опускаются уголки губ.

— Не знаю, — Тон ди-джея смягчается. — Ходила тут одна. Доходилась.

Весь мой азарт обрушивается куда-то, ноги слабеют.

— В смысле?

— «В смысле» район такой… — Ди-джей бросает взгляд на танцующую девушку и пожимает плечами. — То ваши делов наделают, то…

— Да не из скинов я! — Голос у меня дрожит. — Это точно она? Тут, на фото, она моложе.

— Не знаю.

— Как, не знаете? Вы только что…

— Не в мою смену было! Сказали… ну, хорошенькая, сказали. И что-то там про рыжий цвет. То ли куртка у неё рыжая. То ли волосы…

Ди-джей снова оглядывается на танцующую девушку и не заканчивает предложение. Руки её вспархивают, перекрывает неоновый свет, и мягко опускаются.

— И чё теперь?.. — Я до боли стискиваю телефон. — Чё с ней? Где она?

— Кто? — Старик пытается отвести взгляд от танцовщицы, но голова его неизменно возвращается обратно, будто дверь на доводчике.

— Рыжая девушка!

— Я откуда знаю? Полиция, вроде, выезжала. Скорая. — Ди-джей наконец поворачивается и меряет меня неприязненным взглядом. — У них и спрашивай.

Голова бухает, когда я выхожу наружу. Солнце утекает за дома, вытягивает, будто на дыбе, сизые тени. Мне холодно, и почему-то тянет смеяться. Улица напоминает тёмный коридор: слева угрюмые пакгаузы, справа забор железной дороги; фонари ещё не зажглись. Не уверен, что они вообще здесь зажигаются.

«Посмеёмся, когда ближайшее время найдут их трупы», — тихим, спокойным голосом девушки-коллектора отвечает память.

Да сколько рыжих девиц в городе?! Сотня уж точно наберётся, а найдутся и те, которые красятся, и русые, и блондинки. Блондинки при свете фонаря покажутся рыжими!

Возможно же, что бы ди-джей ошибся?

Конечно.

Он даже не видел ту девушку. Услышал от кого-то и пересказал мне, как запомнил. Старый испорченный телефон — не более.

Старый испорченный телефон.

Телефон.

Я достаю мобильный и набираю Диану.

— Данный номер не обслуживается.

В животе пробегают холодки, но я держу себя в руках: переключаюсь на приложение «Почтампа» и открывают страницу Дианы. Она всё так же распята на аватарке, всё тот же статус заверяет, что не останется голосов, а останется лишь музыка. И только на стене — новое сообщение.

Олег Петраков

8 апреля 2018 в 22:12

Чё, мамочку потеряла? Поплачься

Я рассматриваю эти строчки непонимающим взглядом, и откуда-то из глубины поднимается тихое, зловещее отчаяние.

Почему в гимназии никто не знает?

«Посмеёмся, когда ближайшее время найдут их трупы».

Издали доносится свисток локомотива.

Потому что ничего не случилось?

Потому что Диана уехала в другой город? Вслед за мамой? С железнодорожного вокзала?

Или потому что Диана в больнице? Потому что в коме?

«Посмеёмся, когда ближайшее время найдут их трупы».

Округу ударной волной накрывает грохот поезда.

Я снова набираю Диану.

— Данный номер не обслуживается.

Мыча от бессилия, я оглядываюсь по сторонам. Отблески фар мчащегося товарняка мелькают на окнах и утаскивают за собой по фасадам, по переулкам дробные перестуки колёс. Громкие звуки режут слух, и какой-то звериный, инфернальный ужас — ужас НЕЗНАНИЯ — накрывает мой разум. С неимоверным трудом я заталкиваю его прочь и включаю карту на телефоне.

Больницы?

Полиция?

Взгляд мечется по линиям дорог и зданий, будто Минотавр в лабиринте, и голову стискивает боль. Нарисованные переулки и туннели обступают меня, перебивают дыхание, пока на краю зрения и сознания, во мгле страха и неизвестности, не мелькает красная пиктограмма полицейского.

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПУНКТ ОХРАНЫ ПОРЯДКА № 5 РАЙОНА ЗАВОДСКОЙ

ПРИЁМ НАСЕЛЕНИЯ

ПОНЕДЕЛЬНИК-ПЯТНИЦА

С 16.00 до 20.00

* * *

Тридцать минут с омертвляющим холодом внутри. Со зверским ветром, гул которого и напор так сильны, что окна домов будто вгибаются в квартиры. С улицами, что вновь оплетают своими прохладными щупальцами.

Голова болит всё страшнее, в затылке пульсирует, и я не запоминаю, как вхожу в участковый пункт. Разом, будто из монтажной склейки, возникает холодное помещение. В соседней комнате звучит певучий женский голос, кто-то плачет, кто-то кашляет. Один на другого металлически блеют телефоны, в эпицентре которых, за стеклом, крутится усатый дежурный.

— Говоришь, рыжая? — уточняет он, когда в звонках образуется пауза.

— Да. Да!

— Если мы об одной гражданке, — усач прижимает трубку ухом к плечу и набирает номер, — так на месте… того.

— Чё?

— Скончалась, «чё»!

Всё в комнате обесцвечивается. Сердце стучит так, что не хватает воздуха.

— П-посмотрите на фотку? — выдавливаю я, наконец, и непослушными пальцами вытаскиваю телефон. — Э-это точно она? Она?

Дежурный уже говорит в трубку и останавливает меня жестом руки.

— Я её не видел.

— А есть кто-то?..

— Сейчас нет. Заявление писать…

Он замолкает и с удивлением смотрит через окошко, потому что я открываю рот и не могу ни вдохнуть, ни сказать, только челюсть ходит вверх-вниз ходуном.

— П-прошу! Я не смогу ждать! Я м-могу я её увидеть? Это, кажется, м-моя…

В голову приходит, что Диана уже пару лет мне как чужая, и это мешает придумать толковое окончание фразы. «Моя» — кто? Бывшая сводная сестра? Бывший друг? Как такое называется?

От глупых мыслей горло взрывается лошадиным, неискренним ржанием, которое болью отдаётся в затылке.

— Что смешного? — Дежурный хмурится, принимает очередной звонок. Отвечает и с мягким «дзинь» кладёт трубку на место. — Заявление пишем на твою девушку?

«Твою девушку», — безумно хохочет эхо в моей голове.

— Чё?!

— Заявление?

— В смысле?..

— Я за такие вещи не отвечаю. — Дежурный отходит от стекла, хватает из пачки лист А4. — Да что ты ржёшь-то? Припадошный?

— Нет, вы не поняли! — От хохота выступают слёзы на глазах. — Я могу её опознать! Я…

К горлу болидом подкатывает тошнота: обрывает и фразу, и приступ нелепого смеха.

Тело словно парализует.

Полицейский возвращается к телефонам, суёт в окошко бумагу и принимает новый звонок.

Я смотрю на лист с заголовком «ЗАЯВЛЕНИЕ» и ничего не понимаю. Повторяю дежурному, что ищу Диану, свою Диану, а нашли, может быть, вовсе не её, и это надо знать точно. Зачем-то вспоминаю Холм Смерти, уроки Вероники Игоревны и с отчаянием сознаю, что дежурный меня не слушает. Он слушает только звонки (визгливое «др-р-р-р») и, словно многорукий телефонный бог, всякий раз угадывает нужный аппарат.

Не зная, что ещё сделать, я пишу номер мобильного поперёк заявления и толкаю бумагу в окошко. Усач роняет её, подбирает, роняет снова. Откладывает.

Какой-то тихий ужас.

— Скажите хотя бы, кто ею занимается? Есть же человек? Один человек!

Дежурный вздыхает и оглядывается на дверь во внутренние помещения. Подтягивает брюки, неохотно выстукивает на одном телефоне номер и тихо, как бы боясь лишних ушей, спрашивает:

— Санёк? Кто рыжую ведёт?

Ответ едва слышно фонит из трубки.

— У нас их много, конечно. — Дежурный поднимет взгляд к потолку. — Каждый, сука, вторник находят по дохлой рыжей девке, потому что у нас их в районе девать некуда, хоть на зиму соли.

Меня неприятно поражает циничность фразы, но возмутиться я не успеваю: едва различимо звучит голос из телефона, затем дежурный швыряет трубку в док-станцию и произносит странное слово «мухлади».

— Чё?

— Мухлади. Он пока на обходе.

Зачем мне эта информация? Что с ней делать?

— Н-наверное, подожду.

Стиснув челюсти и не говоря более ни слова, я сползаю на металлические стулья.

Телефоны звонят и звонят. Часы над усачом зловещим маятником отсчитывают время: «Щёлк-тр-р-р-Щёлк-тр-р-р…». Дежурный выходит в соседнее помещение, возвращается, кому-то звонит, равнодушно глядя на меня. Выходит снова. Доставляют двух подростков с кровью на кулаках и лицах; тихого и улыбчивого бомжа. От телефонного крещендо головная боль усиливается до темноты в глазах, до тошноты, и на деревянных ногах я направляюсь к кулеру. Наливаю горячую воду, и пластик стаканчика делается мягким и податливым, обжигает пальцы. Эта чувство немного отрезвляет, заземляет меня, и я через боль несу стаканчик к стульям. Вспоминаю о калитке и достаю бумажный пакет, лоснящийся посерёдке от жира. Поначалу вкус пирожка не ощущается — только ноет внутри, словно под грудину всадили рыбью кость, — а потом разум будят сигналы рецепторов: солоноватое тесто, картофельное пюре. Корочка из сметаны и яйца.

Я осознаю, что голоден. Голоден страшно, с утра, и в желудке даже на донышке — там яма, бездна, а калитки уже нет, и в стаканчике пусто.

Меня тянет прочь: из участкового пункта, на улицу, вдоль забора с колючей проволокой. В ближайшем «Магните» я покупаю чай с лимоном и ватрушку. Съедаю там же божественно сладкую ватрушку, выпиваю горячий чай, и чувствую, как страх понемногу уходит.

Всё это недоразумение.

Я покупаю ещё одну ватрушку и возвращаюсь в участковый пункт. Съедаю и её, вспоминая калитку, до странного вкусную, как готовят только дома, с любовью. Головная боль понемногу отпускает мой череп. Куда-то в щели между половицами уходит страх.

Точно недоразумение. Диана мертва? Не смешите!

Диана, которая съехала стоя, на ногах, с Холма Смерти — мертва?!

Не поверю. Ха-ха. Да в жизни не поверю!

Заходит полицейский с папкой: переговаривает с дежурным, и тот показывает на меня. От этого взгляда резко сводит живот. Полицейский скрывается во внутренних помещениях. Приходит бледная, как призрак, женщина, кричит на усача, и виски мои снова будто раздавливает обручем.

— Старший участковый уполномоченный, капитан Мухлади. Ты насчёт погибшей?

Я с тревогой осознаю, что надо мной нависает тот полицейский с папкой. Мух-ла-ди? Он выглядит странно знакомым.

— Д-да. Здрасте.

— Тебе исполнилось шестнадцать?

Моё обоняние улавливает тяжёлый дух перегара.

— Естественно!

— Документы.

— Да есть мне шестнадцать! — Я киваю головой в подтверждение.

— Документы!

— Ну дома паспорт! Зачем?..

Лицо Мухлади черствеет.

— Родители далеко? Позвонить можешь?

— Да! То есть, нет! Отец в прошмандировке, то есть, в командировке, он так называет. Там… — я чувствую, что сдуваюсь от эмоций, от потока слов и заканчиваю еле слышно: — там он не отвечает.

— Мать?

Когда у меня спрашивают о ней, в голове возникает одна и та же зимняя ночь. За окном подвывает снег, пурга, я лежу под тяжёлым пуховым одеялом. В темноте мерцают красные цифры будильника: двадцать три — шестнадцать. Приглушённо бормочет телевизор на кухне, и тихо звучит голос мамы, которая говорит по телефону в комнате родителей. Она рано развелась с батей, и больше воспоминаний о ней не осталось. Совсем не осталось, ни одного, так что я часто размышляю, реальна ли эта картинка или выдумана. Может, смешались несколько разрозненных кусков? Было ли одиннадцать вечера? Была ли метель за окном? И голос, который звучит в моей голове — её ли? Или Вероники Игоревны? Или любой другой батиной девицы?

— Мать?! — нетерпеливо, громко повторяет Мухлади.

— Она в Китае где-то. Мы с ней не…

— Классный руководитель?

Пропала. Ха. Без вести. Ха. Ха.

— С ней некоторые проблемы.

— Хоть кто-то у тебя имеется без проблем?

Не понимая смысла этого допроса, я растерянно смотрю на Мухлади. Он секунды две ждёт ответа, затем отводит взгляд.

— Без представителя не положено.

— Я достаточно взрослый.

— Так предъяви документы! — раздражённо повторяет Мухлади. — Потому что я вижу школяра, которому ни курить нельзя, ни пить, ни…

— В интернете каждый день выкладывают ролики, где человек сам себе отпиливает ногу. Младенцев вешают на крюки, людям отрывают головы, конечности, сиськи-письки и всю эту кровь-кишки-кости размазывают по экрану. Чем ВЫ меня удивите?

К концу фразы в моём голосе проступает столько раздражения, что лицо Мухлади вытягивается. Он оступается и хватается рукой за стену, будто на миг потерял равновесие. Глаза его расширяются. Некоторое время Мухлади приходит в себя от неожиданной качки, затем спрашивает:

— Как твоя пропавшая выглядит?

— Рыжая. Длинные волосы. Дылда.

Я говорю это, и внутри всё замирает. Хоть бы ТА, другая, оказалась светлее оттенком. Хоть бы…

Глаза Мухлади открываются, пугающе-внимательно осматривают меня, и с заметной неохотой он кивает идти следом. Мой страх возвращается — разом, ледяным копьём в живот. Голову ведёт в сторону, горло обжигает горечь рвоты, которая вот-вот выплеснется наружу.

— Когда видел последний раз?

Когда?

— Ну… О-ох… — на миг я теряюсь, затем вспоминаю: — С м-месяц назад, на шестьдесят пятом!

— На мосту?

— Да-да! На мосту. То есть, не совсем! Я был на мосту, а она… она…

Передо мной, как мясной холодец, трясётся коридор из одинаковых бежевых дверей, сворачивает, уходит на лестничный пролёт. Чтобы унять головокружение, я замолкаю и смотрю только на ботинки Мухлади, с которых комьями отваливается бурая грязь. До меня вдруг доходит, где я видел участкового: пару часов назад, на пустыре. На камне, с папкой.

— Откуда её знаешь?

— Она с нами жила. Несколько лет. Мы, как бы… дружили.

— Почему думаешь, что пропала?

Почему так думаю? Хороший вопрос. Даже отличный. По… тому?..

— Не отвечает. И дома… дома нет её. Мама пропала. Её мама, то есть. И долги. Коллекторы!

— А нечего кредиты набирать. Привыкли жить красиво… — Он замолкает на секунду и затем тихо, зло спрашивает: — Что ж ты месяц ждал? «Друг».

Меня охватывает жар стыда.

За плечами Мухлади мелькает кабинет с цифрами 105. Лязгает замок, дверь уходит внутрь. Мухлади протягивает руку вбок, щёлкает выключателем, и над нами хлопает-перегорает лампа. Я цепенею от страха, от неожиданности, но мой спутник будто и не замечает аварии.

— Что при себе имеет?

Вспоминается лишь барахло из детства: стёклышки, жвачки, магнит.

— Ты меня слышишь?

— Сигареты! — выпаливаю я. — Она курит, вроде… стала курить.

— Ещё.

Мухлади щёлкает туда-сюда выключателем, пока не понимает, что свет не загорится. С чертыханьем садится, запускает компьютер.

— Когда пропала? Месяц назад?

— Не знаю. Мы давно… я давно не…

Меня заглушает рёв машины. Блики от фар лижут потолок кабинета и пропадают.

— Приметы… — Мухлади лезет в металлическую тумбочку и на ощупь, словно по шрифту Брайля, перебирает папки.

— Приметы?

— Родимые пятна, шрамы, веснушки. Травмы.

— Н-ну…

Мысли закручиваются каруселью, но сосредоточиться я не могу: только мычу и смотрю, как компьютер загружается. Его синеватый свет озаряет Мухлади и стену за ним. С детского рисунка смотрит рыжий котик, с иконки — Алексий Стрелецкий, он глядит печально, скорбно, будто знает тяжкую ношу каждого гостя этого кабинета. Между святым и кошаком — карта города, ощетинившаяся флажками и покоробившаяся от перепадов температур.

Мухлади с лязгом задвигает ящик и скармливает голубую флешку компьютеру. Долго и неудачно авторизуется, наконец, отыскивает логин и пароль на стикере, приклеенном к монитору, входит в систему. С минуту кликает по папкам, затем поворачивает ко мне экран.

— Узнаёшь?

Плохо соображая, я разглядываю отрывной билет на автобус и сто рублей, сложенные в виде оригами-журавля. Старый-старый календарик, где четыре кирпичных куба венчают мост-плотину над полноводной рекой. Оранжевый пакет из «Поморских аптек».

Оранжевый и рыжий — это одно и то же?

Может, не девушка рыжая, а только пакет?

— Ну? — торопит Мухлади.

— Нет… В-вроде.

— Нет или вроде?

— Сейчас…

Я судорожно достаю телефон и нахожу снимок Дианы. Мухлади закатывает глаза.

— На хер мне её фото?

Меня неприятно обжигает от этой грубости.

— Можно без мата?

— Учить будешь, как говорить?

— Ну я же не матерюсь.

Мухлади нервно дёргает нижней челюстью.

— Лица — нет. Точка!

— То есть? Я…

— Приметы назовёшь? — Он с досадой перебивает меня. — Твоя подруга или моя?

Тухлый комок подкатывает к самому горлу. Я сдерживаю резкие слова одной-единственной мыслью: наверное, Мухлади пьян. Пахнет же от него перегаром? Вот он и грубит — ибо напился не настолько, чтобы лыка не вязать, но уже осмелел, уже говорит всё прямо, наотмашь, нараспашку. Ибо море по колено и чихать на людей.

— Рыжая, — глухо отвечаю я. — Шрам на животе. От аппендицита. Вроде. Шрам на шее. Её собака в детстве погрызла. Вроде…

— «Вроде»… Всё у тебя, смотрю, «вроде».

Я стискиваю зубы. Он с досадой поворачивает монитор к себе, минут пять клацает мышкой. Металлически хрюкает принтер, гудит, давит из себя стопку фотографий. Мухлади перебирает их и протягивает мне одну.

Сперва я вижу что-то тестообразное, в оттенках старой овсянки. Лишь пару секунд спустя мозг распознаёт плечи, шею, туловище. Колтуны рыжих волос. Рыжую прошлогоднюю траву в земле. Рыжую поросль между ног погибшей.

Косой шрам на животе.

Мне делается страшно, неловко и мерзко. Я смотрю на обнажённое туловище мёртвой девушки, которой явно вырезали аппендицит, и не понимаю, вижу ли рубец на её шее или вижу грязь, тени и потёки чернил принтера.

Почему она вообще голая?

Почему она голой валяется на земле?

— Н-не знаю.

— Блядь, — тихо ругается Мухлади и выдёргивает снимок из моей руки. — Ещё приметы назовёшь?

До меня доходит, что фото сделали на пустыре. На том пустыре, где я видел труп, где чёрный пакет угрюмо хлопал на ветру.

Нутро обдаёт холодом.

— Веснушки? — предлагает Мухлади. — Родинки? Хоть одну вещь ты помнишь?

— Ей два коренных удаляли!

— Я счастлив.

— Это не поможет?

— Это поможет, когда проснётся и опохмелится наш судмедэксперт. Я не биолог и не зоолог, чтобы лазить ей в рот. Внешние приметы!

— А может… может, всё-таки лицо?

— Ты тупой?

Мухлади поворачивается и смотрит глаза в глаза. Я обиженно молчу, пока не соображаю:

— Ну я, пф-ф-ф… на сгибе локтя! Правого. Там, как бы, созвездие.

— «Созвездие»! — с презрением повторяет Мухлади и снова перебирает фото, и снова отправляет на печать.

Кабинет заполняют ароматы горячего пластика и чернил. Из принтера медленно вылезает сгиб руки, на котором темнеет россыпь пятнышек — не то грязи, не то… родинок? Белые пальцы, очень длинные, тонкие пальцы. Чуть поодаль, обрезанная кадром, чернеет рукоятка пистолета.

Живот у меня скручивает.

Откуда у Дианы пистолет?

Ну откуда?

Грязь. Точно грязь. Капли её похожие на созвездие — ну и что? Машина проехала по луже и обдала девушку фонтаном из лужи. Вот и объяснение.

— Покажите лицо! — не выдерживаю я. — Прошу вас. Чё есть. Н-не могу так.

Мухлади раздражённо морщится. Перебирает снимки, снова лезет в металлическую тумбочку, тут же с грохотом заталкивает ящик обратно.

— Шестнадцать исполнилось?

— Ей? Или…

— Блядь!

— Исполнилось мне шестнадцать. Можете сказать, исполнилось.

— Кому сказать? — Мухлади резко поворачивается. — Кому?! Послушай меня внимательно: у неё вместо лица… раздавленный арбуз. Эта дура в голову себе выстрелила. В голову! — Он лупит себя по виску. — Видел ты такое в своих роликах? Хорошо понимаешь, что это значит? Потому что я не хочу иметь проблем, если ты потом начнёшь ссаться в простыню или бросаться под поезд. Понимаешь? — Мухлади горячится, повышает голос. — Я не хочу, чтобы твои родители, друзья, девки, — на каждое слово он тычет пальцем в сторону дверного проёма, будто там застыл невидимый призрак и не уходит который день, который год, — ко мне ходили и обвиняли, что я тебе психику, сука, сломал, что я тебе жизнь испортил, душу твою юную… искалечил.

Мне делается дурно, жарко, но я нахожу силы фальшиво улыбнуться.

— Нет-нет. Всё будет хорошо. Покажите лицо. П-прошу.

Мухлади с минуту смотрит на меня так, словно вот-вот придушит. С оттяжкой хлопает ладонью по столу и отворачивается. Несколько томительных секунд мы наблюдаем, как по железнодорожной насыпи за пакгаузами беззвучно уносится серо-стальная пуля экспресса. Когда поезд исчезает в вечерней мгле, Мухлади вздыхает и, разыскав на компьютере снимок, отправляет его на печать.

Я зажмуриваюсь.

Есть термин, который называется «ошибка игрока». Обычно люди думают, что будущее зависит от прошлого, что существует вселенский баланс между хорошими и плохими событиями. Что, если вы проигрываете в казино раз за разом, то шансы сорвать куш растут.

Пока принтер гудит и тужится, выпихивая из себя очередную фотографию, я подсознательно жду, как после этих долгих, кошмарно долгих и беспокойных часов наступит что-то хорошее. Я жду этого, хотя знаю: ничего во Вселенной не изменилось, и нет никой кармы, и нет баланса. И жопа, если она суждена, накроет с прежней вероятностью.

Принтер замолкает, наступает зловещая тишина.

— Опознавать будешь? Или ещё посидим?

— Замолчите. Прошу вас.

Не слушая ответную ругань Мухлади, я перевожу дыхание и протягиваю руку за распечаткой.

Ещё вдох.

Ещё выдох.

Открываю глаза.

* * *

Мы всегда запаздываем. Всегда чуть позади. Всегда немного в прошлом в нашем осознании настоящего — ведь сначала оно случается, и только потом реагируют глаза и уши: переводят свет и звук в импульсы и отправляют в путешествие по нейронам. Скорость передачи огромна, ни один компьютер не сравнится, но конечна. Вот и образуется эта пауза, этот промежуток.

Это опоздание.

Я до боли осознаю, что опаздываю. Опаздываю бесповоротно. На долю. На мгновение, но уступаю неумолимому течению жизни, и теперь, в отчаянии гонюсь за ним — из кабинета, из полиции, вдоль по улице.

Здания из красного кирпича и бетонные заборы сливаются в серо-бурое месиво, в нос лезут запахи сырости и тления, в уши — механический женский голос:

— Данный номер больше не обслуживается.

— Данный номер больше не обслуживается.

— Данный номер больше не обслуживается.

Мне плохо. Хочется присесть и сунуть два пальца в рот, и ледяным червём — даже не в разум, а куда-то в глотку — вползает воспоминание о Холме Смерти: северное сияние, жгучий мороз, свист Дианы.

Нет, Диана, не подействовало твоё колдовство. Оно вообще не действует, потому что в нашем мире нет магии. Ни святых, ни Богов, ни спасительной кнопки, ни спасительного слова. Никто не поможет, когда твоей матери опять стукнет куда-то уехать или когда перед внутренним взором вздуется перемолотое лицо: кости, мозги, опухшие веки. Зеленовато-синяя кожа. Выдавленный чёрный глаз, вытекший зрачок.

Поросль рыжих волос между ног.

«Не Дианы», — сказал я Мухлади. Сказал так твёрдо, как только мог: что этот выдавленный чёрный глаз не принадлежит Диане, что рыжие волосы и пятна родинок на руке — не Дианы.

— Данный номер больше не обслуживается.

Не Дианы.

Не Дианы!

«Посмеемся, когда ближайшее время найдут их трупы», — напоминает голос-девушки коллектора, и меня бросает в жар.

Я замедляю шаг, затем и вовсе останавливаюсь. Через минуту, долгую и тревожную, как гудок парохода в тумане, перестраиваю в голове маршрут, перебегаю дорогу и вжимаю кнопку вызова в трещащий корпус телефона.

— Данный номер больше не обслуживается.

Наверное, Диана не оплатила.

— Данный номер больше не обслуживается.

Рано или поздно положит деньги на счёт и ответит.

Точно, ответит.

Когда меня засасывает в себя Шестая линия, небо наливается тенями. На стене жестокой насмешкой чернеет предвыборное фото местного депутата с лозунгом «Мы научим вас быть счастливыми», у дверей бара всё так же морщится на ветру «ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА!» Дианы. Рядом темнеет плакат «Фекального вопроса».

Диана приходила сюда. Диана сюда вернётся.

А я дождусь.

Пройдусь между полупопиями дверей и невидящими взором посмотрю на сумрачный зал, на танцующих. Закажу «Спрайт», глотну, не чувствуя вкуса. В уши и спину ударит гитарный перегруз.

Пройдёт десять минут. Двадцать.

Диана не перезванивает и не появляется.

Тридцать минут.

Я выхожу к объявлению и в сотый раз набираю её.

— Данный номер больше не обслуживается.

Меня разбирает нервный смех.

Сорок минут.

Я снова выхожу на улицу, к объявлению, снова осматриваюсь по сторонам. Нет Дианы.

Час.

Полтора.

Ее нет.

В баре передо мной вырастает шеренга бутылочек «Спрайта». Кошелёк пустеет, зал пустеет, и бармен всё чаще отправляет Артура Александровича «делать уроки».

Я огрызаюсь, что уже взрослый, и упрямо жду. Жду и жду, но в животе нарастает неотвратимый холод понимания: Диана…

Нет!

Она была здесь и появится снова.

В два часа меня выгоняют на улицу. Я чувствую себя так, будто пьян. Будто не «Спрайт» глотал, а пиво или водку, и теперь в мозгах образовалась невесомость, и реальность куда-то выскальзывает склизким ужом.

Нависают улицы, насосные подстанции, гаражи. Гудит ветер, челюсть трясёт от холода.

Диана придёт.

Я отчаянно сторожу её объявление. Тело бьёт озноб, щёки горят.

«Посмеемся, когда ближайшее время найдут их трупы», — все громче звучит в голове.

Одеревенелыми пальцами я достаю телефон и набиваю в поиске «Коллтекторвскоеп бюпшна».

Да что б тебя…

Правлю буквы, пока не получается «Коллекторское башня». Жму «go».

КОЛЛЕКТОРСКОЕ АГЕНТСТВО БАШНЯ: ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ ДОСУДЕБНОЕ …

WWW.BASHNYA.RU

В СЛУЧАЕ ПОСТУПЛЕНИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЙ ОБ ОПЛАТЕ ЛЮБЫМИ ИНЫМИ СПОСОБАМИ, КАК СО СТОРОНЫ СОТРУДНИКОВ КОМПАНИИ «БАШНЯ», ТАК И ОТ ЛЮБЫХ ИНЫХ ЛИЦ, …

ВСЯ ПРАВДА О КОЛЛЕКТОРАХ АГЕНТСТВА «БАШНЯ»: ОТЗЫВЫ …

MONEY-BUDGET.RU>BORROW>COLLECTORS>KOLLEKTORYI-AGENSTVA-BASHNYA.HTML

РЕЙТИНГ: 4,6 — 10 ГОЛОСОВ

ФЕДЕРАЛЬНОЕ КОЛЛЕКТОРСКОЕ АГЕНТСТВО «БАШНЯ» ЯВЛЯЕТСЯ ЛИДЕРОМ В СФЕРЕ ВЗЫСКАНИЯ ДЕНЕЖНЫХ ДОЛГОВ. АГЕНТСТВО УСПЕШНО ОСУЩЕСТВЛЯЕТ СВОЮ …

Я вдавливаю в экран первую ссылку и безумным взглядом — в омуте меняющихся, перетекающих друг в друга букв — ищу адрес.

ВАМ НЕ ХВАТАЕТ ДЕНЕГ?

ПОМОЖЕМ НАЙТИ СРЕДСТВА С МИНИМАЛЬНЫМИ ИЗДЕРЖКАМИ

ВАМ НЕ ВОЗВРАЩАЮТ ДЕНЬГИ?

ПОМОЖЕМ ВЕРНУТЬ ВСЕ ВАШИ ДЕНЬГИ, ВКЛЮЧАЯ ПРОЦЕНТЫ, ПЕНИ И СУДЕБНЫЕ РАСХОДЫ

ПОДРОБНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ В ОФИСЕ ИЛИ ПО SKYPE/ZOOM

НОВОСТИ: СЕГОДНЯ

ФЕДЕРАЛЬНОЕ КОЛЛЕКТОРСКОЕ АГЕНТСТВО «БАШНЯ», ЛИДЕР НА РЫНКЕ МИКРОФИНАНСИРОВАНИЯ, ОТКРЫВАЕТ НОВЫЙ ОФИС В ЗАВОДСКОМ РАЙОНЕ СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА.

ОТКРЫТИЕ ОФИСА СОСТОЯЛОСЬ СЕГОДНЯ В РАМКАХ X ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «УПРАВЛЕНИЕ РИСКАМИ В РОССИИ: ПОДГОТОВКА К ПРУДЕНЦИАЛЬНОМУ НАДЗОРУ», ПРОВЕДЕННОЙ ПО ИНИЦИАТИВЕ ГУБЕРНАТОРА АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ. АГЕНСТВО «БАШНЯ» БЫЛО ОТМЕЧЕНО ЗА ЛИДЕРСКИЕ ПОЗИЦИИ В ПОСТРОЕНИИ СИСТЕМ РИСК-МЕНЕДЖМЕНТА В СЕГМЕНТЕ МИКРОФИНАНСИРОВАНИЯ. НА ТОРЖЕСТВЕННОЙ ЦЕРЕМОНИИ ПРИСУТСТВОВАЛ МЭР СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА ГЕННАДИЙ КСТЕНИН, А ТАКЖЕ…

ПОДРОБНЕЕ>>

ВНИМАНИЕ, РАЗЫСКИВАЮТСЯ ДОЛЖНИКИ!

РЕГИОН ПОИСКА: СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК

ВЕРЕВКА ТИХОНОВ АНДРЕЕВИЧ

18.04.1983 ГОДА РОЖДЕНИЯ

ФРОЛКОВА ВЕРОНИКА ИГОРЕВНА

29.08.1980 ГОДА РОЖДЕНИЯ

ФРОЛКОВА ДИАНА ИГОРЕВНА

14.01.2001 ГОДА РОЖДЕНИЯ

МОКРЕЦ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

01.07.1967 ГОДА РОЖДЕНИЯ

Смысл доходит до меня медленно, растворяясь в усталости.

Разыскивается Фролкова Диана Игоревна.

Должник.

Горло сдавливает, по щеке сбегает горячая слеза.

Диана придет.

Диана придет!

Диана…

Вам никогда не казалось, что мы не живём, а падаем в кроличьей норе? Что давно и бесповоротно провалились? Кто-то раньше, кто-то позже, и не видим друг друга, пока не грохнемся со всей скорости, со всего размаху на дно.

Я ощущаю себя именно так. Алисой — только не из сказки, а из реального мира, — которая вместо страны чудес упала в чужие дрязги. В перемолотое выстрелом лицо.

Пока коллекторские агентства открывают «офисы».

Я мотаю головой, чтобы разжались невидимые тиски на горле, и прокручиваю туда-сюда страницу. Перегруженный «спрайтом» мочевой пузырь напоминает о себе глухой болью, но я снова и снова пробегаю абзацы рекламного текста, просматриваю какие-то статьи, видео — пока не понимаю цель поисков.

ОБЩЕСТВО С ОГРАНИЧЕННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ «БАШНЯ»

ТЕЛЕФОНЫ

+7912-91-435-46

+7909-905-5656

ПОЧТА ДЛЯ СООБЩЕНИЙ:

INFO@BASHNYA.RU

ПО ВОПРОСАМ ПОСТУПЛЕНИЯ ПЛАТЕЖА, ВЫ МОЖЕТЕ ОБРАЩАТЬСЯ НА ЭЛЕКТРОННУЮ ПОЧТУ OPLATA@BASHNYA.RU ИЛИ В КЛИЕНТСКИЙ ОФИС ПН-ПТ (9:00–18:00)

ПО ВОПРОСАМ ОТКЛЮЧЕНИЯ УВЕДОМЛЕНИЙ НА ВАШ НОМЕР, ВАМ НЕОБХОДИМО НАПИСАТЬ ЗАПРОС НА ПОЧТОВЫЙ АДРЕС КОМПАНИИ.

ВНИМАНИЕ! НОВЫЙ ПОЧТОВЫЙ АДРЕС ООО «БАШНЯ»: 166322, Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК, УЛ. 3-АЯ ЛИНИЯ, Д.31, ЛИТ. А, ОФИС 12

* * *

Вокруг сгрудились мусорные баки, стенает машинная сигнализация.

Поначалу мерещится, будто сирена завывает лишь в моей голове, но с каждым шагом звук приближается — разрастается, заполняет пустые улицы, резонирует и бьёт молотом по барабанным перепонкам.

Из канализационной решётки валит пар, сквозь белые клубы проступает табличка адреса на здании. Если верить ей и обрезкам красной ленты на столбиках крыльца, это 3-ая линия, 31 дом.

Новый «офис».

Дальше в полумраке обрисовывается силуэт визгливого автомобиля: к антенне привязаны воздушные шарики, на дверце светится люминесцентная наклейка с каменной башней.

Ну, привет.

По инерции, как древний автоматон, завод которого никак не закончится, я подхожу к дому 31. Новенькие двери украсили теми же воздушными шариками: синими, жёлтыми, фиолетовыми. Шарики покачиваются, гулко стучат друг об друга.

Любим «посмеяться»?

Плохо соображая, что делаю и зачем, я расстёгиваю ширинку, напрягаюсь. Раскалённая струя ударяет в домофон и растекается веером к крыльцу, волна облегчения проходит по телу.

Смешно же? А?

Я от души поливаю переработанным «Спрайтом» и дверь, и шарики, и ручку, а потом боковое зрение улавливает сдвиг в облаках пара. Мурашки колючим тросом проходят по спине, струя опадает.

Если полумрак не обманывает, в окно машины, где работает сигнализация, по пояс залез парень. Он будто забыл телефон или другую вещь в салоне. Я поспешно убираю хозяйство, и тут что-то гнилое, мерзкое вскипает в солнечном сплетении.

— Эй! — с издёвкой ору я сквозь волны сигнализации и пара. Ору прежде, чем обдумываю слова, прежде, чем сказал бы «мама», и сам себе удивляюсь.

Парень не реагирует. Не знаю, видит ли он меня, потому что я вижу только чёрный силуэт на грязно белом фоне. Вот силуэт дёргается, выпрямляется и деревянным шагом уходит прочь.

Ну и ладно, хватит на сегодня.

Хватит.

— Ты оглох? — с надрывом, с огнём в груди кричу я и неожиданно для себя самого устремляюсь следом.

Облака тёплого и душного пара окутывают с головой, видимость падает до нескольких сантиметров. Когда я прохожу мимо машины, окно с водительской стороны оказывается разбито. Под ногами жалобно хрустит триплекс, поскрипывают воздушные шарики, и разум походя отмечает некую нестыковку.

— За чужими долгами так же бегаешь?

О да, сегодня моё красноречие бьёт рекорды. Силуэт парня сворачивает в тупичок, сигнализация смолкает, и в этой странной, плывущей, белёсой тишине я ускоряю шаг.

Сердце бьётся в груди, дыхание спирает. Небо перекрывает сумрачный закуток. Дальше ни черта не видно — идти глупо, глупо, даже по сегодняшним меркам.

— Эй там…

На этот раз что-то острое упирается мне в живот. Нож?

— Уёбывай, — шёпотом ветра доносится из полутьмы.

Язык парализует от страха, ноги едва не подкашиваются, а потом издалека, словно гром пробегает по крышам, накатывает ярость.

Я вколачиваю по руке с ножом — не видя, по наитию. Из темноты раздаётся шорох, будто от моего удара парень оступился, и тут же резкая боль обжигает левый бок. Нож грубо скребёт по рёбрам, скребёт, скребёт, и я вламываю кулак со всей дури туда, где слышался голос. Костяшки пальцев встречают что-то тёплое, твёрдое, запястье пронзает от боли. Для равновесия я шагаю назад, на улицу с машиной.

Не знаю, как дальше себя вести. Не знаю. Не то отдышаться, не то бежать, рискуя получить ножом в спину.

Драться? Пока не забьём друг друга до смерти?

Я — за Диану, а он? За зарплату? За чужие долги?

Ноги дрожат от напряжения и, кажется, вот-вот надломятся. Завывают сквозняки, над головой поскрипывают ржавые петли. Легкие горят без воздуха.

Раздаются неуверенные шаги. Грязные кеды пересекают линию тени — вытаскивают из хмари подворотни тонкие ноги, обтянутые дырявыми рейтузами. Полощется на ветру рубашка в красную клетку. Косая чёлка вьётся чёрными прядями и то закрывает, то открывает уголёк глаза.

Это, блин, не парень. Это перепуганная девушка, которую обстригли под мальчика, и вместо ножа она стиснула топор.

Что-то… в груди ёкает, как будто летишь вниз на качелях. Сквозь адреналиновые волны я рассматриваю бледное лицо напротив и отступаю ещё на шаг.

Топор… осколки триплекса… разбитое окно…

Сердце раз за разом пропускает удары, будто внутри него разверзается холодная могила. Грудь полыхает огнём, в глазах темнеет, а я всё не дышу — знаю, что надо, но боюсь пошевелиться.

Если обрезать и выкрасить чёрным волосы, если добавить приступы лунатизма, пропавшую маму и разбитую до крови губу, и месяцы невзгод, где каждый день считается, как у собаки…

Забыв обо всём, я шагаю вперёд и обнимаю её. Топор с грохотом падает на асфальт.

Диана.

Господи, это Диана.

Книга вторая

Птицы во мгле

Я подошёл, и вот мгновенный,

Как зверь, в меня вцепился страх:

Я встретил голову гиены

На стройных девичьих плечах.

На острой морде кровь налипла,

Глаза зияли пустотой,

И мерзко крался шёпот хриплый:

«Ты сам пришёл сюда, ты мой!»

«Ужас», Н. Гумилев

Сон первый

Цветы лучше пуль

Слушайте, вы же знаете выражение «олень в свете фар»? Если не знаете, суть такая: по ночному лесу едет машина, к ней на дорогу выходит рогач, попадает в свет фар и застывает, как… как холодец. Ага, наверное, это не лучшее сравнение для подобной ситуации, но оно неплохо изображает консистенцию животного после свидания с бампером.

Шансов выжить — ноль.

Вы решите, что парнокопытное тупит, раз не убирается с дороги. Но по факту оно:

а) ослепло от света,

б) думает.

В самом деле думает: бежать или нет? Крупная угроза или маленькая? Быстрая или медленная?

Ни черта не понятно, и два белых шара с рёвом надвигаются из темноты.

Сейчас Диана смотрит на меня как этот самый олень, и я отвечаю тем же. Челюсть трясёт, в ушах звенит, в голове пусто. Вакуум. Шаром покати. Столько времени, эмоций и сил кануло на поиски, что мне необходима перезагрузка, как компьютеру.

Пряди смоляной чёлки Дианы подрагивают от ветра и то закрывают, то открывают лицо. В ранке на нижней губе собирается багровая капля, соскальзывает вниз по подбородку и падает в лужу под ногами.

Хлоп.

Хлоп.

Чёрные, нефтяные глаза Дианы расширяются, рот приоткрывается.

— Губку-Боба зарезали, — чистым, звонким голосом говорит она.

— Эф-ф… Че?

Смысл и звук слов доходит издалека, как из-под воды. Я медленно опускаю взгляд и осознаю, что до сих пор обнимаю Диану. Нет, не обнимаю — стиснул её плечи, будто держу над пропастью, почти вдавил в лоскуты от балахона Губки — Боба, красные, мокрые, тяжёлые от крови.

Руки мои разжимаются, опускаются, как чужие, как не по своей воле. Рана на рёбрах болезненно расходится, и переулок муторно ведёт в сторону.

Диана смотрит на топор, который утоп в луже, на разбитое окно автомобиля. Снова на меня — так, будто осознала, что натворила.

— Блядь. Блядь. Чел… — Диана протягивает руку, но я машинально отступаю. — Чел! Блядь! Я же не… я не!..

Она в отчаянии хватает топор — тот скребёт по дну лужи — и достаёт зажигалку. Вспыхивает язычок пламени, облизывает ржавое острие, но он бессилен испарить потёки грязи.

— Я знаю, мы прижжём рану. П-прижжём, и все будет заебись.

Мне вновь, как в полиции, становится смешно. Нижняя челюсть трясётся, и я говорю сквозь зубы, сквозь бешеную пляску лица:

— Ус-спокойся. Ребра н-не режутся. Не говоря, что теплоемкость топора шестьсот с лишним…

Тут химические выкладки в в моей голове заменяет мясной цех с рядами тушек: они движутся по конвейеру, работники в фартуках деловито ходят следом.

Там-то рёбра наверняка режут. Или пилят?

Или рубят?!

А если рубят, то чем?

Топором?

Нет, ну не перебила же Диана мои рёбра?..

Диана приоткрывает тонкие губы, словно услышала эту мысль, и замирает. Рыжее пламя гаснет, раздаётся очередное «блядь», и зажигалка с переворотом падает в ту же лужу. Отражение фонаря идёт волнами. Диана дует на место ожога, дёргает рукой.

— Н-надо, не знаю, в-в аптеку? — От напряжения, от шока мою челюсть уже не трясёт — сводит, и слова даются с трудом. — Д-да?

Я оглядываюсь по сторонам, будто знаю местность как свои пять пальцев. Увы: и округа, и мои мысли — всё растворяется в молочном пару, которым дышат канализационные решётки.

— Аптека? — Диана прижимает место ожога к губам. — Оки. Аптека… Чел, тебе никак!

Я без понимания смотрю на Диану, и она торопливо объясняет:

— Ты весь в крови! Весь блядский Губка-Боб в блядской крови! Тебя начнут спрашивать, и… Я сама сбегаю. Оки? Сама! Ты подожди. Оки? Я молнией. — Диана растопыривает пальцы, и это выглядит до странного мило, будто малыш показывает ладошку. — Пять минут.

— Чё?

— Стой здесь, чел, я быстро. — Диана вертит головой. — Супербыстро.

— Диана!

— Сверхбыстро!

Она шагает через лужу, и меня прорывает криком:

— Я не хочу тут стоять!

Диана замирает, оглядывается. Облизывает окровавленную губу.

— Чел, я… Тебя там увидят! Вопросы, полиция…

— Блеск! — Я нервно хихикаю и показываю на автомобиль. — А если меня ТУТ увидят? Ты машину взяла на абордаж!

Диана прикладывает пальцы ко лбу и замедленно моргает.

— Зайди сюда. — Она показывает на тупик.

— Ты издеваешься?

— Пожалуйста-пожалуйста! Чел!.. Пять минут. Сюда никто не заглянет! Пожалуйста! Ты можешь хоть сейчас не быть собой?

Мы выжидательно смотрим друг на друга.

Олени. Два тупых оленя.

— Верни, чё взяла.

— Ч-чего?

Я показываю на левый карман Дианы, который бугрится от содержимого.

— Ты вернёшь ту… чё взяла из машины? Фиолетово на эту «Башню», но не надо…

На лице Диана отражается удивление. Она запихивает руку в карман, ощупывает своё сокровище и снова переводит взгляд на меня. Я осознаю, что у неё в голове, может и не всерьёз, но мелькает мысль: «А не добить ли Артура Александровича?». Наверное, не без причин. Наверное, у человека, который вышибает стекла топором, для всего отыщутся причины.

— Блядь. — Диана с отчаянием взмахивает рукой, точно не находит слов, опускает лицо к асфальту и рычит: — БЛЯ-А-А-АДЬ!..

Она надолго замирает, затем поднимает взгляд.

— Знаю, звучит, как полная херня, но у меня… Я без… Нет с собой денег. Мне даже не на что купить тебе в аптеке… я…

Диана неопределённо взмахивает топором. Вид у неё потерянный, жалкий.

— Пожалуйста-пожалуйста, — тихо добавляет она.

Ничего не понимая, я смотрю на Диану. Мысли бестолково толкутся в голове, как машины в пробке.

Зачем нам деньги?

Какого лешего мы тут делаем?

Не соображаю.

Вообще не соображаю.

Пауза затягивается. Непослушными пальцами я достаю кошелёк. Мою руку трясёт, тело колотит, как в припадке.

— Возьми. Только верни, чё украла.

Диана выглядит так, будто вот-вот провалится сквозь асфальт от стыда. Наконец берет кошелёк — её прохладные пальцы слегка касаются моих, — шепчет «с-спасибки» и направляется к машине. Я понимаю, что всё это время сдерживал дыхание, и с облегчением набираю воздух. Диана отталкивает воздушные шарики, привязанные к антенне, залезает в салон, шебуршится там. С трудом выковыривается обратно.

— Чел… — Она смущённо проводит рукой по чёлке и зажмуривается. — Чел, я совсем этого не хотела. Пожалуйста-пожалуйста, думай об этом, пока стоишь тут в темноте и истекаешь кровью. — Диана робко улыбается, и её лицо странно освещается этой полуулыбкой, как солнцем, которое выглядывает из-за туч. — Сверхбыстро!

Она вертит головой, топором показывает себе дорогу и растворяется в клубах грязно-белого пара.

* * *

Проходит пять минут. Десять. Меня ещё колотит, вокруг раны пульсирует глухая боль. Я замираю в тупичке, боясь услышать шаги, боясь лишний раз вдохнуть, будто малейшее движение вытрясет из грудной клетки все кишки или что там хранится… Лёгкие? Печень? Селезёнку?

Порывы ветра обдают холодом; капает вода, поскрипывают водостоки.

Секунды ожидания вытягиваются из меня жилы, и все чаще мелькает в голове, что Диана привиделась, что её здесь не было. Слишком нереальной кажется Диана с причёской под мальчика, Диана, которая матерится, как сапожник, и штурмует коллекторские машины.

Это не Диана, а тёмный двойник. Доппельгенгер. Странный плод воображения и чувства вины, что никогда мы с Дианой больше не встретимся.

На душе тяжелеет. С сухим шорохом начинается дождь, и коготки холода забираются под балахон.

От нечего делать я читаю надписи на стене.

СДОХНИ

МОДНИК

ДЕТИ ЦВЕТЫ ЖИЗНИ

НА ТВОЕЙ МОГИЛЕ ЦВЕТЫ ЛУЧШЕ ПУЛЬ

НАРКОТИКИ ЛУЧШЕ СЕКСА КАРАВАДЖО

БЫЛ ПИДОРОМ

ВЫ НАЧИНАЕТЕ

ЧИТАТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

КОТОРОЕ ЗАКАНЧИВАЕТЕ ЧИТАТЬ

Никто не придёт.

Я приподнимаю лоскуты Губки-Боба, чтобы осмотреть порез, и тут же замираю в ужасе — кожа вокруг раны расходится, и оголённую плоть обжигает холодный воздух.

Не надо.

Не трогай.

Вдали призрачно лает собака, и спину продирает озноб.

Никто не придёт. Никто. Потому что Дианы нет: в лучшем случае в городе, в худшем — на этом свете.

Очнись.

Проснись!

Неровным шагом, пересилив боль, я выхожу из тупика. В белой завесе чёрным проступает машина, и разбитое окно её, точно пасть чудовища, засасывает клубы пара.

— Бегу! — останавливает меня запыхавшийся голос.

В серо-белых облаках вырисовывается худенький силуэт, превращается в Диану. Она немного сутулится и смотрит исподлобья, как боксёр, который выбирает момент для удара. В кольце из большого и указательного пальцев качается нелепый пакетик: зелёный крест на оранжевом фоне, надпись «Поморские аптеки».

— Думал, не вернёшься.

— Была подобная мысль.

Некоторое время мы молчим. Такая вселенская неловкость, растянутая до невозможности.

— Идти можешь? — спрашивает Диана.

Я киваю. Она оглядывается и показывает за спину.

— Туда. Нужен свет. Оки?.. Прикрой только… — Диана боязливо протягивает мне пакет. — Прикрой дыру эту и пойдём.

* * *

Моя нога проминает глянцевую черноту лужи, достигает липкого дна и с ощутимым сопротивлением поднимается обратно. В ушах нарастает гул ночного ветра. Ему вторят братья — сквозняки из рассохшихся стен, из разбитых окон и проржавелых крыш.

Диана ко мне не поворачивается — смотрит вперёд и вниз, куда-то за асфальт, за дёрн, суглинок и тектонические плиты. Порой она прикладывает руку ко рту и изучает тыльную сторону ладони, где расцветают бурые пятнышки крови.

— Сорян.

— М-м?

Я показываю на свою губу, но Диана качает головой.

— Ты себя-то видел?

— Ну да… А где секира?

Она вместо ответа приподнимает низ рубашки, и топор игриво выглядывает из-под резинки рейтуз.

Интересно, древние викинги носили так оружие?

— Ты кому-нибудь расскажешь? — тихо спрашивает Диана.

Я делаю вопросительное лицо.

— Про драндулет. Про… про всё.

— Нет. У тебя маловато с деньгами?

Она оглядывается и смотрит изучающе, с прищуром.

Ответим тем же. Факт № 1: мы уже одного роста. Факт № 2: похожа Диана не на мальчика, даже с этой дурацкой причёской, а на зомби-золушку, которую уездили в хвост и в гриву. У которой не случилось ни сестёр, ни мачехи, ни феи. Тыква осталась тыквой, крысы — крысами, а волосы почернели и опали с осенней листвой.

— Немножко, — наконец говорит Диана.

Я с трудом вспоминаю вопрос.

— Выглядело, как множко.

Она смущённо трёт шею.

— Это помутнение. Так не делаю… Помутнение.

В голосе ее прорезается отвращение. Мне хочется успокоить Диану, обнадёжить, но тут рана напоминает о себе, и несказанные слова, скорчившись от боли, уползают обратно в глотку.

Мы сворачиваем на Шестую линию, и вокруг появляются прохожие.

— Можно спросить, молодые люди? — доносится голос слева.

К нам подходит благообразного вида священник, но Диана даже не удостаивает его взглядом: сжимает губы в ниточку и топает прочь.

— Молодые люди?..

Она оборачивается и поднимает обломок бордюра. На широких скулах выступают желваки.

— Нахуй съебись!

— Диана, Ди… — Я хватаю её за руку, и резкое движение отдаётся болью вокруг пореза. — Ох… Нам пора. ПОРА.

Я быстрее увожу Диану прочь, пока священник растерянно смотрит вслед.

Она грубовато выдёргивается из моей хватки и отшвыривает обломок. Достаёт сигарету, нервно закуривает. Судя по приторному запаху, это не табак. Марихуана? Гашиш? Я корчу недовольную рожу, и Диана предлагает, словно назло:

— Будешь?

— Нет. И тебе… ну, не стоит, может?..

Она показывает средний палец с руинами чёрного лака, и снова между нами растекается тяжеленное молчание.

— Значит, ты теперь говоришь, — замечаю я.

Диана дёргает щекой, не отвечает.

— Много говоришь.

— Экстренные обстоятельства. — Она выдыхает сладковатый дым носом. — Я н-никак не пойму: как ты здесь оказался?

— Тебя искал.

— Зачем?

От её холодного, равнодушного вопроса у меня стягивает узлом живот. Перед мысленным взором мелькает фото рыжей девушки, которое показывал Мухлади.

— Сказать тебе: «Иди ты сама».

Губы Дианы дёргаются, она моргает.

— Чего?

— Когда твоя мама пропала, я тебе звонил. Ты сказала…

Диана опускает взгляд и поводит рукой с сигаретой — словно разминает ноющее плечо.

— Сказала… — Я тщетно изгоняю из мыслей лицо убитой, но оно возвращается. Нет, не лицо — фарш. Кожа, кровь и кости, взбитые миксером до картины сюрреалиста. Я останавливаюсь от резкого приступа тошноты.

— Чел?

— Всё… всё норм.

Мы сворачиваем на светлую, в сине-розовом неоне, улицу, и я взглядом утыкаюсь в вывески, словно так сбегу от жуткого трупа. А он есть, он ждёт где-то там, в ночи, в холодном морге.

Что, если бы так «ждала» Диана?

— Я сказала тебе: «Иди на хер», — вспоминает она.

— Д-да. А потом тебе… абонент не абонент, а в «Почтампе» ты меня в чёрный список… И сказать тебе че-то можно было только лично. — Я набираю воздуха. — Вот и говорю: «Иди ты сама». Вот. Сказал. «Иди ты сама»!

Лицо у Дианы не выражает ничего. Полный эмоциональный штиль. Затем левая бровь медленно поднимается.

— Ты меня искал, чтобы послать?

— Ну…

Некоторое время мы молчим. Никакого морального удовлетворения нет и в помине. Разве что смущение? Страх?

— Чел, это так не работает.

— А?

— Ты должен сказать прямым текстом. — Диана затягивается и носом выдыхает дым. — Ну, чтобы человека задело.

— Я… каким текстом?

— Скажи: «Диана, иди ты сама в пизду и на хуй». И, там, добавь что — нибудь от себя. Типа, «Ебучая уродливая свиноблядь».

— Я так говорить не буду.

— Ссышь?

— Да не буду я материться!

— Как хочешь.

Мы проходим мимо ржавых ангаров: бетонные заборы обвивает колючая проволока, на каждом сантиметре свободного места пестреет граффити. Ветер с воем роется в нашей одежде и волосах, гремит и скрежещет водостоками, словно сама темнота смеётся, хохочет на разные голоса.

— Ты мне приснилась.

Диана оглядывается на меня, но ничего не отвечает, и я тараторю — лишь бы заполнить паузу:

— На химии как-то. А потом мама твоя пропала. А потом мы… А в полиции напугали, типа, похожую на тебя девушку у-убили?..

Диана щелчком отправляет бычок в полёт, и его тень чёрным штрихом мелькает над дорогой: ударяет о мусорный бак, снопом искр осыпается на асфальт, гаснет с шипением в луже.

— Чуть со страху не помер, что тебя убили.

На губах Дианы вздрагивает подобие улыбки.

— Я неубиваемая.

— О, да.

Мы сворачиваем раз, другой, заходим в бордовые ворота. Наползает конус света от фонаря и сменяется полной темнотой. Порез подсыхает, и при каждом шаге ткань то прилипает к коже, то отлипает. Ме-е-ерзкое чувство.

Я сую руки в карманы и нащупываю что-то холодное, тяжёлое. В мареве памяти возникает брелок-браслет из чёрных птичек, затем последний урок Вероники Игоревны.

— Твоя мама оставила в классе… Я хотел отдать, но всё как-то…

Диана с хмурым видом смотрит на связку, загребает её, перебирает. Отцепляет птичек с синим ключом и возвращает мне.

— Это не наше.

— Эм-м… Под деревом закопать?

— Пофиг.

Не зная, что ещё сделать, я запихиваю птичек обратно в карман.

— Туда, — показывает она. — Сейчас, уже пришли. Мы пришли. Тебе понравится. — Диана неловко смеётся. — Скандинавский, блядь, минимализм.

Из непроглядной мути проступает кирпичная стена с чугунной дверью. Диана пропадает внутри и сопит, пыхтит, громыхает где-то впереди и выше.

— Тут лестница, — доносится из темноты. — Не сломай себе ничего, а?

Я ощупываю ногой первую ступеньку и осторожно поднимаюсь. Лестница лязгает, шатается подо мной; слева, судя по звуку, ощущается пустое пространство. Один пролёт. Два пролёта.

Надо мной скрипят петли, топочат шаги, и через пару секунд там рассветает маленькое жёлтое солнце. На фоне дверного проёма появляется Диана и изображает средневековый поклон. В руках её дрожит свеча.

— Добро п-пожаловать в Нарнию!

Сон второй

Станция Полный Пи*дец

Вопреки шутливой фразе, и голос, и движения у Дианы выходят неровные, неуверенные. Я прикрываю глаза от рыжего света и поднимаюсь в холодную комнатку. Пламя свечи вздрагивает, выхватывая из полумрака белый матрас. На нём дремлет допотопный «Нокиа» годов 2000-х, натуральнейший кирпич с кнопками. Рядышком — электрогитара и старый красный велосипед. По стенам, будто вьющийся плющ, расползается-завивается новогодняя гирлянда. Она и подарила бы этому будуару капельку уюта, но темна и бессильна — электричества нет.

Диана здесь живёт?

Меня продирает мороз, но хозяйка спокойно наклоняется влево и вправо — снимает кеды и в рваных рейтузах проходит вглубь каморки.

Я топчусь на месте и то задираю, то распрямляю рукава балахона. Рассматриваю, как осьминожки с прошлогоднего календаря закручиваются в спирали, прыскают чернилами, расправляют щупальца-крылья. Под ними застыл в летаргическом сне ноутбук Вероники Игоревны, и всеми сколами-трещинками будто говорит: «Господи, я слишком много видел на этом свете».

Диана в самом деле тут живёт.

Горло сдавливает.

Хозяйка шуршит аптечным пакетом: вытаскивает бинт, пластыри, полупрозрачные бутылочки; кладёт на матрас. Худая и бледная, в старых рейтузах (извините, но я не могу назвать ЭТО колготками), которым место среди половых тряпок, с этими чёрными волосами — Диана будто просит, чтобы ей сказали пару добрых слов, но ни одного из них не приходит в голову.

— Задери Губку-Боба, — тихо говорит она. Утыкает свечу в чашку с мультяшным осьминогом, а чашку цокает на подоконник.

Когда я приподнимаю лоскут балахона, всё тело — от черепа до правой руки — парализует боль.

— Сейчас-сейчас. — Диана замечает выражение моего лица и бледнеет ещё сильнее. — Сверхбыстро…

Она наклоняется — чёлка прядь за прядью осыпается ей на правый глаз, — упирает обе руки в матрас и сдвигает его вглубь комнаты. Экран «Нокиа» моргает, как спросонья. Диана наскоро прочитывает сообщение, идёт в угол и что-то поднимает. Ножницы.

— Встань у свечи. Оки?

Я смущённо смотрю на свои кроссовки и на чёрные, влажные следы поверх порога.

— Чел, встань у свечи! Потом помою.

Диана демонстративно режет воздух, и лезвия скрипят, поблёскивают отражённым пламенем.

— Н-не надо, я сам.

— Ты хирург?

— Я сам. Ты сейчас в обморок грохнешься.

Между бровями Дианы пролегает морщинка, и всё же ножницы, тяжёлые и холодные, ложатся в мою ладонь.

— Ты… тебе нужно разрезать… отрезать. Не знаю…

Она складывает руки на груди и отходит. Мне остаётся «встать к свече» и, мыча от боли, кромсать Губку-Боба на тяжеловатые, липкие, кроваво-жёлтые квадраты. Наконец из-под ткани выглядывает порез — вовсе не такой страшный, каким рисовало его воображение. Ну, рубанули человека топором — с кем не бывает?

Я долго туплю, куда деть лоскуты, и, не найдя ничего лучше, запихиваю в карман.

— Меня сейчас вырвет, — натужно говорит Диана и утыкает взгляд в потолок.

По крайней мере, она не привыкла рубить людей, это уже радует.

Я со стоном наклоняюсь к матрасу и шуршу лекарствами. Звучат шаги Дианы, что-то звенит, что-то тренькает.

Гитара?

Поправка: электрогитара.

Диана, сидя на матрасе, перебирает пальцами струны — без мелодии, без мысли, будто гладит котёнка. Усилка не хватает: «котёнок» мяучит плоско и гнусаво, и одинокие ноты умирают с призрачным эхом.

— Чё из этого обеззараживающее? — Я показываю на лекарства, и недомузыка стихает.

— Моё дыхание, ха-ха… — В поле зрения появляется рука Дианы и вытаскивает из горки «Хлоргексидин». — Кажется, это.

Бутылочка дрожит, как в лихорадке. То есть, Диана ПОРЕЗАЛА меня и ВОЛНУЕТСЯ больше меня?

Я смачиваю прилипшую ткань раствором. Поначалу рану слегка пощипывает, но уже через пару секунд от жгучей боли перешибает дыхание и темнеет в глазах.

Ух-х-х…

Диана сращивает ноты в тёмный, порыкивающий гитарный грув и замуровывает комнатку стенами звука. Поверх их стекает голос: чистый, холодный, как ручей в скалах:

И лампа не горит.

И врут календари.

И, если ты хоть что-то мне хотел сказать…

То уж скажи.

Она специально?

Вся ситуация какая-то идиотская. Я искал Диану, будто средневековый рыцарь — Грааль, а теперь… теперь-то что?

Вспомнив о дыхании, я беру чистый бинт и кладу отмякший кусок балахона в карман. А куда ещё?

— Ты здесь живёшь? То есть, видно, но…

Диана нервно хихикает.

— Нравится? Дёшево, блядь, и сердито.

Меня прямо-таки корёжит от её мата.

— Н-нравится? — неуверенно повторяет Диана, и гитара стихает.

— Да, наверное.

Я выливаю полбутылки хлоргексидина на открытую рану и стискиваю зубы.

О, да.

Б-бодрит.

Диана кивает пару раз и выщипывает из гитары что-то средневековое. Взгляд её затуманивается.

Я вытаскиваю из горки лекарств детский пластырь (рыбки, крабики, лягушата и даже мышка на автомобиле), раздираю упаковку, отлепляю бумажки от клеящей поверхности.

— Веро… Твоя мама…

Диана не реагирует, — не расслышала? — молча отставляет гитару и гремит чем-то в углу, пока я нарезаю пластырь тонкими полосками.

— Сисечку? — Раздаётся «чпок», и по комнате проходит ягодный аромат. — Предложила бы ещё что-нибудь, но, как говорится, ни говна, ни ложки.

Я мотаю головой, и Диана неловко отпивает из розовой полторашки. Давится. Кашляет.

— Такое малинное. То есть, малиновое. Точно не будешь?

Она отпивает снова — большими жадными глотками, будто это вода, будто Диану мучает столетняя жажда.

— В последний раз, когда мы пробовали че-то алкогольное, нас с тобой едва не загребли. Так что нет, не пью.

— Артур Арсеньев: «Ничего, кроме „Корвалола“»!

— Ха-ха. А твой диабет?..

— По-прежнему со мной. — Диана глупо хихикает. — На последней диспансеризации одна бурятка, которую непонятно каким хуем занесло на наши широты, сказала, мне надо жрать соль, блядь, с пониженным содержанием соли, потому как у меня давление, и сахар, блядь, с пониженным содержанием сахара, потому как у меня… — Диана разводит руками. — Ди-а-бет.

Она поднимает бутылку, чокается с кем-то невидимым, и, прошептав «Слава Сатане!», отпивает. Вороновы глаза блестят в полумраке, худая тень подрагивает на стене. На миг кажется, что нас с Дианой не разделили четыре года, что мы дома, а не на каком-то складе, и где-то рядом Вероника Игоревна, и батя, и пахнет с кухни жареной картошкой с грибами, и бубнит телевизор… А потом реальность возвращается, вновь распарывая, разрывая меня от макушки до пяток на двух людей: ПРОШЛОГО и НАСТОЯЩЕГО.

Я вздрагиваю, как-то озноба.

— Ты здесь из-за мамы?

Диана хрюкает и, видимо, чуть не давится коктейлем.

— Ну, как? — Она вытирает рот. — За склад не надо платить. Если никто не знает, что живёшь тут. Маманя… да-а-а…

Диана выпячивает острый подбородок, отпивает из «сисечки», и по комнате растекается неловкое молчание.

— Жаль, что всё так…

Пластырями я с силой стягиваю края раны, и боль затыкает меня.

Иногда лучше молчать.

Поверх пластырей ложится бинт и кружит вокруг рёбер. Не знаю, как мы с ним заживём в подобном мумиеобразном виде, но пару дней придётся друг друга терпеть.

— По-моему, это прикол, — говорит Диана с усмешкой человека, который ВСЁ ПОНЯЛ. На порез она нарочито не глядит.

— Чё?

— Твой визит.

Я вопросительно смотрю на Диану, и она объясняет, взмахнув бутылкой:

— Не знаю… снять меня тайком, выложить в сеть.

— «В сеть»? — От удивления я роняю бинт. — На кой чёрт мне так делать?!

— Не знаю, потроллить глупую Диану.

— Ты совсем?! Когда я тебя «троллил»?

Диана опускает взгляд, и неуютным воспоминанием-бумерангом возвращается «Повешение, потрошение и четвертование»: видосы Валентоса, разбитая чашка, молчание Дианы.

— Ладно, забей. — Она нервно смеётся. — Ну да, мама снова дезинтегрировалась. Трах-тибидох-тибидох. Всё, блядь, как прежде.

— Не матерись.

— Ох, простите, ваше сиятельство.

Я нагибаюсь и поднимаюсь с пола бинт. Капля крови, разведённая хлоргексидином, скатывается по моим рёбрам и шлёпается в бледно-красную лужицу.

О, Господи!

Диана видела это? Взбесится, если увидит? Обидится? Ей будет пофигу?

— Всё логично. — Она хмыкает. — Ну, говно же дочь из меня: обижаю святых, курю, матерюсь… курю. Любой бы сбежал. — Диана прерывается и отпивает. — Чел, мне так тупо тебя видеть. Как НЛО встретила.

— Сорян, тут НЛО накапало. — Я нерешительно указываю на кровь.

Диана встаёт со второй попытки, подходит. Пламя свечи вздрагивает и разгоняет тени на стенах каморки.

— Это дофига любезно с твоей стороны. Смотрится тошнотно. — Взгляд Дианы переходит с окровавленного пола на меня. — А ты вырос. И причесон такой…

Диана беззвучно шевелит губами и тихо повторяет:

— Вырос.

«А ты материшься и воруешь вещи», — едва не отвечаю я. Мы стоим слишком близко друг к другу, и малиновое дыхание Дианы, её пот, запах, тепло её тела — они дразнят и смущают. Или коробят? Что-то в Диане очень коробит меня, и это грустно.

Чёрные глаза напротив расширяются.

— Тебе так нельзя домой. Я поищу…

О, да, Диана снова идёт в тёмный угол. Коктейль, ножницы, гардероб — что там ещё? Ламборджини?

— У тебя мужская одежда?

— С такими плечами на тебя налезет только мамино, — отвечает Диана и добавляет после странной паузы: — Мамино…

Я с ознобом представляю, как Диана собирала вещи и покидала дом: следом за Вероникой Игоревной, в неизвестность.

Следом за мамой, которая свалила второй раз в жизни.

Кто так вообще делает?

— Ну, а полиция её искала?

— Зачем ты спрашиваешь? — Диана резко оглядывается, и её чёлка взлетает, опадает по дуге.

Я открываю рот, но глупо молчу.

— Какая разница? — наседает она с неожиданной злостью.

— Я просто спросил.

— «Просто»! Ты ничего не делаешь «просто». — Диана снова перебирает вещи и после паузы тихо, зло объясняет:

— Да ни пизды они не делали. Сказали, такие, наверняка она в пустыни, рецидив… у них некому этим заниматься. — Диана достаёт из кучи пассатижи, оглядывает и швыряет обратно. — А она, типа, пошляется и вернётся, и всё такое. И, типа, учитывая обстоятельства, ко мне надо направить соцработника. Типа, намёк — не лезь со своей мамашей и не будет проблем. А я, такая: поеду к бабушке!

Бабушки у Дианы нет. И дедушки нет. Знаю, что он работал или адвокатом, или судьёй. А ещё была собака. Вот и вся семья Дианы: призраки и пропавшие без вести.

— … они всё говорили, пусть бабушка позвонит сначала, объявится, — продолжает Диана, не замечая, что Артур Александрович отключился, — а меня достало, и я сказала, вскрою себе вены прямо в отделении, если маму не начнут искать. Они, ха-ха, чуть кирпичи не отложили.

Диана вытаскивает на свет чёрную кожанку и осматривает с каким — то странным выражением. Вроде бы, лицо весёлое, но в глазах ничего весёлого нет.

Сияние свечи оттеняет шрам на её худющей шее — тот, о котором я говорил Мухлади, — и перед моим внутренним взором снова возникает серое фото трупа.

К горлу подступает тошнота.

— Чел, повернись… Нужно надеть и… Чего с тобой?

Я с трудом вырываюсь из своего кошмара и качаю головой.

Диана подходит, набрасывает на меня куртку. Запах от кожанки струится особый, гуталиновый. Я кое-как надеваю левый рукав, а Диана натягивает правый. Её прохладные пальцы пробегают по моему плечу, вызывают мурашки. Прохладные пальцы с облупленным чёрным лаком на ногтях.

Откуда это едкое чувство вины? Ведь Диана шибанула меня топором — не наоборот.

— Интересно, чего бы мама сейчас сказала?.. — шепчет Диана.

Что куртка Артуру Алекандровичу идёт, хотя и старомодна.

Ладно, очень старомодна.

— Чел, можно… можно тебя попросить?

— Нет.

Я хочу пошутить, но выходит нервно и грубо.

— Чел, пожалуйста! Не говори папе и… и в гимназии. Оки? Или придумай что-то, я не знаю. Только не говори никому, что я здесь и что я… Пожалуйста-пожалуйста! Чтобы за мной не присылали уёбков-соцработников или…

— Не матерись. Я уже кровью из ушей истекаю.

— Да блядь! Не расскажешь?

Кому? Бате? Валентину? О, так много людей, которые не поймут — даже не знаю, кого выбрать.

— Чел. Пожалуйста-блин-пожалуйста.

— Не расскажу. В итоге-то про маму чё?

Диана едко улыбается одними губами и убирает с лица чёлку.

— Так интересно?

Она злится. Точно злится, но я не понимаю, за что.

— Тебе неприятно об этом говорить?

Диана фыркает.

— Я счастлива об этом говорить! Давай! Конечно! Мы же такие друзья, что делимся всем с утра до вечера!

Ответное раздражение вскипает в горле, но я удерживаю его. Диана с минуту смотрит на меня, затем вскидывает руки — как бы сдаётся.

— «В итоге», нашли на камере. Перрон — вагон — она садится. Тю-тю!

— К-какой камере? — не понимаю я.

— Вокзала.

— Чё?

— У нас та-ак много вокзалов.

— То есть, она уехала?

— Я откуда знаю? — Диана сердито взмахивает рукой. — Кассиры её не помнят. На паспорт билета нет. Но есть камера.

Голос Дианы будто врезается с размаху в стену. Она с шумом выдыхает носом.

— Я смотрела запись. Не знаю. Одежда похожа и силуэт. И лицо… эм-м, обрис. Так это называется? Обрис или абрис? Только сумки нет, а куда мама без сумки?..

Диана идёт к матрасу и попой плюхается на него.

— В общем, так я доехала до станции Полный пиздец.

Я облизываю пересохшие губы.

— Не матерись.

— Иди на хер.

Фраза должна звучать шутливо, но в глазах Дианы сквозит раздражение. И это грустно, это угнетает, это куда хуже топора в рёбрах.

Я смотрю на дверь. Выключатель света заклеили скотчем, так что лампы под потолком — если бы электричество дали — не погасишь. Как в первое исчезновение Вероники Игоревны, хотя столько лет прошло, хотя здесь не наш дом, и она никогда не зайдёт сюда.

Ох… ударьте меня чем-нибудь тяжёлым.

— Ладно… дела. Сегодня ещё дела.

— Я не держу.

— Ага.

— Возьми лекарства. Я же тебе… Для тебя…

Диана неопределённо тыкает в сторону бинтов и бутылочек.

Я молча, глупо смотрю на неё, и что-то нехорошее — пауком, задыхающимся в банке, — скребётся в груди.

— Ты, ну… ты вернёшься в гимназию?

Диана ложится спиной на матрас и с нарочитым вздохом вытаращивается в потолок.

— Чё? — Я вопросительно дёргаю плечами.

— О, не знаю. Одни и те же блядские прошлогодние предметы в одном и том же блядском прошлогоднем порядке.

— Не матерись…

— Раз в четверть пиздопляски в актовом зале, где какой-то прыщавый мудень, который на год младше, будет щупать мою грудь. Нет её у меня, нет!

— И поэтому надо свою жизнь прокакать?

Диана моргает.

— Моя жизнь, мне и прокака… кивать.

— Не будь ребёнком.

— Не изображай взрослого, — огрызается Диана и резко садится. — Ты для этого меня искал? Срать в мозги? Спрашивать про мою маму, будто я мало про неё думаю? Прочитать свои нотации? О, как я по этому скучала!

— Я уже говорил, зачем.

— Тогда пошли меня, как следует, — она пальцем тычет себе в грудь, затем на дверь, — и вали на хер.

— Сама вали! — не выдерживаю я.

— Это. Моя. Комната.

«Это комната на заброшенном складе», — хочу я съязвить, но чудом сдерживаюсь и говорю другое:

— Вот и замечательно. Пообщались. Можешь послать меня ещё пару раз, у тебя это хорошо получается. Пока! Удачи! Всего хорошего!

Я разворачиваюсь и с грохотом открываю дверь. Руки чешутся от желания дёрнуть выключатель — оборвать слои скотча и погрузить каморку в немое забвение.

Но ведь электричества нет.

Она и так застыла в этом немом забвении. В безвременье. В беспространстве.

В темноте и пустоте.

Я отворачиваюсь от заклеенного выключателя и медленно, ощупывая ступеньки, спускаюсь по лестнице.

— Не уходи, — доносится голос Дианы, и следом раздаются шаги. — Пожалуйста. Я… я тут торчу днями и ночами — крыша едет. Сама не знаю, что несу.

Лицо моё будто ошпаривает кипятком. Смысл слов доходит с трудом, обрастая страхом и грустью. Я снова зачем-то вру о «делах», которых не существует, а в голове так и подрагивает образ заклеенного выключателя. Он зовёт. Нет, призывает. И я хочу его услышать. Хочу остановиться, вернуться, вытащить наружу, вырвать из скотча, из себя этот чёртов выключатель со всеми его кишками, мясом и нервами, но какая-то сила, какая-то тупая, упорная сила тащит меня прочь.

Сон третий

Мёртвые птицы

1) Я не выспался. Как говорится, мой кофе срочно нуждается в кофе;

2) в первую половину ночи я продрых часа два от силы, и мне снились не заливные луга, а чёрно-белая девушка без лица;

3) вторую половину ночи я безуспешно затыкал протечку в кровеносных сосудах (спасибо, Диана, спа-си-бо);

4) после я дрых ещё минут пять и очнулся с паническим страхом, что куда-то опаздываю и, сколько ни ворочался, успокоиться уже не мог;

5) к утру страх достиг такого уровня, что я напрочь забыл об экскурсии.

Вспоминаю я о ней, когда запыхавшейся пулей вылетаю к гимназии.

Рассветает, и белёсый туман наполняет жёлтое с алыми краями сияние. Пахнет бензином, тарахтят краснопузые автобусы. Все звуки и предметы кажутся сотканными из клочков сна.

— Милый друг, неужели мы имеем счастье тебя лицезреть?

Я вздрагиваю — из дверей автобуса выходит царь Леонидас и оглаживает свою шикарную бороду. Левая половина его лица скрывается в тени, он в чёрной куртке с воротником-стойкой и для препода выглядит слишком круто. Капитан экипажа, отбывающего в ад.

— Здрасте! — Я прикладываю ладонь тыльной стороной к горячему лбу и стараюсь привести мысли в порядок. — Чё-то не очень себя чувствую.

Судя по кислой гримасе Леонидаса, он ни капли не верит, но Артура Александровича и впрямь лихорадит после вчерашнего.

— Температура и всё та-акое?.. — неуверенно добавляю я и, как под гипнозом, направляюсь к автобусу.

Из кармана куртки раздаётся петушиный крик и глохнет в тёплом влажном воздухе, в шуме моторов.

Моя рука на автомате нашаривает телефон и вытаскивает в утренний свет.

Ну да, 8:47. Припозднился.

Шесть пропущенных от Леонидаса, белый прямоугольник СМС…

СООБЩЕНИЯ 1 минуту назад

+ 7985 377 3437

Насчёт денег

Мои ноги врастают в землю, и едва уловимое раздражение всхрапывает внутри.

— Артур, — Леонидас грузно сходит на дорогу; в голосе его звучит досада, — ты слышал о такой вещи, как совесть?

— Да-да, её внесли в Красную книгу.

Ветерок окружает Леонидаса клубами тумана и даёт время на раздумья.

«Насчёт денег»?

Вспышкой проносится зловещий разговор с женщиной-коллектором: слежка, угрозы о трупах.

Неужели это никогда не прекратится?

Поначалу я не реагирую на новое сообщение — слишком уж клонит в сон, да и не до разборок, не до ерунды, но затем память воскресает мёртвую девушку. Да, умерла не Диана. Да, чужой человек. Но Диана могла оказаться там, на месте безымянного тела, и я бы ничего не смог сделать. Вообще ничего.

От этой безысходности накатывает гнев и, словно злой дух, захватывает власть над телом. Пальцы вколачивают в экран: «Можно оставить в покое! Или подицию вызвать!».

Стиснув до хруста телефон, я спешу к автобусу. Не то что бы Леонидас столкнёт меня в яму ударом сандалии, как киношный царь Спарты, но доводить новоявленного классрука, наверное, не стоит.

Телефон кукарекает и отображает следующе сообщение.

СООБЩЕНИЯ сейчас

+ 7985 377 3437

Уверен?

В глазах белеет от ярости, но тут сотовый выпрыгивает из руки. Меня разворачивают и подталкивают к автобусу.

— Евгений Леонидович?! — Я едва не срываюсь на крик.

— Твой мобильник вместе с совестью внесли в Красную книгу. Получишь после экскурсии.

Леонидас опускает сотовый к себе в карман, а я возмущённым голубем вспархиваю по ступенькам, в проход между синими креслами. Взгляды десятков людей жалят, как пчелиный рой; багровые тени, вытянутые рассветом, хлещут меня по щекам.

Так, спокойно. Все нормально.

Мой кроссовок с хрустом наступает на зелёный медиатор.

Всё нор…

— Арсеньев, где такую косуху оттяпал? — интересуется Ливанова из «Б». — Адресок помойки, плиз.

— Глядите, хэви-металл! — вторит ей Мухонос.

О, Боги, за что?

Ну да, я надел олдскульную куртку Вероники Игоревны. Утром меня занимал не выбор гардероба, а сокрытие улик (то бишь, пореза) от бати.

Между тем свободных мест в автобусе нет. То есть, от слова «совсем». Здесь копошится полтора десятых класса, и остаётся забраться Симоновой на голову или лечь в проходе. Ага. Ну, или я втиснусь на «Камчатку», где разместились «Три Ко» и, судя по подлокотнику в руках Коваля, разбирают автобус на запчасти.

— Жми сюда! — Валентин замечает меня и слабо машет салфеткой. Лицо его бледное, длинные волосы не стянуты в хвост, а висят сталактитами, как у мокрого кота. — Мы подвинемся.

В голосе Валентина проскальзывает неуверенность, словно он боится отказа. И впрямь: внук священника, горе-рэпер и горе-отличница — вариант, скажем так, не очевидный.

— Сын мой?.. — ещё громче зовёт Валентин, потому что я по-прежнему топчусь на месте, и сдвигает Гордеек-Коваленок вбок.

— На коленки посади, — советует Коваль. Валентин бросает на него сердитый взгляд и отвечает немецким «dummerweise».

Я сдаюсь и протискиваюсь на крайнее сиденье. На спинке напротив безымянный художник маркером нарисовал паровозик и девушку из XIX века. Надпись под ними утверждает:

КАРЕНИНА ДУРА! ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!

Не знаю насчёт Карениной, но один мой вздох, и Гордейко вывалится в проход, потому что я зажат между холодным окном и рюкзаком Валентина.

— Ты мог найти куртку ещё древнее? — спрашивает он. В нос неприятно пыхает перегаром и рвотой, и я машу рукой, гоню запахи прочь.

— Поверь, ты выглядишь и пахнешь куда хуже.

— Издержки производства. — Валентин достаёт новую салфетку и трёт пятно на пиджаке. — Я, тасказать, превращаю своим телом вино в воду.

В голове проскакивает что-то нравоучительное, об алкоголе и молодых организмах, но тут автобус взрыкивает и дёргается с места. Мы с гулом разгоняемся сквозь огненно-белёсые тяжи — навстречу солнцу, рассвету, дню, и бледный призрак гимназии уходит вбок-назад, захлёбывается в тумане.

Это движение в молочной дымке расслабляет тело, но вскоре, словно в насмешку, раздаётся голос Леонидаса:

— «10В». Передаём доклады. Надеюсь, все написали?

У меня возникает желание хлопнуть ладонью по лбу.

Нет, ёкарный бабай, не все. У некоторых вчера была ПОНОЖОВЩИНА… эм, потопорщина.

Валентин не без труда выковыривает листочки из своего рюкзака и вручает Олесе, чтобы та передала дальше.

— Ваша диссертация, мсье АрсенЕв?.. — Валентин выжидательно смотрит на меня.

Я качаю головой.

— Вообще забыл.

— Сын мой, ты про наш китайский так не забудь.

— «Сказал он сто пятьсот раз».

— Поскольку у нас по программе дальше спирты и фенолы, — вклинивается голос Леонидаса, — и поскольку из вас, олухов, никто никогда ничего не читает, мы смотрим учебный фильм. Глазеть в телефон, в окно и на соседей запрещается под страхом пыток испанским сапогом.

— Он это серьёзно? — стонет Валентин и упирается лбом в сиденье впереди. — Неужели хотя бы день нельзя без этой фигни?

Из-под его пиджака выпрыгивает серебряный крестик и блестящим маятником качается в воздухе.

— Гапоненко и компания, биться головой о сиденья рано, у вас впереди диагностика.

Оба десятых класса шумят, как сосны в бурю, но Леонидас это хладнокровно игнорирует: включает телевизор у кабины водителя и запускает чёрно-белый (точнее, коричнево-белый) фильм.

О, Божечки-Божечки-Боже. Эта документалка старее моего бати.

Я с напряжением жду фразы Леонидаса «где домашняя работа Арсеньева», но нет, всё спокойно. Никто Артура Александровича не трогает, никому он задаром не сдался — кроме, разве что, Валентина, который втыкает мне в ухо свой наушник.

Раздаётся мелодия печального пианино. Туман за окнами редеет, и автобус заполняет алый рассвет.

— Красиво… — говорю я Валентину. Он дёргает бровями.

— Вчера накачал.

Низкие лучи солнца нагревают и без того душный салон, и я прижимаюсь виском к прохладному окну. Под грустное пианино в моих ушах проносятся одноэтажные дома: дерево, жесть, шифер. Их сменяет березняк в огненных полосах, сквозь который — параллельно с нами — бежит лось.

Я машинально тяну руку в карман, чтобы сфотографировать рогача. На свет вылезает обёртка от «Picnic», нитка, чёртов палец, билет, монета в пять рублей, фольга от жвачки «Dirol»…

Ах да, мой телефон взят в заложники.

Ну и ладно. И прекрасно. Хотя бы на следующие шесть часов Артура Александровича не побеспокоят СМС из-за чужих долгов.

Кто вообще сейчас пишет СМС? Когда люди изобрели «ПочтампЪ», «WhatsApp», «Telegram» и ещё с десяток соцсетей и приложений.

Те, кому чаты малопонятны или неизвестны? Старички «за тридцать»?

Из переднего конца автобуса доносится «кукареку», и я не сразу догадываюсь, что на мой сотовый пришло новое сообщение. Солнечное сплетение скручивает от тревоги. Леонидас охлопывает себя и достаёт из кармана брюк простенькую раскладушку. Сводит брови, когда понимает, что «кукареку» издаёт другой мобильник, и смотрит на меня.

Ну вот да. Ещё СМС используют люди с древними телефонами «не-ставится-ни-одно-приложение».

Вроде, «Нокиа», посапывающего на матрасе Дианы.

Я цепенею.

Диана.

Мой кошелёк, с которым она ходила в аптеку.

Кошелёк, который я не взял.

Забыл. Тупо забыл.

Да ей и нужнее.

«Насчёт денег».

Я впиваюсь ногтями в спинку переднего сиденья и зажмуриваюсь.

Ладно, если это Диана, она всё поймёт. Обычная ситуация. Мы не общались толком пару лет, я вчера огорошил её появлением, а сегодня отдинамил. Диана всё поймёт.

Мой телефон ещё раз кукарекает из кармана Леонидаса, и тот вертится как собака, которая ловит собственный хвост.

Конечно, Диана поймёт. Диана ведь такая понятливая.

Конечно!

Я вскакиваю, в лицо ударяет жар.

— Кто-нибудь знает новый телефон Фролковой?

— Он опять? — спрашивает Олеся.

— Достал уже со своей Фролковой! — вторят ей.

В автобусе поднимается гомон. Коваль добавляет шума, радостно топая на месте.

— Тихо! Тишина! — прикрикивает Леонидас и недобро глядит на меня. — Милый друг, сядь, пожалуйста, и смотри учебный фильм.

— Может, вы в курсах? Вам же наверняка известно, как… как классному. Хотя бы последние цифры. Тупо сверить.

Лицо Леонидаса напрягается.

— Артур, я твой преподаватель, а не телефонный справочник. Номер ты можешь узнать сам…

— Так мой мобильный…

— … ПОСЛЕ окончания экскурсии, — задавливает он голосом. — Но никак не во время. Сядь.

В тоне его проскальзывает раздражение, и я обречённо подчиняюсь. По салону растекается низкий гул разговоров, который то поднимается, то тает в рёве мотора.

Окна запотевают от дыхания, в салоне копится духота — такая, что хоть раздевайся. Я машу на разгорячённое лицо, но это слабо помогает. Валентин долго смотрит на меня, полуткрыв рот, но говорит не сразу — будто ещё секунду-две раздумывает:

— Так ты её нашёл?

В его словах звучит некий вызов, и я придуриваюсь, что не понял:

— А?

— Ты несколько дней не отвечал, мне подумалось…

Автобус натужно притормаживает, и лицо Валентина пепелеет, напоминая фото мёртвой девушки.

Я мотаю головой, и жуткий образ размывается.

О чём там спрашивал Валентин? Нашёл ли я Диану? Ну, да. Не то что бы она пропала без вести, но я сделал это. Разыскал человека в целом городе. Артур Александрович Арсеньев. Гимназист, блин. С вечной «почти парашей» по русскому.

— Да. Она такая…

«Бешеная сука», — хочется закончить мне, но внутренний голос подсказывает слово «Замученная».

— Прости?

— Диана, ну… — Я прочищаю горло и добавляю громкости: — Ей тяжеловато.

— Прости?

Так, либо у меня проблемы с дикцией, либо у Валентина со слухом.

— К ней очень подходит анекдот про бассейн с говном и пылающий велосипед.

— Это какой?

— Ну где всё в говне и… и в огне. И всё плохо.

Валентин, судя по лицу, тему решает не развивать.

— Сын мой, это называется карма.

— Не надо так говорить.

— «Ибо приидёт Сын Человеческий, — с тупым упрямством продолжает Валентин, — во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его. Истинно говорю вам: есть некоторые…».

— Валь! — раздражённо обрываю я. — Так — не надо тем более, если…

— Артур! — обрывает уже Леонидас. — Понимаю, ниже твоего достоинства смотреть учебный фильм, но не мешай остальным. Хоть они ответят по теме урока.

В голосе Леонидаса сочится такой яд, что мне делается ещё жарче. Коваль гыгыкает и шепчет Олесе на ухо. Та прыскает.

— Гордейко и вся остальная «Камчатка», — гремит Леонидас, — вас это тоже касается. Ещё звук, и поедете на крыше.

— Мы согласны! — радостно заявляют Коваль и Олеся. Классы ржут.

Валентин запихивает голову в рюкзак, и мне хочется последовать примеру. Так жарко и неловко после слов Леонидаса, так многолюдно и душно в автобусе, что спина взмокает, а над верхней губой выступает испарина. Я вытираю лоб, шею, снимаю куртку и с облегчением забрасываю на багажную полку. Из кармана показывается что-то чёрное, проблёскивающее.

Я прищуриваюсь: птички, металл, синий пластик…

Тело наслаждается прохладой без лишней одежды, а в голове проносятся мысли-облачка: вот брелок Вероники Игоревны, который я так и не выкинул и который странным образом воссоединился с её курткой. Вот спиральный ключ с синим ушком, который неизвестно что открывает. Вот дремлют вороны на брелоке.

Меня пробирает озноб. Птицы ведь так не спят. Если им мешает свет, они прячут головку под крыло, а с закрытыми глазами, как на браслете, выглядят… выглядят мёртвые.

Я вытягиваю руку и заталкиваю чугунные трупики поглубже в карман куртки. Исчезни во тьме, странный малыш.

— Был стриптиз для бедных? — замечает Валентин моё разоблачение. — А где музыка? О-ой, только не поворот, только не пово…

Автобус ныряет под эстакаду, в еловый туннель Приморского шоссе, и салон погружается в тень. Валентин стискивает зубы, будто сейчас из него хлынет ужин-завтрак-обед.

— И поделом, юный алкоголик. — Олеся игриво гладит Валентина по плечу, но взгляд её куда серьёзнее, чем жесты и голос. Валентин через силу огрызается:

— Сказала юная Далила. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

Олеся смущается и разглаживает юбку на коленях. Вряд ли она понимает, кто такая Далила, да и я тоже, но переспрашивать Валентина ни у кого желания нет.

Я вполуха слушаю лекцию Коваля о пиве, а сам смотрю на куртку Вероники Игоревны. Образы дохлых птичек не выходят у меня из головы.

— Чё вам приходит в голову, когда… при словах про браслет из мёртвых воронов.

На лицах «Трёх Ко» выстраивается градиент растерянности.

— Что готы не в моде?.. — предлагает Олеся и чешет пухлым пальчиком нос.

— А ещё?

Она задумчиво вытягивает губы трубочкой.

— Вуду! — восторженно гадает Коваль. — Зомби-вуду!

— Погугли, — советует Олеся.

Я машинально сую руку в карман и вспоминаю, что сотовый по-прежнему у Леонидаса.

— Погуглишь? — прошу Валентина.

— У «Теле2» тут плохо ловит.

— Мои конечности сойдут за антенны.

В доказательство я, как мельница, машу руками. Карский из 10Б замечает это и показывает мне средний палец, а Валентин неохотно вынимает сотовый, но потом передумывает:

— Говорю же, нет сигнала. Мы на Приморке уже.

Я не достаю милиметра-двух до «Яблофона» — телефончик уезжает обратно. Мои брови в удивлении выгибаются. За окнами в самом деле раскинулся лес: густой реликтовый ельник, который рдеет в утренних лучах. И всё же возникает ощущение, что Валентин врёт, и врёт не подумав, а в последний момент — неожиданно для самого себя.

— Тадыть мой возьми, — предлагает Коваль. — «Мегафон» принимает.

Я благодарю его, и Валентин с ещё большей неохотой передаёт сотовый Коваля — с малопонятным логотипом «ManIon». На корпусе блестит перламутровая наклейка «1 месяц = 1 подзарядка».

Так долго?

Странно жить в мире, где телефоны неделями обходятся без розеток, но ты упорно хранишь свечу-другую на случай блэкаута.

Может, «ManIon» и не чета айфону по известности, но вот я поднимаю руку вверх, когда Леонидас отворачивается, и ловлю 3G.

«браслет из мёртвых воронов».

«найти».

Сеть пропадает.

— Зараза!

Хрустя шеей, я жду возвращения значка 3G и повторяю попытку. На этот раз страница грузится.

Возможно, вы имели в виду: браслет из мёртвых вороков

Результаты поиска

Все результаты

Вороков, Владимир Халидович — Википедия

https://ru.wikipedia.org/wiki/Вороков,_Владимир_Халидович

Владимир Халидович Вороков (2 января 1936, Нальчик, Кабардино-Балкария) российский режиссёр документального и игрового кино, является …

Не найдено: браэлет мёртвых…

Страница Ворокова на Кинопоиске, советская этнография, англоязычные статьи на страницах универов…

Я проглядываю эту идиотию, пока до меня не доходит, что в запросе опечатка: буква «Э» этаким диверсантом пробралась на место «С» в слово «браслет», а в «воронах» «К» подменила «Н». Я с досадой исправляю несуразицу и снова шмякаю по «Поиску».

В продаже Браслет викингов Вороны Одина | доставка по России

https://runa-master.ru › Кельтские украшения › Браслет тотемный «вОроны»

В наличии

Браслет Вороны Одина из сериала Викинги. Каждое наше изделие … смертью и миром мёртвых, с землёй и небом, наделяют шаманским могуществом.

Н-да, не намного лучше.

Я разочарованно цокаю, и Коваль советует, вытянув указательный палец (ноготь обгрызен) к потолку:

— Попробуй через библиотеку.

— Чё?

— Какую-нибудь большую. Мобыть, Александрийскую? — Коваль задумчиво шамкает губами и кивает. — Самая крутая.

— Кирюшенька, солнышко, её спалили ещё римляне, — напоминает Валентин. — И на каком языке он её читать будет? Арамейском?

Коваль невозмутим:

— Тадыть Ленинскую. Не самая крутая, но самая большая.

Некоторое время мы с удивлением смотрим на него, затем я перехожу на сайт государственной библиотеки и повторяю запрос.

ПРОГРЕСС 10%

ЭБ ССГБ — КАРТОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ЭБ ССГБ — ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ДИССЕРТАЦИЙ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ЭБ ССГБ — НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ПРОГРЕСС 40 %

ЭБ ССГБ — РУКОПИСНЫЕ МАТЕРИАЛЫ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ЭБ ССГБ — ИЗОИЗДАНИЯ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ЭБ СГСБ — ПЕРИОДИКА: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ПРОГРЕСС 100 %

ЭК ССГБ — ЭЛЕКТРОННЫЙ КАТАЛОГ: НАЙДЕНО 1 ЗАПИСЕЙ

ЭБ ССГБ — СТАРОПЕЧАТНЫЕ КНИГИ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

ЭБ ССГБ — УНИВЕРСАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ: НАЙДЕНО 1 ЗАПИСЕЙ

ЭБ ССГБ — НАЦИОНАЛЬНАЯ КОЛЛЕКЦИЯ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ

Я нажимаю по ссылке электронного каталога.

Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой. Мои омичи: ежемесячный бюллетень о жителях Омской области издательства «Вечерний Омск» и Комитета по культуре и искусству администрации Омской обл., 2002, № 4 (7 апр.)— / учредитель: трудовые коллективы издательско-полиграфического комплекса «Вечерний Омск». — Омск, 2002 —. — 42 см.

Периодика.

ЭЛЕКТРОННЫЙ РЕСУРС ОТСУТСТВУЕТ

Скорчив телефону недовольную мину, я тыкаю в «Универсальное собрание».

Конаков, Василий Александрович.

Язычество народов в устье Оми с VI тысячелетия до н. э. по XIII век н. э / В. А. Конаков; АН СССР, Отд-ние истории, Ин-т археологии. — М.: Наука, 1986. — 382,[1] с., [2] л. ил.: ил.; 23 см.; ISBN (В пер.) (В пер.): 3 р. 20 к.

Цитаты из текста:

• стр. 191

океану. Птицы. Композиция с птицами сохранится до XIX в. и отразится, как мы уже видели, в орнаментике оконных наличников, домашней утвари, украшений (кольца, браслеты, ожерелья и др.) Западной Сибири. По всей видимости, эта традиция берет начало ещё в языческих верованиях, где птицы (сороки, орлы и др.) олицетворяли светлых богов и приносили

• стр. 230

Ворон с древних времён пользовался дурной славой. Считалось, что образ чёрной птицы принимают домовые, черти. В ворона перевоплощались души плохих людей («чёрная» душа — «чёрный» ворон). Дом ведьмы можно было узнать по сидящему на нём ворону

• стр. 249

ворон). Чтобы отпугнуть гибельные силы, убитых воронов вешали в конюшне, в хлеву. Пользовались успехом обереги с изображением мёртвых птиц. Согласно поверьям, черт, увидев в образе мёртвой птице погибшего собрата, старался держаться от жилища как можно дальше

Я пару раз перечитываю текст, пока его смысл не проступает из марева букв. Оберег? Пускай оберег. Что-то такое и представлялось, хотя Вероника Игоревна вряд ли покупала браслет для защиты от тёмных духов и, скорее, руководствовалась соображениями вроде «Ух, какая красивая штучка».

Телефон возвращается к Ковалю, я — к созерцанию пейзажа. Дорога сужается, и лес подбирается к самым окнам: скребёт-шуршит по стеклу; помаргивает солнцем сквозь кроны деревьев.

Знаете, Приморское шоссе обалденно старое. Оно лет шестьдесят уже уводит машины к плотине, пустыни и туннелям на материковую часть полуострова, и, Богом клянусь, в этой дороге скрывается нечто потустороннее. В советские времена тут возили заключённых ГУЛАГа, и Приморское шоссе превратилось народными устами в Шоссе Ангелов. Потому что летом тела жрут мошкара и гнус, а зимой лютый холод — шансов выжить ноль. Днём это не так заметно, а ночью… Помню, в третьем классе мы заплутали с Дианой по лесу и вышли на Приморку, в её тягостную, неприятную полумглу. Темнота клубилась впереди, темнота клубилась позади, сбоку чернел обрыв. За ним, далеко внизу, пульсировали огни города. Повизгивал ветер, мелькали бельма фар. Мы шли по обочине, и, казалось, очередная машина сшибёт нас, раздавит. Диана, как малыш, вцепилась в мою руку. Она до жути боялась остаться одна — там, на этом мрачном шоссе. Она всегда боялась оставаться одна. Смешно: Диана, которая съехала стоя с Холма Смерти, которую почти ничего не пугало, страшилась лишь одиночества, и одиночество её настигло.

Словно поддавшись моим мыслям, справа мелькает автобусная остановка, за которой, под розовато-золотистым небом, за сизыми елями и промозглым туманом, сгнивает дом Дианы. Мне странно и больно, что он там и что я проезжаю мимо, когда Дианы внутри нет. Будто давным-давно нарушили законы физики, и пространственно-временной континуум в этой точке лопается от напряжения, от неразрешимого противоречия. Трещит по швам.

Неприятный порез от Дианы и несостоявшийся спуск с Холма смерти. Наша невнятная переписка — годами, пятилетками — и неловкий, безумно неловкий разговор вчера. Неказистая каморка на складе и нежилой дом. Неизвестная девушка без лица и ненормальная Диана, которая штурмом берёт машину коллекторов. Эта реальность неслучившегося, необратимого, непоправимого встаёт вокруг меня и внутри меня лесом «не». Зудит, раздирает, огнём выедает солнечное сплетение и опаляет щёки. Я сажусь удобнее, но не могу успокоиться. Смотрю в окно, на экран телевизора, а в голове каруселью мелькают образы: встреча накануне, Диана, Вероника Игоревна, их пустой дом.

Спина и бедра затекают, я вытягиваясь, но сиденье впереди мешает и превращает поездку в маленький ад. В ад Дианы, которой некуда идти и не к кому обратиться. В ад Дианы, которую не защитили никакие обереги. В ад Дианы, которую я попросил оставить меня в покое.

Я подбираю ноги под себя, снова вытягиваю, но мышцы ноют, и сердце ноет, и моя рука нависает над местом пореза.

— Ты чего? — спрашивает Валентин.

Я качаю головой. Действие ещё не осозналось, не пробежало электрическим импульсом по нейронам и только копится, копошится внутри. Мне хочется выключить мысли. Мне хочется отвлечься, потушить невидимое пламя в груди, и на пределе этого желания — там, где оно, подобно графику экспоненты, устремляется к бесконечности — мои пальцы падают на ткань рубашки и со всей мочи вдавливаются в рану.

Сон четвёртый

Над осевшими могилами

Узкой грядой мы поднимаемся к скиту. На отвесных склонах колоннами растут сосны: боком, жопой, корнями, под острым углом, под тупым углом, едва не горизонтально. Много деревьев вырвано, будто прошёл ураган, и стволы не падают на тропу по одной причине: сухая, мёртвая крона вцепилась в живую крону соседей, словно выпрямится, упрётся корнями в землю — поглубже, поровнее — и снова укроется зеленью хвои, и снова потягается с сородичами.

— Окна заколотили, росписи… — Отец Николай показывает на горчично-жёлтую церковь, которая мелькает за стволами, и набирает полную грудь воздуха. Ему словно не хватает дыхания: лицо бледно, очки съехали на кончик носа. — Росписи закрасили.

Несмотря на разницу в летах и телосложении, я выгляжу не лучше: на лбу испарина, рот открыт, и порез болит от каждого движения.

Ну, сам виноват.

— Отопления не было. — Отец Николай тяжёлыми шагами достигает вершины. — Лежанок не было. Спали в одежде, на полу. Конечно, болели.

Мы разбредаемся по асфальтной площадке перед церковью. Минутная стрелка на башенных часах дёргается около двенадцати, между оконцами дремлют лики святых. Выше блестит купол, золотом отражая чистое небо; ласково греет солнце. Весна, свежий воздух. Покой.

— И так каждый скит, — продолжает отец Николай, и даже его благостный голос звучит чужеродно в этом безмятежном месте. — Или карцер из него делали, или штрафной изолятор. Пустынь передали в управление Южного лагеря. А наш с вами посёлок Стрелецкий гордо назывался Северным Стрелецким лагерем особого назначения. Сейчас мы зайдём в церковь и посмотрим рисунки заключённых, но будем все молчать, потому что…

— Потому что играем в молчащую Фролкову? — говорит Коваль и подмигивает мне.

Я усмехаюсь незамысловатой шутке.

— Потому что, Кирюш, Захарьевский скит — скит строгого поста, — заканчивает дед Валентина, подмигивает и мизинцем возвращает роговые очки на переносицу. — А ещё обратите внимание на печку в углу, я потом расскажу, в чём её секрет.

Красные дверцы скрипят, когда отец Николай гурьбой ведёт классы внутрь.

От подъёма к скиту на меня навалилась такая слабость и духота, что я вяло машу рукой и ухожу к краю смотровой площадки. Лицо обдаёт прохладный ветерок. Далеко под ногами, под холмом, тянутся торфяные болота: лужицы, ручейки и озерца цвета спитого чая. Тут и там их прорывают брызги первой зелени, а за рекой и до самого горизонта колышется бескрайнее море сосен. По нему плывут тени облаков: отражаются в воде, укрывают город и море за ним — уже синее, настоящее.

Знаете, Северо-Стрелецк выглядит очень красивым отсюда. Красивым, тихим и грустным. И не от мира сего.

Не знаю, дело ли в ГУЛАГе, в революции или во Второй Мировой, но время оставило в нашем городе незавершённость, прелестный изъян. Вы легко поймаете это ощущение, если окинете взглядом полоски улиц, которые стекаются к морю, эти колдовские леса, эту верфь, которую так и не достроили; бараки окраин, купеческие дома центра и «Лего» новостроек. Чувствуете? Не то озноб, не то холодок пробегает по загривку. Будто на ваших глазах видимый мир ускользает в изнанку.

— При всем том треше, — раздаётся за спиной голос Валентина, — который устроил здесь ГУЛАГ… Ты изгавнялся. — Он резко меняет тон и упирается пальцем в бурое пятнышко на моей рубашке.

Молнией вспыхивает боль. В глазах белеет, ноют зубы, и пару секунд я не шевелюсь, не дышу. Валентин брезгливо растирает кровь между большим и указательным пальцами.

Ну да, поскольку Диана зарезала Губку-Боба, я нарядился в полосатую (чёрную с синим) рубашку. Как вы поняли, под тканью моя рана: а) болит, б) протекает, в) в шоке после тычка Валентина.

Я промаргиваюсь и смотрю на пятнышко. Оно влажное, оно тёмно-тёмно-красное, от его вида меня ведёт в сторону и мутит.

Снова наденем куртку, Артур Александрович?

Как, если она осталась в автобусе?!

— Кетчуп, — неуверенно выговаривают мои губы.

Валентин поспешно достаёт из рюкзака салфетку и протягивает мне. Я изображаю, что вытираю «кетчуп», а сам едва не мычу от боли. Видно, это отражается на лице, и Валентин хмурится — чувствует неладное.

Надо его отвлечь. Как сквозь туман, я оглядываюсь по сторонам.

— А не может быть, что Вероника Игоревна в одном из этих скитов?

Жёлтые, как янтарь, глаза Валентин расширяются. Взгляд их по-прежнему прикован к пятну. Забавно: человек, который обтошнил все кусты морошки, беспокоится о чужом здоровье.

— Кровь, — шепчет он.

— Да фиолетово. Наверное, поцарапался. Дай сюда! — Я забираю ещё одну салфетку и усиленно тру пятно. Глаза щиплют слёзы. — Спасибки. Насчёт…

— Ты что? Ты плачешь?

Забавно. Я бы не донимал Валентина в такой ситуации, а он…

Потому что он добрее к окружающим?

Я задираю подбородок вверх и пошире открываю глаза.

— Соринка. Всё норм. Так… насчёт Вероники Игоревны?

— Прости?

— Вероника Игоревна, скиты?.. Тут батальон китайцев заблудиться может, никто их не найдёт.

— А-а… — Валентин скребёт щеку и с трудом отводит взгляд от бурого пятна. — Не знаю. Полиция была бы в курсе. Деда они точно спрашивали. Да свалила она. От рептилии твоей. Ты бы не свалил?

Я морщусь.

— Диана — не «рептилия».

— А её осьминоги?

— Осьминоги — головоногии моллюски. С рептилиями у них общего ноль.

— То есть, называть её головоногим моллюском?

— Валь!..

— Валю мутит. В особенности от разговоров про этих двух…

Он с трудом не заканчивает фразу.

— Не надо было вчера столько бухать, — с укоризной говорю я.

— Если бы кто-то отвечал на звонки, а кто-то другой не смотрел свои баттлы, а кто-то третий не засела с уроками… то кто-то, м-м… четвёртый мог бы придумать и более интересное занятие.

В голове товарным составом проносятся воспоминания: вечер, клубы пара, Диана.

Я отворачиваюсь, точно физическим действием сбегу от этих образов. Кроме нас, на площадке разговаривают отец Николай и Леонидас. Они странно похожи и различны: борода Леонидаса коротко острижена и вылизана до блеска, борода отца Николая взлохмачена и подметает внушительный живот. Жесты Леонидаса резки, черты напряжены. Дед Валентина двигается мягко и часто замолкает, чтобы перевести дух. Нездорово-бледное лицо осунулось, исказилось словно от боли.

— Чё там за контры? — спрашиваю я.

Валентин прищуривается. В глазах его проступает тревога.

— Жена, дочь… развод… кризис среднего возраста. Не знаю. Они в пустыни живут. И помогают по хозяйству в отличие от твоей Мадам Кюри.

— Зато на уроках у неё интересно.

— Мари Кю-ури, — с нарочитым французским «р-р» выдаёт Валентин. Отворачивается от деда, снимает с хвоста волос серую резинку и прикусывает. — Ирэн Кю-ури. Пьер Кю-ури. Бу-э-э-э-э.

— А сюда она приходила?

— Кто?

— Конь в пальто!

— Я, по-твоему, журнал её приходов-уходов веду? — Валентин морщит лоб, будто вспоминает. Его руки собирают волосы в хвост отточенными до автоматизма, какими-то женскими движениями. — Ну, было, кажется. Только не здесь, а внизу, где инсталляция.

— Чё?

Валентин закатывает глаза, но его опережает голос деда:

— … зато в 2008, когда монахи восстанавливали Захарьевский скит, здесь нашли сразу несколько групповых захоронений. Сейчас мы пойдём вниз, — отец Николай показывает на деревянную лестницу, которая спускается с холма, — и выйдем как раз к старым выработкам торфа. Администрация лагеря использовала их для захоронения тел, а один современный художник — для необычной инсталляции.

Валентин обеими руками показывает на отца Николая, мол, вот и объясненьице подоспело, и мы направляемся следом за классами.

Топот десятков ног качает лестницу. Она скрипит, осыпается пылью и щепками. Метрах в семидесяти ниже поблёскивает сукровица болот: отражает небо, холм, облака, кружит голову.

— Она здесь тупо гуляла? — спрашиваю я Валентина и едва не промахиваюсь мимо шаткой ступеньки. — Или чё-то делала? Искала?

— Обычно они ищут у нас смирения.

— «Они»?

Валентин неопределённо отмахивается, будто сам не до конца понял, что имел в виду.

Гомоня, классы спускаются к подножию холма. Здесь берёт начало ржавая, полузаросшая узкоколейка. Чёрные шпалы минут восемь петляют по хвойному лесу и вылезают на болотистую местность. Под ногами хлюпает, узкоколейку сменяет настил из берёзовых стволов. Мы идём по нему между бурыми отвалами торфа, между отражениями деревьев и синего неба.

— Как я говорил, религиозные обряды преследовались особо, — продолжает отец Николай и платком вытирает со лба искристые бисерины пота. — За исполнение треб мирянам удлиняли срок, духовных лиц… их расстреливали.

Трава и кусты уходят под черноватую воду. Пахнет сыростью, плесенью, гнилью. Берёзы мелькают островками — тёмные, сухие, выпитые без остатка мхом и паутиной. Классы добираются до обугленного кирпичного барака, и за ним показываются могильные плиты. Они веером расходятся к горизонту. На каждой выгравированы чёрно-белые фотографии в человеческий рост: люди в профиль и анфас — как в кино снимают преступников. Молодые и пожилые, усатые и бритые, священники, монахи и военные, мужчины и женщины — они смотрят с болотных кочек, с полузатопленных низин, и сухой мороз обжигает мою спину, поднимается к шее, передёргивает моими плечами.

— Это сюда ходила Вероника Игоревна? — спрашиваю я Валентина и показываю на могилы.

Он вяло кивает.

— Начальство лагеря, — продолжает отец Николай и задумчиво обводит взглядом инсталляцию, — не придумало ничего лучше, как бросать тела прямо в болота. Так что заключённые добывали торф по колено в мёртвых товарищах. Ну и, конечно, заражения, тиф, столбняк…

— Да… какая чушь! — в сердцах перебивает Леонидас. Он нарочито держится подальше от отца Николая, как знакомые люди после ссоры делают вид, что они «не с этим». — Не будет никто никого заставлять работать… в трупах. Тут вокруг болото — один шаг и человек сам пропадёт без следа. Что вы им головы сказками забиваете?

— Что же плохого в сказках? Мы все на них росли.

— Обычно сказки не разрушают семьи.

Классы просматривают на Леонидаса, шепчутся. Отец Николай миролюбиво поднимает ладони.

— Некоторые решения близких людей тяжело принять, — говорит он, — но, возможно, для них так лучше. На всё воля Божья.

— Послушайте, вы… — огрызается Леонидас. — Идите, забивайте головы кому-нибудь ещё!

Валентин черствеет лицом, но его дед спокоен. Отец Николай поправляет очки, которые вновь съехали на кончик носа, и приглашает классы внутрь барака. Леонидасу остаётся последовать за ними.

Я улучаю момент и ухожу по сухим островкам — промеж могильных плит, за ржавую поросль затопленных берёз.

Воздух насыщается влагой — плотнеет, тяжелеет, как мокрая губка. Звуки гаснут, смолкают птицы.

Безмолвие, безветрие, солнце.

Что здесь искала Вероника Игоревна? Уж явно не смирения. Люди, которые сжигают уведомления коллекторских агентств, ищут чего-то другого.

Впереди показывается синяя табличка с названием инсталляции.

Памяти жертвам репрессий

Василий И. Романов

«Больше никогда…»

Слева и справа мелькают чёрно-белые лица: профиль и анфас, профиль и анфас. В нижней части снимков напечатаны короткие биографии, они кончаются одними теми же словами:

«Расстрелян».

«Расстрелян».

«Расстрелян».

Что-то останавливает меня у очередной плиты.

Новосёлова Татьяна Антоновна

Род. в 1896 году в селе Бадоево близ г. Омска

Одна из первых русских женщин-радиологов. Занималась радиометрической съёмкой в Алтайской губернии и проблемой радиоактивного распада в природных источниках минеральных вод.

Расстреляна в 1929.

На фото застыла некрасивая, полноватая женщина. По серой щеке ползёт улитка, и в целом выглядит Татьяна Антоновна так, будто прожила не тридцать с небольшим, а лет пятьдесят — будто слишком много невзгод цепями проволочились по её лицу.

К ней Вероника Игоревна приходила? Из-за радиологии? Как идут на могилу кумира?

Я не уверен, что Вероника Игоревна любила Диану, но химию-физику Фролкова-старшая обожала стопудово. У них дома всегда, будто сталагмиты, нарастали пачки научных журналов, упаковки пробирок, мешалок и тому подобная красота. Спорю, не пройдёт и пары месяцев, как Вероника Игоревна снова будет впихивать в молодые, неокрепшие умы всю таблицу Менделеева с лантаноидами, актиноидами, супер-пуперактиноидами…

Пока Диана прячется в каморке.

Я вспоминаю заклеенный выключатель, и меня пробирает дрожь. Может, мы уже и не дружим, и Диана больше раздражает, чем умиляет, но хотелось, чтобы у неё такого в жизни не было.

Только как тут поможешь? Деньгами? Диана и кошелёк всучит обратно, она для этого слишком гордая.

Отыскать её маму? Но я же не полицейский. Да, я нашёл Диану, но та и не особо пряталась. Да и что мне известно о Веронике Игоревне? Гимназия, вокзал. Пустынь. Электив. Растрелянная женщина-кумир из начала XX века.

Из начала XX века и Омска.

Ом-м-м-ска.

О-ом-мс-ск-ка.

Это одинокое слово повисает в голове, звенит колоколом. Кажется, оно вот-вот наведёт на другую ассоциацию или мысль, но тут я локтем задеваю что-то мокрое.

Прекрасно, бурое пятно на моем боку выросло до теннисного мяча.

Наверное, раны от топоров зашивают. Наверное, обрабатывают лучше «хлоргексидина», которым чистят ванны и стекла.

Я оглядываюсь в полураздражении-полупанике, не заметил ли кто конфуза, и — всё не слава Богу — вижу Леонидаса. Он идёт ко мне широким шагом, засунув руки в карманы куртки. Какой-то рок-певец, а не классный руководитель.

— Милый друг, — проносится голос над безликой равниной, — окажи честь поговорить?

— Сорян, одну минуту! — Я поднимаю вверх указательный палец и ещё раз оглядываю пятно. Нужно в волшебную комнату. Срочно. Или за курткой. Срочно. Или в бомбоубежище. Или чтобы в новостях объявили: так и так, Артур Александрович улетел в Гондурас.

— Сейчас, милый друг, сейчас.

— Ну минуточку… — Я как можно быстрее иду к бараку.

— СЕЙЧАС!

Голос Леонидаса звучит так, что мои ноги врастают в настил.

— Евгений Леонидович? — Я изображаю саму невинность и встаю боком, скрывая кровь. Ноздрей касается смутно знакомый запах, и молнией пронзает воспоминание: год назад, коридор гимназии, мимо идёт Диана. Именно мимо — будто я призрак, будто меня там нет. Пряди её волос — ещё длинных, ещё рыжих — поднимаются от движения и щекочут мою скулу. Прикосновение столь отчётливо, будто это происходит сию секунду, и запах шампуня — манго и ананас — отчётлив, как никогда. И, как никогда, вымораживает это несоответствие: едва уловимое прикосновение и пустота, холод в глазах Дианы.

— …тур, ты меня слышишь?

Что Леонидас спросил? О докладе? О домашке? О моих опозданиях? Что??? Почему в гимназии учат всякой дребедени, а не тому, как вести себя в подобных ситуациях?

— Я что говорил по поводу хождения по одиночке? Ты не понимаешь слова «болота»?

— Тут… тут мостки.

В доказательство я стучу носком кроссовки по берёзкам. Стволы скрипят, и между ними собираются лужицы. По спине, по затылку пробегает холодок — потому что запах Дианы подобно этой воде просачивается в щёлочки между воспоминаниями и реальностью. Густеет. Плотнеет. И скула зудит — будто волосы Дианы в самом деле щекочут меня.

— Где доклад по полимерам?

Я зажмуриваюсь. Дианы тут нет. Это запах. За-пах. Кто-то моет голову таким же шампунем. Может, Леонидас. Почему нет? Люди покупают одни и те же товары в одних и тех же магазинах.

Откуда же такое чёткое ощущение, что меня касаются волосы Дианы?

Откуда такая каша в мыслях?

— Артур?

Я открываю глаза: никаких Диан, никаких призраков. Разве что Валентин, который подходит по чавкающей, полузатопленной траве, демонстрирует не очень живой вид.

— Где доклад?! — не унимается Леонидас.

Доклад? Доклад! Доклад на пути между всемирной паутиной и десятью листами А4. Что тут скажешь?

— Он, типа, подзадержался.

— И чем ты вчера занимался?

Искал Диану. Да, для преподавателя это не аргумент, но все же. А ещё с учёбой получалось бы легче без чёртовой дисграфии. Попишите всякую учебную муру, когда от каждой буквы у вас ноет голова. Но и это не аргумент.

— Милый друг, — Леонидас оглаживает бороду, — ты не оставляешь выбора.

Мне скручивает живот.

— Чё?

— Поставить в журнал двойку.

Валентин подходит вплотную и поднимает руку, как на уроке.

— Да будет доклад. — Я нервно хихикаю. — К следующей химии.

— ЭТО, милый друг, нужно было сделать ВЧЕРА.

— Ох, простите, моя машина времени на техосмотре.

Леонидас прикрывает глаза и долго молчит. Наконец он поворачивается к Валентину, который встал рядом и тянет руку к небу.

— Ты что-то хотел?

— Да. Не знаю, с чего вы грубили моему деду, но ему сейчас плохо. В следующий раз, пожалуйста, ведите подобные разговоры через меня.

С минуту Леонидас смотрит на Валентина: молча, тупо, будто не понял слов. Наконец устало трёт глаза.

— Валентин, милый друг… во-первых, я твой классный руководитель. Я тебя старше. Как и где вести разговор с твоим дедушкой, я, как взрослый человек, решу сам.

— Вы это Богу скажите, — выскакивает у меня.

Леонидас с удивлением оглядывается.

— Что-что?

— Богу! — с напором повторяю я. — Когда вас судить будут на том свете, вы Богу скажите, что вы старше. И что вы классный руководитель. И что это даёт вам право говорить, как вам хочется и с кем вам хочется.

На секунду или две воцаряется гробовая тишина. Воздух будто электризуется, моё лицо сводит от напряжения, живот скручивает…

— Во-вторых. — Леонидас спокойно смотрит на меня. — Жду доклад. Принесёшь, тогда исправлю двойку.

Валентин открывает рот, поднимает руку, но Леонидас отрезает:

— Оба — свободны.

Он демонстративно идёт к бараку, а я не двигаюсь, я до эйфории ошалел от собственной наглости.

— Лихо ты вжарил. — Валентин поворачивается ко мне и с тревогой всматривается в пятно. — Тебе не надо в больницу? К хирургу, там, к патологоанатому?

Доля истины в этом присутствует: Артур Александрович ощутимо подтекает. Может, и впрямь к врачу? А Диана со своей конспирацией и топором пусть отправляется подальше. Скажу, порезали бандиты, или нож соскочил с хлеба, или инопланетяне изучали человеческую анатомию…

Пауза затягивается.

— Все путём. — Моё лицо изображает безмятежность. — Чё там в бараке?

Я направляюсь за Леонидасом. Валентин следует за мной и по-прежнему таращится на пятно крови.

— Там дохлая мышь, и она как-то подозрительно на всех смотрит. — Он задумывается и добавляет: — В церкви есть аптечка.

— Всё нормально.

Я демонстративно касаюсь пальцем липкой, влажной раны и, конечно, на коже отпечатывается красный кружок. Валентин смотрит на меня, как на идиота.

— Давай-ка деда наберу и сцыганю аптечку.

Из барака вываливаются классы, на узком настиле возникает пробка.

— Не надо никому звонить, — прошу я и, уступая дорогу Шупарской, едва не падаю. — Блин!

Валентин отмахивается, достаёт телефон, и на миг хочется принять эту помощь. Расслабиться, успокоиться, дать другу позаботиться о себе. Но потом Валентин поднимает взгляд — колючий, насмешливый взгляд человека, который делает что-то специально, назло. Который не помогает, а тревожит, беспокоит, бередит.

К моему горлу подступает раздражение:

— Ты себя видел? В гроб краше кладут.

— Мне поможет только опохмел. — Валентин подносит телефон к уху. — А тебе нужно промыть… перевязать. Что там делают? И не шататься со всякими рептилиями.

— Слушай, чё ты надоедаешь?

Лицо Валентина серьёзнеет, и рука с телефоном приопускается. Коваль и Олеся, которые фотографируются поодаль, оглядываются на нас.

Похоже, мой голос звучит громче, чем надо.

— Я, вроде как, помогаю, — с обидой отвечает Валентин.

— Если мне понадобится помощь от человека, который называет людей «рептилиями», я сообщу.

Валентин отшатывается и смущённо глядит по сторонам. Я шагаю прочь.

Сухая дорожка петляет, кроссовки окружает вода — проникает сквозь дырочки для шнурков, бежит ледяными змейками по стопе. На душе неуютно и гадко. Зачем я сорвался на Валентина? Туповатый, злобный десятиклассник с дырой в боку, который не понимает, что творит с жизнью.

Зато десятиклассник нашёл Диану. Хоть что-то сделал правильно.

Следующие минут двадцать проходят в поисках сортира, и он обнаруживается ближе в церкви, на самом краю болот. Типичный сельский туалет, где белеет рулон жёсткой, как наждак, бумаги, воняет сероводородом и бледно светит галогеновый фонарик на липучке.

Я забиваю брезгливость подальше: снимаю рубашку и аккуратно-аккуратно отлепляю бинты, которые вчера накрутил. С каждым слоем багряное пятно на белой ткани вырастает, отдирается все болезненнее, с большим трудом. Набегает страх. Наконец призрачный свет галогенки озаряет катастрофу: края пореза вспухли, вместе с кровью сочится прозрачная жидкость.

Кажется, идея Дианы прижечь рану, как учил дедушка Рэмбо, была неплоха.

Я бестолково смотрю по сторонам, отдираю кусок рулона и, стиснув зубы, промокаю нарыв, пятно на рубашке. Боль выжигает мозги; кровь размазывается по ткани, по туалетной бумаге, по пальцам.

— Издеваешься?

Наверное, я сделал что-то очень-очень плохое в прошлой жизни. Может, был южноамериканским диктатором? Ну, которого закатали в асфальт.

Я закрываю глаза, собираюсь с мыслями.

Надо одеться, обойти церковный холм и спуститься к стоянке. Найти нужный красный автобус среди табуна красных автобусов.

Разбудить водителя, дождаться, пока, шипя и лязгая, откроются двери. Вбежать в душный салон, распаренный солнцем, вспомнить, где моё место, и стащить куртку с верхней…

Чёрный брелок-браслет вываливается из кармана и с дребезгом падает на пол. От резкого звука меня охватывает страх. Сердце колотится, в ушах барабанит пульс.

Успокойся.

Успокойся же.

С минуту я перевожу дыхание, затем подбираю браслет и раздражённо, на ощупь запихиваю обратно. Промахиваюсь мимо кармана.

— Достал! — Я перехватываю украшение и с ненавистью смотрю на птичек.

Они разделились. Они разделились на две полых части, которые блестят на солнце и скрепляются защёлкой, как части медальона.

Чувствуя помесь любопытства и тревоги, я просовываю ноготь большого пальца между половинками и разъединяю их до конца. Тайник? Нет, слишком мало места. Не видно ни записочек, ни прядей волос, и только гравировка на внутренней стороне увековечивает «Омское товарищество ковшиков и литейщиков, 2002».

Проходит мгновение, прежде чем в голове мелькают строки из библиотечного реестра:

Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой… Мои омичи…Омск… 2002…

Следом набегает чёрно-белое фото с объявления о пропаже Вероники Игоревны и фраза о браслете.

Я невольно выпускаю его, будто раскалённый уголёк, замираю, но украшение не грохочет о порожек. То ли время замедляется, то ли ускоряются мои мысли, и мёртвые птицы неторопливо-неторопливо падают вниз, будто вороны обрушиваются с небес на добычу.

Я падаю следом за ними — в один и тот же 2002 год.

В один и тот же сибирский город.

В одну и ту же фамилию, прошедшую весь двадцатый век.

Татьяна Антоновна, Вероника Игоревна, Бронислава Новосёлова — всё смешивается в моей голове.

Сон пятый

Невидимая горилла

Белым по синему бегут краски вдоль стен. Алый закат скользит по витринам с тушёнкой и стиральным порошком, по потным от духоты лицам. Проносятся шепотки, шаркают ботинки. Терминал электронной очереди качается от тычков посетителей и самозабвенно выплёвывает прямоугольные талончики.

— Клиент Б53, — звучит записанный голос. — Окно номер 2.

— Да занято оно! — кричит мужчина. — Почините свою дребедень!

Вообще дядька прав. Второе клиентское окно застолбил я. Застолбил надолго — так, что уже самому неловко. Люди подходят в очередях слева и справа, заполняют бланки, получают посылки, клеят марки, вскрывают конверты. Я же не двигаюсь. Будто воды реки огибают камень.

— Тебе всю газету? — спрашивает работница почты.

Немолодая, несвежая, усталая, она отнимает трубку от уха и постукивает по синему пластику нестерпимо красными ногтями («Цок-цок. Цок-цок»). На узкий нос уселись треугольные очки в отпечатках пальцев, алые губы нетерпеливо пожёвывают друг друга.

— Каждая страница факса оплачивается отдельно.

Я роюсь в куртке. При всём желании в подсчётах не ошибёшься: в левом кармане гуляет сквозняк, из правого косится Пётр I пятихатки.

— Нельзя только страницу про мёртвых птиц и женщину? Я же в заявке на портале им писал: «Новосёлова».

— Об этом следовало с ними договориться заранее. А не устраивать здесь…

Я краснею, бурчу что-то неопределённо-оправдательное.

Почтовичка бросает взгляд на часы и неохотно повторяет мои слова собеседнику. Слушает ответ. Красные ногти избивают синюю трубку, телефонный провод подёргивается, корчится под ударами. Мне скулы сводит от этого стука.

В ожидании я смотрю по сторонам. У первого окна пожилая женщина и парень ругаются-дерутся из-за очереди, рядом плачет малыш, а за ним выгорает в закате штендер Свято-Алексиевской пустыни.

ВСТРЕЧИ ДЛЯ ЧТЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД СВЯЩЕННЫМ ПИСАНИЕМ, ДУХОВНЫХ БЕСЕД И ОБЩЕНИЯ. ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ ЖЕЛАЮЩИХ!

18.03 Центральная городская библиотека имени Н. Г. Чернышевского

«Поиск духовного единства в стране фарисеев и саддукеев»

03.04. Дом культуры Северо-Стрелецкой ГЭС

«Новая надежда: воцерковление детей и молодёжи в диалоге веры и современного „цифрового“ общества»

12.04. Трапезная Свято-Алексиевской пустыни

«Об отношения с католиками и протестантами и о тяжёлом грехе конфессионального разделения. История немецкой колонии в царской России»

16.05. Центральная городская библиотека имени Н. Г. Чернышевского

«Возрождение катехумената: как пустыня души расцветает лугом»

28.05 Актовый зал Гимназии имени Г. А. Усиевича

«Церковь имеет смысл лишь тогда, когда с ней мы прибли…»

— Они кофе пролили, — сообщает работница почты.

Мои брови ползут на лоб.

— Они че?

— Кофе пролили.

— Ну-у… я счастлив за них. Факс-то придёт?

Женщина вновь смотрит на часы и тихо, через не могу передаёт вопрос в трубку. Не знаю, что бесит сильнее: её пофигизм, её КРАСНЫЕ ногти или неуклюжие работники «портала управления дополнительного обслуживания» библиотеки имени Ленина.

— Залили страницу, которую ты просил.

Я глупо хихикаю.

— Другой газеты у них нет?

— Давай-ка ты с ними сам договоришься? — с неожиданным раздражением выпаливает почтовичка. — Время «шесть», а ты…

Она нервным жестом обводит помещение. За последние десять минут набежало с дюжину человек. Никто не говорит мне ни слова, но добродушием лица не отличаются.

Пенсия? Налоги?

Зачем стольким людям надо на почту в XXI веке?

Работница покашливает, привлекая моё внимание, и вопросительно изгибает подкрашенную бровь.

Чёрные брови, красные губы. Красные ногти. Ради свидания она, что ли, так наштукатурилась?

Внутри меня зарождается чувство неловкости, неуместности — что я мешаю людям, занимаю их время, — но неловкость тут же сменяет удивление: неужели какой-то мужчина считает эту почтовичку достаточно красивой и молодой для романтики и всего такого?

Она же старая. Она нереально старая.

— Раствор этановой кислоты, — решение медленно, тяжело всплывает с глубоководья памяти. — Пропитать. Промокнуть салфетками. Прогладить утюгом.

Женщина моргает. В глазах за треугольными очками проступает немая, бессильная злость.

— И сколько этого ждать? До утра? До лета?

Я смотрю на часы. 6:22. На работницу.

Во сколько у неё свидание? В 19:00? В 20:00? Почтовичка отпросилась, чтобы уйти пораньше, или побежит сразу после закрытия отделения? Или неведомый мужик сам зайдёт за ней?

На меня-то чего злиться?

— Там статья про мою маму. Она пропала…

В эту секунду я себя ненавижу, но лицо работницы расслабляется, и мелькает не то жалость, не то сочувствие. Женщина натужно вбирает губами воздух и копипастит мой рецепт в трубку. Слушает ответ.

— Спрашивают, какая ещё «этановая кислота».

Я открываю рот… и со стыдом понимаю, что не знаю. Точнее, знаю, но забыл. Потерял в том склепе разума, где мумифицируются неиспользуемые знания, воспоминания и мечты.

Щёки горят, под мышками намокает. Я судорожно лезу в телефон, в поиск.

— Уксус! Обычный уксус.

Работница эхом повторяет «Уксус. Обычный уксус» в трубку, достаёт сумочку, из сумочки — салфетку и стирает с губ помаду — одним отточенным, жестоким движением.

Господи, как стыдно. Как неловко, как гадко, как…

Скажи. Скажи, чтобы она бежала на своё свидание, чтобы не уничтожала зря эту хрупкую, искусственную красоту. Её и так слишком мало осталось. Её всегда мало, её всегда не поймать.

Я открываю рот, но прежде, чем слова стыкуются в правильную фразу, почтовичка сообщает вердикт:

— Они пошли за твоим уксусом. Пропусти пока очередь. — И, посмотрев за моё плечо, женщина кричит в толпу: — Номер Б53!

* * *

— Pronto, — раздаётся в динамике чистый, холодный голос Дианы. Она отвечает так быстро и неожиданно, что на секунды две я теряюсь, замираю посреди пешеходного перехода.

Э-э-м-м…

Когда Леонидас вернул мобильный, я долго набирался смелости, чтобы посмотреть смс-советы Дианы в духе «сдохни, сука, сдохни». К удивлению, вместо многостопного мата обнаружились лаконичные «как знаешь» и «ладно».

Что я сделал в ответ? Нет, не перезвонил и не написал ни слова. Обиделся. Как тупая маленькая девочка. Не знаю, что больше поразило — та лёгкость, с которой Диана согласилась «оставить в покое», или равнодушный тон этого «ладно», но лицо моё собралось в гордую маску «сама как знаешь», а пальцы закрыли смс-чат.

И вот Артур Александрович позвонил. Вечером, спустя черти сколько часов.

Лучше поздно чем никогда.

Лучше квадрат, чем круг.

Лучше…

— Чел? Ты решил в отместку молчать?

— Сорян. Нет. Нет! Я… я…

Меня оглушает клаксон, и я осознаю себя на пешеходном переходе. Справа бьёт яркий-яркий свет, под ногами вибрирует асфальт.

— Тут экскурсия была, а потом… — Я перебегаю на тротуар, и резкие движения отдаются глухой болью в порезе. — Ух-х… потом…

— Потом у тебя отняли телефон два кабачка?

Судя по звукам, Диана куда-то спешит и слегка задыхается, но в остальном говорит спокойно. Как психиатр с сорокалетним стажем. Спокойно и равнодушно — и это… разочаровывает? Напрягает?

Раздражает.

Почему меня так раздражает подобная невозмутимость? Потому что вчера от неё не было и следа?

— Я улавливаю в твоём голосе сарказм, но примерно так и случилось. За исключением кабачков.

— Патесон и брокколи?

— Погоди… Есть кое-чё, чё я должен сказать… показать…

— Чел, я занята, — сухо отвечает Диана.

— Ну, ты скажи адрес?..

— Пересечение Проспекта Херни и Аллеи Неизвестных Блядей.

— Ч-чё?

— Да не знаю я, где я! Вот дом в форме вагины. И цвета, мм, вагины.

— Диана! Можешь ты сказать по-человечески, куда подойти?

В динамике раздаётся мужской голос, который предлагает Диане «Объяснение Богослужения Всенощного бдения».

— Тебе зубы в глотку вбить? — спрашивает Диана.

Я останавливаюсь. Холодный гнев поднимается к горлу и пережимает его до хрипотцы:

— Ты совсем?

— Чел, это не тебе! У меня в одном ухе ты, в другом — православный мудозвон! С листовками о Всенощном бдении! В жопу себе их засунь и бди! Чел, я… я пытаюсь разобраться с чёрной пиздой у меня в жизни, чтобы больше не было искушения ебашить блядские машины блядских коллекторов. Кстати, спасибо за кошелёк, из-за которого я чувствую себя дофига… а-а-а-бязанной! Но мне сейчас не до разговоров! Вообще!

— Кстати, спасибо за дыру в груди, — гордо и холодно отвечаю я.

Диана неопределённо мычит и замолкает.

Поделом.

Некоторое время мы идём в тишине. Я сворачиваю к автобусной остановке, и меня окружает мозаика из жёлтых подсолнухов, чёрных птиц и серо-голубых шестерёнок — что-то неопределённо-советское, древнее, жутковатое.

— Диана, нам надо поговорить. Желательно без мата через каждое слово.

— По телефону ты сказать не можешь? — с неким вызовом спрашивает она.

Вместо ответа я достаю свободной рукой факс и подношу под сияние вывески «Табак».

Неоновый-красный свет очерчивает газетный разворот со статьёй из «Вечернего Омска»: из-под разводов кофе, обесцвеченного чёрно-белым факсом, выглядывает фото и лаконичный очерк 2002 года о пропавшей без вести Новосёловой Брониславе Игоревне.

БЫЛА ОДЕТА: БИРЮЗОВЫЕ ЛОСИНЫ, КОЖАНАЯ КУРТКА С ШИРОКИМИ ПЛЕЧАМИ

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: ХИМИЧЕСКАЯ ЗАВИВКА, БИРЮЗОВЫЕ ТЕНИ, НА ЛЕВОЙ РУКЕ НОСИТ ЧЁРНЫЙ БРАСЛЕТ ИЗ МЁРТВЫХ ВОРОНОВ.

На снимке — день, лето и автобусная остановка, исписанная граффити до изнеможения. Девушка приобняла столбик и смотрит на меня: изучающе, с прищуром, с лёгким подозрением и презрением в уголках глаз — не то от яркого солнца 2002 года, не то от недоверия к фотографу. Ноготь на указательном пальце забинтован, на бинте темнеет пятнышко крови. Рот приоткрыт, словно от растерянности или от удивления.

Или от страха?

Тревожный, неприятный снимок.

— Д-давай лицом к лицу, — выдыхаю я. — Лады?

— Ты меня снова хочешь послать?

— Чё? Нет! Это другое.

— А-а-а-а! — рычит Диана. — Не знаю. Потом?..

— Диана…

— Я знаю, как меня зовут! Не! Сегодня!

— Это про браслет твоей мамы…

Звук её дыхания обрывается, и секунд тридцать в динамике одиноко шуршит ветер.

— Диана?

Шорох. Тишина.

— Диана?!

— Сама наберу.

— Знаю, как ты «наберёшь». Опять полгода…

— Чего? Я. Наберу. Блядь!

Запустив в меня этим сердитым «блядь», Диана вешает трубку. Ещё с минуту я недовольно гляжу на телефон, в сумрак жидко-кристаллического зеркала.

Ну да.

Наверное, сегодня она не перезвонит.

Доносится гул двигателя, и чернильный воздух передо мной вспарывают рыжие фары автобуса.

Лязгают двери, открываются ряды пустых кресел. После секундного замешательства я поднимаюсь в шершавое, нездоровое сияние салона.

— Следующая остановка «Проточный проезд».

Двери с дрожанием захлопываются, пол вздрагивает под ногами.

Сотовый гудит и отображает сообщение бати: «Сегодня буду не один».

Чё?!

Я перечитываю сообщение и понимаю, что еду туда, домой.

Я осознаю это так, как осознают себя падающими в лифтовую шахту, когда выбора нет и считаешь секунды до удара.

Я уже вошёл в автобус.

Я уже внутри него, уже достаю проездной, уже понимаю, что меня довезут до «Западной вахты», хотя меньше всего желаю оказаться дома, когда батя приводит очередную прошмандовку.

Но куда ещё идти? На скамейку? В парк?

Найти Диану во второй раз?

Или выпендриться, сойти на ближайшей остановке и не вернуться домой. Поспать в коробке под мостом, бродить по пустым улицам — так долго, как только возможно. Чтобы батя заволновался, чтобы Диана заволновалась. Чтобы бегали по городу, по Афгану с его барами и складами; чтобы разрядили аккумулятор моего сотового бесконечными звонками.

Но я же этого не сделаю. Утром бате в командировку, мне — в гимназию, а Диане и так жизнь не в жизнь. И в желудке Артура Александровича посасывает от голода, и болит порез, а на улице слишком холодно, чтобы устраивать протесты.

— «Проточный проезд», — раздаётся в салоне, когда автобус замедляет ход; лязгают двери. — Следующая остановка — «Инфекционная больница № 2».

Темнота улицы призывно смотрит на меня, и я замираю, как антилопа, застигнутая врасплох.

Гудит мотор, пол подрагивает в ожидании.

— Следующая остановка — «Инфекционная больница № 2».

Я дёргаюсь и, едва не выломав двери, выскакиваю на улицу.

Зачем?

Зачем?!

Автобус с гудением уезжает, оставляя меня в конусе зернистого света от уличного фонаря.

Воздуха не хватает, сердце долбит. В груди плещется странное ощущение свободы — будто я не из автобуса сбежал, а из постылой жизни, из тюрьмы бытовухи, замкнутой в порочный круг.

Как мама Дианы?

У витрины магазина я нащупываю в кармане факс и снова всматриваюсь в лицо Брониславы Новосёловой.

Знаете, в семидесятых устроили такой эксперимент — участникам показали видео, где две команды бросали друг другу баскетбольные мячи, и велели считать количество пасов. В конце организаторы спросили, не было ли чего-то необычного, и только половина подопытных вспомнила, как мимо пасующих шастала горилла.

На секундочку: горилла!

Она ходила туда-сюда, стучала кулаками в грудь, прыгала, скакала, рычала. А люди? Люди так увлеклись задачей подсчёта, что ничего не заметили.

Рассматривая фото Новосёловой, я не могу отделаться от мысли: Бронислава похожа на Диану. Похожа смутно, будто во сне, но сходство очевидно — несмотря на чужие имя и фамилию, несмотря на одежду и причёску, которые вышли из моды ещё до моего рождения.

Высокие скулы, узкий рот… Этот полупожар-полусмех в чёрных глазах.

Бронислава Игоревна Новосёлова в 2002.

Вероника Игоревна Фролкова в 2018.

Моя невидимая горилла.

Сон шестой

Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой

13 марта 2002 г., 14:20

[ФОТО]

«Сотрудники уголовного розыска УМВД по Омской области разыскивают пропавшую при странных обстоятельствах студентку.

Сегодня, 13 марта, УМВД по Омской области обратилось к гражданам за помощью в поисках 25-летней студентки ОмГУ Брониславы Новосёловой и её годовалого ребёнка. Заявление о пропаже поступило в милицию рабочего посёлка Крутая Горка утром 10 марта. Найти девушку с тех пор так и не удалось.

Бронислава приехала в Омск из Екатеринбурга и поступила в ОмГУ, подрабатывала репетиторством. Девушка всегда была очень талантливой, но — как в комментариях пишут знающие её люди — „замученной“. Она совмещала учёбу, работу, воспитание малолетней дочери и занятия в студенческой лаборатории.

Руководитель лаборатории рассказывает:

— Мы первыми в нашей стране занялись полимеризацией ионных жидкостей, и она делала большие успехи. Но ребёнок, сами понимаете.

Многие сокурсники Брониславы поведали нашей редакции о случаях, когда девушка засыпала во время занятий, забывала дочь в магазине и в аудитории.

Ситуация усугубилась во время последней сессии, когда Бронислава слегла во время эпидемии гриппа. С тех пор, по выражению, девушку как подменили. Она сильно исхудала, стала носить пугающие украшения с орнаментами из мёртвых птиц, вступала в конфликты с преподавателями. Причиной чаще всего были оценки, при этом тройки и пятёрки Бронислава принимала нормально, но оценку в четыре балла считала недопустимой.

В феврале Бронислава добилась направления в стационар и, по информации от источника из Круто-Горской участковой больницы, прошла процедуру трубной перевязки (хирургический способ контрацепции у женщин — прим. ред.). После выписки из стационара состоялся один из самых заметных скандалов Брониславы с руководством университета. Причиной стал учебник, который девушке не выдали в библиотеке. При этом руководство ОмГУ заявило в беседе с нашей редакцией, что обеспечило Брониславу полным комплектом литературы.

По словам однокурсников и преподавателей, студентка исчезла при весьма странных обстоятельствах. В четверг,7 марта, Брониславу попросили явиться в деканат для решения проблем по школьному аттестату. Девушка быстро прекратила разговор, снова дозвониться до неё не удалось.

Утром 10 марта соседями Брониславы по общежитию было обнаружено, что дверь в её комнату открыта. Ни самой студентки, ни её дочери на месте не оказалось.

Как позже выяснилось, внеплановая документарная проверка ОмГУ выявила в школьном аттестате Брониславы признаки подделки: подтирки и следы размытия печати. Был направлен официальный запрос в школу, который подтвердил подозрения: Бронислава Игоревна Новосёлова у них не училась, аттестат ей не выдавали. Аналогичный ответ поступил и из паспортного стола, где, якобы, был выдан паспорт девушки.

Соседи и однокурсники Брониславы обыскали все окрестности, дома, подвалы, гаражи и чердаки. Проверяли даже полынью в Иртыше. Милиция в свою очередь направила запрос в бюро регистрации несчастных случаев. Теперь стражи порядка прочёсывают не только Крутую Горку, но и парки, скверы и вокзалы Омска.

Знакомые рассказывают:

— Странно то, что она перед этим жаловалась, что следят за ней. Выслеживают.

По данным правоохранительных органов, Брониславу в последний раз видели в районе леса.

Была одета: бирюзовые лосины, кожаная куртка с широкими плечами.

Особые приметы: химическая завивка, бирюзовые тени, на левой руке носит чёрный браслет из мёртвых воронов.

Если вы обладаете информацией о том, где сейчас находится девушка, или видели её с момента пропажи, просьба сообщить об этом по телефонам в Омске: 8-(3812)-22-34-41, 8-(3812)-22-83-67 либо „02“ („102“ — с мобильного)».

Сон седьмой

Решение зеркальной задачи

Ключ поворачивается в замке, и дверь пружинисто отходит от проёма.

Поздняя ночь, в квартире полумгла. Зыбкий свет фонаря просеивается из моей комнаты в прихожую. На вешалке оцепенел женский пуховик с косой молнией, половую тряпку задавили чёрные лакированные ботфорты. Пахнет приторно, сладкими до омерзения духами.

Я с лязгом запираю засовчик и устало прилипаю спиной к двери.

Какой же долгий день.

Из сумрака кухни доносятся голоса — бати и его очередной пассии. Они болтают, будто и не заметили гостя, будто Артур Александрович не гулял полночи чёрт-те где. Разговор звучит весело, бодро. О майских праздниках, о кораблях. О Питере.

Как это мило: трескотня в темноте.

Кошкой взвизгивает кофемолка, и из последних сил, борясь со свинцом в мышцах и комом в солнечном сплетении, я снимаю холодные кроссовки. Ноздрей касается аромат жареных колбасок, а барабанных перепонок — едва слышное шкворчание.

Готовит батя тоже в темноте, что ли?

Желудок сжимается от голода, но на кухню не хочется. Боюсь, увижу… как они целуются или ещё хуже.

Бу-э-э-э.

Я молча топаю в ванную: мою руки и глотаю ледяную воду из-под крана.

Зубы ломит от холода, в животе разрастается невидимый валун.

Осунувшийся близнец в зеркале подмигивает и вытирает рот вафельным полотенцем. С ребристой ткани бросает страстный взгляд голая, как младенец, женщина: гладит себя по груди, томно изгибается.

М-м-да.

И это бате под шестьдесят. Что же будет в восемьдесят?

Мимо дверного проёма ванной проходит девушка лет двадцати: тонкие ручки, тонкие ножки, синее платье. Запястья опутывают красно-коричневые фенечки, в правой руке покачивается бокал из зелёного стекла, которое люди «за сорок» почему-то называют «чешским». При виде меня антилопка поджимает губы и выдаёт скороговоркой: «ойприветикитывнукнаверное».

— Сын, — отвечаю я сухо. Вешаю полотенце и открываю аптечку.

Девушка округляет глаза, но батя кричит «Мила!», и она, моргнув, уходит в комнату предков.

— Сына! — звучит его голос вновь.

Я ускоряю поиски. Из-под просроченных горчичников выковыривается йод, за борной кислотой обнаруживается перекись водорода. Бинты, пластырь…

На кухне со скрипом отодвигается стул, и я бросаюсь в свою комнату, щёлкаю шпингалетом. Не хватало ещё объяснять, откуда взялась кровавая дыра в груди.

Проходит минута, другая. Ручка неподвижна, дверь не содрогается от ударов. Обоняние дразнит запах колбасок, и рот наполняет слюна.

Чё делать-то? Я фонарным столбом замер посреди комнаты и напрягаю слух. Молчание журчит, растягивается до невозможности, и полуоблегчение-полуразочарование расслабляет мышцы.

Вновь накатывает усталость. Ключи летят на стол, куртка — на стул, и лишь тогда я поднимаю взгляд.

В комнате УБРАНО. Книги лежат ровными стопками, кресло сложено, одеяло… понятия не имею, где это долбанное одеяло.

Пыль вытерта.

Пыль!

В растерянности я прохожусь по комнате: боязливо, осторожно, медленно — будто по музею, в котором все экспонаты спрятались под витрины с табличками «руками не трогать».

Сквозь прорехи туч за окном мигают звёзды, волнами идёт занавеска над форточкой.

Я задеваю ногой лабораторную посуду, которая стеклянным зверинцем разбрелась по полу. Резкий звук буквально раскаляет меня изнутри, потому что это не какой-нибудь «юный химик», а настоящий комплект Вероники Игоревной. Цена у него, мягко говоря, немаленькая. Какой идиот поставил стекло на пол?

О. Бо. Же.

Какой?

Поймите, я не свинья. Да, иногда моя комната напоминает хлев, но это хлев разумный, осознанный. Здесь всё, даже пыль, лежит на правильных местах — пускай, неочевидных для других людей, но очевидных для меня.

И вот хлев разрушен. Уничтожен. Пал жертвой батиной стыдливости перед чужой девицей.

Охапка «первой помощи» падает на стол. Злыми тычками я бужу телефон и врубаю «Усатое радио».

Сделаем громче.

И ещё.

Чё, пап?.. Ой, совсем тебя не слышу.

Я швыряю мобильный на стол, и тот проезжает по гладкой поверхности, сбивает на пол ключи. Грохот, дрязг.

Раздражение.

На почте я прицепил брелок Вероники Игоревны к своей связке, и теперь на ней дремлют вечным сном и мёртвые птички, и тот спиральный ключ. Слишком странный для дверей гимназии и слишком незнакомый для Дианы. Откуда он? От чего?

Когда я поднимаю его, мое внимание приковывает надпись, которую выгравировали на головке.

«FFSWNOD»?

Нет. Э-э-э. «NWFOOD»?

«NWSEAFOOD»?

Проморгавшись от тумана в глазах, я поднимаю синего уродца и освещаю экраном телефона.

Ну да.

«NWSEAFOOD».

Абракадабра перекочёвывает в поиск сотового. Мобильный интернет грузит страницу медленно, издевательски медленно, и только спустя минуты две в первой строке появляется сайт с логотипом-рыбкой. Рыбка синяя, а флажок, которым она машет, красный — с надписью «NWSEAFOOD».

NWSEAFOOD

https://www.nwseafood.com › …

КОМПАНИЯ «NWSEAFOOD» — ОДНО ИЗ КРУПНЕЙШИХ В МИРЕ ПРЕДПРИЯТИЙ ПО РАЗВЕДЕНИЮ АТЛАНТИЧЕСКОГО ЛОСО…

Тыкаем в ссылку и ждём ещё с минуту.

Ждём.

Ждё-ом.

Как же я люблю наш Северо-Стрелецкий интернет!..

Неторопливо, по кускам, вылезает главная страница «рыбки», где плещется та самая лососятина. Я наскоро проглядываю текст приветствия и вбиваю в поиск по сайту «Северо-Стрелецк», затем Омск. Оба раз — шиш.

— Сына! — прорывается сквозь музыку.

Я вздрагиваю и после секундного колебания уменьшаю звук. Дверная ручка медленно поворачивается, елозя металлом по металлу, тихо клацает задвинутый шпингалет.

— Сына, открой.

— Я сделал тише.

В коридоре скрипят половицы.

— Я там мюнхенские колбаски пожарил. И оставил денег на холодильнике. Ты помнишь, что меня не будет?

— Я не голоден.

Мой желудок, точно в протест, оглушительно урчит.

— Ты Диану видел? — спрашивает батя неловко.

— Чё? — удивляюсь я.

— Ей нужны деньги? Ты ей предложил у нас пожить?

Не зная, как реагировать, я хихикаю. Откуда подобная забота?

Исподволь проникает чувство вины: что не сообразил, что вообще не подумал отвести Диану к нам. Хотя с её гордостью…

— Пап, мы с ней… мы сами разберёмся.

За дверью возникает пауза.

— Так ты предложил?

— Пап!

Пауза повторяется.

— У тебя всё в порядке? — спрашивает он медленно, вкрадчиво. Так войска топают в обход, когда не пробиваются по центру.

— Я не голоден.

— Почему в аптечке копался?

Ладони покрываются потом, будто у преступника на допросе.

— Можно не говорить при посторонних про мои прыщи?..

— Так… — Батя прочищает горло. — Так… а с учёбой?

Вот куда двигались войска.

Вот изначальная цель обходного манёвра.

Я с досадой выдыхаю носом. Вспоминается, как мы регистрировали батю в электронном дневнике. Он минут двадцать с ворчанием и матом заполнял анкету, выбирал секретный вопрос (это оказалась «Фамилия вашего любимого музыканта»), чтобы в итоге ужаснуться двойкам по географии и общаге. Объяснение, что я уже исправил параши, но преподы ещё не вписали новые оценки, батю не убедило. Пошли вкрадчивые вопросы, затем вдохновенная лекция на тему «ты должен учиться, чтобы уметь обеспечить себя и свою семью», которая звучала тем громче и возмущённее, чем яснее батя видел мой скепсис. Потому кулак ударил по столу, хлопнула дверь, и на неделю воцарилось угрюмое, кладбищенское молчание.

Так повторяется все годы учёбы — все десять лет я живу будто на минном поле. Одно неверное слово, и…

Когда Вероника Игоревна вела уроки, хотя бы по двум предметам мои оценки выползли наверх. Батя поотстал, но теперь… Вероники Игоревны нет, и мои способности явно не располагают к золотой медали — всё естественно возвращается на круги своя.

— Чё «с учёбой»? — с лёгким вызовом спрашиваю я.

— Мне звонил твой новый классный. Говорит, у тебя не ахти с тех пор, как Вероника Игоревна…

В голосе бати проступает столько тревоги и приторной заботы, что это вызывает раздражение:

— Пап, я очень устал.

— Ёперный театр, а я не устал? Переговоры, десять часов на кукушке, очередь в «Магните», чтобы купить твои любимые — не мои, заметь — мюнхенские колбаски, и под конец — разговор с ДВЕРЬЮ.

Я закрываю глаза и считаю до десяти.

— Пап, сорян. Спасибо, что пожарил… попозже поем. Насчёт Вероники Игоревны…

— Н-не понял?

— Вероника Игоревна — ты… она никогда не говорила об Омске?

Раздаются шаги, и ручка двери лязгает.

— Ты откроешь или нет?! Что я как баран перед воротами?

Подумав, я задираю рубашку и осматриваю бинты над раной. В свете фонаря, который вместе с ветром льётся в приоткрытое окно, видно, что ткань намокла и окрасилась алым. Жесть. Как выражалась Диана, у моего свитера волосы дыбом шевелятся.

— Наверное, нет. Пап, ты, возможно, лучше всех знал Веронику Игоревну. Ты…

— Я тебе справочная, что ли?!

— Не знаю, пап, — голос у меня вздрагивает, — наверное, не справочная. И, наверное, глупо беспокоиться за людей, с которыми жил два года. Наверное, надо на всё насрать, кроме порядка в комнатах, и так жить в идеальном сферическом вакууме.

Батя издаёт горловой звук: не то кряхтит, не то крякает, и тут доносится женский голос:

— Если так важно, я её видела.

Я удивлённо вытаращиваюсь на дверь.

— Кого? — глухо спрашивает батя. — Мила, иди в комнату!

— Да учительницу пропавшую, — говорит антилопка. — Рассказывала же…

— Ты её откуда знаешь?! Мила!

— Не… ну просто видела, а потом… потом это объявление…

— А где вы её видели? — вклиниваюсь я.

— Мила! Не разговаривай с ним!

— А чё такого? — отвечает девушка. — Она на почте ругалась, ты бы не запомнил?

— Когда? Во сколько? — тараторю я. — Из-за чего?

— Мила, не смей!

— Да в чём проблема-то? — удивляется она. — Конец месяца был. Двадцать… двадцать восьмое или двадцать девятое.

Рычание. В щели под дверью двигаются тени, словно батя мечется туда-сюда, и постепенно сменяются тенями другими — в прихожей дома Дианы, за малиновой курткой и ловушкой снов.

Двадцать девятого? День, когда Вероника Игоревна исчезла. Когда я подходил к её дому и заглядывал в приоткрытую дверь. Что там скрывалось? За порогом, в полумраке?

— Сына, ты так и будешь меня мариновать?

— Пап… — Я хмурюсь, мысленно ворочая так и эдак слова о почте. — Всё норм. Не пережи…

— «Норм»? — выдавливает батя тихо-тихо, словно ему не хватает кислорода. Переводит дыхание, и голос за дверью наливается сталью: — А когда это «норм» настанет? Когда мне перестанут падать смски про твои параши? Про то…

— Возьми и отпишись… — Я закатываю глаза.

— … что ты снова опоздал?

— Отпишись от смс через…

— Когда меня перестанут спрашивать, требуется ли моему сыну «специальный подход»? А?

Щёки будто ошпаривает кипятком. То есть, Леонидас позвонил бате и сказал, мол, вашей кровиночке требуется специальный подход?

Из-за оценок?

Пол уходит из-под ног, и сердце колоколом ухает в груди.

— Прости, пап. Прости, что у тебя такой плохой сын, который… которому прямая дорога в коррекционку. Прости, что тебе приходится терпеть такие унижения. Конечно, тебе очень должно быть обидно… ты мне так помогал с уроками. Сидел, решал задачки, помогал писать доклады, презентации делать. Да?

Я не слышу ответа и продолжаю — ещё громче и с ещё большей издёвкой, с окаменевшим от напряжения лицом:

— Ой, ну нет, это же был не ты! Это была Вероника Игоревна! Которая мне даже не родня — чужая, блин, женщина, которой до меня вообще не должно быть дела!

Дверь грохает на петлях от мощного удара. Мила вскрикивает, но таран повторяется, и на этот раз что-то трещит.

Косяк?

Шпингалет?

Страх и гнев парализуют меня от живота до горла.

Секунд тридцать проходит в напряжённом ожидании, затем звуки шагов удаляются в комнату предков.

Доносятся голоса, стихают.

Всё? Кончилось?

Вот так?

Хочется что-то сломать или ударить, и я оглядываюсь в поисках подходящего предмета. Набор лабораторной посуды? Стопка на столе?

Конечно, это перебор. Конечно, никто давно не грозит коррекционным классом — особенно со времён Вероники Игоревны, которая защищала меня даже перед директором — но уже десяток лет я будто стою у позорного столба за каждую свою ошибку, описку и опечатку. За каждую «тройку с натяжкой» по русскому, за все эти изложения-сочинения-диктанты, иссечённые красной ручкой до чернильной крови. За очередное «оставлен на осень», что тем мечом… эм-м, древнегреческим, есть ещё такое выражение… ладно, не важно… в общем висит каждый май надо мной.

Ну и к чёрту.

К чёрту.

К ЧЁРТУ!

Я выдёргиваю из стопки дневник: пытаюсь его порвать, но плотная обложка не поддаётся, и ещё большая, поросячья злость накрывает меня. Пальцы с треском, через ломоту в суставах дерут бежевые дни, бежевые недели, бежевые месяцы. Бумага палой листвой летит на пол, на тапочки, на лабораторную посуду, на носки с оленями, пока взгляд не фокусируется на вензелях красной ручки.

Химия 5= за правильное решение зеркальной задачи

Фролкова

Я смотрю на надпись так долго, что «р» превращается в «ь» и обратно, а фраза отделяется от страницы, вспархивает и повисает в воздухе.

Руки медленно, сами собой опускаются, и тёплая боль прошибает меня изнутри.

Ну да.

Случалось…

Вероника Игоревна ставила мне «пятёрки». Человеку, который, мягко говоря, этого не заслуживал. Ставила-ставила, а потом сгинула в пустыни или куда-ещё-уходят-больные-на-голову-и-до-опупения-красивые-училки.

Господи, да не отличник я! Я уже взрослый и прекрасно это знаю. Я обычный подросток, который ИГРАЛ в отличника, пока Вероника Игоревна ему позволяла. Я исполнял эту роль достаточно долго, чтобы в существование некоего таланта у Артура Александровича поверили остальные, но, увы, недостаточно долго, чтобы поверил я сам.

И всё же… всё же эти пятёрки были, и были элективы, лабораторные.

И Вероника Игоревна — она тоже… была? Есть? Будет?

Я перевожу взгляд на синий ключ. С минуту гипнотизирую его, затем нерешительно беру телефон, тыкаю в «единый номер по России и СНГ (круглосуточно)» на сайте «NWSEAFOOD» и стоически прохожу чистилище автоответчика.

— Что-что? — переспрашивает оператор Светлана после первого же моего вопроса. Так, будто спала лицом на клавиатуре и пресловутое QWERTY отпечаталось у неё на лбу. — Повторите ещё раз. П-пожалуйста.

Я беззвучно открываю-закрываю рот — разминаю оцепенелые от усталости мышцы.

— У вас есть филиалы в Северо-Стрелецке? Омске?

— Севе… О, Господи! — Светлана сопит и надолго замокает. Почти слышно, как скрипят шестерёнки в её голове. — Вы желаете приобрести нашу продукцию?

— Ой… — Я зажмуриваюсь. — Для начала у меня целый ряд вопросов?..

— Вы индивидиуальный предприниматель или представитель…

Обычный гимназист. Которого все достали.

— Индивидуальный, да. Представитель.

— Не поняла?

Я ещё больше зажмуриваюсь.

— Предприниматель я. Предприниматель!

— ИП… Как я понимаю, вы работаете в Омске и Северо-Се… Северо…

— Стрелецке.

— Да… Стрелецк. Дело в том… менеджер, который работает с ИП, на обучении. Когда он вернётся, я передам ему вашу заявку. Оставьте, пожалуйста, свой телефон.

— Больше никто не подскажет?

Вздох.

— Побудьте, пожалуйста, на линии, я уточню.

В трубке щёлкает, и электрическое пианино играет что-то классическое, занудное.

Через минуту Светлана возвращается и просит оставить контакты.

Я придумываю наспех: Парамонов Евгений Леонидович, можно «Евген». Диктую мобильный и почту.

— Так у вас есть филиалы в этих городах?

Светлана задумчиво мычит, листает что-то.

— Я тут первую неделю… лучше обсудите всё с менеджером, он подскажет, как организовать поставки. Только…

— Да?

— Только не говорите ему, что я вам не помогла. Пожалуйста. Я с трудом нашла эту работу, а тут…

Мне становится жалко незнакомую девушку.

— Буду молчать, как ваш «атлантический лосось об лёд».

Я морщусь от угловатости шутки, неискренне благодарю Светлану и закрываю глаза.

Под тяжёлыми, воспалёнными веками вспыхивают световые круги: Омск… ключ… Вероника Игоревна… почта…

Надо успокоиться и поспать.

Поспать…

— Шмяк! — проникает в уши звук. Меня ведёт в сторону, и утомлённый разум медленно, как автомобиль начала XX-го века, восстанавливает причинно-следственную связь: если где-то капает, где-то образовалась и дырка.

Во мне.

Надо не спать, а промыть рану.

И сделать доклад по синтетическим полимерам, чтобы Леонидас наконец заткнулся и не звонил бате.

Последняя мысль олимпийским огнём проносится по залам разума и поджигает всё подряд. Тревога сковывает живот, усталость делает шаг назад, как бы говоря: «Лады, зайду попозже».

Постонав от безнадёжности, я разлепляю тяжёлые веки. Одной рукой расстёгиваю пуговицы окровавленной рубашки, а другой открываю в мобильном Википедию.

Просили доклад, Евгений Леонидович? Ну так получайте.

Сон восьмой

Диана здесь больше не живёт

Хризалида. Когда я подхожу к дому Фролковых, мне представляется именно она — деревянная куколка, из затхлой тьмы которой родилась бабочка.

Обрела новую реальность, новую жизнь. Крылья, воздух, цветы.

Что ей, бабочке, до гнилых стен? До пустой личиночной оболочки?

Слюдяное солнце промаргивается от облаков, и бельма окон вспыхивают холодным светом. Завывает ветер, шуршат под ногами прошлогодние листья. Вдали, на грани слышимости, нарастает шорох прибоя. Я сгребаю мыском меловую пыль и расшвыриваю по дороге — с наслаждением, с удовольствием от этого маленького безобразия.

Надо верить, что всё наладится. Что бабочка возвратится домой.

Да?

К примеру, сегодня Артур Александрович молодец. Сегодня Артур Александрович сдал Леонидасу доклад по химии и ответил на биологии. Рана подживает, настроение… настроение терпимое. Ур-ра, салют и бравурные барабаны.

С Валентином? Мы тупо не разговариваем. Коваль и Олеся присоединились к бойкоту, как эта Прибалтика к альянсу NATO.

Глупо?

Где вы вообще видели умных людей?

Диану я замечаю не сразу, хотя вот она — бредёт, будто канатоходец, по валунам первобытного лабиринта. Ноги Диана аккуратно ставит друг за другом, руки раскинула в стороны, и из правой руки серым дымом вытекает в небо сигарета.

Господи, как же красиво Диана держит её: словно голливудская актриса непринуждённо изображает пистолет.

— Артисты под куполом цирка? — плоско шучу я и перевешиваю куртку Вероники Игоревны с правой руки на левую.

Диана замирает на одной ноге, затем медленно, неохотно поворачивается и спрыгивает на солому прошлогодней травы.

Сегодня Диана надела армейские сапоги с красными шнурками и камуфляжные штанцы. Из-под чёрной куртки-бомбера белеет длинная, до колен, футболка. Рукава Диана засучила, и образ её напоминает скинхеда после кораблекрушения. Бедняга чудом выбрался на берег, ещё большим чудом доплёлся до жилья и разыскивает бордель. Зачем — он сам не знает. Не то напиться, не то подраться, не то, чтобы его обняли, поцеловали и сказали: «Эй, всё будет хорошо».

Нелирическое дополнение: судя по сладковатому запаху, Диана курит не табак.

— Хватит дуть эту дребедень, — говорю я, когда она подходит ближе.

Диана нарочито затягивается, так что я выдёргиваю тёплую самокрутку из её губ и запускаю в рыжую траву. Мне это кажется забавным, но Диана прямо-таки каменеет. Вся-вся замирает, и только угольно-чёрные волосы теребит ветер.

Чистые волосы. Чистые. Диана живёт на складе, но находит силы мыть голову. Чем? Когда? Там вообще воды не сыщешь — не то что горячей.

— Чел, какого хера?

— Давай без мата.

— Ты знаешь, сколько она стоит?

— Ой, я избавил тебя от финансовых проблем.

Я примирительно улыбаюсь, но Диана приседает и ерошит сухую траву в поисках сигареты. Полупрозрачные тени веток скользят по её бледному лицу, бледные колоски пригибается под пальцами.

— Тупо так злиться.

Колючее молчание в ответ.

— Зачем тебе это?

Диана оглядывается, но не произносит ни слова. Просто смотрит мне в душу своими чёрными колодцами.

— Зачем? — тише повторяю я.

— Тебе сказать, почему люди курят?

— Ага, прочитай лекцию про пользу курения.

— Я курю, блядь, потому, что МНЕ это нравится. Я матерюсь потому, что МНЕ это нравится. Отъебись. От. Меня.

Я чудом сдерживаю ответную гадость.

— Ты решила проблемы с деньгами?

— ДА.

— И это не связано со взятием машин на абордаж?

— НЕТ.

— С этой секунды — пять рублей за мат. Штраф.

Мы вновь скрещиваемся взглядами.

Диана поднимается и шагает ко мне с таким напором, будто сейчас вломит. Она и ведёт себя как человек, который сначала бьёт, а потом думает: плечи приподняты, колени согнуты, ссадина на губе покрылась уродливой коркой и обветрилась.

Почему я чувствую вину за тот удар? Ведь Диана меня рубанула. Топором рубанула!

— Пять… — Голос предаёт, вздрагивает. — Пять рублей.

Полы чёрной куртки-бомбера Дианы качаются, и мелькает надпись на футболке (красным на белом): «Иногда ты ешь медведя, иногда медведь ест тебя».

М-да.

Из всех действующих лиц я тут явно не медведь.

Диана сует руку в карман джинсов, достаёт мой же кошелёк и резкими движениями пересчитывает содержимое.

— Здесь всё, что потратила в аптеке. И бонус за моральный ущерб.

Меня обжигает холодком, но я с деланным спокойствием забираю свои же деньги и пихаю в карман.

— Благодарствую.

— Если ты звал только за этим, предлагаю разойтись и больше друг другу… не стыдиться. Дай, пожалуйста, куртку.

Голос её звучит глухо и обиженно. Налетает густой ветер, и чёрные пряди Дианы красиво, по волоску, соскальзывают на чёрные глаза.

Я протягиваю кожанку. Вспотевшее под тканью предплечье обжигает холод, кожа покрывается мурашками.

— Больше сказать нечего? — Диана убирает с лица чёлку. — Ну так лучиков говна тебе!

Она разворачивается с какой-то детской гордостью за удачную фразу и топает вниз по дороге. Солнце прячется за облако, округа погружается в стылую тень, и эта тень плывёт вслед за Дианой, пока не настигает, не накрывает с головой.

— Иди-иди, мне фиолетово. Конечно, это ерунда. Всё это… ерунда.

— То есть, ты звал меня из-за ерунды. — Диана на ходу оборачивается. — Заебись.

— Ага…

— Ага.

— Такая ерунда, что твоя мама завела две личности!

Диана проходит ещё пару шагов, но потом мои слова всё же догоняют её. Она спотыкается и замирает на несколько секунд. Затем оглядывается и перехватывает кожанку — так, будто подкладка раскалилась.

С трудом разлепляет губы:

— Ты о чём?

Мне хочется бросить «ерунда», бросить раз, другой, третий, измусолить это и без того малозначимое слово, но я себя пересиливаю: достаю распечатку статьи, с хрустом разворачиваю и шагаю к Диане.

Она касается бумаги пальцами, щурится.

Сначала на лице её отражается непонимание, но затем тонкие губы сжимаются в улыбку, а между бровей пролегает глубокая трещина.

Вот и всё. Пути назад нет.

Солнце вырывается из пелены облаков и ошпаривает нас ярким-ярким светом.

— Как это? — Диана переворачивает лист, смотрит обратную сторону. Губы её синеют, кожа бледнеет. — Как? Это же не…

Натужно посмеиваясь, она проводит рукой по затылку — волосинки пригибаются, затем выпрямляются и снова торчат во все стороны. Будто чёрные пёрышки у дрозда.

— Не понимаю. Чего за херня?

— Ты снова материшься… — Ужас в глазах Дианы останавливает меня от дальнейшего морализаторства. — Ладно, фиолетово. Это твоя мама. Под другими именем и фамилией.

— Чел, я не…

Она показывает что-то на фото, поднимает лицо к небу и усмехается, как взрослый — очередной шалости ребёнка.

— Мне потому и пришло в голову здесь встретиться. — Я показываю большим пальцем себе за спину, на дом. — Может, твоя мама уехала в этот Омск? Или в подобный город. И в вещах чё-то осталось, эм-м, чё подскажет?

На губах Дианы поигрывает улыбка-ниточка, взгляд блуждает по моему лицу.

Я чёсу нос и нерешительно говорю:

— Видишь, это не впервые?..

Диана достаёт очередную сигарету, — руки её дрожат — откусывает фильтр и сплёвывает. Чиркает зажигалка, в лицо мне пыхает ядрёным табаком.

— Ты голодный?

— Чё?

Диана качает головой и носом выдыхает дым.

— П-по… По… — заикается она и с усилием заканчивает: — П-пошли, угощу.

В кармане у меня гудит телефон. Пока я достаю его, Диана в растерянности поворачивается туда-сюда, словно забыла, где находится, и показывает сигаретой в сторону города. Топает прочь.

— То есть, «угостишь»? — Я вскользь проглядываю оповещение о письме Валентина с непонятным файлом «Генеал.» и смахиваю оповещение с экрана. — А откуда, прости, финансы?

— Так давно не ела суши… хочу. Очень хочу.

— Да стой ты! — Я кидаю сотовый в карман, догоняю Диану и кладу руку ей на плечо. Она замирает. — Ты… тебе туда заходить неприятно?

— Хочу суши… — Диана слабым движением отстраняется.

— Давай это сделаю я.

— Ты можешь просто заткнуться и пойти со мной?!

— Я САМ зайду в дом и САМ всё посмотрю.

Лицо Дианы ожесточается.

— Ты не будешь копаться в моих вещах.

— Или я, или ты.

— Я. Хочу. Суши.

— А маму найти? Нет?

Диана так долго смотрит на меня, что в её чёрных глазах отражаюсь я сам — на фоне неба, облаков и глухой ярости.

А потом худенькая фигурка надламывается: руки Дианы безвольно опускаются, плечи округляются. Она будто заворачивается внутрь себя — как бабочка, которая попала во временную петлю и не рвётся на свободу, а зашивается в кокон.

Мне становится её жалко.

— Посмотрим, и всё. Как пластырь оторвать.

Диана с минуту сопит носом, наконец наклоняет голову и проходит мимо меня. Мы направляемся к ограде и продираемся сквозь жёсткие, точно проволока, заросли. На двери темнеет выбоина от топора, а рядом, у замка, скукожилась судебная пломба.

ОПЕЧАТАНО МЕЖРАЙОННЫМ ОТДЕЛОМ СУДЕБНЫХ ПРИСТАВОВ ПО ИСПОЛНЕНИЮ ОСОБЫХ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫХ ПРОИЗВОДСТВ, РОЗЫСКУ ДОЛЖНИКОВ И ИХ ИМУЩЕСТВА УФССП РОССИИ ПО АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ НА ОСНОВАНИИ РЕШЕНИЯ ПРИМОРСКОГО РАЙОННОГО СУДА Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА ДЕЛО N 2-3978, ВСТУПИВШЕМУ В ЗАКОННУЮ СИЛУ 06.04.2018.

ДАТА: 08.04.2018 САХАБЕТДИНОВА Л. М.

«Лязг-лязг», — громыхает замок, но, как и в прошлый мой визит, не открывается.

— Ключи?.. — Я поворачиваюсь к Диане. — У тебя с собой?

Её губы вздрагивают, но не выпускают ни звука. Длинные пальцы ныряют в карман куртки, вытаскивает связку и кладут мне в руку. Ладонь Дианы холодит, точно кожа лягушонка, и ключи такие же ледяные.

Замок, к моему раздражению, не отпирается и на этот раз.

— Наверное, судебные работники… — Я показываю взглядом на пломбу.

Диана не отвечает.

— А ты точно не знаешь от чего вот этот, синий? — говорю я и вытаскиваю свою связку с ключом «NWSEAFOOD».

— Бля-а-а-адь…

— Чё?

— Ещё на шею себе повесь!

— Да чё ты? Вдруг он…

Диана отворачивается и складывает руки на груди.

— Окей, забыли. — Я демонстративно роняю ключи обратно в карман и показываю на выгнутую рябину. — Можем залезть по дереву в слуховое окно.

Ти-ши-на.

— Да, ты права, не стоит рисковать.

Диана молча всматривается в соседские дома.

— Можем сломать, — уверенно говорю я. Будто каждый Божий день Артур Александрович крушит замки как фарфоровые чашки. — Ты не видишь чё-то, похожее на рычаг?

Свет вновь тускнеет, и завывает ветер, обдаёт нас вихрями пыли. Голенькая рябина напрягается, скрипит.

— Рычаг?.. — глупо повторяю я.

— Эти дома такие печальные.

— Чё?

— Как брошенные дети. Все уезжают, уезжают, уезжают…

Волосы Дианы встают по ветру обрывками чёрного паруса. Да всю её вот-вот сдует или переломит надвое от напора, и мне хочется обнять её, пожалеть.

— Они говорили чё-нибудь? Ну, соседи.

Диана молчит.

Так и не дождавшись ответа, я ныряю вглубь зарослей и выцарапываю увесистую ветку, похожую на рога. То есть, Артур Александрович взломает замок? И плевал он, что взвоет сигнализация? Или что коллекторы следят за домом?

Ну да.

Конечно.

Нет проблем.

— Ты точно не против, если… — Я робко машу веткой перед Дианой.

— Чел, да Господи Боже!

Диана с раздражением выхватывает у меня псевдолом, вставляет между косяком и дверью и использует как рычаг.

— Давай-ка… — Она с кряхтением нажимает на ветку. — Давай-ка, ты поможешь?

Мои пальцы в кросах поджимаются. Как бы Артур Александрович ни хорохорился, душа его осталась зайчишкой-трусишкой, который до опупения боится полиции, судов, тюрьмы и спуска с Холма Смерти.

Впрочем, зайчишка сам позвал Диану.

Я тоже наваливаюсь на «рычаг»: дерево кряхтит, дверь кряхтит, пломба натягивается. Замок трещит и с фонтанчиком пыли-трухи-щепок выламывает косяк. Я замираю. Секунды тянутся в ужасе, ждут сирены, вертолётов, ОМОНа.

Ничего не происходит.

Официальное заявление: два гимназиста только что вскрыли частную собственность.

Неофициально: вы ничего не видели и не слышали.

Я дёргаю на себя створку и надрываю пломбу. Дверь открывается с трудом, со скрежетом, будто изнутри её схватили призраки и визжат от бессильной злобы.

Шаг.

Второй.

Лицо обдаёт спёртым воздухом и полумраком. Шелест берёз стихает до неясного гула. Бело-чёрные стволы за окнами гнутся от порывов ветра, и бледные тени скользят с пола на стены, со стен на пол и обратно.

Никого.

Передо мной скрывается в полумраке деревянная лестница на чердак. За ней белеет дверь ванной, правее колышется полосатая занавеска в комнату Дианы — вернее в часть коридора, которую тканью отгородили под комнату. Если пройти насквозь и отпереть тяжёлый хромированный замок, попадаешь в спальню Вероники Игоревны.

Легко и просто.

Под ногами хрустят осколки. В голове вспыхивает далёкое — словно десятилетнее — воспоминание: дыра в окне, булыжник, Валентин, звонок коллекторов. Я шарю рукой по стене, но вместо выключателя нащупываю тугую полоску скотча. Под ним чернеет надпись маркером (стикер жёлтый, как подсолнух): «Мам! Не трогай под страхом медленной и мучительной смерти!».

Когда Вероника Игоревна вернулась из пустыни, эти кнопки в прихожих, что у нас дома, что здесь, превратились для обеих Фролковых в поле боя. Диана больше не гасила свет — даже ночью, будто опасалась, что мама заблудится по дороге из туалета. Вероника Игоревна злилась и всё вырубала, батя бухтел насчёт электричества, но Диана заклеивала выключатель опять, подмечая, мол, некая дамочка уже потратила все деньги на «секту идолопоклонников».

Подобные стычки начались ещё при мне и, уверен, тянулись до нынешнего исчезновения Вероники Игоревны. Помню, я легко угадывал, кто недавно пришёл: если в прихожей царствовали сумерки — Вероника Игоревна, если лампа — Диана.

Я поддеваю ногтем скотч, и он отделяется с тихим скрипом.

У вас никогда не зудит в пальцах от странного желания поскрести и поотдирать всё, что плохо приклеено? Этикетки с бутылок, наклейки с яблок, катышки с шарфа?

Коваль обычно говорит, что мне не хватает секса. «Google» утверждает, что моя душа стремится к совершенству, к идеальной чистоте и гладкости.

Не знаю.

Мне тупо нравится отдирать.

Я оставляю скотч в покое и поворачиваюсь к прихожей-гостиной. В глаза бросается ещё один знакомец: красный аппарат с дисковым номеронабирателем. Не припомню, чтобы Вероника Игоревна хоть раз брала трубку, когда звонил городской телефон. Трели пульсирующим эхом расходились по комнатам, посуда на кухне дребезжала, в голове дребезжало, а он верещал и верещал, пока Диана со словами «ма-амм, ну сколько можно!» не отвечала.

Я снимаю пыльную трубку и слушаю гудок, протяжный и печальный. Под ложечкой посасывает от желания позвонить.

Кому?

Трубка с тихим стуком ложится на рожки, я прохожу вглубь прихожей.

Громоздятся картонные коробки, дремлет мебель под снежно-белой тканью — аккуратно упакованная, аккуратно проштампованная жизнь. Словно дом окутало простынями-призраками, простынями, в которых путаешься, простынями, которые укрывают тебя и душат с мягким шорохом, с едва различимым шёпотом: спи, спи, спи…

— Это ты сложила вещи?

— Чел. Б… блин. Полтергейст.

Я поворачиваюсь к Диане. Она сидит на пороге, и клубы табачного дыма завиваются над её головой серыми змеями. Сквозь них, поверх правого плеча Дианы, проступает луна. Бледный диск катится над обрывом, в синей проталине неба, в кайме из облаков. От этой картины в раме дверного проёма — день, силуэт Дианы, дым, луна — у меня по затылку пробегает холодок.

— Не сиди там. В прошлый раз за домом следили.

Диана не отвечает. Я не решаюсь настаивать и подхожу к занавеске (розочки на белом), которая отделяет следующую комнату. У порога, в полоске свето-тени, дрожит на сквозняке трупик мухи.

— У тебя бывает… сознание как бы прерывается?.. — спрашивает Диана.

— А?

— Как бы… как радиосигнал. — Она затягивается сигаретой. — Как мысли пытаются прорваться сквозь шум помех и… и шиш. Только редкие слова в шуме… как бы… как бы тени мыслей… своих? Чужих?..

Я замираю на полушаге. По спине пробегают мураши, желудок проваливается в ледяную яму.

— До усрачки страшно… — Голос её затихает, Диана почти скрывается в дыму. Ещё прочерчивается силуэт, ещё серебрится пятнышко луны, но словно из последних сил. — Шш-ш-ш… Шш-ш-ш…

Я прочищаю горло.

— Мне тоже чудится всякое. Забей.

— Ага. — Диана щелчком отправляет искрящий бычок в сторону луны.

— Я зайду в твою комнату?

— Она больше не моя.

Меня передёргивает от нутряного холода.

— Ну да… А ты?

— Чел, блядь! Иди, куда хочешь!

Я скребу щёку и, собравшись с духом, подныриваю под занавеску.

* * *

Тень берёзы плывёт по паркету и коробкам; на стенах выцветают иглоголовые маски «Фекального вопроса» (первого состава). Блестит ручками гитарный усилитель, вьются чёрные провода, и громоздятся коробки, коробки, коробки.

Долбаные коробки.

Из одной выглядывают чёрно-белые объявления о пропаже Вероники Игоревны, в другой устроилось семейство головоногих: ваза-осьминог, чашка-осьминог и осьминог-подушка. Тут же сверкают гитарные медиаторы, покупные и вырезанные из пластиковых карт, и наборы струн: стальные, нейлоновые, медные, карбоновые. Тут же громоздятся учебники и книжки, тетрадки со стихами Дианы, тетрадки с сочинениями Дианы (сплошь пятёрки, не то что у меня).

В пыльный угол забился, как в испуге, снимок, где я таскаю Диану на плечах. Артур Александрович застыл в маске Хищника, а Диана в маске Чужого; мы ржём.

Однажды на 1 апреля мы пришли в таком виде в школу. Обоим влетело по двойке за поведение, и мой дневник обзавёлся красной росписью: «Кричал весь урок, что его пытается съесть соседка по парте».

Горло сдавливает.

Тени. Только тени. Они здесь повсюду — пробегают мимо меня и сквозь меня, хохочут, кричат, плачут, едва не сбивают с ног.

Это ведь даже не комнатка — Вероника Игоревна отдала на растерзание Диане коридор между прихожей-гостиной и спальней.

Коридор.

Проход, блин.

Каково это, жить в проходе? Когда близкий человек ежедневно просачивается сквозь твоё пространство… как сквозь тебя, как по тебе. Когда ты хронически мешаешь, когда ты — та самая оглобля посреди дороги.

Мне же не понять Диану. Мне вовек её не понять.

Я качаю головой и толкаю приоткрытую дверь с тяжёлым хромированным замком.

Комната Вероники Игоревны.

Комод, тумбочка, шкаф. Комод, тумбочка, шкаф. Кровать. Я вытаскиваю ящики, осматриваю со всех сторон. Ищу второе дно, приклеенный конверт или флешку. Переворачиваю колючий ворс с неопрятным пятном на изнанке, снова лезу в коробки, и на этот раз мне попадается фото.

У раскидистого дуба замер седой мужчина лет пятидесяти, видный, статный, в судейской мантии и в сепии. Бородой и усами он крайне напоминает то ли Фиделя Кастро, то ли Че Геварру.

Дедушка Дианы.

Я возвращаю снимок на место и переключаюсь на мир под мебелью. Это пространство «под» идеально, чтобы спрятать вещи от Дианы. Она всегда боялась барабашку, который живёт в тенях, всегда, ложась, натягивала до пола простыни и включала лампу.

Стойте. Стойте! Не всегда — раньше. Диана, которая боится барабашку, и эта прокуренная злюка с порога не стыкуются у меня в голове. Разные люди. Разные свойства при одном составе, одной массе, одной плотности. И больше им не совпасть, не сойтись.

Я ищу, ищу, ищу, но только вздымаю пыль. В носу свербит, под кожу забивается заноза.

Вот кровать. У нас дома Вероника Игоревна сутками дремала после возврата из пустыни. Она не открывала штор, не выходила на улицу, не завтракала, не обедала и не ужинала. Мы с Дианой прибегали из гимназии, а её мама лежала и смотрела в одну точку, как умственно отсталая. Вероника Игоревна и отвечала так же — еле-еле, словно из тумана, словно не помнила и не понимала, что натворила. Потом приезжал батя и склочной бабой верещал из-за немытой посуды. Казалось, он не встречался с Вероникой Игоревной, а нанял её домоработницей. Что ж, в какой-то момент это подействовало: мама Дианы встала и перебила грязные тарелки к чертям.

В одури воспоминаний я подхожу к окну: вслушиваюсь в гул ветра, расплющиваю нос о мутное стекло. Рябина у дома хорошенькая. С худенькой ветки свисает красная верёвка, на ней покачивается пыльная шина. Дальше колышется седой пустырь, за ним рассыпались берёзы у подножия дремотного ельника.

Реликтовый лес. Многим деревьям здесь стукнуло несколько веков, и чувствуется нечто тревожное в этой чаще. Будто на древнем урочище (как вам словцо?) заживо похоронили страшную тайну. Будто у вас дом стоит нараспашку, и в любой момент зайдёт чужой, нехороший человек.

Бр-р-р.

Я засучиваю рукава и зло стучу дверцами, ящиками, замками.

Извещение из банка о задолженности, извещение о начале процедуры по изъятию недвижимости, оформленной по ипотечному кредиту; требование о досрочном закрытии ипотеки… Меня пробирает озноб, потому что все они датируются январем и февралем. Когда Диана читала это, она уже понимала, что их с Вероникой Игоревной вот-вот выгонят из дома. Диана уже рыбой об лед билась в попытках найти деньги, Диана терпела изо всех сил придурков в «ППЧ» — чтобы вскоре и оттуда её послали подальше.

Почему я не помог Диане? Не хотел? Было все равно?

Не знаю.

С каждым шагом надежда уходит, но пальцы судорожно работают: перебирают квитанции за квартплату, листочки контрольных, шерстяные платья с кислым запахом старого пота, затхлое постельное белье, коробки с бижутерией, книги, страницы из научных журналов…

На журналах, конечно, я залипаю.

У нас дома они лежали штабелями, но после первого «опустынивания» Диана порезала все подшивки на ровные, площадью в 1 квадратный сантиметр куски. Веронику Игоревну это не побеспокоило — лучшие статьи она собрала, как пазлы, склеила скотчем и разложила по алфавиту. Я наугад цепляю ближайший «пергамент» и обнаруживаю заметку из журнала «Химия и физика» 2007 года.

ИССЛЕДОВАТЕЛИ ИЗ США ПРОДЕМОНСТРИРОВАЛИ ЧТО ИОННЫЕ ЖИДКОСТИ МОГУТ ИМЕТЬ ВАЖНОЕ БИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ДОСТАВКИ ЛЕКАРСТВ.

…ГРУППА РОДЖЕРСА ПОЛУЧИЛА ИОННУЮ ЖИДКОСТЬ, КАТИОН КОТОРОЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПРОТОНИРОВАННАЯ ФОРМА ХОРОШО ИЗВЕСТНОГО АНЕСТЕТИКА — ЛЕДОКАИНА. В ФАРМАЦЕВТИКЕ ЛЕДОКАИН ПРИМЕНЯЕТСЯ В ВИДЕ СОЛЯНОКИСЛОЙ СОЛИ — ТВЁРДОГО ГИДРОХЛОРИДА ЛЕДОКАИНА. ЕСЛИ ЗАМЕНИТЬ ХЛОРИД-АНИОН НА ДОКУЗАТ-АНИОН (ДИОКТИЛУЛЬФОСУКЦИНАТ), ПОЛУЧАВШАЯСЯ СОЛЬ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ИОННУЮ ЖИДКОСТЬ, КОТОРАЯ ОБЛАДАЕТ БОЛЕЕ ДЛИННЫМ ОБЕЗБОЛИВАЮЩИМ ЭФФЕКТОМ.

М-да. Я не уверен, что со своей дисграфией-дислексией без ошибок прочитал хоть одно название, но звучит устрашающе.

Ещё пазл-статья — 2009 года. Страницы затёрлись, измялись.

АМЕРИКАНЦЫ РАЗРАБОТАЮТ СУПЕРАККУМУЛЯТОР НА ИОННОЙ ЖИДКОСТИ?

МИНИСТЕРСТВО ЭНЕРГЕТИКИ США (DOE) ВЫДЕЛИЛО ГРАНТ В $5,13 МИЛЛИОНА МОЛОДОЙ АРИЗОНСКОЙ КОМПАНИИ FLUIDIC ENERGY НА ПОСТРОЙКУ ПРОТОТИПОВ ДОЛГОВЕЧНЫХ МЕТАЛЛО-ВОЗДУШНЫХ БАТАРЕЙ С УДЕЛЬНОЙ ЁМКОСТЬЮ НА ПОРЯДОК БОЛЬШЕЙ, ЧЕМ У ЛИТИЕВО-ИОННЫХ АККУМУЛЯТОРОВ.

НОВЫЕ БАТАРЕИ БУДУТ ИСПОЛЬЗОВАТЬ В КАЧЕСТВЕ АНОДА МЕТАЛЛ (КАК ВАРИАНТ — ЦИНК), КОТОРЫЙ В ЯЧЕЙКЕ ДОЛЖЕН ОКИСЛЯТЬСЯ КИСЛОРОДОМ ИЗ ВОЗДУХА, А ПРИ ЗАРЯДЕ БАТАРЕИ — ОБРАТНО ВОССТАНАВЛИВАТЬСЯ.

ОДНАКО В ОТЛИЧИЕ ОТ ПРЕЖНИХ ЭЛЕКТРОХИМИЧЕСКИХ БАТАРЕЙ НА БАЗЕ ЦИНКА В НОВОМ РОЛЬ ЭЛЕКТРОЛИТА ДОЛЖЕН ИГРАТЬ НЕ ВОДНЫЙ РАСТВОР, А ИОННАЯ ЖИДКОСТЬ. СООТВЕТСТВЕННО, НОВЫЙ ТИП АККУМУЛЯТОРА ПОЛУЧИЛ НАЗВАНИЕ METAL-AIR IONIC LIQUID BATTERY.

ОСНОВАТЕЛЬ FLUIDIC ENERGY КОДИ ФРИЗЕН (CODY FRIESEN), ПРОФЕССОР УНИВЕРСИТЕТА АРИЗОНЫ, УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ПРИМЕНЕНИЕ ИОННОЙ ЖИДКОСТИ СНИМЕТ ГЛАВНУЮ ПРОБЛЕМУ ПЕРЕЗАРЯЖАЕМЫХ ЦИНКОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ — ИСПАРЕНИЕ И ДЕАКТИВАЦИЮ ЭЛЕКТРОЛИТА.

ГЛАВНОЕ ЖЕ В ИССЛЕДОВАНИИ КОМПАНИИ: ПОИСК ИОННОЙ ЖИДКОСТИ С ПОДХОДЯЩИМИ ПАРАМЕТРАМИ. ОНА ДОЛЖНА НЕ ТОЛЬКО «ПО ЭЛЕКТРОХИМИИ» СООТВЕТСТВОВАТЬ ТРЕБОВАНИЯМ К НОВОЙ БАТАРЕЕ, НО И ВЫПУСКАТЬСЯ В ДОСТАТОЧНОМ КОЛИЧЕСТВЕ И ПО ПРИЕМЛЕМОЙ ЦЕНЕ.

Проглядывая статью, я смутно припоминаю фразу об ионных жидкостях из вырезки, посвященной исчезновению Брониславы Новоселовой. Она занималась ионными жидкостями в ОмГУ? Нет? Какой-то кружок, или мне кажется?..

Я чихаю и кладу бумажных франкентшейнов на место. Раз мир до сих пор живёт с литиевыми аккумуляторами, и Министерство энергетики США, и мама Дианы малость ошиблись с направлением исследований.

Ха.

5 лямов коту под хвост.

Ха. Ха.

Собственно говоря, вся жизнь Вероники Игоревны — коту под хвост.

От этой мысли становится грустно, и я снова поднимаю зелёный ворс. Нефтяно-чёрное пятно вытаращивается на меня жирным, неопрятным взглядом.

Грязно. Пыльно.

Мёртво.

Что ещё? Вот коробки, куда Диана сгребла мамины платья, джинсы, колготки. Колготки…

Их шелковистая ткань скользит по пальцам, обоняния касается застоялый аромат женского тела, и длинноволосое, рыжеволосое воспоминание проходит сквозь меня. В тех самых колготках, шерстяных носках и белой рубашке с закатанными рукавами — Вероника Игоревна образца 2012 года.

Что-то тяжелеет, щекочется между ног. Будто ошпаренный, я отскакиваю в сторону и с грохотом ударяюсь о шкаф.

— У тебя всё нормально?! — кричит Диана из-за двери.

У меня?..

Я с ужасом смотрю на ширинку джинсов, которая округляется, встаёт бугром.

Это не нормально — когда тебя возбуждают колготки чьей-то матери.

Это совсем не нормально.

— Л-лучше не бывает! — хриплым, чужим голосом отвечаю я и поспешно закрываю коробку с одеждой. — Споткнулся!

Вот посуда, вот ремень, вот подарочная косметика… Вот очередное постельное белье, по запаху — опять нестиранное… нет-нет-нет! Вот! Металлическая коробочка с просроченными упаковками лекарств: «Феназепам», «Аспирин»…

— «Фе-па-зе-пам», «Ае-пи-рин» «Те-та-нен», «Лу-це-таш», «Но-пша», «Те-фра-лю», «Ко-ги-тум»…

Я вслух, по слогам читаю названия. Звуки и буквы путаются, спотыкают язык и затыкают мысли пробкой неперевариемого и непроговариваемого. Вероника-Игоревна-2012 растворяется в воздухе, и меня постепенно отпускает.

Этого нет. Ничего этого нет.

Есть я, есть такая чужая и незнакомая девушка в армейских сапогах, в чёрной куртке-бомбере и с антрацитовой чёлкой на пол-лица. Есть Вероника Игоревна или Новосёлова Бронислава Игоревна, или как-её-там, и это пугает даже меня — а Диану тем более.

Вы когда-нибудь прятали часть жизни?

Сжигали? Хоронили? Закрывали в самый дальний и пыльный чулан?

Я не знаю… а если статью написали о другой женщине? Похожей, но и только. Я же… вдруг я напридумывал Бог знает что на пустом месте?

Да?

Нет?..

Вы хоть слово скажете или так и будете таращиться из темноты?

Я раза три обхожу комнату, защёлкиваю изнутри хромированный замок. У нас Вероника Игоревна часто запиралась в комнате предков. Изнутри не доносилось ни звука, но атмосфера угнетала: звенела тишиной, ядовитым туманом плыла по дому. Глухая, неопределенная тревога.

Зачем этот замок здесь? Такой мощный и тяжёлый. Закрыться в комнате от угрозы? От Дианы? Словно бы Вероника Игоревна отгораживалась от дочери.

Словно боялась её?

Я устало плюхаюсь в красное кресло, провожу пальцем по обивке.

М-м?

Молния?

Здравствуй, подушечка, сейчас Артур Александрович пороется в твоих нежных внутренностях.

Возможно, нам улыбнётся удача?

Нет. Не в этот раз.

А если перевернуть кресло?

За годы жизни дно отсырело и запачкалось, и тем страннее, что с поверхности дерева на меня смотрит белый квадратик. Я касаюсь его. Липкий квадратик. Объёмный. Сначала это ни о чём мне не говорит, и только через пару секунд до мансарды мозгов доковыливает словосочетание «двусторонний скотч».

В груди ёкает. Вероника Игоревна что-то приклеила под креслом, а потом… забрала? Перепрятала?

Я иду в комнату Дианы, затем в гостиную — и там, и там сдвигаю мебель в центр, опрокидываю. Осматриваю плинтуса. Выворачиваю дом наизнанку, но, к собственному раздражению, ничего не нахожу.

Ничего.

Меня охватывает возбуждение, азарт.

* * *

— Да отломай, — раздаётся над ухом чистый голос Дианы.

Я обнаруживаю себя в «кухонном» углу: руки откручивают ножки у стола, мозги кипят, кроссовки топчут белую скатерть — она соскользнула на пол и смялась гармошкой.

— Отломать? Ч-чё?

— Да всё. Диану же выселили — значит, ломай, круши. Да?

Выражение лица у Дианы такое, будто её укололи.

— Успокойся и дай какой-нибудь гаечный…

— А бульдозер тебе не дать? Ещё простенки вскроем, фундамент?

Уф-ф.

— Я же для… Я же тебе пытаюсь помочь.

— Играя в мента? — Диана смотрит так, что я оставляю ножку в покое. — Думаешь, у меня в жизни мало людей, которые дофига мечтают порыться в моих вещах? Приставы, коллекторы, банковские служащие. И гимназист, блядь, недоросль!

Внутри меня проворачивается что-то дурное, поганое, и отвечаю я сухо:

— В её комнате.

— Чего?!

— Тайник с жопы кресла. Иди и посмотри. Потом будешь говорить, какой я тупой.

Диана отводит взгляд.

— Я не сказала «тупой». Я сказала… у-ушлёпок.

— Посмотри хреново кресло.

С минуту Диана таращится мне в глаза, затем разворачивается и выходит с кухни.

Я раздражённо завинчиваю ножку стола обратно.

— И на чего смотреть? — орёт Диана через две комнаты.

— Двусторонний скотч, блин! Если объяснишь, зачем он на жопе кресла, кроме тайника, тебе выдадут и Нобелевскую, и Шнобелевскую!

Диана замолкает, и я сердито переворачиваю стол. Отряхиваю и стелю на место скатерть.

Вы ведь тоже видели скотч?

Значит, Вероника Игоревна прятала вещи.

Не тяжёлые и не объёмные — слишком мало выдержит скотч и слишком мало пространства между полом и дном.

Например, документы.

Какие?

Где я не посмотрел? Коробки? Их тут вагон. Да и Диана наверняка заметила бы что-то нестандартное, когда съезжала.

Ещё есть прихожая-гостиная.

Есть комната-коридор Дианы.

Спальня Вероники Игоревны.

«Кухонный» угол.

Чердак.

Чердак? Окей.

Я иду к лестнице наверх, поднимаюсь на первую ступеньку, но тут с улицы проникает и нарастает гул.

Частный самолёт?

Машина?

Сердце у меня замирает. Я спрыгиваю на пол и подбегаю к окну.

По меловой дороге поднимается автомобиль с логотипом башни.

— Диана! Коллекторы!

Тачка останавливается напротив дома, дверца открывается и из неё лениво-лениво выбирается мужчина в тёмно-синей одежде. Я понимаю: надо уходить, двигаться, делать хоть что-то, но тело парализовало — только глаза едва не вылезают из орбит.

Как они узнали? Опять. Словно… словно у них тут камера или соглядатай?

Я вспоминаю женщину у берёз.

Неужели ей так запудрили мозги? Или она такая тупая? Чем глупее человек, тем легче он верит лапшу, которую вешают ему на уши.

Мужчина «Башни» с минуту смотрит в мою сторону, хотя точно не видит — слишком лунно-солнечно снаружи, — затем достаёт сигареты и неторопливо закуривает.

Я с трудом пячусь от окна, с ещё большим трудом разворачиваюсь.

— Диана!

Бежать через окно в спальне Вероники Игоревны?

Лезть на чердак?

Мой взгляд утыкается в ванную.

Туда я тоже не заходил.

Чердак?

Ванная?

Дать деру?

Ноги сами несут меня вперёд, мимо лестницы. Кулак толкает дверь ванной.

Полумрак; на крючке парой висельников растянулись полотенца: лиловое с осьминожками и жёлтое с ромашками. От них приятно веет свежестью, и мне будто скручивает мозг. Так, смесью чистоты и холодка, пахли полотенца у нас дома, когда Вероника Игоревна и Диана ещё не съехали. И так полотенца не могут пахнут здесь, в запертом, нежилом месте, где нет стиральной машинки, а людям давно не до чистоты.

Это моё воображение. Память. Невозможное желание.

Запах нестиранной ткани прорывает иллюзию и ударяет в ноздри. Я отшатываюсь и судорожно оглядываюсь.

Раковина? Полка? Тазы?

За тазами?

Ничего.

На улице хлопает дверца, и я едва не подскакиваю. Коллектор залез в обратно в автомобиль? Или закрыл его и направился к дому?

Тайник! Думай!

Куда бы Диана никогда не посмотрела? На верхнюю полку? За плитки?

Под ванну! Под ванну Диана бы не полезла — потому что там живёт барабашка!

Я отодвигаю тазы и наклоняюсь к полу. Бледный луч мобильного высвечивает гниловатую прищепку, и за ней — таракана, погребённого под курганом пыли. Тускло блестит серёжка с крохотным зелёным камнем.

Всё? Сердце подпрыгивает в груди, когда люминесцентный свет отражается от синей папки. Она прикреплена двусторонним скотчем ко дну ванной и смята посередине.

И она существует. В прихожей-гостиной рождается металлическая трель — минует порожек, ныряет под тазы и с едва уловимым дребезжанием врезается в мои барабанные перепонки.

Телефон?

Городской телефон?

Я с усилием отдираю папку и так резко поднимаюсь, что ванную ведёт в сторону, а перед глазами вспыхивают звёздочки. Сквозь поволоку дурноты я вглядываюсь сквозь синий пластик папки: бордовый паспорт с гербом «СССР», чёрная коробка, цветные бланки. Все они помяты и потёрты по краям, будто пережили много… лет? Жизней?

Выбежав в прихожую, я едва не сталкиваюсь с Дианой. Она держит в руках маски Чужого и Хищника и растерянно смотрит то на верещащий телефон, то на входную дверь. В щели над порогом шевелится тень, и сквозь «трулюлю» звонка прорывается размеренный, даже вежливый стук.

— Нашёл, — тихо и виновато говорю я Диане.

Она вздрагивает, оборачивается. В чёрных глазах, в позе, в лице нарастает страх.

Кажется, Диана бросится прочь или взвизгнет, но нет: мне в руку утыкается маска Хищника.

— Поиграем?

Сон девятый

Пустые берега, пустые развороты

Мы выкатываемся-выбегаем на полосу между скалистым обрывом и морем. Сердце колотится, воздуха не хватает, но безумный восторг — если не преступления, то захода за черту, за грань, — поднимается к горлу.

— Чел, стоп! — Диана замедляет бег, наклоняется и, хрипя, сипя, упирает руки в колени. — Ща… Ща сдохну.

Я пролетаю по инерции ещё пару метров и останавливаюсь, оглядываюсь на обрыв, за которым притаились и меловая дорога, и покинутый дом.

Никто нас не преследует.

По каменным глыбам, по валунам скользят бронзовые отсветы заката. Искрится и ревёт прибой, и чайки камнями падают в пенистые волны.

— Ты жива?

— Такая рожа. — Диана фыркает из-под маски Чужого. — Думала, меня стошнит от смеха.

Перед мысленным взором появляется испуганная, полуобморочная физиономия коллектора, и я вежливо — для Дианы — смеюсь. Поправка: смеётся Хищник, а моё лицо под ним парится в финской бане.

— Всё-таки, наверное, не нужно было так его пугать, — замечаю я, когда мы направляемся вдоль берега.

— А?

— Он стучал…

Диана смотрит непонимающе, и я объясняю:

— Ну, он стопудово заметил выломанный косяк. Он давал нам время уйти.

— Из моего дома, чел, — веселье разом уходит из голоса Дианы, и меня пробирает озноб. — Какое великодушие.

— Это ж его работа.

— Это мой дом. На чьей ты вообще стороне?

На миг я ощущаю себя сапёром, который выбирает кусачками проводок: красный? зелёный? синий?

— На твоей.

— Вот и молчи. И вот это, — Диана дёргает руками, пародируя испуг коллектора, — того стоило.

В её движениях мелькает что-то детское, забавное, подзадержавшееся во взрослом теле, и я, было, улыбаюсь, но потом вспоминаю о тайнике Вероники Игоревны. Вечерний холод забирается по спине, продирает волной озноба.

Я неуверенно вытаскиваю папку из-за пояса.

— О, Господи… — Диана запрокидывает голову и стягивает маску. Из-под глянцево-чёрной резины показывается багровое лицо; чёрные пряди вспархивают от ветра; на щеках и лбу сверкают бисерины пота. Сквозь них промаргивают закатные лучи и лёгким теплом согревают мои веки.

— Что-то не вижу энтузиазма.

— Чел. Пожалуйста-пожалуйста.

— Чё?

— Ничё!

Диана бросает умоляющий взгляд, и очередные возражения проглатываются сами собой. Папка возвращается за пояс, мы топаем дальше.

Ладно. Потерпим.

Волны тяжело ударяют о скалы: взлетают метра на три, осыпают берег водяной пылью и откатываются навстречу прибою, взбитому до пены, до серо-синего шампанского. Я с облегчением сдираю маску, и разгорячённую кожу холодит морская влага. Дневное тепло ускользает из моего тела, из природы: неторопливо, величаво, по градусу — как если бы плавно выкручивали огонь в газовой плите.

Поодаль лежит на песке дерево, распятое морем, солью и ветрами. Мумия, а не ствол. Диана поднимается на него и, как канатоходец, раскидывает руки. Её скошенная тень дрейфует по песчаной полосе, а над тенью, над волнами и берегом плывёт невозможная луна.

Эти образы задваиваются во мне: тринадцатилетняя Диана идёт по бордюру четыре года назад — так, будто она выступает под куполом цирка; семнадцатилетняя Диана оборачивается и что-то говорит. У меня стискивает сердце. Два образа похожи и двигаются похоже, но не поспевают друг за другом, и остаётся только алый-алый свет, в который Диана уходит по мёртвому дереву.

Так ушла и Вероника Игоревна. Ушла, и остались… пара коробок да папка?

И городской телефон, который звонит не к месту и не ко времени.

— Чел?

— Э?

— Чего с лицом?

Челюсть мою сковывает, и возникает желание не то скорчить рожу, не то посмотреться в зеркало.

— Ну, по… думалось?..

Диана замирает в позе канатоходца и без выражения, устало смотрит на меня.

— Кто вот мог звонить? — осторожно спрашиваю я и поддеваю мыском горку песка, багряного от вечернего солнца.

— Да Боже ж ты мой…

— Одно сло…

— Чел. — Диана хмурится. — Прекрати. Пердеть. Мне. В мозги. Если ты ещё раз заговоришь об этом, я себе в глаз топор воткну.

— Где ты его возьмёшь?

— Из камней сделаю.

— Ладно. — Я поднимаю руки, сдаваясь. — Фиолетово. Поговорим об этом, когда сама захочешь.

— А если не захочу никогда?

— Тогда я сам.

— О, да, ты же любитель полазить в чужих вещах.

Обоняние не к месту воскрешает запах колготок Вероники Игоревны, и меня бросает в жар.

Нет.

Нет, нет и нет!

— Так правильно, — выдавливаю я. — Помогать людям… Помогать, м-м, друзьям, не знаю… даже если они безголовые курицы, у которых одни лучики говна в голове.

— «Друзьям»?

Я понимаю, что тут подойдёт «а-га», «да» или любая другая утвердительная штуковина, но какое-то упрямство, раздражённое и угрюмое, перехватывает горло.

Диана отводит взгляд, и момент ускользает — не в разговоре ускользает, а внутри меня, в моей решимости, которой и так-то было мало.

Что ж, молодец.

Ка-ак всегда.

Воздух, свежий, солёный, покусывает щёки и пальцы. Наползают сумерки.

Диана поднимает розовый камушек и с досадой швыряет в море. Голыш прыгает по волнам лягухой, и под ним мелькает крохотная тень. Ква-а. Ква-а!

— Злишься? Что притащил тебя домой?

— Как-то её почту на ноуте открыла. Случайно. — Диана поджимает губы и показывает что-то на переносице. — Даже не читала…

Я приглядываюсь. Белая полосочка?

Шрам?

Меня будто обжигает. Всякое случалось между Фролковой-старшей и Фролковой-младшей, но никогда Вероника Игоревна не поднимала руки на дочь.

— Когда это было?

Диана отмахивается, и я повторяю громче:

— Когда?!

— Не помню. Осенью.

«Осенью», — эхом отдаётся в голове.

Осенью Диана замолчала. Потому что пришёл отец Николай и принялся вести уроки.

Очевидный факт.

Очевиднейший.

Ну все же знают: «безмолвие» Дианы началось из-за уроков отца Николая.

Диана это знает.

Отец Николай это знает.

Я это знаю.

И знаю: всегда существует изнанка. Всегда есть другая причина — куда менее заметная, куда более уродливая и неприглядная, которая не подходит для официальной версии.

— Думала, — Диана прижимает ладонь ко рту, как если бы ощутила тошноту, — она злая или тупая. Но нет, не тупая. Совсем не тупая. Что-то в той почте было. Всё это время там что-то было.

Лицо Дианы заостряется.

Я открываю рот и мысленно говорю: «Давай, посмотрим папку», ибо… ибо это логично. Папка у нас, и знаем мы больше полиции — хотя бы о Новосёловой, — и тупо МОЖЕМ.

Надо только выдавить три долбанных слова!

— Сорян, — вместо этого вырывается у меня. — То есть, извини, чё заставил всё это…

— Пофиг.

— «Пофиг»? — Я развожу руками — так равнодушно, впроброс Диана это говорит. — Попросил же прощения.

— Не глухая.

— «Пофиг»?!

— Господи!.. — Она пинает мятую банку, которую кто-то насадил на сучок. Жестянка цокает по песку, и долетает слабый клубничный аромат. — Да не нужны никому эти жалобные извинения. Лучше не делай так. Не делай дерьма. Если сделал — сделай что-то хорошее. Вот ты нашёл меня, ЭТОМУ я рада. Это куда лучше твоего «извини» и всей этой херобуротени.

Диана спрыгивает со ствола, подбирает полупрозрачно-жёлтый камушек и зло швыряет следом за прошлым.

Раз… два… три прыжка.

— Лузер.

— Чего?

— Всего три раза.

— Я не играла, — отрезает Диана и складывает руки на груди.

— «Пофиг».

Она прищуривается и, поискав на песке, поднимает тонкий, как блин, камень. Кидает мне.

— Я. Не. Играла.

Прибой бьётся, как в истерике, ревёт, пузырится. Я вдыхаю поглубже, метаю в него «блинчик», и волны бросаются навстречу, обдают холодными брызгами.

Один… два…

Всего два прыжка???

— Ещё, — сухо говорю я, но Диана, конечно, выигрывает и во второй раз. Она выигрывает снова и снова, что бы я ни делал, как бы ни старался, и лыбится. Лыбится дико, страшно, словно ведьма перед шабашем. Лицо её бледнеет, чёлка встаёт дыбом от ветра, и закатное солнце пылает в чёрных глазах.

Это красиво.

Я согреваюсь и ухожу с головой в Диану, в игру. Кровавое солнце тонет в море; до предела, до боли вытягиваются тени. Меня охватывает смутное чувство, будто после бегства от коллектора прошла не одна тысяча лет. Будто этот пляж, это солнце, захлёбывающееся в море, эти отвесные скалы — всё, что сохранила Земля. Человечества нет, ничего нет. Обрушились дома, просели дороги, истлели кости мертвецов. Пустая, умирающая, ветреная планета.

И я.

И Диана… которая медленно оседает на песок.

— Диана?!

* * *

Мы подходим к городу в вихрастой полутьме, в гуле: близко-близко, точно два зверя в вечерних сумерках. Я пою дурацким голосом: «У него четыре писи», но Диана не реагирует — только смотрит под ноги, сквозь собственные говнодавы и камни.

— Ты ведь мне поддавался? — спрашивает она у заброшенного санатория, на стене которого кто-то написал «Грустный Северо-Стрелецк». Голос её после обморока звучит слабо-слабо, как у умирающего котёнка.

Я мотаю головой.

— Поддавался. — Диана неуверенными движениями достаёт белую сигарету и откусывает фильтр. — Ты… точно магаз за кладбищем?

— Пацаны на физре куда-то туда за пивом бегают.

Коваль называет это «ходить в мавзолей».

— Внушает доверие, — замечает Диана и сует сигарету в зубы. Её куртку раздувает от ветра, с рукава и бока летят песчинки, которые налипли после обморока.

— Может, тебе в больницу?

— Чел, я семнадцать лет живу со своим диабетом. Ему нужна булка… шоколадка…

— Ты его будто задобрить пытаешься.

— А? — Диана чиркает колёсиком зажигалки, прикрывает руками сигарету и косится на меня поверх ладоней.

— Обязательно коптить, когда ты еле стоишь?

Диана не отвечает и, прикрыв глаза, затягивается. Мы переходим пустынное шоссе. Кладбищенские кресты подбираются ближе и окружают мрачной изгородью. На покосившемся надгробии с тусклым фото молодой девушки мелькает: «Я река, я река, я живая река». Под ногами хрустит-ворочается гравий, сосны бормочут над головой. В воздухе появляется запах… не знаю, так пахнет именно у могил и в старых подъездах, где протекают канализационные трубы. Сыростью? Одиночеством? Тлением?

— Ты мне всё время поддавался, когда я с мамой сралась.

— Ни фига подобного.

— Чел, — Диана выпускает носом дым, — это мило.

Не, подыгрывал. Никогда. Думал об этом — вероятно, но дальше размышлений дело не заходило. Да, головой, логически я понимаю: найти человека, с которым можешь покидать «блинчики», куда важнее первого места. Есть только одна загвоздка: Диана всегда побеждает. Она всегда смелее, точнее, везучее — за что бы мы ни брались, что бы ни пробовали, и поэтому даже сегодня я старался. Хотя игра явно детская, хотя Диана не в ладах и со своим здоровьем, и с остальным миром.

И всё равно Артур Александрович обкакался.

Диана поворачивается ко мне, и сквозь горечь табака я улавливаю слабый запах ацетона. Это ведь плохо, да? Если от девушки пахнет промышленным растворителем, внутри у неё явно что-то не так.

— Чел?

— М-м?

— Покажи эту мурню.

В глазах Дианы мелькает отблеск кладбищенского фонаря. Некоторое время я ожидаю подвоха, некоего сарказмического замечания — но нет, тишина, — и вытаскиваю папку.

Пластик похрустывает в руках, щёлкает кнопка-застёжка. Диана включает мобильный фонарик, и в бледном свете показываются благодарности Михайловского завода химреактивов, которые выдали на имя Поповой А.И.: в 1999 году — за «введение алфавитной системы хранения отходов I–IV классов»; в 2000 — за «организацию закупки новых насосов для перекачки химических веществ с абразивными частицами».

Пока Диана разглядывает листы, я достаю заметку 2002 года об «Ионных жидкостях в электрохимических процессах», вырванную из студенческого научного журнала. Среди авторов мелькает Б.И. Новосёлова, но большего прочитать не удаётся — Дианины холодные ладошки утаскивают на досмотр и статью.

Я закатываю глаза, достаю из папки паспорт и с хрустом раскрываю желтоватые страницы.

РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ —

РОССИЯ

ВЛАДЕЛЕЦ ПАСПОРТА ЯВЛЯЕТСЯ

ГРАЖДАНИНОМ РОССИЙСКОЙ

ФЕДЕРАЦИИ НА ОСНОВАНИИ

СТАТЬИ 13 ч.1 ЗАКОНА РСФСР

ОТ 28 НОЯБРЯ 1991 ГОДА.

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

168.007 Подпись

XXXIV-ДО N 483609

— разворот—

ПАСПОРТ

ГРАЖДАНИНА

СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

Попова

ФАМИЛИЯ

Александра

ИМЯ

Игоревна

ОТЧЕСТВО

XXXIV-ДО N 483609

Я дожидаюсь, пока Диана просмотрит разворот, и перелистываю страницу. На нас вытаращивается чёрно-белая девушка, похожая не столько на взрослую Веронику Игоревну, сколько на нынешнюю Диану. Словно бы её старшая сестра.

21 августа 1977 года

ЧИСЛО, МЕСЯЦ, ГОД РОЖДЕНИЯ

гор. Свердловск

МЕСТО РОЖДЕНИЯ

РУССКАЯ

Национальность

Отделом внутренних дел Михайловского райисполкома

КЕМ ВЫДАН ПАСПОРТ

С. Н. Ерегин

Начальник отдела внутренних дел

27 ноября 1996 года

— Твоя мама не восьмидесятого?

Вместо ответа Диана прикусывает губу и забирает паспорт. Вглядывается.

— Бред, — шепчет она и переворачивает страницу.

ФОТОКАРТОЧКА НАКЛЕЕНА

Отделом внутренних дел

Михайловского райисполкома

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

168.007

С. Н. Ерегин

Начальник отдела внутренних дел

27 ноября 1996 года

— разворот—

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Союз Советских Социалистических Республик

Министерство внутренних дел СССР

Дом бракосочетания Михайловского района

(наименование органа ЗАГС-а)

«16» ноября 1995 года

ЗАРЕГИСТРИРОВАН БРАК

с Поповым

(фамилия, имя, отчество)

Анатолием Кирилловичем

(год рождения)

1959

Зав. бюро ЗАГС-а С. В. Зурабова

— Это твой папа?

— Чел, не…

Диана качает головой и остервенело листает дальше.

Мелькают пустые развороты, за ними — две скрепки, удивительно чистые и блестящие на фоне пожелтелых страниц, и вновь — пустые развороты — словно бы ненаписанные страницы неслучившейся, несложившейся судьбы.

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА

Алтайский край

Отдел внутренних дел

Михайловского райисполкома

ПРОПИСАН

с. Михайловское

ул. Мамонтова

Дом N 26 корп. — кв. N общ.

17 февраля 1994 года

ПОДПИСЬ Е. А. Сафонов

— Твоя мама говорила об Алтае?

Диана молчит. Она так зачарованно смотрит на адрес прописки, что ждать ответа надоедает, и я достаю чёрную коробку. На торце синеет надпись ручкой «отдел происшествий 12.09.2000», крышка… крышка не открывается.

Мои пальцы белеют от напряжения и, едва не выломав пластик, раскрывают нутро.

Внутри хранятся два диска — чёрный и белый, похожие на вентиляторы; чёрная лента вьётся между ними.

Хм…

Я касаюсь белого диска — он слегка двигается влево-вправо — и боязливо прокручиваю по часовой стрелке. Лента тихо поскрипывает и перематывается на него с чёрного соседа.

— Чел! Дай дураку!.. — Диана выхватывает коробку и вставляет крышку на место. — Обязательно ломать?

— Че это вообще такое?

— Спроси у своего дружка-киношника.

Диана вертит коробку туда-сюда, всматривается в надпись.

Пластиковый корпус. Два диска. Лента.

В голове мелькают кадры из черно-белых фильмов, затем — убийство Гитлера из «Ублюдков» Тарантино. Бабины с киноплёнкой, которые поджигали там вместо динамита.

Видеокассета?

Серьёзно?..

Я шмыгаю носом и заглядываю в папку, где прячутся ещё несколько документов: первый — зеленоватая, размера паспорта, «сберегательная книжка». Внутри впечатана фиолетовым шрифтом та же Попова и написаны от руки суммы, похожие на баланс банковского счета. Последняя строчка — с выдачей в 2600 рублей и остатком в 50 рублей 69 копеек — датируется 30 августа того же двухтысячного, как и на видеокассете.

Наконец я вытаскиваю пачку листов А4 — самых ярких, цветных и современных. Первый лист выдан в 2012 году.

В году, когда Вероника Игоревна ушла в пустынь.

ЭКСПРЕТНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ № MG18-028221/M1C1 (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ДНК-ТЕСТ)

ЛАБОБАРТОРНЫЙ НОМЕР АНЛЛИЗА MG18-028221

Спасибо, дорогая дислексия, давно не виделись.

Я промаргиваюсь и перечитываю текст, затем — остальные листы. Один, два… шесть… одиннадцать. С каждым из них по затылку — от самых корней волос — разбегаются мураши.

— Пойдём, — говорю я наконец. Аккуратно убираю бланки, сберкнижку и кассету в синюю папку, беру Диану пониже локтя и тяну за собой.

— Чего с лицом?

Диана с подозрением смотрит на меня, затем на документы.

— Чел?

— Ты всё с паспортом? Убрать?

Она резко останавливается, точно ударяется в невидимую стену.

— Блядь, не веди себя так!

— Успо…

Диана пытается выхватить папку, но я шагаю в сторону.

— … койся! Не дам.

— Охренел?

Я облизываю пересохшие губы, открываю рот… молчу. В глазах Дианы нарастает ужас.

Ответа внутри меня нет. Правильного ответа, во всяком случае.

Потому что разноцветные, как радуга, бланки из папки Вероники Игоревны — это ДНК-тесты на материнство. Одинаковые, как близнецы. С разницей в биоматериалах и во времени: то несколько месяцев, то несколько лет. Одиннадцать штук. Все они подтверждают кровное родство Вероники Игоревны и Дианы, но своим количеством вызывают столько вопросов, что грозят взорвать мою голову.

Ну, или сердце Дианы.

Сон десятый

Китайская ловушка

Если вас интересует, почему у меня лицо красно, как испанский соус, а дыхание сбилось, то вот ответ: Артур Александрович снова опоздал в гимназию. Под проливным дождём опоздал.

«Ах, боже мой, что скажет Герцогиня!»

Да, я люблю спать. Много-много спать (представьте себе лист А4, забитый до отказа словами «МНОГО»), как латентный вурдалак, который даже после летаргического сна буркает «ещё пару минуточек», переворачивается на другой бок и, по выражению Коваля, «долбит» следующую сотню лет.

К моему приходу первый звонок уже смел человеческий мусор из коридоров гимназии, и я шмыгаю коротким путём — мимо учительской (или, по выражению того же Коваля, «дворянского гнезда»).

Шаги мягко гасит истёртый линолеум, за окнами моросит. В глубокой нише пылится чёрный экран, а перед ним, словно зрители в кинотеатре, восседают по горшкам цветы.

Да-да, вы лицезреете интерактивную доску, которую выпросила для класса Вероника Игоревна. Сказано-сделано: доску и впрямь привезли, но то ли розетки не подходят, то ли руки у информатика растут из жопы — техноновинка тусит в коридоре уже который месяц.

Я не выдерживаю: рисую пальцем «Мне всё фиолетово» по пыли чёрного экрана и топаю к лестнице.

Главное, не напороться на Леонидаса. Главное не напо…

Позади лязгает дверная ручка, взвизгивают петли. Я ускоряю шаг, но запах ромашкового чая настигает меня вместе с окриком:

— Милый друг!

Мои ноги тут же спотыкаются и врастают в линолеум. Просто царь Леонидас видит сквозь стены, ничего странного. Обычная для препода сверхспособность.

— Что-то я не заметил твоего дворецкого с письмом об опоздании, — замечает Леонидас и выходит на порог учительской, в бледную полосу пасмурного света. В руках у него устроилась красная кружка, и за паром из неё, как за облаком тумана, разбегаются по свитеру Леонидаса синие-синие олени.

Я считаю их тройками и попутно выдаю малоправдоподобную версию о масонском заговоре будильников.

— Так и быть, закроем глаза на очередное опоздание. — Леонидас кивает и прихлёбывает из кружки. — Что мне делать с твоим докладом?

— А чё с ним?

— Ему тройка с минусом. Был бы он человеком, ему бы поставили «инфаркт миокарда».

Я мычу что-то невнятное.

Учитывая, сколько времени и мозговых клеток полегло в битве за этот доклад, мне хочется зарыться головой в пол. Может, не «отлично», но «тройка»? Я же всё списал! Из интернета! С разных сайтов!

— Я дважды сбивался, пока считал ошибки, — объясняет Леонидас.

— Это описки.

— «Описки»? Напомнить тебе об…

Я перевожу взгляд на доску объявлений, и меня пробирает озноб.

На нас смотрит Вероника Игоревна. Она смотрит с чёрно-белого объявления о пропаже, и полосы от некачественной печати рассекают её лицо подобно незаживающим ранам.

В голове проносится вчерашний день: дом Дианы, машина коллектора, синяя папка.

— … друг? Ты меня слушаешь?

Если честно, нет.

— Вы не знаете, где сейчас посмотреть старую видеокассету?

Лицо Леонидаса вытягивается от удивления.

— Мы говорим о твоих ошибках! О сотне ошибок!

— Это описки, сказал же.

— Ты всю жизнь так собираешься говорить? Когда тебе будет двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят? «Это не ошибки, это описки»?

Неожиданно для себя я срываю объявление и под удивлённым взглядом Леонидаса рву на кусочки.

Вы знаете теорему о бесконечных обезьянах? Считается, если вы подарите мартышке компьютер, дабы она лупила по клавишам в хаотичном порядке сколь угодно долго (такая бесконечная математическая бесконечность), то рано или поздно из принтера вылезет «Гамлет» или ещё что-нибудь великое.

К чему я?

В Америке собрали деньги на сей эксперимент, и, удивительное дело, ничего толкового у обезьянок не вышло. Какая-то абракадабра с преобладанием буквы «С». Может, мартышкам нравился звук клавиши, может, «С» напоминала им бананы — никто не знает.

Сейчас я кажусь себе макакой с компьютером наперевес. Сколько бы учёные ни ждали, что она выдаст пятистопный шекспировский ямб, но — Господи Боже! — это же ОБЕЗЬЯНА.

— Артур, ты адекватный?

Я запихиваю клочки в карман и устало смотрю на Леонидаса.

— Вы подскажете с видеокассетой?

— У тебя разве нет друга, который профессионально работает с видео?

Моё лицо вытягивается от удивления. «Профессионально»?

Это ролики Валентина, что ли?

— А ещё варианты?

— «Варианты»… — с досадой повторяет Леонидас, подносит красную чашку ко рту и замирает, хмурится, будто вспомнил о чем-то. — В ближайшие недели я планирую проверочную. Что мне ставить, если опять встретятся твои «описки»? Двойку с плюсом? Тройку с четырьмя минусами?

— Делайте, чё хотите.

Леонидас надолго задумывается, затем медленно произносит:

— Перепиши доклад.

Перед мысленным взором поднимаются гигантские волны из учебников и интернет-статей: вскипают пеной букв, подкатывают к горлу.

— Нет, спасибо, — как можно вежливее отвечаю я.

— Послезавтра принесёшь.

— Это не поможет.

— Милый друг…

— Ставьте двойку, кол — чё хотите. Ноль! Не хочу, не буду! Нет!

Леонидас оборачивается, когда по коридору проносится с первой космической скоростью ещё один опоздавший. Поправка: опоздавшая.

Хорошенькая. Длинноногая.

В нос проникает цитрусовый парфюм, мелькают белые ноги, тонкие и полупрозрачные, как фарфор.

— Фомичева, я тебя запеленговал! — Леонидас тычит вслед спринтерше красной чашкой, и в его глазах поблёскивает нечто плотоядное, масляное. Так мужик провожает взглядом девушку, которая ему нравится. Мужик, блин. Не учитель.

— Даже не надейся сегодня отпроситься! — кричит вслед белым ногам Леонидас и поворачивается ко мне. — Только совсем глупый человек откажется от второго шанса, Артур.

— Это скучно. Это сдохнуть, как скучно.

— «Скучно»? Ты так и во взрослой жизни собираешься отвечать?

— Вероника Игоревна… Вероника Игоревна дала бы задание поинтереснее.

Леонидас проводит рукой по бороде и отворачивается в сторону интерактивной доски. Взгляд у него пустеет, грустнеет, так что мне становится неловко за свои слова. За окнами усиливается дождь, и капли сильнее, чаще долбят по жестяным козырькам. Свет в коридоре тускнеет до неуютной дымки.

— Я не Вероника Игоревна. И в жизни у тебя больше не будет Вероники Игоревны — ни в училище, ни в техникуме, ни в университете, ни на работе. Никто не будет давать «интересные задания». Будет всё одинаково и скучно, как у всех. Это и есть взросление — умение делать скучное через не могу, потому что надо, потому что…

Объявления вновь перетягивают моё внимание. Вероника Игоревна, репетиторы ЕГЭ, шахматный клуб, баскетбольный клуб… и среди них улыбается до ушей розовый единорожек.

«Не держи зла — держи шарик», — гласит надпись под ним. Ниже, где обычно нарезают телефонные номера, разлетаются цветные шарики: сиреневые, лазурные, бирюзовые. Было бы замечательно, если бы какие-то умельцы не подписали свои предметы, которые советуют держать вместо зла: граната, панда и…

Угадаете самый частый вариант?

Я отрываю фиолетовый шарик. Он милый, и его хочется кому-нибудь подарить — не то повеселить, не то извиниться.

Диане?

Валентину?

Брониславе Новосёловой?

Поповой… какое там имя?

— …ртур, — продолжает вещать Леонидас. — Совершенно неприемлемо.

До чего же он надоел. Не стыкуются у меня в голове беседы об учёбе и сальные взгляды на Фомичеву.

— Сколько, вам кажется, Веронике Игоревне?

— Ты вообще слышишь, о чём я говорю?

— Предположите. Как вот про незнакомого человека. Вы его видите и угадываете, сколько лет тому или…

— Мне есть, чем заняться, без глупых угадаек!

Я делаю невинное выражение лица.

— Две цифры.

С минуту мы пристально смотрим друг на друга. Первым отвлекается Леонидас: подёргивает пакетик в чашке, отпивает.

— Тридцать пять.

— А если скажу «сорок один»?

— Что ж… жизнь — боль.

— Выглядеть моложе своих лет — боль?

— Завидовать чужой жизни. У кого-то морщинами и шрамами покрываются тела, у кого-то — души. Не знаю, что хуже. — Леонидас поводит рукой, жестикулируя, и чай выплёскивается на стену. — Чёрт! Можем мы вернуться к твоей учёбе?

Я открываю рот. Пауза растягивается, как жевательная резинка, пока у меня не вырывается:

— Кто вам сказал, что вся эта учёба, ЕГЭ эти, учебники… это нужно?

Леонидас вздёргивает бровь.

— А если, кто сказал, был не прав? — Я шевелю пальцами в воздухе, подбирая пример. — Как Гитлер! Все верили в нацизм, а потом спохватились: «Ой, чё-то мы не то с евреями сотворили».

— Ты сравниваешь гимназию с нацизмом, но носишь причёску «гитлерюгенд». Не видишь противоречия?

— Да современная это причёска! Сколько вам говорить? Я про другое… я…

Глаза Леонидаса сужаются.

— Ты хочешь остаться без образования? Или всё-таки поступить в университет, переехать в крупный…

— Не, не договаривайте, — перебиваю я его. — Сейчас угадаю: поступить в университет, потом найти работу; найти работу, потом выйти на пенсию? Этого вы от меня хотите? Чтобы я, как вы все… как хомяк по кругу?..

Леонидас подносит чашку к губам, но не пьёт и только задумчиво смотрит на дно.

— Ты можешь жить хоть под мостом, как тролль в коробке. Но я — лично я — хочу не краснеть перед Аидой Садофиевной, что ученик, который у одного учителя не хватает звёзд с неба, у другого должен был проводить открытый урок. Потому что либо что-то не так с учителем, либо…

Меня обдаёт холодком.

— Вы про чё?

— Открытый урок, милый друг! Ты не знаешь, что это?

Я растерянно тру мокрые от дождя волосы.

Гимназист вещает с места препода? Под камерами?

В одну минуту во мне смешиваются страх и детский, если не щенячий восторг.

Артур Александрович на «ютубах» всей страны? На уроке химии?

Вероника Игоревна реально хотела этого?

— Я не понимаю…

— Вот и я не очень понимаю, как при твоих ответах, твоих «описках»… ты будешь вести открытый урок.

Леонидас подходит к двери учительской и платком стирает чай со стены. Оборачивается.

— Это пойдёт на всю Россию, милый друг. Я не собираюсь позориться, я просто тебя не допущу.

— Ну и… фиолетово.

— Давай откровенно. — Леонидас приседает на корточки и стирает потёки у плинтуса. — Ты или не стараешься, или не можешь. Не можешь — Бог с тобой. Мы все разные. Оформи всё официально, и не будет вопросов. Со справкой о дисграфии и всем остальным. С соответствующим типом обучения.

Меня обдаёт холодом. Ну я же нашёл Диану. И папку нашёл, и прошлую личность Вероники Игоревны — Господи, да две прошлые личности! — а это посложнее, чем глупый доклад, который всё равно полетит в мусорку, который нафиг никому не сдался. А ещё в минувшем году мне по химии поставили «пятёрку» за опыт с яйцом, одному-единственному в классе поставили «пятёрку», и если бы только Вероника Игоревна вернулась, если бы только она вернулась…

В памяти снова проносится вчерашний день: комната Вероники Игоревны, статьи-пазлы. О чём там говорилось?

— Вы знаете, чё такое кледо… ледокаин?

— Я не понимаю, какое отношение…

— Его используют в виде солянокислой соли — твёрдого гидрохлорида л-ледокаина. Когда меняешь хлорид-анион на дока… докузат-анион, соль, ну, которая получается, уже ионная жидкость.

Мне перехватывает дыхание от собственных слов. Я это сказал? Я это правда сказал?!

Лицо у Леонидаса несколько вытягивается.

— То есть, всё-таки не стараешься.

— Вы сами сказали про проверочную работу, так? Вы дадите мне самый сложный вариант. Я его напишу, и вы поставите, чё я заслужил. И потом поговорим про открытый урок, про обучение…

Выдав всё это на одном дыхании, я поворачиваюсь.

Поднимаю ногу, вытягиваю вперёд. Опускаю на линолеум.

Шаг.

Другой.

Третий.

Как бы круто это ни выглядело, мне хочется вжать голову в плечи и остановиться, оглянуться. Но Леонидас молчит, и я неумолимо приближаюсь к лестнице — на прямых, спичечных ногах, потея от напряжения в спине и шее. Только бы не ссутулиться, только бы не согнуться.

Сейчас это кажется самым важным на свете — не согнуться перед Леонидасом.

* * *

Видали двух одинаковых учителей одновременно? Нет? Получайте. Первая Долорес Михайловна разместилась на экране для видеопроектора и вещает об удвоении прилагательных по типу «АА», вторая Долорес Михайловна пассатижами чинит молнию на ботфорте. Молния золотистая, ботфорт чёрный, пассатижи — железные.

Угадаете, которая Долорес реальная?

Если что, у нас китайский. Училку в самом деле зовут Долорес Михайловна, и корни её ведут на Кубу или типа того, а цвет лица отдаёт молочным шоколадом. Большая часть «инъязов» проходит именно так: Долорес Михайловна включает запись урока с прошлого года и занимается своими делами.

Вообще китайский ничего. Языки мне, конечно, как корове седло, но в классе мучается всего семеро — из трёх десятых, — обычно мы играем, а в 2014 к нам приезжала настоящая китаянка, Тан Мэйхуэйцзы (попробуйте повторить это десять раз и не запнуться). Она говорила по-русски лучше меня: красиво и складно, будто балет танцевала.

— Дуй бутьи! — извиняюсь я за опоздание, сажусь за Симоновой и следующие минут десять ковыряю рабочую тетрадь вокруг стайки жёлтых иероглифов.

В классе сонно и душно. С потолка свисают красные с золотом бумажные фонарики, на стенах распускаются ростовые веера: красные с журавлями и белые с красными ягодами можжевельника. За окном шуршит дождь. К горизонту жмётся кладбищенский холм с могилкой на вершине, а на переднем плане фыркает брызгами алюминиевый контейнер. По мятой бочине тянется красная надпись: «Песок».

Вид на кладбище и контейнер неизменно возвращает меня ко вчерашнему походу с Дианой. Поразмыслив, я достаю бумажку с фиолетовым шариком и на обратной стороне пишу: «У тебя есть на чём видеокассету позырить?». Проверяю текст, меняю «е» на «с», а «с» на «е», пока буквы не расходятся по нужным местам, и трогаю тёплое плечо Симоновой. Она красит глаза, спрятавшись за учебником, и реагирует не сразу, и мне не хочется её отпускать.

— Передай Валентосу, — шепчу я и киваю на первую парту.

Симонова встряхивает русые волосы и забирает мою записку.

— А, очередной соцопрос про Веронику Игоревну.

— Не. Ты чё, подстриглась?

— Ой, сиди!

Из значимого: цветок непорочности Симонова потеряла в 8 классе, и ей не понравилось, и парень куда-то сгигнул, а плод любви остался. Сейчас спиногрызу года два, а Симоновой шестнадцать. Об этом знает весь город, и Симонова знает, что весь город об этом знает, и в остальном она нормальная. Абсолютно.

К примеру, Симонова гораздо нормальнее Дианы. Господи, да Симонова гораздо вежливее Дианы, но после каждого разговора с Симоновой, хочется помыть руки. И стыдно от своей брезгливости, и коришь себя, но избавиться от неё невозможно. Какая-то моральная Сцилла-Харибда.

— Погоди, — шепчу я Симоновой, когда мой «шарик» перелетает на первую парту, и Валентин удивлённо разворачивает листок. — Почему про Веронику Игоревну?

Симонова скашивает на меня серый глаз.

— Ты собственный вопрос забыл?

— Я спрашивал про Диану.

— Ага-ага.

— Про Диану!

Она поворачивается ко мне всем корпусом.

— То есть, я выдумала?

— Симонова и Арсеньев! — заглушает свою копию Долорес Михайловна. — Хотите поворковать, делайте это телепатически.

Валентин оглядывается на нас с первой парты, и у меня не то от веселья, не то от удивления вытягивается лицо.

В целом, выглядит он стандартно: крестик, хвост волос, пинжак, рубашка до ворота, но под левым глазом чернеет такой огромный фингал, что хоть печать ставь.

О-го.

Я хрюкаю от смеха, на что Валентин никак не реагирует и отворачивается. Словно и нет Артура Александровича.

Посерьёзнев, я зарываюсь в рюкзак, выгребаю со дна мятый соцопросник и нахожу фразу: «Где кто видел л фролкову. за информацию помогу на химии или физике».

Снова перечитываю надпись, и тут мои руки вздрагивают.

«Л» вместо «Д». «Л»!

Не «Д Фролкова», а «л фролкова» — как бы лишняя буква, которая отпочковалась от конца слова «видел». Я с раздражением смотрю на эту «л» и понимаю, что теперь окончательно запутался.

Кто отвечал мне о Диане?

Кто — о её матери?

Блин…

А ещё я пал жертвой той самой «описки», общество которых так яростно защищал перед Леонидасом. Да, наверное, в докладе по синтетическим полимерам они не важны и говорить о них глупо, но будут, обязательно будут ситуации, как сейчас, когда одна моя буква изменит обстоятельства в корне. И что делать тогда? Мне — что делать? Я же не по своей воле совершаю ошибки, я вообще их не контролирую, я… я с ними живу!

Придавленный и оглушённый этой мыслью я слегка касаюсь спины Симоновой.

— Сорян, а чё ты тогда ответила?

— Ты же отличник, ты всё лучше всех знаешь.

— А ты красивая.

— А-а! — стонет Симонова, но на губах её мелькает подобие улыбки, и улыбка неохотно складывается в слова: — Про Заводку.

— Чё?

— Ну, за вокзалом. Заводка. Афган.

— Это после?

— Что «после»? — с туповатым видом переспрашивает Симонова.

Я подавляю внутри приступ раздражения и терпеливо объясняю:

— Ты видела там Веронику Игоревну. Правильно? Ты видела её после её ухода или до её ухода?

Симонова забавно мотает головой, и русые волосы расплёскиваются водопадом.

— До.

— За сколько «до»? — уточняю я.

Она поднимает взгляд к потолку и, подумав, медленно отвечает:

— Неделя?.. Две?..

Видео гаснет. Киберпанковская Долорес Михайловна пропадает, а её физическое воплощение трясёт в воздухе пассатижами:

— Судя по Симоновой и Арсеньеву, теория удвоения, по выражению моей дочери, «не заходит». Поэтому экономим время и переходим к практике.

Класс нерешительно смеётся. Симонова обвиняюще прищуривается на меня — мол, доболтался.

— Арсеньев и… и… Гапоненко, вы первые, — командует Долорес Михайловна и раздражённо стучит по молнии пассатижами.

Мои внутренности стягивает холодком.

— А… чё?

— Переводы, Арсеньев.

— Ка-акие переводы?

— Переводы историй семей, — уже строже добавляет Долорес Михайловна, и я демонстрирую космическую тупость вопросом «Каких?»

— Арсеньев, ты, говоря языком моей дочери, «прикалываешься»?

За следующую секунду у меня в черепе будто рождается сверхновая. Я вспоминаю о задании по семьям, и как мы с Валентином обещали друг другу прислать текстовые варианты, дабы подготовиться к переводу, и как Артур Александрович ничего не прислал и ничего не сделал — от слова «совсем».

Под конец мои извилины услужливо воскрешают файл с названием «Генел.», который Валентин скинул накануне, и пожар стыда в животе разгорается окончательно.

— Не-не, всё путём. Не забыл. А можно нас в конце?..

— Арсеньев, ты готов или нет? — Долорес Михайловна руками пытается вытянуть ткань, зажёванную молнией. Лицо её краснеет от усилия, и слова вываливаются по одному, как кирпичи из багажника: — Ты тормозишь… весь… весь…

О, да, всех семерых человек.

Валентин выходит из-за парты и встаёт у доски, под красными фонариками. В мою сторону он нарочито не смотрит.

— Э-э-э, готов, но живот…

Багровость на лице Долорес Михайловны достигает критического максимума.

— Живот — не голова. — Она отпускает ткань, переводит дыхание и тоном, не терпящим возражений, спрашивает: — Кто первый?

Валентин с неким вызовом кивает на меня, и я мычу что-то невразумительное.

— Арсеньев! — перебивает Долорес Михайловна. В голосе её звучит «Не доводи до кипения!»

Сердце замирает, желудок скручивается.

Тело, будто само, встаёт и подходит к доске. Разворачивается на 180 градусов. Язык облизывает потрескавшиеся губы, горло прокашливается-прочищается.

— Эм-м-м-м… Арсеньевы — это из старых семей, м-м, дворянских…

Я делаю паузу и виновато смотрю на Валентина.

Секунда. Вторая.

Он переступает с ноги на ногу и, к моему облегчению, нескладно повторяет фразу на китайском.

— Начало семье положил один татарин из Золотой Орды, — осторожно продолжаю я.

— Офигеть, Арсеньев — татарин! — шепчет Мисерва.

— Э-э-э… он переехал к Дмитрию Донскому и взял русское имя, и создал несколько семей. Русских семей.

Я снова замолкаю, дожидаюсь Валентина и дальше рассказываю спокойнее, временами останавливаясь, чтобы горе-переводчик поспевал за мной и за подсказками Долорес Михайловны:

— Арсеньевы служили при царях и императорах, на разных должностях. Герб у нас есть — там щит, шлем, сабля, луна. Такой герб. Арсеньевы были генералы, сенаторы, всякие… там… — я усилием воли уберегаю Валентина от слов «столовник» и «опричник» и простыми, как валенки, словами расписываю историю рода.

Когда в классе начинают шуршаться и зевать, я спохватываюсь и проматываю хронику на пару веков вперёд:

— Это при царях… да. В 1924 мой прадед, Василий Константинович Арсеньев, преподаватель Петербургского университета, он изучал Византию, книги Византии, вот такое всякое… в 1924 году он был арестован по обвинению в антиреволюционной деятельности и сослан в Северо-Стрелецкий лагерь особого назначения.

Я дожидаюсь, пока Валентин со скрипом переведёт этот опус, и продолжаю:

— Прадед находился в лагере до 1931. Работал на лесопилке. После закрытия лагеря ему разрешили здесь остаться. Он женился на другой заключённой лагеря. Их сын, мой дед, работал на Северо-Стрелецком заводе ракетных материалов… — Мысли обгоняют речь, устремляются к бате, маме и разводу, и я даю слабину, рву историю на полуслове: — Как-то так, наверное.

— Спасибо, конечно, за такую летопись, — со вздохом замечает Долорес Михайловна, когда Валентин замолкает, и снова сжимает молнию пассатижами, снова тянет — то на себя, то от себя, — но задание было про родителей.

Я чешу подбородок и неохотно, тихо говорю:

— Мой отец работает менеджером по продажам. Мать… она, как бы, журналист. В Шанхае.

— Татарины в Шанхае! — ржёт Мисерва, и я с трудом скрываю раздражение. Не то что бы меня беспокоили восточно-азиатские гены, но мало приятного, когда ими тычут тебе в лицо.

— Хватит уже про Арсеньева, — бурчит из-за сапога Долорес Михайловна. — Гапоненко — быстро и находчиво. Говоря языком моей дочери, «респект». Теперь в обратную сторону.

Валентин кивает и нахмуривается.

— Дворян у нас в роду нет, — сухо начинает он, и по классу разлетаются смешки. — И гербов нет. И родители… сами знаете. Ну и будет четыре факта про дедушку.

Валентин поворачивается ко мне, и я понимаю, что не в силах перевести даже это.

— А можно первый раз просто прослушать? — робко спрашиваю я Долорес Михайловну.

Она с ненавистью смотрит на молнию и снова хватается пассатижами за застёжку.

— Твой друг, Арсеньев, переводил с ходу.

— Наверное, китайские гены, — шучу я, но никто, к моему стыду, не смеётся.

— Время, Ар-р-р… — Долорес Михайловна кряхтит от нечеловеческого усилия, — …рсеньев! У нас очень мало вр-р-р…

Ушко застёжки с лёгким звоном отрывается и отлетает в окно.

— … емени…

Долорес Михайловна растерянно смотрит на пассатижи.

— Арсеньев! Делай как хочешь, только быстрее. Ты и так пол-урока занял.

Я киваю Валентину. Тот шмыгает носом, сцепляет руки за спиной и поднимает взгляд к потолку.

— Факт первый: настоящее имя моего деда — Гапоненко Сергей Викторович. Факт второй: он врач.

Моя левая бровь ползёт вверх от удивления.

— Он окончил медицинский. В столице. В Москве. Почти сразу пошёл на «Скорую». Там и служил больше тридцати лет. — Валентин переводит взгляд на кладбищенский холм. — Постригся в монахи он в сорок девять лет… это был 1995 год, когда умерла его жена, моя… получается, бабушка. Тоже врач она была. Это факт третий. В церкви ему дали благословение дальше ездить на «Скорой», и он ездил, пока позволяло здоровье.

В классе растекается молчание. Я мысленно одеваю отца Николая в форму, но даже в чертогах моего разума белый халат с трудом налезает на грузную фигуру.

«Скорая помощь»??? Да быть не может!

— Четвёртый факт вы все знаете. Он приехал в Северо-Стрелецк, и занялся возрождением Свято-Алексиевскиой пустыни. — Валентин кивает в подтверждение. — Конец.

Долорес Михайловна откладывает пассатижи и безуспешно пробует застегнуть-расстегнуть инвалидизированную молнию.

— Отдельное спасибо за краткость, Гапоненко. Из любопытства: почему «Николай», если «Сергей Викторович»?

— То есть? Постриг же.

— Да? Как интересно, — без особого интереса комментирует Долорес Михайловна.

— Постриг был в день Николая Чудотворца, — с некой злостью объясняет Валентин. — Вообще правильно к нему обращаться «Иеромонах Николай».

— Очень интересно. — Долорес Михайловна снова кивает и снова берётся за пассатижи. — Арсеньев?

Я округляю глаза.

Сосредоточились: четыре факта. Четыре. Че-ты-ре…

Господи, дай мне мозги!

Вспомнил — китайцы боятся цифры четыре, потому что она звучит похоже на слово «смерть». Вроде, Долорес Михайловна рассказывала в прошлом году. А смерть…

Перед мысленным взором возникает изуродованное лицо неизвестной девушки.

Я вздрагиваю.

Это меня не касается. Это совсем меня не касается.

Мой взгляд убегает за окно: там лопаются лужи под водной канонадой, и деревья на кладбищенском холме корчатся от весеннего авитаминоза. Металлический контейнер беззвучно грохочет крышкой, и мелькает красная надпись «Песок».

— Арсеньев?!

— Сейчас-сейчас…

Песок — это диоксид кремния. Кремний — четырнадцатой элемент таблицы Менделеева. Степени окисления: +4, +2, 0, -4. Silicium. Silicium…

Почему я думаю о кремнии?

Потому что Вероника Игоревна когда-то рассказывала.

Я глупо смотрю на смуглолицую Долорес Михайловну, которая методично простукивает пассатижами молнию.

Кремний? Silicium? Si?

[si]?

«Сы» — так произносится «четыре» в Поднебесной. Квадратик, внутри две ножки — так «четыре» пишется.

Уф, начнём с этого.

Безбожно сокращая и упрощая текст Валентина, я отправляю историю отца Николая на переплавку с русского на китайский. Получается плохо. Скорее, совсем не получается, и Долорес Михайловна то и дело останавливает меня. Она правит, подсказывает, повторяет, и мы начинаем заново, и правим вновь, и повторяем, и конца-края не видать. Валентин переминается с ноги на ногу и смотрит то в окно, то на шкаф, поверх которого улёгся бумажный дракон, забытый там с китайского Нового года.

— Арсеньев, стоп! — Долорес Михайловна прищуривается, цепляет ткань подкладки блестящими пассатижами и тянет на себя. — Мне ещё, видимо, долго пить обезболивающее, что мы взяли тебя в эту группу, но на сегодня хватит.

Я обиженно стискиваю челюсти.

— В итоге один вопрос, — продолжает она, — оценку делим поровну или каждый получает заслуженное?

— Мне фиолетово.

— Общую, — твёрдо говорит Валентин.

Ткань неожиданно вырывается из культи застёжки, и Долорес Михайловна чудом не залепляет в него пассатижами. Она удивлённо разглядывает освобождённую молнию.

— Тогда обоим — «тройка». Хотя, Гапоненко, у тебя был почти синхронный перевод, и за это ты получаешь… — Долорес Михайловна лезет в пакет на углу стола и вытаскивает кулёк из фольги. — … бутерброд с сыром.

Симонова с блаженным восторгом наблюдает за нами, и я машинально улыбаюсь в ответ. Проходит секунда, другая, и улыбка моя тяжелеет, — потому что Симонова смотрит все-таки на Валентина, смотрит и радуется, и — Господи! — до чего же неприятно, когда ТАК, сквозь удушливые волны русых волос, симпатичная девушка любуется другим парнем.

— Поставьте ему, чё он заслужил, — прошу я за Валентина. — Мне и так норм.

Это, конечно, вранье. Мне не то что не норм — я злюсь. На свою забывчивость, на принципиальность Долорес Михайловны, на Валентина, наконец, который в кои-то веки сделал китайский и заслуживает большего, чем «бутерброд с сыром».

— Арсеньев, закончили. — Долорес Михайловна расстёгивает-застёгивает молнию, бухает сапог на пол и с блаженным видом надевает. — Следующая команда… Мисерва-Симонова-Шупарская. Быстро-быстро, девочки, чтобы все успели!

Мы с Валентином и бутербродом возвращаемся на места, и пытку продолжает Симонова.

В тревоге я жду конца урока.

Поначалу причина мандража ускользает от меня — ведь командное задание закончилось, и можно расслабиться, — и лишь потом я сознаю, что хочу быстрее попросить прощения у Валентина. Будто мои слова или их скорость играют хоть какую-то роль.

«Да не нужны никому эти жалобные извинения… сделай что-то хорошее», — всплывает в голове напутствие Дианы, но сейчас оно приводит меня в раздражение. Чего хорошего я сделаю для Валентина? Дом ему построю? Сварю им с Олесей романтический ужин?

Ревёт звонок, я механически закидываю вещи в рюкзак и нагоняю Валентина в коридоре.

Мой рот открывается, но вместо извинений из него вываливается бессмыслица о предках Арсеньевых и Гапоненко. Монолог ни о чём.

Мы доходим до лестницы, растопыриваем руки и огибаем жёлтый знак «ВНИМАНИЕ МОКРЫЙ ПОЛ». Всё это время я не затыкаюсь ни на секунду, словно не человек говорит, а прорвало плотину.

Валентин не слушает. Он листает в телефоне косплейные фотки Олеси, и бисеринки пота на его бледном лице поблёскивают в жидкокристаллическом сиянии. Ему жарко? Плохо? Опять выпил накануне? Усилием воли я затыкаюсь и нервно подбираю следующую тему.

Пауза затягивается, под мышками у меня взмокает.

— Ты видел? Я тебе…

— Прости? — Валентин на миг отвлекается и запускает ролик. Судя по убегающим назад рельсам, Олеся снимала наши леса из заднего вагона поезда.

— «Не держите зла…».

Губы Валентина вздрагивают, будто непослушная мысль вырывается из клетки самоконтроля и всплывает на поверхность.

— Сын мой, я не злюсь.

— Это… а? Ну да.

В голове мигом пустеет, как в покинутом доме.

Мы медленно поднимаемся по лестнице, и мимо туда-сюда проталкивается 10 «А».

— У тебя прошла кровь? Порез… — спрашивает Валентин и листает фото дальше.

Не совсем.

— Война — фигня, главное — манёвры.

— А осьминог?

Я невольно застываю.

— В смысле?

— Щупальца, присоски, клюв…

— А, Диана? — Я выжимаю беззаботную улыбку. — Пока друг друга не убили.

Валентин подозрительно прищуривается, будто он не до конца меня понимает. Что ж, и я не всегда себя понимаю — в этом у нас много общего.

Мы минуем пролёт перед входом в спортивный зал, и я решаюсь напомнить о кассете:

— Т-ты видел мой вопрос?

Валентин переворачивает телефон и быстро печатает сообщение Олесе. В углу экрана сплелась паутина трещин. Прежде я её не замечал и невольно задаюсь вопросом, откуда она взялась.

Валентин уронил сотовый?

Упал?

— Видел? — неуверенно повторяю я. — В записке?..

— Сын мой, мои глаза на месте.

— И как? Есть на чём кассету?..

Валентин морщится и приостанавливает суматошный бег пальцев. Моргает. Губы его вновь вздрагивают, а брови сдвигаются — словно там, за фасадом лица, за костями черепа и извилинами мозга движутся тектонические плиты. Как если бы далеко-далеко произошло землетрясение, и тарелки в буфете задребезжали.

— Ты в самом деле такой? — спрашивает Валентин и снова печатает сообщение. Улетает оно со звуком пароходного свистка.

— М-м?

— Общаешься с людьми, только когда тебе полезно.

Мои ноги врастают в линолеум.

— По-о-чему?

Валентин дёргает головой, будто его отвлекает назойливая муха, и читает в телефоне ответ.

— Ты даже не подумал извиниться за… — Валентин, всё с тем же пароходным гудком, отсылает Олесе целующийся смайлик, — за свою подставу сегодня…

Вообще-то подумал, но не захотел. Не знаю, почему.

— Да не нужны никому эти извинения. — Я повторяю интонации Дианы тон-в-тон. — Лучше не…

— … не спросил про мой синяк…

— … не делать плохого.

— … не спросил про разбитый экран. Ты вообще ни про что меня не спросил.

— Валь?!

Валентин блокирует телефон, убирает в карман и поворачивается ко мне. Жёлтые глаза остаются холодны, но взгляд их почти физически давит на грудь.

— Я слушаю тебя, сын мой.

— Ты или упал, или подрался. И ты внук «иеромонаха», так что с вероятностью 99 % упал. Чё тут спрашивать?

Валентин хмурится и шагает по лестнице вниз.

— Великолепно, Шерлок.

Я нагоняю его.

— Да чё такое?

— Как ни старайся с тобой по-нормальному, всё равно из тебя лезет одно говно. Ты даже просишь, как… — Валентин поднимает руку, будто ищет в воздухе подсказку, — как говно.

— Валь, хватит.

— Да, хватит. — Он поворачивается ко мне. — Признайся, что ты и есть говно?

Внутри меня всё застывает. Я по инерции спускаюсь ещё на пролёт, но последние слова Валентина крутятся в голове, как заевшая песня, и мешают идти. Шаги замедляются, укорачиваются. Я замираю. Мне отчаянно хочется убраться подальше с этой лестницы и от этого Валентина, который сверлит меня своим жёлтым, подбитым глазом, но вокруг лишь бетонный колодец. Колодец трясётся, идёт волнами и маятниками качаются два объявления на двери. Верхнее утверждает, что за ним «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД», а нижнее, написанное от руки, — что «ВЫХОДА НЕТ».

Сон одиннадцатый

VHS

Под ногами дрожит эскалатор. Торговый центр наполняет тусклый, как во время солнечного затмения, свет; по нам с Дианой скользят бледные тени оконных перекрытий.

Мы сходим с ленты, но уже через пару шагов Диана поворачивается и просит с надеждой:

— Ещё?

— Очередь пропустим.

— За беременной тёткой со скоростью 1,5 миллиметра в час?

Диана выразительно пучит глаза и добавляет своё «Пожалуйста — блин — пожалуйста!»

Куртку она сняла и ходит в шапке-гондонке и футболке с косым плечом: белой, едва не до колен, украшенной чёрным крестом. Внизу крест заканчивается стрелкой, которая указывает «сами — догадайтесь — куда»; из-под выреза футболки робко выглядывают лямки и край чашечки малинового лифчика. Вкупе с чёрными волосами всё это создаёт дьявольское, зловещее, искушающее (в целом, не меня) впечатление и тянет мысли куда-то не туда.

Да, а ещё Диана купила мне этих рифлёных «Lays» с беконом, и это ужасно мило — когда вам кто-то покупает ништяки.

Ням.

Я кручу головой, как штурвалом, и возвращаюсь на эскалатор. Казалось бы, за те годы, что «Пирамида» существует в нашем городе, Диана могла бы привыкнуть к движущимся лестницам и пресытиться ими, но нет — мы в компании чипсов нарезаем между этажами уже третий или четвёртый круг. Спорю, Валентин бы этого не одобрил.

— Как в гимназии? — без интереса спрашивает Диана.

— Сходи на досуге. Бывает полезно.

— М-м.

— Сегодня вот был непроходимо тупой разговор с Леонидасом. И непроходимо тупой китайский. — Я вспоминаю об опроснике и Симоновой и добавляю: — Причём он начался, как ни странно, с тебя. То есть, не совсем с тебя. Скорее, даже…

— Он чего, пожаловался? — обрывает меня Диана.

Я надкусываю очередного чипсёныша и озадаченно смотрю на неё. На языке расплывается солоновато-беконовый вкус.

— Поваловався?

Глаза Дианы расширяются, будто она сказала что-то лишнее.

— Сначала прожуй.

— Пожаловался? — повторяю я, проглотив картофельно-химозный комочек. — Кто?

В воздухе разливается мелодия музыкальной шкатулки. Диана оглядывается, роется в карманах.

— Ты видел мою трубу?

— Почему кто-то должен мне жаловаться?

— Какая-то бездонная куртка…

Она охлопывает себя и с облегчением вытаскивает «Нокиа».

— Чего ж так верещать?.. — Она с трудом попадает пальцем в кнопку и, когда шкатулка затыкается, прикладывает телефон к уху. — Да слушаю!

Мы сходим на первый этаж и огибаем щит с фотографиями пустыни и «принципами» её жителей.

ПРИНЦИПЫ СВЯТО — АЛЕКСИЕВСКОГО БРАТСТВА

• ПРОСВЕЩЕНИЕ И ОГЛАШЕНИЕ

• ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ ДЕТЕЙ И МОЛОДЁЖИ

• МОЛИТВА И БОГОСЛУЖЕНИЕ

• БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ И МИЛОСЕРДИЕ

• ДУХОВНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

• ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

• СОБИРАНИЕ ВСЕХ ЖИВЫХ ХРИСТИАНСКИХ СИЛ НА ЕЖЕГОДНЫЕ СБОРЫ, КОНФЕРЕНЦИИ.

• ВОЗРОЖДЕНИЕ ХРАМОВ

Телефонный разговор Дианы не замолкает. Когда мы едем обратно, наверх, она то хихикает, то «угукает» и под конец обещает собеседнику, что придёт на детскую площадку.

Интересно, к кому? К другу? К подруге? К подельнику в грабежах машин?

Нет, голос её звучит слишком спокойно и даже… ласково?

Внутри меня разбегаются паучки любопытства и недовольства — и в какой-то момент я понимаю, что завидую. Завидую этой «другой», скрытой жизни. С нотками радости, со встречами в условных местах.

Я корчу Диане противную рожу, громко хрущу чипсами, и в ответ мне показывают средний палец.

Вот и славненько.

В отдалении рокочет гром, и беззвучно, в рассинхрон с ним, вспыхивают зарницы за стеклянным фасадом «Пирамиды». Качаются сосны, вечернее небо заволакивает дымкой грозы. Плывут мутные, полуразмытые облака, и от их цвета, необыкновенного, дымчато-бурого, замирает сердце.

— Оки-оки, — соглашается с собеседником Диана и бросает телефон в карман. Нахмуривается. — Про чего мы говорили?

От движения косая футболка сползает с плеча Дианы и приоткрывает зубчатую линию между шеей и ключицей.

Меня пробирает озноб.

Этот шрам мерещился мне на фото мёртвой девушки.

Этот.

— Мы… а-а-а… Мы говорили… Сорян, а почему всё-таки кто-то должен жаловаться? — Я вытаскиваю из пакета очередную чипсину: огненно-рыжую, ребристую, с запахом чего-то копчёного, с формой корявой восьмёрки. Или, если хотите, корявой бесконечности. Хрусь.

— Чел. — Диана со стоном натягивает шапку-гондонку на брови, и моих ноздрей касается запах немытых волос. — Ты как кролик-зануда.

— Кролик-зануда?

— ПРЕКРАТИ ПЕРЕСПРАШИВАТЬ.

Она сжимает губы и трёт несуществующее пятнышко на резиновом поручне эскалатора.

— Я поговорила… ну… «Тет-а-тет»? — с Валентосом.

Брови у меня ползут вверх, а перемолотая бесконечность комом встаёт в горле. Сейчас блевану, сейчас блева…

— Чел, не это! С ума сошёл? Я… я объяснила… — Диана замолкает, точно спотыкается о невидимую преграду. — Я ходила… Он на двери нашей четвёрку сделал.

У меня в груди будто образуется тяжёлый камень. Я вспоминаю подбитую физиономию Валентина, и его расколоченный телефон, и обозлённость, обречённость, разочарование — словно бы неприятные события одно за другим валились на чашу весов и придавили всё хорошее ко дну души.

— Чего с лицом? — замечает Диана мою реакцию.

Молчать. Артур Александрович, вам стоит помолчать.

Молчать!

Я спасительно заглядываю в пакет из-под чипсов, запрокидываю голову и засыпаю солено-беконовую труху в себя, как в коптильню.

— Че-ел? Кто-то умер?

— Это объясняет Чёрное море у него под глазом.

С душераздирающим шорохом я сминаю пустой пакет, схожу с эскалатора и оглядываюсь в поисках мусорки. Карман? Рюкзак? Диана?

— Ты…

— Двинула разок. С кем не бывает?

— … кто? Пахан на районе? Ты не думала вместо этого учёбой заняться? Крышей над головой? Поискать свою маму?

В лице Дианы что-то вздрагивает, как если бы занавеска подёрнулась от сквозняка.

— Ну всё, пошло говно по трубам.

— У тебя дома целые коробки её вещей. — Я сердитыми, рваными движениями расправляю и демонстрирую жёлтый пакет. — НЕБОСКРЁБЫ из коробок.

Диана молчит, и моя поднятая рука немеет от напряжения.

Мы сворачиваем за «Пельмешку» — из дверей расползаются ароматы мясного бульона — и, когда впереди показывается жёлто — синяя вывеска «ФОТОМИР», я спрашиваю уже тише:

— Ты понимаешь, в кого превращаешься?

— Вместо нравоучений лучше бы позвонил, — с досадой отвечает Диана, — года так ДВА назад.

— Да ну? А может, стоило пореже играть в молчальницу?

Она останавливается у стеклянных дверей «ФОТОМИРа», будто резко вжимает тормоз в машине. Руки её приподнимаются по инерции, опускаются; на лице выступают желваки.

— Иди. Ты. На хер. — Диана бьёт меня в плечо, и это больно. — На хер.

Она снова ударяет, ещё сильнее. Краем глаза я замечаю беременную женщину, за которой мы занимали, у стойки обслуживания «ФОТОМИРа». Розовощёкий сотрудник, похожий на купидона с картин Возрождения, отдаёт ей чек и фирменный сине-жёлтый пакет.

— Прекрати драться! Ди…

— Прекрати быть уёбком!

— Наша очередь!

Диана поджимает губы и оглядывается. Тощий диакон, сверкая позолотой на зелёном стихаре, встаёт с диванчика для посетителей и переходит на место беременной. На наше место.

В солнечное сплетение вонзаются иголочки страха. Когда я шагаю внутрь салона, нос забивают вонь озона, тонера и раскалённого пластика.

— Молодые люди, ведите себя прилично, — строго говорит диакон. — Если люди говорят на мате, их уровень где-то у дна, они превращаются в подонков.

Чёрные глаза Дианы мрачнеют, губы сжимаются, но ответ звучит на удивление сдержанно:

— Я занимала за ней. — Она показывает в сторону дверного проёма, за которым скрылась беременная.

Купидон неприятно осклабивается и гнусавым тенором предлагает:

— Давайте, девушка, уж уступим святому отцу. Видно же, на богослуже…

— Я. Занимала. За ней. — В голосе Дианы проступают глухие нотки, но диакон не слышит или не слушает и замечает с той же строгостью:

— Спешка, молодые люди, до добра не доводит. Из тех, кто с чернильными пятнами на руках…

— Съебись на хер с моего места!

От резкого тона диакон отшатывается и спотыкается. Рука проскальзывает по сине-жёлтой стойке, и он с растерянным лицом шлёпается на зад, как годовалый малыш, который только начал ходить. Меня обдаёт невидимым жаром, и возникает желание провалиться под землю — лишь бы никто не понял, лишь бы никто не знал, что мы с Дианой пришли вместе.

— Вы что? Вы как себя ведёте?! — возмущается гнусавый купидон. Я хватаю Диану за локоть и шиплю «Чё ты творишь?».

Она вырывает руку.

— Очередь, блядь, подгоняю! Не видно?

— Может, хватит материться?

— Да хватит мне лечить! Вот буду — и всё! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь…

— Девушка! — Купидон хлопает ладонью по стойке и показывает на дверной проём. — Ну-ка прочь, пока не вызвал охрану!

Диана ощетинивается.

— А я — полицию. Расскажу им, как твои святые хуесосы качали деньги из моей матери.

Купидон открывает рот, но не находится с ответом.

Она на автопилоте достаёт сигарету, откусывает фильтр, будто самка богомола — голову самца, и тут застревает. Буквально застревает — как в параличе, как видео застревает на перемотке или эскалатор на середине подъёма.

Я помогаю встать диакону — руки его трясутся, лицо красное, стихарь блестит. Святой отец давит из себя «спасибо» и сползает обратно на диван.

Диана стеклянным взглядом буравит пол.

— Не знаю, кто и что, — наконец отвечает купидон и расправляет плечи, — но следует вести себя прилично.

— Слушайте, давайте успокоимся. Подруга у меня дурная, не спорю, но очередь была её. Давайте мы…

— Хулиганов в «ФОТОМИРе» не жалуют. Вон!

Мне будто дают пощёчину. Я прокашливаюсь и машу рукой, чтобы обратить на себя внимание купидона:

— Видите моё лицо, да? Хорошо видите?

— Разговор окончен.

— Вы будете видите это лицо каждый день, когда я буду приходить сюда и капать вашим посетителям на мозги, что вы проводите социальную сегрегацию. Одних обслуживаете, а других… Так америкосы поступали с неграми, если чё. А нацисты с евреями.

Щеки купидона алеют. Диана поднимает голову, и удивление на её бледном лице смешивается с улыбкой.

Повисает напряжённая пауза.

— Объяснить слово «сегрегация»? — продолжаю я. — Или всё-таки обслужите?

— Охрана дойдёт сюда минуты за две, — упрямо и даже жёстко, отвечает купидон, хватает трубку городского телефона, и тут в разговор включается диакон:

— Обслужите их, молодой человек. Бог их сам приведёт-уведёт, сам рассудит.

Купидон нахмуривается, насупливается, но трубка замирает и только нервно подрагивает в пухлой руке.

— Ты-то уж не руби с плеча, — успокаивает святой отец. — Ни к чему.

В напряжённой тишине проходит с полминуты, и, когда пауза становится невыносимой, я выпаливаю:

— Нужно перезаписать… тут, на флешку.

Не дожидаясь ответа, я расстёгиваю зубастый рюкзак и достаю видеокассету. На боку её петляют синие чернила: «Отдел происшествий 12.09.2000».

Сон двенадцатый

Опасный поворот

На экране проступает блеклая картинка: за столом, прямо, как штык, сидит приторно-красивая брюнетка. На стене за ней пестреет ночными огнями фото улицы. В нижнем правом углу маячит синий, с красной краткой над «й», логотип канала «ГТРК Алтай».

— Здравствуйте! В эфире «Отдел происшествий» — информационная программа о происшествиях в Алтайском крае. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю наши корреспонденты ищут эксклюзивные кадры самых громких событий в регионе. Сегодня под прицел наших камер попало нападение на семью Поповых, которое получило весьма неожиданное продолжение. Напомню о случившемся накануне…

Ведущую сменяют кадры оперативной съёмки: пляшет улица, скачком приближается кирпичный двухэтажный дом. Мелькает открытая дверь в квартиру. Камера протискивается через толпу милиционеров и врачей — к полному мужчине с окровавленной головой. Лицо его размыто пикселями, он сидит на краю смятой постели: трёт руки и повторяет «Мне очень жаль, мне очень жаль…». На нём нет ничего, кроме бледно-голубой рубашки.

— Александра Игоревна и Анатолий Кириллович Поповы, — звучит за кадром голос брюнетки, — вот уже семь лет проживали в доме номер 26 по улице Мамонтова. Всё это время супруги работали на Михайловском заводе химических реактивов.

Зернится чёрно-белая хроника: рабочие внутри цехов проводят замеры у резервуаров, снаружи одноэтажные здания вытянулись у подножий дымовых труб.

— Анатолий Кириллович — гальваником. Александра Игоревна трудилась в отделе кадров и самостоятельно осваивала университетскую программу в заводской библиотеке, за что в коллективе девушку прозвали «наш Циолковский».

Типичную проходную завода — профиль Ленина, турникеты, герб СССР — сменяет ряд угрюмых зданий из кирпича.

— Александра Игоревна запомнилась и тем, что внесла большое число рацпредложений, отремонтировав душевую и туалет, а также, не имея высшего образования, предложила использовать современные насосы для перекачки химических веществ с абразивными частицами. Хорошо всё складывалось у Поповых и в семейной жизни: несмотря на тяжёлые роды, уже около года они были родителями чудесной девочки Дианы…

На кадр проходной наплывает нечёткое семейное фото и перекрывает его.

— Всё это рухнуло в один миг, когда девятого сентября в 01:20 поступил вызов на пульт дежурного ОВД о женских криках и шуме разбитого стекла из квартиры Поповых. Дежурный принял вызов и обещал выслать наряд. К этому моменту соседи, разбуженные шумом, уже пробовали стучать в квартиру, но им никто не открыл. Через час на крики начали собираться соседи с других этажей, потому что на вызов так никто и не приехал. Как и на следующий. Дежурный всякий раз отвечала, что наряд направили, но, когда он прибудет, неизвестно; при этом, по словам свидетелей, крики были слышны даже на улице. В сумме жителям подъезда пришлось девять раз вызывать милицию, и лишь в 04:41 после слов «там их, *****, убивают» наряд патрульно-постовой службы прибыл на место происшествия. По информации правоохранителей, к этому моменту соседи уже выломали входную дверь квартиры Поповых и убедились, что опасность миновала.

Идёт оперативная съёмка. Милиция толпится за рыжеволосой женщиной. Лица её не видно, оно стёрто пикселями. Предплечья покрывают ссадины и синяки, пятна запёкшейся крови; рукава белой сорочки закатаны. Кожа на спине разодрана и свисает бурыми лохмотьями, ногти на пальцах сорваны до мяса.

— Александра Игоревна в шоковом состоянии находилась на пороге квартиры. Судя по повреждениям, девушку избивали, душили шнуром, наносили ей резаные раны. По прибытию скорой помощи, она была доставлена в больницу, где рассказала, что не помнит ничего о случившемся ночью.

Снова показывают мужчину на смятой постели.

— Анатолий Кириллович был обнаружен на кровати, в сознании, но с сильным кровотечением из раны, нанесённой тупым предметом по голове. Несмотря на полученные травмы, Анатолий Кириллович отказался от госпитализации.

На экране возникает сухощавый милиционер с папкой под мышкой и отчитывается собеседнику справа от камеры:

— На полу кухни обнаружен молоток с частицами крови, кожи и волосяного покрова. Дверь из кухни на балкон выломана, таким образом в квартиру можно пробраться с улицы. У гардероба в спальне окровавленная женская одежда. У ребёнка глубокая рана около сонной артерии.

Милиционер показывает на ключицу, и тут же на экране зевает малышка с бинтами на шее.

— Многими сослуживцами и соседями, — звучит голос ведущей, — отмечается, что вслед за рождением девочки у супругов участились конфликты. Александра Игоревна тяжело перенесла послеродовой сепсис, и, по заключению врача, находилась в подавленном состоянии. Дочь её так и не была вписана в паспорт. Кира Васюкова, подруга Александры Игоревны, сообщила следствию, что Александра собиралась подать на развод.

В кадре появляется тусклая фотография мужчины.

— В то же время Анатолий Кириллович характеризуется как человек молчаливый, нелюдимый. Послужила ли тяжёлая ситуация катализатором это катастрофы, остаётся неясным. Отмечается, что потерпевшие дали спутанные показания, из которых невозможно определить, было ли случившееся результатом семейной ссоры или результатом нападения преступников.

На экране возникает бурая дорога через хвойный лес. Шуршит дождь, пузырятся лужи. Сквозь пелену непогоды мигают сигнальными огнями милицейские УАЗики. Камера приближается и показывает бирюзовый пикап-фургон на обочине.

— Сегодня эта история получила неожиданное продолжение. Как передаёт наш корреспондент, сообщение о брошенной машине «ИЖ-2715» в лесу между посёлком Малиновое Озеро и селом Михайловское поступило в дежурную часть в 14:18. Прибывший на место отряд ДПС обнаружил у дорожного знака опасного поворота открытый автомобиль со следами большого количества крови в салоне и на дороге вокруг. Автомобиль был зарегистрирован на имя Попова Анатолия Кирилловича. Ни самих Поповых, ни их тел обнаружено не было.

Камера наезжает на фургон, и тут, посреди движения, видео застывает.

В правой половине кадра отчётливо различается знак опасного поворота. Не то зигзаг, не то молния.

Не то четвёрка.

Сон тринадцатый

Кофе, солнце, транслит

Гремят тарелки, бормочут посетители. Взвизгивает кофе-машина, и по залу растекается аромат свежемолотых зёрен.

— … она всё не приходила, не приходила, не приходила, не приходила, не приходила, НЕ ПРИХОДИЛА… я тебе говорила, её с собаками искали? — Диана неестественно смеётся, и в углах чёрных глаз намечаются тени.

Сердце у меня сжимается: так необратимо повзрослела она, если не постарела за неделю, минувшую с «ФОТОМИРа».

— Давай к сути, — предлагаю я.

Мы в «Сушискладе» — Диана, видимо, продала почку, раз позвала сюда. За окном шпарит плюс пятнадцать, небо жгуче-синее, на деревьях курчавится молоденькая листва. Солнце ослепляет: блестит на вилках, ложках и ножах; золотистой дымкой гарцует в воздухе.

— Статья, ноут, — напоминаю я. — Запись передачи… Чё ещё?

— Так ржачно звучит, — шепчет Диана, словно не слышит. — «С собаками искали». Эта тупая псина тупо бегала вокруг нашего дома. Просто бегала по блядскому кругу.

— Диана!

— Чего?! — Она отстраняется и разводит руками, открывая надпись «ГМО» на белой футболке. — Да, меня зовут Диана. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять — в году. Триста шестьдесят шесть — в високосном. Диана-Диана. Рифмуется со словами «панама», «бандана»… «мама».

Она обхватывает себя руками, будто мёрзнет, и пустым взглядом смотрит на ноут Вероники Игоревны. Ноут замер на красной циновке посреди стола, и на экране мерцает…

29 марта

|

|6:20 Диану будит звонок из коллекторского агентства. Она сбрасывает вызов и высказывает маме всё, что думает о кредитах и долгах. «Дичайшая» ссора.

|7:20 — 7:30 — Диана видит Веронику Игоревну в последний раз, когда та собирается в гимназию. Сама Диана остаётся дома — её отстранили от занятий.

По расписанию у Вероники Игоревны идут уроки до 13:45, затем планируется «окно» и классный час с 10 «В» — в 14:50–15.35. Вернуться домой Вероника Игоревна должна в районе 16:00–16:30.

|11:20–13:40 — Вероника Игоревна уходит прямо посреди урока у 8 «А» и идёт на почту, где ссорится с местными работниками — это видела батина пассия. На звонки из гимназии мама Дианы не отвечает.

|13:40–14:00 Вероника Игоревна отправляет сообщение Аиде Садофиевне, что берёт отгул до конца дня. Наш 10 «В» сваливает с классного часа.

|14:20–14:50 — Диана возвращается с прогулки и находит на кухне горячий чайник, а в чашке — недопитый кофе, от которого ещё поднимается пар. Диана с десяток раз звонит Веронике Игоревне, но та не берёт трубку.

|17:00–17:30 — снова достают из коллекторского агентства: и на городской номер, и на мобильный. Диана вырубает оба телефона.

|20:35–20:50 — время, когда я подхожу к их дому с ключами. Дверь открыта, Диана спит и стука не слышит. Позже ей придут оповещения о пропущенных вызовах: от коллекторов, от меня и от мамы.

|20:03 — «тайм»-метка вокзальной камеры наблюдения, на видео с которой замечают Веронику Игоревну или женщину, похожую на неё. Если верить этому, мама Дианы уехала из города (камера снимала перрон отбытия). Если верить полиции, паспорт Вероники Игоревны не использовался при оформлении билета ни в тот день, ни раньше.

Знаю, выглядит не ахти, но, чтобы собрать всё это, у меня ушла неделя.

— Ну, вот смотри. — Я прочищаю горло. — Сейчас коллекторы. Тогда оценки. Сейчас, вы с ней поссорились из-за всего этого… Тогда она ссорилась с моим батей.

— Давай про чего-нибудь другое? Оки?

Сказать это проще, чем сделать. Волосы у меня взъерошены, под глазами набухли мешки, и за последние дни-ночи я облазил ноутбук Вероники Игоревны сверху донизу.

Научился отображать невидимые папки.

Научился восстанавливать файлы, удалённые с компа.

Прошерстил страниц двадцать поисковой выдачи по запросам «Анатолий Кириллович Попов» и страниц тридцать — по «Александра Игоревна Попова».

Ни-хре-на.

— Ну послушай! — не унимаюсь я. — Три раза в жизни она меняла фамилию. Попова, Новосёлова… Фролкова… Она, типа, хороший химик, раз эти патенты, это… всё это… Её постоянно чё-то сгоняло с места. Какой вывод? Она свалила в другой город. Свалила и подделала документы опять, и по ним купила билеты. Раньше её звали Фролкова, Новосёлова, Попова — а теперь…

— Ваш нежный американо.

Рука и волосы официантки Полины мелькают у меня перед глазами. Воздух наполняет ванильный запах шампуня, а следом — густой, с горечью — кофе. Брякает по столешнице блюдце, по блюдцу — чашка. Чёрная пенка дрожит, и пузыри её лопаются с мягким, едва слышным шорохом.

— Ваш ароматный коктейль, — комментирует Полина. — Ваша хрустящая картошечка. Ваш вкусненький сендвич без корочек и ваша… ваша… — Полина устало моргает, и в эту секунду с лица её сходит искусственное дружелюбие. — Забыла, какая она. Забыла… Короче, «Филадельфия».

Следующую минуту мы двигаем чёрно-красный поднос с едой. Когда Полина уходит, длинные пальцы Дианы подбирают картофелину и тычут мордочкой в шоколадный коктейль.

— От имени голодающих Северо-Стрелецка — спасибки, — благодарю я и с хрустом перегрызаю сэндвич. Начинка едва ощущается за вкусом майонеза: некий мясной «гриль», нанослой огурца… нанослой сыра.

— Женщины-химики, — замечает Диана, кладёт в рот шоколадную картофель и улыбается. Она улыбается так легко, открыто, до ушей, будто не случилось последних дет, пропавшей мамы и жизни на складе. Будто Диане отшибло мозг, и её настигло простое поросячье счастье.

— А?

— БотвА. Её фамилии.

— Че?

— Тупишь.

— Ну я правда не понимаю!

— О, Господи… — Диана прикрывает глаза и говорит медленно, с чёткими паузами между словами: — Она пиздит фамилии у женщин-химиков.

— А… а откуда ты знаешь?

Диана отвечает тяжёлым взглядом, и я делаю вид, что понял.

Ладно, химики, так химики.

С них станется.

Сквозь туман усталости проступают горы папок, файлов и интернет-страниц с ноута Вероники Игоревны. Говорилось там об учёных-женщинах?

Я вытираю пальцы о салфетку, проверяю доступные сети и подключаюсь к wi-fi «childlibss.ru», которое раздает страждущим соседнее здание детской библиотеки.

Разделить сайты, которые посещала Диана, с сайтами её мамы не составляет труда. У Дианы одни мульты и музыка. У Вероники Игоревны в день исчезновения…

Среда, 29 марта 2018 г.

06:37

Погода в России. Точный прогноз на сегодня, завтра, неделю и месяц на Рамблер/погода

https://weather.rambler.ru/

06:37

Путин недоволен тем, как выполняются его поручения — Рамблер/новости

https://news.rambler.ru/

06:36

Разработка рабочих тел для литиевых и литий-ионных химических источников тока с расплавленными и твёрдыми полимерными электролитами — Портал аналитической химии

https://www.chemical-analysis.ru/

04:44

Местные жители и лесники очистили лес | Официальный сайт Муниципального образования

http://www.mhinfo.ru/

04:26

Contact us — Funergy Ltd/

https://www.funergy.com/

04:25

Complete solar energy and wind energy — Funergy Ltd/

https://www.funergy.com/

04:12

МАОУ «Гимназия им. Г.А. Усиевича г. Северо-Стрелецка»

https://mail.usievicha.ru/

03:17

В Новой Зеландии стюардесса выпала из самолёта — Рамблер/новости

https://news.rambler.ru/

03:17

Ассоциации и интеркаляции в электролитных материалах для литий-ионных химических источников тока — Портал аналитической химии

https://www.chemical-analysis.ru/

02:12

Учёные о пользе витаминов для спортсменов — Портал аналитической химии

https://www.chemical-analysis.ru/

И так — до первой записи в 0:57.

— Ты есть собираешься? — спрашивает Диана, и я понимаю, что поднял чашку не ко рту, а куда-то в район лба.

Уф.

— Просмотры страниц: в шесть утра, в четыре… в два. Она в ту ночь будто вообще не спала.

Я тру глаза — буквы уже прыгают с места на место — глотаю терпкий-зомби-проснётся кофе и сомнамбулично тыкаю по ссылкам.

Вот отображается сайт гимназии: по центру разместилась тупейшая инфографика о предпрофильных классах, сверху висят менюшка навигации и раздел для входа в рабочую почту. В окне «логина» чернеет запомненное браузером «FrolkovaVI».

— Ты не знаешь её пароль от рабочего мыла?

— У неё на всё один. — Диана насаживает ролл на палочки и ест, как шашлык. Я терпеливо жду продолжения, но, судя по монотонной работе дианиных челюстей, его не предвидится.

— Так ты скажешь, или мне звонить хакерам?

Чёрные глаза демонстративно закатываются.

— Диана! Блин…

— Фамилия. Инициалы. День моего рождения.

Я сердито вколачиваю в клавиатуру «FrolkovaVI140100», жмахаю «enter» и узнаю, мол, либо, логин, либо пароль неправильные.

— Попробуй настоящий, — замечает Диана.

— М-м?

Она нарочито стонет, и до меня с запозданием доходит, что подразумевается под «настоящим».

«Отдел происшествий»?

Я отнимаю год от даты передачи, вбиваю «FrolkovaVI140199» и, к собственному удивлению, вижу список рабочих писем.

Отчёты, программы, ОГЭ, ЕГЭ… Через 15 минут просмотра этой муры в затылок будто ввинчивается тупая игла.

Пройдёт.

Немного перечитал за последние дни и много недоспал.

Про.

Й.

Дет.

— Rambler-bambler, — шепчу я под нос, когда возвращаюсь в историю браузера. На языке тает привкус кофе с дерьмосендвичем, мышка нервно клацает под пальцами.

Погода, новости. Субботник. Скучно, банально, ни о чём. Иностранная компания.

Иностранная компания.

Я кликаю по ссылке www.funergy.com, и загружается одуванчик, развеиваемый ветром.

WORLD LEADERS IN CLEAN ENERGY

Pioneers in wind energy in India, Funergy’s innovation and technology expertise is redefining the renewable energy sector across the world.

Картинку одуванчика сменяют лопасти ветряков.

Мои скудные познания английского подсказывают, что некая индийская компания занимается современными источниками энергии, но копать глубже нет ни сил, ни желания.

Я снова перехожу в историю браузера. Новости, химия, новости.

Эти «новости» почему-то не дают покоя, и я лезу на портал news.rambler.ru, открываю первую попавшуюся статью об америкосах. Тут же отображаю хронику собственных просмотров.

15:18

Кто скинет США с места мирового лидера? — Рамблер/новости

news.rambler.ru

15:17

Новости сегодня: самые свежие и последние новости России и мира — Рамблер/новости

news.rambler.ru

Я проматываю историю вниз до дня, когда исчезла Вероника Игоревна.

Сравниваю.

— Странно: все новости, коа-аа… — меня прерывает отчаянная зевота, — все, чё она смотрела, с «rambler», но захода на него в истории нет. И на его новостную ленту… тоже нет.

— Да пофиг.

— Нет, тут чё-то… следи за руками. — Я показываю на экран и повторяю трюк. — Переходишь в новостной портал. В новость. В истории теперь две ссылки. Типа, у них на самом деле разный адрес. То же самое — если я перехожу в новость из основного rambler.

Диана случайно топит картофелину в коктейле и устало смотрит на меня. Шоколадное болото утробно булькает.

— Ах. Да. Теперь всё намного понятнее.

— Э-э-э… Нереально попасть в новость сходу. Ты должна её увидеть на сайте, где все новости, или в поисковике… увидеть и кликнуть. Как иначе ты узнаёшь адрес ссылки? Это же не улица, ты не можешь туда забрести случайно.

— Чел, ты жёлтый, — замечает Диана, уставившись на мой балахон. — Как канарейка.

— Чё?

— В жёлтое наряжали еретиков перед сожжением.

Я мну точку между бровями и пытаюсь сосредоточиться.

— В общем, у неё в истории новости с rambler, но нет сайта, с которого она на них прыгала. Ни вот самого rambler, ни news.rambler.ru, ни «Google», ни «Яндекс». Как бы… как бы часть истории стёрта.

— Ах, да! Надо же как-то скрыть от любимой доченьки, что ей… — Диана счастливо улыбается, и это пугает в контексте слов, — сколько там? Девятнадцать? Двадцать? Тридцать пять?

Звенит колокольчик, и ноги обдаёт сквозняком. Чёрная чёлка Дианы вспархивает и опадает; воздух свежеет.

— Обратите внимание налево, — раздаётся знакомый голос, и я с плохим предчувствием поворачиваюсь ко входу. — Вы лицезреете дочь пропавшей Вероники Игоревны Фролковой, о которой мы рассказывали в прошлом выпуске.

Ну, конечно. Отец Николай и Валентин. Отец Николай здоровается с посетителями, которые узнали его, Валентин снимает нас на «Яблофон» и самозабвенно комментирует:

— Если у человека сто овец и одна из них заблудилась, разве он не бросит девяносто девять, чтобы искать пропавшую? Видно, это касается не всех. В то время, как полиция и волонтёры сбиваются с ног в поисках её матери, Диана Фролкова в небезызвестном заведении на Ломоносова дегустирует суси со своим дружком.

От «дружков» и «суси» у меня едва не сводит скулы, но Диана даже не оглядывается: поднимает руку вверх и показывает за спину средний палец. Отец Николай что-то говорит внуку, и Валентин неохотно убирает телефон в пиджак.

Оба направляются к нам.

Ну да.

Ну…

— Посчитай до десяти… — шепчу я Диане и стискиваю её ногу под столом.

— Артур. Диана. Доброго дня, — здоровается с мягкой улыбкой отец Николай.

Валентин старательно изображает, что не при делах; ничего не выражает и лицо Дианы, только её нога подрагивает под моей рукой.

— Здрасте, — тихо отвечаю я.

Отец Николай тяжело дышит и выжидательно смотрит на Диану. Она вздрагивает: палочками берет «Филадельфию», неловко задевает ею о край стакана, роняет в шоколад. «Бульк». Нога Дианы под столом замирает, палочки для суши зависают в воздухе и подрагивают, будто усики гигантского насекомого.

Тишина.

Зелёные глаза отца Николая наливаются усталостью и печалью.

— Не будем вам мешать, — говорит он и мизинцем поправляет очки. — Мой внук только хотел извиниться.

«Внук» скептически смотрит на деда и почёсывает жёлто-зелёный синяк под глазом.

— Дед, а?

— Ты, Валюш, попробуй.

Валентин отворачивается к окну, набирает воздух в лёгкие и неискренне просит прощения. Голос звучит ровно, спокойно, и только губы временами кривит скрытая досада. Диана этого не видит: она уставилась в крупинку риса на красной циновке и не шевелится, даже не дышит.

— Займи столик, Валюш, — просит отец Николай, когда внук умолкает. — Я сейчас подойду.

Валентин одаривает меня желчным взглядом, неловко пятится и спотыкается о стулья. Грохот, лязг. Глупо хихикнув, Валентин поднимается и спешит к столу с табличкой «резерв».

Ну, конечно.

С таким дедом забронируют место хоть на кладбище, хоть в пятизвёздочном ресторане.

Отец Николай достаёт из рясы синий платок с белыми ромашками и вытирает лоб.

— Диана, у меня не было возможности раньше это сказать, да и сейчас от моих слов толку мало, но мне очень жаль, что с Вероникой Игоревной… с твоей мамой…

У Дианы вздрагивает уголок губ — не то в усмешке, не то в нервном тике.

— Мы с тобой не всегда ладили, — продолжает отец Николай, — и в том вина моя. Если сможешь, прости, что повлиял невольно на твою маму, если не сможешь…

Мне становится неловко за молчание Дианы, и я подаюсь вперёд. Только что сказать в чужом разговоре?

— Если не сможешь, — отец Николай прикусывает губу, — вспомни: людям надо держаться вместе в трудные времена. Если тебе что-то понадобится, приходи в пустынь. Кров, еда…

Морщинка промеж бровей Дианы наливается тенями, глаза стекленеют, и меня холодит предчувствие беды.

— Да мы только поели, — выпаливаю я.

Отец Николай поворачивается ко мне, и от его усталого, болезненного взгляда, от зловещего молчания Дианы делается невмоготу. Я открываю рот, но тут играет мелодия шкатулки. Диана выгребает из кармана телефон и демонстративно, даже с облегчением прикладывает к уху:

— Да помню! — отвечает она невидимому собеседнику. — Чего по десять раз?..

Звучит мобильная трепотня. Отец Николай поднимает руку — на сгибе локтя обнажается свежий бинт, как после взятия крови, — но так и не произносит ни слова.

Сдавал анализы?

Ему ставили капельницу?

Вызывали «скорую»?

— Сорян, — шепчу я.

Отец Николай медленно кивает, горбится и, тяжело дыша, плетётся к забронированному столику.

Старик. Он уже совсем старик.

— Обязательно было именно так? — спрашиваю я, когда Диана прекращает звонок.

— Этот сука приходил к нам. — Она выдыхает эти слова залпом, будто силой удерживала в себе всё время разговора, и швыряет телефон на стол. — Когда мама только вернулась из их борделя, приходил…

— Ты это до конца жизни вспоминать собираешься?

— … сидел своей жирной жопой на диване и срал маме в мозги, что она оставила братьев и сестёр, и те страдают. Иногда мне его прирезать хотелось. Я СЕБЯ КОНТРОЛИРУЮ, хватит на меня так смотреть!

Диана скидывает мою руку со своей ноги и резко встаёт.

— Ты чё?

— Через плечо.

Она надевает куртку и зовёт Полину, которая выкладывает стопки тарелок на стол отца Николая и Валентина.

— Может, как бы подождёшь, пока доем?

— Дай минутку. — Диана театрально задумывается. — Учитывая, что в комплекте с тобой идут все возможные и невозможные гадости про мою маму, а я собираюсь к бывшему?..

Кому-кому?

Меня обдаёт холодом. Глупо было не думать, что у Дианы к десятому классу появится воздыхатель, но я и правда об этом не думал.

— Блеск. А твой бывший в курсах?.. Ты как бы живёшь на складе, всё такое.

— На чьи шиши, по-твоему, я там живу?

Кожа словно оползает с моего лица.

«Нет, нет и нет», — шепчет внутренний голос.

То есть, за кофе и сэндвич, которые я заказал, платит кавалер Дианы?

Она достаёт деньги, вертит туда-сюда, пересчитывает, и я окончательно тупею: не знаю, куда деть руки, куда деть взгляд. В полуодури смущения хватаю ролл и запихиваю в рот, как конфету. «Филадельфия» камнем встаёт поперёк горла, желудок подпрыгивает вверх.

Меня сейчас стошнит. Меня сей…

Глоток кофе.

По языку прокатывается сладкая горечь, смывает ролл дальше, и в голове что-то сверкает, как фары грузовика, сверкает и переезжает к чертям.

— Нет. — Мой голос хрипит.

— Чего, «нет»?

— Я заплачу.

— Не ты меня пригласил.

— Всё! Заплачу!

Я достаю кошелёк, лезу в одно отделение, в другое, заглядываю под застёжку для мелочи. Полтос. Ха-а. Полтосище. На такую сумму обслуживали, наверное, только в царской России.

— Да что ты заладил? «Заплачу», «заплачу», — передразнивает Диана и всплёскивает руками. — Ну и раскошеливайся! Извини, что хотела сделать тебе приятное! Извини, что мои деньги такие грязные!

— Диана…

— Отъебись!

Я смотрю, как она проламывается через зал «Сушисклада», и в мыслях каруселью прокручиваются картинки из прошлого: Диана, которая воркует по телефону в «Пирамиде»; Диана, которая спешит по «делам», когда я звоню насчёт статьи.

У неё есть бывший.

Нет, вдумайтесь: Диана уже встречалась с парнем, уже рассталась с ним и снова общается — достаточно тесно, чтобы ухажёр выдавал ей деньги, как проститутке.

У меня-то ещё никого не было.

ВООБЩЕ.

Даже мизинчиками не держались.

— Неужели ты уйдёшь, не простив меня? — громко спрашивает Валентин, когда Диана толкает входную дверь и впускает новую порцию весны. Он встаёт и снова включает «Iphone». — Напомню, дочь пропавшей Фролковой Вероники Игоревны…

Отец Николай наклоняется к внуку — тот затыкается на полуслове, но ещё долго сверлит взглядом фигурку Диану, которая удаляется по улице.

Да что с Валентином такое?

Я с минуту сердито смотрю на него, затем вывожу ноут из спящего режима и нажимаю в браузере «Ctrl+Shift+N», чтобы не замусоривать историю Вероники Игоревны. В новом окне открывается режим «инкогнито».

«ПочтампЪ».

Страница Валентина.

Пост с последним выпуском «Православного блога».

Вероника Игоревна Фролкова. «Исчезну я — но не дела мои»

{ВИДЕО}

257 просмотров

19 апр. 2018 г.

10 Лепота 2 Нелепость ПОДЕЛИТЬСЯ СОХРАНИТЬ

Православный блог

1,17 тыс. подписчиков

ПОДПИСАТЬСЯ

© АИЖ «Православный блог». Наша группа в ПЧТ: https://pochtamp.com/pravblog_ru.

На стоп-кадре темнеет фото Вероники Игоревны с объявления Дианы. Я кликаю по значку воспроизведения, и на экране проступает двор гимназии: утро, весна, ноздреватые сугробы. Спешат ученики, преподаватели; едва слышно бормочет голос Олеси за кадром. Проматываем.

Урок Вероники Игоревны. Проматываем.

Дом Фролковых. Проматываем.

Пустынь. Проматываем.

Вокзал. Проматываем.

Литра: Диана, шатаясь, приближается к доске и пишет дрожащим почерком: «ОДЕЯЛО», «ОДЕЯЛО», «ОДЕЯЛО». В классе ржут, включают телефоны.

Буквы Дианы корявятся, извиваются, но слово повторяется вновь и вновь: «ОДЕЯЛО», «ОДЕЯЛО».

Поначалу кажется, что она пишет левой рукой, но нет — Диану колотит и трясёт. Глаза её закрыты, она в приступе лунатизма. Она во сне, в холодном, неуютном сне, где просит кого-то укрыть её одеялом.

Господи…

Почему я не позвонил ей? Почему не позвонил раньше, когда ещё мог что-то исправить?

— Наличные или карта? — громом раздаётся надо мной.

Я выхожу из оцепенения и, судорожно кликая, останавливаю видео. В моей руке замер пустой кошелёк, на столике — счёт… опаньки, на 707 рублей.

М-да.

У меня столько нет. У меня тупо нет столько денег.

Голову сжимает невидимым обручем, и с волной боли накатывает раздражение. Почему так получается? Диана берет взаймы у бывшего, живёт на складе, а Валентин набирает горы роллов на собранные прихожанами деньги, бронирует отдельный столик и снимает мерзотные видюшки.

— Слушайте, за нас другой человек решил заплатить. Так же можно?

— Что-что? — Полина нахмуривается, и мой живот пронзает иглами страха.

— Тот парень наговорил лишка. — Я киваю на Валентина, который накладывает на ролл влажно-розовый лоскут имбиря. — Он в качестве сорянычей за нас платит.

— Ты сейчас шутишь? — Полина холодно смотрит на меня, затем на Валентина и отца Николая.

— С таким дедушкой?

Маска дружелюбия вновь сползает с её лица, и открывается что-то равнодушное, жестокое. Полина неохотно сгребает чек и направляется к столику Валентина и его деда.

Подо мной словно разверзается яма.

Зачем я это сделал?

Зачем?!

Руки холодеют, живот скручивает, но на полпути Полина приостанавливается и идёт к кассиру. Она что-то долго объясняет, дожидается кивка и лишь тогда скрывается в подсобке.

Я с трудом разлепляю стиснутые зубы, перевожу дыхание. Радости нет — есть страх перед словами, которые не вернёшь, и выходками, которые не исправишь.

Или?..

Что сделано, то сделано.

Я судорожно втягиваю ноздрями воздух и опускаю взгляд на ноутбук.

На экране тускнеет Диана. Она застыла у школьной доски, у очередного «ОДЕЯЛА».

Я зло кликаю по крестику, закрывая окно с «ингокгнито», и снова вижу главную страницу rambler.ru.

Ох уж эта Вероника Игоревна.

Да, мы поняли. Она любила новости, любила rambler и что-то вечно удаляла из истории браузера.

Почта Новости Игры Гороскопы Знакомства Топ100 Киноафиша Ещё проекты[]

Какой бы сайт я стёр, если бы скрывал часть жизни?

Точно не новости. Статьи?

Статьи о предыдущих личностях? О прошлом, которое холодной тенью ползёт за тобой?

Курсор бесцельно скользит по странице, тыкает носиком раздел «Вход в почту».

Стирала бы Вероника Игоревна e-mail? Скажем, неофициальный? Такой, где хранят информацию о тайной личности?

Чувствуя лёгкое беспокойство, я вбиваю FrolkovaVI как логин, «FrolkovaVI140199» — в окошко пароля. Нажимаю «войти».

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

На дне памяти что-то медленно ворочается и затихает. Я меняю логин и пароль.

Логин: PopovaAI

Пароль: PopovaAI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

Логин: NovoselovaBI

Пароль: NovoselovaBI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

Я пробую ФИО Вероники Игоревны и день рождения Дианы в разных комбинациях, пока не тупею окончательно, но результат не меняется.

Так, думаем.

Если Вероника Игоревна собиралась уехать ещё тогда, перед уходом в пустынь, она загодя создала личность.

Четвёртую.

Новую личность с новым логином. Вопрос только — какую?

Я печатаю в Word’е столбик из её ФИО.

Фролкова Вероника Игоревна

Попова Александра Игоревна

Новосёлова Бронислава Игоревна

Одно и то же отчество. Фамилии женщин-химиков. А имена…

Я перебрасываю имя в начало.

Вероника Игоревна Фролкова

Александра Игоревна Попова

Бронислава Игоревна Новосёлова

Выстраиваю личности по годам: от 2000 — к сегодняшнему дню.

Александра Игоревна Попова

Бронислава Игоревна Новосёлова

Вероника Игоревна Фролкова

Имена по алфавиту?

Во рту пересыхает.

Александра, Бронислава, Вероника — «А», «Б», «В»?

«Г»? Следующая Вероника Игоревна начинается на «Г»?

Мне даже не требуется полное имя. Первая буква, инициал.

Я с трудом допиваю остатки кофейной гущи и вбиваю в поиск «русские женщины химики». Рядом открываю сайт для транслитерации и копирую фамилии учёных в окошко «Русский текст». Добавляю к каждой «GI» и кликаю «Перевести».

Пробую первый вариант.

AshihminaGI

AshihminaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

BeleckayaGI

BeleckayaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

BirshtejnGI

BirshtejnGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

BoldyrevaGI

BoldyrevaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

Я иду дальше и дальше — голова пульсирует, на глаза что-то давит изнутри. Я усиленно моргаю, гоня усталость, и продолжаю попытки.

KunakovaGI

KunakovaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

LavrikGI

LavrikGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

BalandinaGI

BalandinaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

VolkovaGI

VolkovaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ…

Ничего не меняется.

Отупело, ненавидяще я смотрю на экран. Буквы наплывают друг на друга, смешиваются, делятся — подобно бактериям под микроскопом.

Может, опечатался? С дисграфией только пароли и подбирать.

Или дело в транслитерации? Например, «х», которое человек и алгоритм сайта переведут по-разному: «h» и «kh».

Я смотрю на список учёных и сам набиваю первую фамилию, с трудом соображая, какие буквы и в каком порядке впечатываю в клавиатуру.

AshihminaGI

AshihminaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

BeleckayaGI

BeleckayaGI140199

НЕВЕРНЫЙ ЛОГИН ИЛИ ПАРОЛЬ

BirshteinGI

BirshteinGI140199

На миг страница подвисает, и у меня внутри натягивается невидимая струна.

Медленно, по разделам, открывается почтовый ящик.

Сон четырнадцатый

Взаперти

Я проспал.

Эта мысль вспыхивает на задворках сознания, за клубами сна.

Проспал, и чёрт бы с ним.

Чёрт-то чёртом, а вот диагностика…

Я дёргаюсь и с трудом отрываю тяжёлую, как гранит, голову от клавиатуры. Сквозь туман в глазах проступает ноут Вероники Игоревны.

Мои руки.

Мой стол.

Моя комната.

Солнце едва пробивается из-за толстых штор: очерчивает тенями листочки и тетрадки, блестит перламутром в чашках с недопитым чаем и золотыми искрами — на бочинах лаборатной посуды. Сотовый верещит, катаясь по столешнице.

Я хватаю его и затыкаю со второй попытки.

8:0… сколько? Я тру глаза. 8:02?

То есть, прозвонили все будильники с 7:35 до 8:00, а Артур Александрович как спал, так и…

Диагностика!!!

Я вскакиваю и цепляюсь ногами за провода. Позади оглушительно грохает, и волна раздражения подкатывает к горлу.

— Да блин!

Пока я выпутываюсь из паутины сетевых шнуров, у разбитой чашки натекает лужа. Тусклое месиво заливает и стопку учебников, и контрольную по общаге, и подбирается к ноуту Вероники Игоревны, который так мило послужил мне подушкой. От падения он вышел из спящего режима, и на экране светится последнее входящее.

RE: МНЕ И ДИАНЕ СКРЫТЬСЯ

ВХОДЯЩИЕ

SERGEY G

ЧТ, 29 МАР. 2018, 05:06

КОМУ: Я

ПРИХОДИТЕ В ТРУБЫ, ТАМ ЕСТЬ ЖИЛАЯ КОМНАТА. Я ОСТАВЛЮ ВЕЛОСИПЕД У НУЖНОГО ВХОДА.

> 29 МАР. 2018 Г., В 01:49, GALINA BIRSHTEIN BIRSHTEINGI@RAMBLER.RU НАПИСАЛ(А):

>

> УМОЛЯЮ.

> УЖЕ БОЮСЬ ВЫХОДИТЬ НА УЛИЦУ, ТРЕБУЮТ ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ ДЛЯ ПРОВЕРКИ, ИНАЧЕ СКАЗАЛИ С ПОЛИЦИЕЙ И МЧС БУДУТ ВСКРЫВАТЬ ДВЕРЬ.

Я швыряю ноут на кресло, подальше от чайного болота, и бегу в ванную.

Намочить тряпку, вытереть лужу, собрать осколки…

«8:02», — напоминает мозг.

В отчаянии я бросаю мокрую тряпку обратно на батарею. Одна рука хватает щётку, другая — тюбик пасты. В зеркале отражается сонная физиономия с отпечатками клавиш, пальцы обжигает ледяная вода.

8:02!

Мозг скручивает патовая ситуация.

Одежда! Чёрт с ними, с зубами — собраться и бежать.

Я несусь обратно в комнату, хватаю джинсы и заталкиваю ноги в холодные штанины. Экран ноутбука тускнеет и гаснет, но оттиск e-mail’а будто отпечатывается у меня на сетчатке.

«Трубы».

Не знаю, что вам сказать по этому поводу.

Написал ли я «SERGEY G»? Написал. Получил ли я ответ? Угадайте со второй попытки (нет).

Искал ли я «Трубы» в интернете? И в Google, и в Яндекс, и в Mail. По карте, в базе «жёлтых» страниц. На сайте градостроительной комиссии Северо-Стрелецка; на форуме адресов, сменившихся после наводнения, в чате нашего 10В.

НИКТО не слышал о таком месте.

Да что там — даже Диана явно не слышала о «Трубах», хотя, судя по письму, её мама просила помощи и для себя, и дочери.

Или Вероника Игоревна не хотела брать с собой Диану?

Или не успела?

По спине пробегает холодок, и мои руки замирают в недрах жёлтой олимпийки.

На секунду — на жалкую, пустяшную секунду — меняет парализует страх: а если Вероника Игоревна не успела?

На самом деле НЕ УСПЕЛА — как лётчик не успевает надеть парашют, как гонщик не успевать надавить на тормоз.

Что тогда?

* * *

Тяжело дыша, я подбегаю к своему месту и бухаю рюкзак на пол.

Ох-х…

В ушах стучит, в груди стучит. Класс выглядит странно: шкафы и плакаты заклеены чёрным, на каждой парте темнеет номер и буква ряда. Незнакомый мужик устанавливает камеру, Леонидас рисует мелом часы на доске — короткая стрелка на восьми, минутная — между пятью и шестью.

Я набираю побольше воздуха и шлёпаюсь на стул.

Уф-ф-ф.

Успел.

В углу парты белеет листок с надписью «5В», рядом — бланки: один регистрации и два — для ответов. Поодаль прилёг нелепый квадратик сиреневой бумаги.

Я опасливо поднимаю его и разворачиваю.

ВСТРЕТИМСЯ СРОЧНО В СТАРОЙ ХИМПОДСОБКЕ НА ТРЕТЬЕМ

ГЕККАТА

Она прикалывается?

Я считаю до десяти и обещаю себе больше никуда и никогда не спешить.

Даже если Диана узнала что-то о маме.

Даже если нашла её.

Леонидас стирает минутную стрелку и рисует заново, на пяти.

Наверное, теоретически я успею к Диане и обратно.

М-да?

Но — ещё тупее опоздать, уже придя вовремя в гимназию. Точнее, трансгрессировав — учитывая скорость моего бега.

Да?

Нет?

Господи!

Переваривая в голове эту кашу мыслей, я выхожу из кабинета и поднимаюсь по лестнице — поднимаюсь как можно медленнее, злясь на себя, на Диану, диагностику и весь временной коллапс.

Мелькает пролёт, поворот. В торце коридора пугает опалинами железная дверь. Я приближаюсь, дёргаю ручку, и в лицо пыхает застарелой гарью. Все в подсобке черно от копоти. Под ногами шуршит зола, из-за мутного окна в дальней стене едва просеивается солнце.

На этом печальном фоне выделяется… эм-м, Валентин?

Он смотрит разбор «Дюнкерка» верхом на оплавленном холодильнике: белая рубашка застёгнута до ворота; локоть пиджака лоснится от сажи.

Ещё в подсобке заваливается друг на друга троица дистилляторов, и пирамидизируются баночки, колбочки и кюветы, все закоптелые-полопавшиеся от пожара. Маленькие штуки непонятного назначения, большие штуки непонятного назначения — рай для человека с синдромом патологического накопительства.

Ад Вероники Игоревны.

Я глупо оглядываюсь, будто Диана спряталась за огнетушителем с облупившейся краской, и осторожно шагаю внутрь. Вверх взлетает облачко золы, под ногами опасно проминается почернелый паркет.

— Чё-то ты не похож на «Гекату», — замечаю я.

Валентин ставит на паузу видео, смотрит мимо меня подбитым глазом и громко сообщает:

— Упырь в клетке.

Я спотыкаюсь от толчка в спину, и дверь позади с грохотом-скрежетом захлопывается. Снаружи доносится приглушённое ржание.

— Блеск! Очень смешно! — Я без особого толка наваливаюсь на дверь. — Поймали, типа.

Железный лист даже не прогибается под моим весом.

— Нравится, сын мой? — говорит Валентин. — Когда над тобой стебутся?

Поначалу я не понимаю, о чём речь, но через пару секунд картинка складывается: «Сушисклад», счёт, туповатая официантка.

Ну да. Не стоило так делать.

Но хотелось же?..

— В этом городе ни у кого не осталось чувства юмора?

— Ну вот, сын мой, и я «прикололся».

Мы смотрим одинаково недобро и молчим. Наверное, так же одинаково мы понимаем: не осталось ни шуток, ни дружеских подколок, и началась грызня, потрошение — когда вместо человеческих лиц скалятся поросячьи рыла.

И как же хочется, чтобы эта грызня закончилась. Чтобы хоть с одной стороны не таилась угроза, чтобы друг оставался другом. Не забавным словцом из прошлых веков, а чем-то реальным, осязаемым.

Я мысленно считаю до десяти и как можно спокойнее спрашиваю:

— Ты ничё не забыл, Валь? Типа, сам над Дианой не издевался? Я ведь просил не делать этих видосов. Просил?

Валентин прищуривается.

— Причём тут мой дед?

— Эм-м… че?

— С какого он платит за ваши свиданки?!

Шея у меня вспыхивает. Поначалу я хочу отрезать, что никаких «свиданок» не было, но потом соображаю: счёт за наши суши могли принести отцу Николаю, а не Валентину.

Отцу Николаю, который звал Диану в общину и, конечно, за всё бы заплатил.

О-ох… Мне, наверное, чаще надо включать мозги.

— Валь, ну чё мы как?.. — Я не заканчиваю и обвожу рукой обгорелое помещение. — Давай по-нормальному.

Валентин опускает взгляд и машинальным жестом приглаживает волосы.

— Скажи своим клоунам открыть, — прошу я.

Он замирает и с неким удивлением повторяет:

— «Клоунам»?

— Ну… «Миньонам» — лучше звучит?

На губах Валентина проступает жестокая улыбка, и меня пробирает холодок. Так, наверное, пробирает сапёра, который перерезает неправильный провод и лишь потом осознает ошибку.

— Валь…

— Признайся на видео.

— Да прекрати.

— Признайся, что подставил на деньги святого человека.

— Окей, а ты признайся с этими четвёрками на окнах!

Грохочет звонок, и сердце едва не выпрыгивает у меня из груди. Со стороны коридора доносится удаляющийся топот.

— Время, — с наигранной весёлостью напоминает Валентин и напевает: — Время трубить в водосточные трубы…

Дверь металлически скрипит от моего тычка, но не поддаётся.

— Откройте! ОТКРОЙТЕ!!! Откройте! ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ!!! Откройте! ОТКРОЙТЕ!

С минуту я ору, затем достаю телефон.

— Здесь не ловит, — холодно сообщает Валентин.

В углу экрана мерцает одна «палочка» сети, но едва я нажимаю «контакты», исчезает и она.

Блеск.

Вдох. Выдох.

Бле-е-еск.

Я судорожно оглядываюсь вокруг. Доска для сушки химпосуды, обгорелые стулья, закопчённые колбы и снова, снова — проклятая дверь!

Я дёргаю за ручку — конечно, закрыто — и в отчаянии наваливаюсь всем весом: железо стонет, поскрипывает, но не поддаётся.

Как сейф толкать.

— И вновь приветствую зрителей нашего канала, — громко начинает Валентин сзади. — Сегодня нас ждёт рубрика «признания», где…

— На канале, — не выдерживаю я, — который смотрит полторы калеки.

— Прости?

— Потому что один не умеет держать микрофон, другой снимать, а третья спрашивает по бумажкам.

Лицо Валентина напрягается, он шагает ко мне и поворачивает телефон для портретной съёмки.

— На канале, — несёт меня, — где «Православное» только в названии. Да через год про вас никто не вспомнит! Лучшее, чё вас ждёт — это работа на Летяжевской да походы в церковь — не от веры, а так, блин, по привычке или от безысходности… потому что иначе остаётся только тупить перед телефоном или жрать борщ. Повезёт, если вы не сопьётесь до тридцатника… хотя нет, скорее, раньше вы вышибете себе мозги, потому что другой дороги из этого города нет. Нет!

Я с шумом захлопываю рот. Меня трясёт, сердце долбит в рёбра, как в барабан, и волнами огня накатывает раздражение.

— В прямом эфире перед нами выступил… — Голос Валентина истончается, но он берет себя в руки и продолжает увереннее: — Перед нами в последний раз выступала закатившаяся звезда гимназии в физико-химических науках… Она даже не догадывается, — Валентин подходит ещё ближе, — что сети может не быть, а wi-fi будет. Попрощаемся с этим дурачком в ПРЯМОМ эфире: прощайте, Артур Александрович, про…

Пол с треском проваливается под Валентином, вверх взлетают сажа, щепки, пыль. Лицо его искажается от испуга, он дёргает застрявшей ногой, но межэтажное перекрытие проседает ещё больше и утягивает за собой.

Меня бросает в жар и в холод одновременно, инстинктивно я протягиваю руку.

— Уйди! — отталкивает её Валентин. Он так сучит конечностями, что роняет в дыру и айфон, и мелочь из карманов. Меня становится смешно, я с силой хватаю Валентина за грудки, тяну на себя. Серебряный крестик выбивается из-под его рубашки и больно ударяет по моей скуле.

— Да не дёргайся! — Я ржу и тащу, тащу Валентина — как пробку из бутылки.

Вот пробка понемногу выкавыривается из пролома, вот встаёт на карачки и переползает к обгорелому холодильнику.

Глаза у Валентина круглые, с монету. На меня он не смотрит — только на свои рваные джинсы, от которых тянется багровая россыпь.

Когда смех во мне выдыхается, я отряхиваю руки и приближаюсь к провалу в полу.

— Ау? Кто-нибудь? Позовите охранника к старой химподсобке!

Тишина.

— Спасибки, блин, за понимание!

Валентин достаёт платок с синими васильками и боязливо вытирает кровь с ноги. Лицо его белеет, мертвеет, словно щиколотку пробовало на вкус чудовище из другого измерения.

— Радуешься? — неестественно высоким голосом спрашивает он.

Я молча, чтобы ещё больше позлить его, оглядываюсь на дверь, на окно. На пол. Если идти, то вниз, напролом.

Тараном.

В самом деле, мы с Дианой взломали её дом — никому не нужный паркет инвентарки мне по плечу. Всего-то пнуть как следует. Да?

Пнуть.

Пну-уть.

Хаха.

ХАХАХА.

— Радуюсь. — Я отхожу, едва не спотыкаясь о металлический шкаф, и со всей мочи долблю ногой по трещине в полу. Валентин ойкает, перекрытие сладко прогибается под моим кроссовком. — Что на диагностику опоздал, что друг у меня… не знаю, скорпион.

Я вновь отодвигаюсь, и висок щекочет опалённое объявление.

ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ПРОПАЖИ РЕАКТИВОВ СЛЕДУЕТ ОБРАЩАТЬСЯ К:

В.И. ФРОЛКОВОЙ

Тел. +7 962 228 88 82

e-mail: FrolkovaVI@usievicha_school.ru

Дата проверки Подпись

11.01.2011 Фрл

07.02.2011 Фрл

11.03.2011 Фрл

15.04.2011 Фрл

Пропажи?

Какие, к чёрту, пропажи?

Я вламываю по паркету, и он жалобно трещит под ногой.

— Ладно с суши, Валь, а Вероника Игоревна чё тебе сделала? Много ты сам заслужил «четвёрок»?

Я бью в третий раз — всем весом, всем корпусом. Бью в четвёртый раз, в пятый… вхожу в раж, и очередной удар с грохотом обваливает пол на нижний этаж.

Поправка: в туалетную кабинку. На пару секунд воцаряется тишина, только пульс долбит в ушах. Затем звучат шаги, и в дыре показывается лысина охранника.

Голову Саня вжал в плечи, рука стиснула пачку «Camel», из которой он зубами наполовину вытащил сигарету. Саня с ужасом смотрит то на меня, то на обломки вокруг. Его лицо и одежду медленно покрывает извёстка, щепки, пыль.

* * *

За окном солнечно, морозно: блестит иней на траве, покачиваются берёзы. По небу плывут облака, похожие на золотисто-белых рыбок. Класс химии всё так же затянут в чёрное, как в траур, я монотонно щёлкаю ручкой, а Леонидас столь же монотонно проверяет диагностики. Иногда он смешно ёрзает на стуле, будто хочет в туалет, иногда грызёт виноград из пакета (громко, вместе с семечками), и мой желудок от этих звуков корчится от голода.

День без завтрака.

Без обеда.

Вообще без перспектив.

— Милый друг, — Леонидас шлёпает бланками по синему столу, — в СТО ТРЕТИЙ раз…

Усилием воли я кладу ручку.

— Могу пойти щёлкать на литературу.

— У меня нет желания искать тебя по всему городу.

— М-м. — Я киваю и хлопаю кончиками пальцев. — Спасибки за идею.

— Обращайся.

Леонидас чешет бороду и снова погружается в проверку. Шелестят листы под его руками, чиркает ручка. Синие олени-вампиры бегут по белому свитеру и показывают клыки.

— Насчёт подсобки, — напоминаю я. — А чё там за прикол с пропажами реактивов?

— Милый друг, займись делом, а?

— Я мог бы написать диагностику, но вы не даёте.

— Ты… — Леонидас округляет глаза, поднимает руку, но так и не придумывает ничего толкового: — Всё!..

Я закатываю глаза и на пару секунд оставляю его в покое. Качаюсь на стуле.

Скрип-скрип.

Скрип-скрип.

Не знаю, что еще делать. После того, как Валентину вызвали «скорую», Леонидас раз пятьдесят звонил моему бате. Батя трубку, конечно, не брал, и, в итоге, я тут третий час буквально дохну со скуки.

Скрип-скрип.

— А вы будете сторожить меня каждую минуту? — Леонидас не отвечает, и я добавляю, как бы между делом: — Иногда у отца командировки с месяц, и ловит не везде.

— Жизнь — боль.

— Он пашет, как пчёлка, чтобы у нас были хоть какие-то деньги. Пашет много. У него и так хватает дел, кроме разговоров с классным руководителем. Почему не решить все вопросы со мной?

— Если гимназист ломает пол, он не в состоянии отвечать за свои поступки.

— Я вообще-то был не один.

— С отцом Николаем… это отдельный разго…

Окончание фразы обрывает низкий гул. Леонидас охлопывает стол, выгребает из-под бланков свою раскладушку и удивлённо смотрит на экран.

— Ал… ло?..

Я холодею при мысли, что это батя наконец перезвонил Леонидасу, но голос из динамика раздаётся детский, девчачий, и на лице Леонидаса отражается растерянность.

— Катя? Катя, послушай…

Он молчит секунд десять, затем отводит сотовый от уха и удивлённо смотрит на экран.

В глазах проступает раздражение, губы складываются в прямую линию.

Леонидас тыкает в телефон и с минуту дожидается ответа.

— Не смей отнимать у неё трубку! Я имею право говорить со своей дочерью! И если ты…

Он замолкает на полуслове и опять рассматривает экран — бешено, зло.

— Стерва!

Сотовый шлёпается на стопку диагностик, и мне вспоминаются слова Валентина: что-то о семье Леонидаса. Не то развод, не то разъезд, не то…

— Стерва!!! — ещё громче повторяет Леонидас, хватает мобильный вновь и выходит из класса. Занавески поднимаются синим парусом, мои щиколотки обдаёт ледяной сквозняк. Полупрозрачные портреты химиков под потолком постукивают друг о друга, и вскоре из коридора долетают рикошеты телефонной ругани: «Катя», «развод», «пустынь», «школа».

Минут пять спустя Леонидас возвращается и молча бухается за стол. Лицо пылает всеми оттенками красного, глаза блестят.

— Значит, твой отец часто не бывает дома? — спрашивает он с вызовом.

— Ну, с нами живут его девушки.

— Если твой отец подолгу не дома, это не нормально. Дети должны быть с родителями. С обоими родителям. Дети должны говорить с обоими родителями. Если этого нет…

— Слушайте, я достаточно взрослый, чтобы…

— Сомневаюсь.

— …время от времени, скажем, жить одному или… э-эм, с новой пассией отца. Или со старой. Не знаете, когда их уже считать старыми? Не в смысле возраста, а в смысле новизны?

Я осознаю, что опять держу ручку. Щ-щёлк?..

Леонидас хватает очередную диагностику, проглядывает верхние ответы и сердито бросает обратно в стопку.

Занавеска рябит, поскрипывает на сквозняке; с улицы тянет морозцем. На каждый мой щелчок у Леонидаса дёргается бровь.

— Артур! Да… — Он подбегает и выдёргивает у меня ручку. — Получишь после уроков. Хоть общёлкайся.

Ручка улетает в ящик стола, Леонидас возвращается за проверку.

— А чё будет, когда вы поговорите с отцом?

Тишина. По бородатому лицу пробегает солнечный зайчик и гаснет.

— Сами подумайте. — Я примирительно улыбаюсь и пальцами барабаню по парте. — Чё это изменит?

— Если это ничего не изменит, придётся рекомендовать для тебя специальные формы обучения.

Моя улыбка тяжелеет.

— Напоминаю ещё раз: в подсобке было двое.

— У Валентина терпимые оценки по всем предметам. Без непонятных «пятёрок» и незаслуженных открытых уроков.

Воздух бессильно выходит из моих лёгких.

— Типа, я виноват, что получал «пятёрки»?

— Это знаешь только ты. И Вероника Игоревна.

— Само собой! Слушайте, а реактивы всё-таки делали ноги или нет? Чисто для статистики.

— Милый друг!..

Я затыкаюсь и перевожу взгляд за окно: вот кладбищенской холм и оградка на его вершине. Вот «Четвёрка» на стекле. Я смотрю на неё так долго, что за синими волнами занавесок, за этой жутковатой цифрой, за обжигающе-синим небом проступает репортаж с видеокассеты: лесная дорога, милиция, знак опасного поворота.

Словно знак приговора. Неизбежности.

Фатума.

Я достаю телефон, медленно провожу пальцем по экрану — снимаю блокировку — и набираю сообщение Диане.

13:18 Я

Как меня всё заколебанило

Сотовый кукарекает уже через пару минут.

13:18 Геката

Колл-центр космических бродяг приветствует вас из глубин вселенной! ¯\_(ツ)_/¯

Если вас достают зомби-мутанты, наберите «1». Если крокодилы «2». Если вы затрудняетесь определить опасность, сожрите её сами.

13:19 Я

Не бесишься за суши?

13:19 Гекката

Записала в чёрную книжечку

Чего там?

13:19 Я

Леонидас. Хочет пойти со мной домой и ждать отца.

13:19 Геката

Блядь!

Вот умора

Ты, Леонидас и твой батя!

И все молчат!

Мои внутренности натягиваются гитарной струной. Я пишу Диане «спасибо за понимание», затем стираю. Пишу «Насчёт ноута…», стираю вновь.

13:20 Я

Сколько можно материться?

13:20 Геката

Я люблю материться

13:20 Я

А я нет.

13:20 Геката

Вот и сиди с Леонидасом!

Лучиков говна вам! ¯\_(ツ)_/¯

Мой палец едва не продавливает экран.

— Пожар хорошо скрывает завышенный расход, — замечает Леонидас.

— Вы сейчас с кем говорите?

— Я отвечаю на твой вопрос о реактивах. Опись и реальный расход у Вероники Игоревны совпадали крайне редко. Можно подумать, это от невнимательности. Или от вольности в подсчётах. Начиная с реактивов и кончая… — Леонидас шлёпает очередной бланк на стопку проверенных работ и поднимает тяжёлый взгляд, — кончая оценками.

Тут стекло мобильника не выдерживает: с хрустом трескается и вспарывает мой палец. Не проходит и секунды, как на коже набухают капли крови и расползаются по мерцающему экрану алыми ручейками.

Спасибо.

Мне только этого не хватало.

Большое, большущее, блин, спасибо.

Закончив мысленно чертыхаться, я выкапываю из рюкзака пластырь и залепляю ранку. Протираю телефон — без успеха, потому что ручейки уже просочились под стекло. В этих заботах и в размышлениях об исчезающих реактивах проходит минут пятнадцать, наконец, Леонидас выравнивает бланки и встаёт.

— Пойдёшь со мной в туалет.

— Вместе писают только девочки.

— Милый друг, я жду.

— Сорян, чё-то мне с вами не хочется.

— Мне тащить тебя силой?

— Попробуйте. Будет хороший сюжет для новостей.

С минуту мы играем в гляделки, затем Леонидас зажмуривается и медленно выдыхает.

— Я отойду в туалет и надеюсь, что за это время ни одно межэтажное перекрытие не пострадает.

— Штуки в день мне достаточно.

Он качает головой и удаляется. Лязгает напоследок дверной ручкой, щёлкает замком. Бумаги подпрыгивают от сквозняка, парят секунду-две и опадают.

Наступает обморочная тишина.

Выждав с минуту, я неуверенно поднимаюсь и прохаживаюсь туда-сюда, потягиваюсь. Подхожу к преподавательскому столу, перебираю листочки, тетрадки, задания с диагностики.

Залипаю.

А1. К органическим веществам относятся

А) С2Н2

Б) СаСО3

В) С2Н5ОН

Г) СО

д) С2Н5NН2

Газ и соль кальция явно не в тему, так что «а», «в»… «д»?

А4. Способны реагировать между собой

1) метанол и водород

2) этан и этанол

3) муравьиная кислота и аммиачный раствор оксида серебра

4) метиловый эфир уксусной кислоты и метан

Стопудово не первое и не второе. А значит…

Я присаживаюсь за стол Леонидаса и наскоро проглядываю остальные задания.

B1. Установите соответствие между названием вещества и классом/группой, к которому (-ой) это вещество принадлежит: к каждой позиции, обозначенной буквой, подберите соответствующую позицию, обозначенную цифрой.

НАЗВАНИЕ ВЕЩЕСТВА

A) Этиленгликоль

Б) Изопрен

В) Триолеат глицерина

Г) Дибутиловый эфир

КЛАСС/ГРУППА

1) сложные эфиры

2) простые эфиры

3) спирты

4) углеводороды

B2. Выберите, в каких соединениях только один атом углерода находится в состоянии sp3-гибридизации.

1) толуол

2) стирол

3) фенол

4) этанол

5) этаналь

B3. Из предложенного перечня выберите вещества, которые реагируют с водным раствором перманганата калия.

1) толуол

2) ацетилен

3) изобутан

4) бензол

5) метан

Написал бы я эту мурню? Может, не на «пятёрку», но на «четвёрку»?..

На «четвёрку», которую Вероника Игоревна на дух не переносила.

Кабинет сжимается в размерах. Грудь спирает, намокает под мышками, и через силу я всматриваюсь в очередной вопрос.

С1. Неизвестный алкен массой 19,6 г способен вступить в реакцию с 25,55 г хлорводорода. Определите молекулярную формулу неизвестного алкена.

Что-то оглушительно кукарекает, и от неожиданности я вскакиваю. Бланк выскальзывает из руки и тяжело планирует на пол, в трапециевидное пятно солнечного света.

Дверь не шевелится, в кабинете пусто.

До меня медленно доходит, что голос подал мой телефон.

13:32 Геката

Межгалактичкское такси прибыло! Не ждали?

С минуту я глупо смотрю в экранчик, затем поворачиваюсь к окну. Внизу поблёскивает велосипед Дианы. Рядом канатоходцем гуляет по бордюру хозяйка и что-то яростно дымит. Надеюсь, не наркоту, тут всё же гимназия.

По случаю мороза Диана утеплилась грязно-чёрным шарфом, который вьётся на ветру; остальное без изменений: куртка-бомбер, камуфляжные штаны, гриндера. Вид неопрятный, усталый. Этакая бомж-версия Дианы, окутанная солнечной дымкой.

Она замечает меня и прыгает, машет руками в белых перчатках, словно гигантский Микки-Маус.

— Би-бии! Леди Артуриана, ваша карета прибыла!

О, Господи. Кто-нибудь, убейте меня.

Не дождавшись моей реакции, Диана достаёт телефон и печатает сообщение.

13:35 Геката

Чел! Сколько можно изображать фонарный столб!

Мы с лясом официально тебя похищаем!

Я начинаю печатать ответ и зависаю. Буквально зависаю, как Windows 10 при перезагрузке, не понимая, что и почему происходит.

Откуда взялась Диана?

Куда она меня похищает?

Живот стягивает тревога.

Сбежать?

В окно, типа?

Из коридора доносятся шаги, и меня словно бьёт током.

Да, Артур Александрович: сбежать или провести вечер между батей и Леонидасом.

Выбирайте.

Пару секунд я глупо таращусь на дверь, которая вот-вот откроется, затем поспешно хватаю рюкзак.

Швырнуть его в окно; броситься следом. Свесить одну ногу в мёрзлый воздух, поднять другую…

— Сын мой?

Рюкзак глухо ударяет о землю.

Желудок сжимается от страха, я пересиливаю себя и поворачиваюсь.

Мы с Валентином — с одинаково нелепым видом — смотрим друг на друга. На штанах его белеет бинт, а на бинте цветут синие гелевые розочки, не иначе производства Олеси.

Телефон в кармане снова кукарекает, с улицы доносится возмущённое:

— Чел! Шевели бананами!

— Счастливо оставаться. — Я киваю Валентину и свешиваю вниз вторую ногу.

Пространство подо мной заполняют дорога (асфальтная) и лужайка (травянисто-инистая) — их заливает солнцем. В лицо ударяет порыв ветра, голова кружится.

— Тебе это ничего не напоминает? — устало спрашивает Валентин.

— Я тебя не слышу.

— Да ладно! Ты и твоя рептилия. Трулюлю и Труляля снова куда-то вдвоём. Так хочется все кости переломать?

Я с полураздражением-полуудивлением оглядываюсь и понимаю, что Валентин смотрит вовсе не на меня, а на «четвёрку». Он замечает моё движение и нехотя, словно через внутреннее сопротивление, произносит:

— Наверное, я их не заслужил, но и ты своих «пятёрок»…

Несмотря на мороз, меня бросает в жар. Я знаю, что Вероника Игоревна завышала мои оценки. Я знаю, как никто другой, и, как никто другой, презираю себя. Тем удивительнее, до чего много людей тычет меня в это лицом.

— Сорян за деда. Правда.

Валентин неопределённо кривится, и я свешиваюсь на руках вниз. Сколько тут? Метров шесть? Если вычесть рост, останется метра четыре с гаком.

Стена гимназии качается перед глазами, ладони потеют и скользят.

— В пустыни говорили про «Трубы», — тихо замечает Валентин.

— Чё? — я поднимаю голову, но вижу лишь подоконник. Солнце блестит на нем и высвечивает багровые отпечатки. До меня доходит, что пластырь слетел, и большой палец снова кровит.

— Ты спрашивал в классном чате. Ну, вот: в пустыни говорили. Какая-то стройка… «Трубы».

Валентин подходит ближе к окнам, и я понимаю, что его интересует не столько цифра, сколько Диана внизу, за ней.

Рука проскальзывает на крови и срывается с карниза. Уши закладывает, желудок подпрыгивает к горлу…

Пока я мешком говна лечу к земле, Валентин всё смотрит на Диану: пристально, с давней обидой, с завистью, презрением и чем-то ещё.

Будто…

Будто там, за шелухой досады и огорчений, за наростами воцерковленности и ютуб-блога, там, на донышке продрогшей валентиновой души — Диана могла бы ему понравиться.

Сон пятнадцатый

Красное колесо

Маврикий. Знаете такой?

Вулканический остров к востоку от Африки. Огромная-преогромная плантация сахарного тростника, а по совместительству — родина и могила птички Додо.

Бывшая голландская колония (пряности). Бывшая китайская колония (кофе). Бывшая английская колония (чай).

Нравится?

Вы смотрите в окно поезда на колосящиеся поля, слушаете перестук колёс.

Вы не катаетесь на старом велосипеде по нашему Северо-Саранску.

— Какой же ты жирный!

Диана рычит, пыхтит, крутит педали. Красный ляс, вихляя и поскрипывая под нашим весом, ползёт вдоль кладбищенской ограды, а я пытаюсь расслабиться — насколько это возможно на алюминиевой решётке.

Диана фыркает.

— Чё?

— Никогда никого не тырила. — Она снова фыркает, на миг делает серьёзное лицо, но потом взрывается хохотом: — Представила!.. Леонидаса!.. Ах-хах-ха-ха-а!

Она так долго и сочно гогочет, что заражает весельем и меня.

Пока мы наперебой предлагаем реакции Леонидаса, слева открывается старая часть кладбища — море прошлогодней листвы, в зыби которой тонут щербатые плиты. Справа, куда Диана поворачивает велосипед, мелькает море настоящее: хрупкая, кристальная синь.

Этот цвет успокаивает, и мысли, словно на пружинке, оттягиваются назад, к гимназии.

Прыжок, разговор с Валентином.

«Трубы».

Порывы смеха в животе стихают.

— Есть кое-чё, — осторожно начинаю я, когда мы останавливаемся на светофоре, — насчёт твоей мамы.

Плечи Дианы напрягаются, но она ничего не отвечает, даже не поворачивается.

Аккуратно подбирая слова, я рассказываю о письме насчет «Труб». Жёлтый круг перетекает в красный, запускается девяностосекундный отсчёт.

— Только не говори, — перебивает Диана, — что мы пойдём к святошам.

— Твоей маме написали про «Трубы».

— Пожалуйста-пожалуйста.

— В смысле?! Твоей маме написали про «Трубы»… Валентос слышал в пустыни про «Трубы». Два плюс два равно?..

— «Трубы», «Северо-Стрелецк», «Гугл-поиск».

Я качаю головой.

— Уже пробовал. Фиг два. И в градостроительную комиссию, и… куда только не пробовал.

Диана поворачивается — впервые за время моего рассказа — сглатывает, убирает с правого глаза чёрные пряди.

— Эта пустынь за три пизды.

— Пять рублей.

— Я твою жопу туда не повезу.

— Блин…

— Не буду. Нет!

Лицо Дианы напрягается и раскалывается морщинкой между бровей. На светофоре загорается «зелёный», и Диана резко, слишком резко втапливает вперёд: меня едва не срывает с рамы, велосипед непривычно мотает, будто колеса вот-вот запляшут в разные стороны.

— Не хочу я у них ничего спрашивать. Понимаешь? Лучше… Лучше…

— Ждать инопланетного вторжения?

Диана упирается в руль, точно хочет выдрать с корнем и выбросить прочь. Ляс натужно скрипит.

— Чел, сказала — НЕТ.

Меня бесит её упрямство, но я замолкаю. Мы подъезжаем к деревянному причалу и скатываемся вниз, в его холодную тень. Диана, тормозит ногами, снимает перчатки Микки-Мауса. Достав сигарету, она отгрызает и выплёвывает фильтр.

— Хватит дымить.

— Хочу и дымлю.

Я выдёргиваю сигарету и швыряю в грязную пену. Лицо Дианы делается как у малыша, у которого отняли любимый кубик. Она упрямо достаёт ещё одну сигарету, но я не менее упрямо повторяю трюк с полётом. Не знаю, чего мне больше хочется: избавить её от вредной привычки или позлить.

— Чел, ОТЪЕБИСЬ!

Голос Дианы останавливает от новых попыток. Она опирается локтями на велосипедный руль, закуривает. Сизый дым окутывает нас, щиплет глаза, так что я слезаю с рамы и отхожу к кромке воды.

Морю не спится. Прибой ревёт, задыхается и, словно одичалый, долбит грудью в волноотбойную стену. Ветер гнёт сосны вдоль набережной, в воздухе колышется водяная взвесь.

— Извините! — кричит Диана прохожему над нами. Он идёт по причалу в костюме рекламной коровы. — Извините! Вы знаете здание… стройку с названием «Трубы»?!

Корова останавливается и смотрит по сторонам, пока не догадывается, что мы внизу.

— Там, где пустынь эта?.. — добавляет Диана. Порыв морозного ветра поднимает и опускает её чёлку чёрным каскадом, и почти заглушает ответный ор мужчины:

— Девочка, тебе на рановато курить?!

— Мне девятнадцать! А чувствую я себя на девяносто! А вы в костюме парнокопытного жвачного млекопитающего!

Корова тупит с десяток секунд, затем опирается передними ногами на ограду причалу.

— Да что-то не знаю! У заводов бывают трубы! У теплоэлектростанций!

— А ещё?!

— Больше ничего в голову не идёт!

— Толку от вас — ноль!

Диана сердито затягивается. Смотрит на меня. Выдыхает.

— Сейчас ты предложишь, — я отмахиваюсь от сигаретных клубов, — обойти все заводы?

— Зачем все? Закрытые… да, закрытые, не на работающем же она. И каким-то боком со святошами…

— Ну, лады, с закрытием понятно. Но как мы узнаем насчёт пустыни, не спросив никого из пустыни?

Диана большим пальцем чешет щёку — пальцем руки, в которой тлеет сигарета. Ветер подхватывает пепел, сыпет на грязный шарф, на чёрную футболку с кроваво-красным осьминогом, на камуфляжные штаны.

— Зайдём к ним на пару минут. — Я ёжусь от холода. — Ты постоишь в сторонке.

— Дай мобилу?

Я роюсь в карманах, достаю и протягиваю сотовый. Пальцы Дианы пробегают по трещинам на экране, чёрные глаза расширяются.

— Ты чего, порезался?

— Фиолетово, — отмахиваюсь я и демонстративно тру багровую корку на ранке. Частички крови сыпятся на песок, и остаётся только неясный след — словно художник мазнул по коже засыхающей краской.

Диана затягивается, щурясь на мой палец, затем выдыхает серое облако и вбивает в поисковую строку телефона: «закрытые заводы», «Северо-Стрелецк», «пустынь».

Я смотрю из-за её плеча на экран.

Заброшенные заводы, фабрики, комбинаты и АЭС в Москва …

https://urban3p.ru/category/factories/?region_id=1

Завод основан в 1925 году. Выпускал широкий спектр продукции, но сейчас выводится с территории города. Сравнительно небольшая территория …

Не найдено: Северо-Стрелецк, пустынь

Партнёры — Международный арктический форум «Арктика»…

forumarctica.ru/partners/

ОНЕГО — международная вертикально интегрированная логистическая компания. Организация морских и речных перевозок — это то, на чём компания …

Заводы, комбинаты — Производство и промышленность Северо-Стрелецка

ygsevera.ru/catalog/list_companies.php?city=severostreleck&category…i…zavodi…

Северо-Стрелецк. ИП Червочкин Е.А. Северо-Стрелецк, ул. Спортивная, 19, территория ООО «ПСЖ». Северо-Стрелецкий асфальтобетонный завод. Пшеницыно, ул. Мендельсона, 2.

Корпус вздрагивает в её руках, на экране появляется картинка входящего вызова.

— Это Леонидас, — неуверенно говорит она. — Э-э…

— Подождём, пока отстанет.

Леонидас не отстаёт, телефон монотонно вибрирует.

— Давай я с ним потрындю? — предлагает Диана.

— Про чё? Как боишься подойти к пустыни?

Диана бьёт меня мобильником. Звонко, резко, так что мозги сотрясаются в черепе, а кожа вспыхивает невидимым огнём.

— Сорян. — Я тру ушибленный висок. — Вырвалось. Сорян-сорян!

— Иди ты знаешь куда?!

— Огромный-преогромный сорян.

Я складываю руки лодочкой, но Диана в раздражении отворачивается. Телефон смолкает, воцаряется тревожная тишина.

— Правда, вырвалось.

— Тихо. — Диана затягивается, щелчком отправляет бычок в полёт и снова залезает в мобильный.

Экранчик ловит солнечный свет из-за деревьев и бросает радужные зайчики на её лицо. Смотрится это красиво.

Я грею руки дыханием и брожу туда-сюда по камням. Небо синее-синее, облака мчатся друг за другом, а их тени — по нам с Дианой. Летят и летят, отгораживая нас от реального мира.

Прибой. Ветер.

Гул и шорох.

И больше ничего.

Ничего.

Какое страшное слово, «ничего».

Мне в ладонь утыкается телефон. На экране высветился перечень построек под названием «Потухшие трубы».

ПОТУХШИЕ ТРУБЫ

Заброшенные предприятия нашего региона

Заводы Цех судоремонтного завода и створная башня

***********(11 голосов)

фото (9) Обсуждения (0)

Заводы Гидролизный завод

**************(15 голосов)

фото (57) Обсуждения (0)

Остальное Грузовое трамвайное депо

*(1 голос)

фото (8) Обсуждения (0)

Заводы Радиоламповый завод

********(8 голосов)

фото (20) Обсуждения (0)

— Ты нашла?

Пару секунд я радуюсь находчивости Дианы, но потом соображаю, что:

а) в Северо-Стрелецке никогда не ездили трамваи,

б) Диана не выказывает и толики радости,

в) низ страниц украшают слова «Портал любителей советской архитектуры Архангельска, 2012».

— Вытяни руку, — говорит Диана. Вместе с её тёплым дыханием до меня долетают запахи сигарет и ацетона.

Я выполняю просьбу. Диана роется в карманах, достаёт монетки — кругляши поблёскивают на ярком солнце — и с силой вколачивает в мою ладонь.

— Блядь! Блядь! Блядь! Специально для тебя разменивала. Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь!

Когда поток денег и ругательств иссякает, плечи её опускаются, и воздух бессильно вырывается из груди. Диана долго молчит, долго смотрит сквозь меня. Затем она вздрагивает и оглядывается, будто не помнит, как здесь оказалась. На причале пожилой мужчина кормит чаек, и Диана коброй бросается с места, взлетает по насыпи. Говорит с ним, потом с женщиной, которая прогуливается с розовой коляской.

Говорит, говорит…

Вдали, в высоте, стонет церковный колокол, и сердце у меня холодеет от нехорошего предчувствия.

Господи, Диана же в самом деле боится жителей пустыни. До смерти боится.

Телефон в кармане подпрыгивает чёртиком.

Опять Леонидас?

Опять.

Я с удовольствием сбрасываю вызов.

Диана возвращается под церковный перезвон: сутулая, усталая, бледная.

— Ненавижу колокола, — бурчит она, упирается головой мне в грудь и так застывает.

— Не нужно с ними говорить. — Чувствуя внезапный порыв, я глажу Диану по затылку. Волосы там короткие и лежат пёрышками, а шея тёплая и тонкая-тонкая, как у лебедя. Чёрного лебедя. — Я всё сделаю.

Она медленно, через силу выпрямляется, словно толкает спиной неподъёмную тяжесть, и хмуро смотрит на меня.

Я смущаюсь от собственной нежности и отдёргиваю руку. Краснею.

— Старый железнодорожный съезд после лесхоза, — сообщает Диана своим красивым чистым голосом. — Женщина сказала, там строили приют для детей-инвалидов. Похож на шоблу труб.

* * *

Вечереет. Поскрипывает велосипедная цепь. Мы едем сосновым лесом, по болотистой грунтовке с накидными настилами — словно бы плывём сквозь дурной сон.

— «Это» Земля? — спрашивает Диана. Чёрные глаза её осоловели от усталости, лицо осунулось. Полагаю, Артур Александрович выглядит не лучше.

— Слишком просто.

— Ей одиноко.

— У Земли нет по этому поводу психологических проблем. Скорее, э-э-м… физиологические.

Слева вырастают ажурные циклопы ЛЭП. Сквозь их опоры полыхает огненный шар солнца. Он немного согревает нас и убегает вбок, не найдя ничего достойного внимания.

Грунтовку изрезают полузамёрзшие лужи талой воды, растекаются по низинам, ширятся, соединяются. Типичное Северо-Стрелецкое болото. Каждую весну оно окружает город и держит в осаде до конца мая, пока солнце и ветер высушивают землю, а воздух заполняют полчища гнуса.

— Оки, «это» в нашей Солнечной системе?

— Есть такое подозрение.

— «Это» Венера?

— Венера самодостаточная. Варится в своём соку, и в ус не дует.

Тонкая корка льда трещит, лопается под колёсами; булькают спицы. Велосипед все сильнее затягивает в набухшую землю, и вскоре мы оставляем его на сухом островке, идём пешком.

Поначалу ноги даже не летят — порхают после бесконечной езды, а потом по щиколотку уходят в хрусткие лужи, в ледяную воду, и к усталости, к голоду и отупению добавляется холод.

Сквозь эктоплазмически-бледную траву прогрызаются ржавые рельсы, по их бокам вырастают кирпичные стены. Светло-бирюзовый и мертвенно-бледный ягели обгладывают древнюю кладку, веет безнадёгой, старостью и запустением.

— Ну и местечко, — шепчет Диана, когда нас засасывает чёрный, с красным отливом туннель. Пахнет мхом и сыростью, холодный воздух пробирает волнами озноба. Под ногами скользит ледяной накат, словно недавно и не жарило +15.

Я бросаю взгляд на телефон.

18:26, сети нет.

Мы в перди.

— Так, ещё раз, — спрашивает невидимая Диана сбоку, из темноты. — «Одинокая, красивая планета с ворохом психологических проблем мечтает познакомиться»?

— Угу.

Наши отражаются от стен и кажутся пугающе объёмными, громкими.

— Блин, чел, «это» Земля.

— Да ну?! И какие у неё психпроблемы?

— Она ищет кого-то похожего на неё.

— И чё здесь ненормального?

Диана шумно втягивает носом воздух.

— Она не понимает, что обречена быть одной.

— Почему обречена? Ну не-е. Вот из-за чего вообще у планеты могли «шарики за ролики»? Угадаешь это — угадаешь и планету.

— Тупая загадка.

Я закатываю глаза.

Туннель поворачивает раз, другой, идёт на подъем, и сквозь сумеречную пелену просеивается дневной свет. Воздух теплеет. Железно-дорожное полотно выныривает наружу, упирается в чёрно-белый шлагбаум. За ним…

Бр-р-р.

Она выглядит так, словно ждала нас. Чёртова куча бетонных цилиндров, которая мумифицируется посреди светлого березняка. Ожившая мечта башенного фетишиста.

Она вызывает не столько трепет, сколько усталость — при мысли, как долго потом ехать до города и как хочется, чтобы спина отдохнула, ноги согрелись, а в черепе отскрипела своё велосипедная цепь.

Я снова бросаю взгляд на телефон.

18:28, сети нет.

Мы не просто в перди, мы в глубочайшей перди.

По светлому лесу проносится вздох ветра, и чёлка Дианы взлетает, опадает. Кровавый осьминог на чёрной футболке ловит закатный свет.

— Ка… — Я прокашливаюсь и сплёвываю. — Кажется, оно.

— О, к нам вернулся Капитан Очевидность?

Я корчу Диане рожу и топаю к башням, между которыми мигает тёплое солнце. Ветер то успокаивается, то налетает: пробирает ознобом, качает со скрипом берёзы, завывает в провалах окон.

— «Это» не спутник? — гадает Диана.

— Найн.

— «Это» Меркурий? Он зазвездился из-за близости к Солнцу?

— Ха-ха! — Мой смех звучит здесь до ужаса неестественно. — Идея зачетная, но нет.

Я толкаю двери — ни одна не отличается гостеприимством, ни одна не открывается — и мечтаю о горячем душе, горячем чае и горячем мясном пироге.

И да, это место можно назвать «Трубами». Как, и «Замком», «Приютом». Или «Заготовкой». Оно стало бы чем-то, если бы его достроили, но в итоге застряло в вечном приближении, в вечном «почти».

Очередная дверь скрежещет от моего пинка и с визгом открывается внутрь — в темноту и сырость. Я невольно отступаю, натыкаюсь на тёплую Диану. Она внимательно смотрит в черноту, а потом — так же пристально, до неловкости и до смущения — на меня. Зубы Дианы постукивают от холода, из тонких губ вместе со словами вырывается невидимое облачко ацетона:

— Чел, если будешь по… проходить мимо изумрудного города, попроси там немного храбрости.

— Вообще я надеялся попросить мозги.

Или закончить гимназию. Или вернуть старую Диану, которая не вела себя как тридцатилетняя разведёнка.

Диана НОВАЯ устало хмыкает — чёрные пряди вздрагивают от ветерка и косой волной закрывают правый глаз, — включает телефон и заходит внутрь.

В помещении пусто — только бетонный пандус пологой спиралью соединяет этажи.

— Невзрачно. — И мой голос, и шаги эхом разносятся вверх по зданию и задваиваются на высоте.

— Одиноко. «Это» можно увидеть своими глазами?

— Чё ж за глаза должны быть? Не. Не думаю. Не-е.

Белый люминесцент телефона высвечивает табличку с деталями строительства (белый текст на синем фоне).

НАЗВАНИЕ ОБЪЕКТА: ШКОЛА-ИНТЕРНАТ НА 240 МЕСТ ПО АДРЕСУ Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК, РАЙОН ВОЛЬЧЬЯ ЯМА, ПРИМОРСКОЕ ШОССЕ, 79

ЗАКАЗЧИК: АНО «ПРАВОСЛАВНОЕ ОБЩЕСТВО „ЛАЗАРЬ“»

ГЕН. ПОДРЯДЧИК: ООО «АРХТРЕСТ»

СУДПОДРЯДЧИК: ПАО «ЦЕНТРГАЗСТРОЙ»

ПРОЕКТНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ: ПСК «БЮРО № 4»

ОТВ. ПРОИЗВОДИТЕЛЬ РАБОТ: ВЕШНЯКОВ ИГНАТИЙ ПАВЛОВИЧ

НАЧАЛО РАБОТ: 12.11.2012

ОКОНЧАНИЕ РАБОТ: 30.11.2013

Диана с мягким шорохом проводит по табличке пальцами, и в пыли остаются параллельные бороздки.

Недра здания рождают низкий гул, от которого пол слегка вибрирует под ногами. Меня передёргивает.

— Вверх? — спрашиваю я. — Или вниз?

Диана пожимает плечами, и мы боязливо спускаемся по пандусу.

— Оки: у неё какие-то психологические сдвиги. Типа, биполярного расстройства?

— Ну… скажем, ещё не психушка, но уже косо поглядывают.

Пандус вьётся бесконечной спиралью: вниз, вниз, вниз. Диана топает впереди: тёмная, сутулая фигура, которую ореолом окружает безжизненный свет телефона. Пахнет плесенью и сыростью. Эхо маятником разносит шаги, а потом возвращает в искажённом виде: щелчки и шорохи, щелчки и шорохи.

Мне не по себе. Диане, видимо, тоже, и мы замолкаем, словно боимся потревожить что-то дремлющее в этой темноте.

Спуск заканчивается в коридоре без дверей, который изгибается по дуге. Мы осторожно идём вправо и сворачиваем, сворачиваем, пока не возвращаемся обратно к пандусу.

Я нервно хихикаю, и Диана оглядывается, светит на меня.

— Круг. Кольцо, — объясняю я и ладонью закрываюсь от сияния экрана.

Мы повторяем путь и внимательнее осматриваем стены. Сердце ударяет где-то в горле, когда впереди очерчивается дверь.

Я тянусь к ручке, наклоняю её, толкаю от себя…

Из мглы возникает широкая комната. Справа раскорячился генератор; из циклопических труб воздуховодов смотрит темнота и приглушённо басит ветер. Слева желтеет диванчик, напротив него заснул летаргическим сном маленький телевизор.

И пыль, пыль… она лежит толстым слоем, она такая густая и мягкая, что я загребаю её ногами, как палую листву.

Здесь много лет никто не ходил. Ни тот «SERGEY G», который отвечал на письма Вероники Игоревны, ни она сама.

Меня охватывает разочарование.

— Чел, я не знаю. «Это» какой-нибудь борщ в невесомости? У него комплексы, что он не настоящая планета?

— Горячо. Очень горячо, — подсказываю я, и воздуховоды эхом разносят мой голос по зданию. — Только планета настоящая. Далёкая. Одинокая. Красивая.

— Мне все перебирать? Я даже названий не помню.

— Плутон!!!

Я добавляю в голос театрального пафоса, но Диана не выказывает и толики восторга и лишь скептически смотрит на меня.

— Чел, это тупейшая загадка.

— У него комплексы, типа, его разжаловали из планет в карликовые планеты.

— Мегатупейшая.

— Планета с комплексом неполноценности. Разве не смешно? Красивая, одинокая. С комплексами.

— Чего красивого в Плутоне? Это булыжник.

— «Чего красивого»? «Чего красивого»???

Бухтя так друг на друга, мы выходим в коридор и вновь осматриваем стены. Ближе к пандусу обнаруживается закуток, из которого тянется наверх узкая металлическая лестница. Она крутая, неуютная — того гляди упадёшь или споткнёшься, — она страшно гремит под ногами и заканчивается железной дверью с окошком. За ним виднеется своеобразный перекрёсток, и витает в воздухе приторный аромат.

Ладан.

Меня обдаёт страхом, как холодной-холодной водой; усталость сходит на нет.

— Ты чувствуешь? — Голос у Дианы дрожит, она стискивает мою руку.

Я спрашиваю зачем-то:

— Твоя мама? — Челюсть сводит, и пара слов звучит приглушённо, сквозь зубы.

— Это не она. — Диана качает головой, не отпуская меня, и толкает железную дверь. — Не она. Не она!..

Ревут петли, нос забивает аромат ладана. Мы минуем «перекрёсток», сворачиваем раз, другой и выскакиваем в светлый коридор, наполненный вечерним солнцем.

Диана резко останавливается.

Сердце колотится уже не в груди, а в основании черепа; желудок будто стягивает колючей проволокой.

Я тоже замер — боюсь подойти к Диане и увидеть. Боюсь дышать — запах ладана настолько тяжёл, плотен, что меня вот-вот вырвет.

— Чел? Чел?!

Эхо, полное страха и отчаяния, разносится по зданию шипящей многоголосицей.

Я с трудом отлепляю кроссовок от бетона и делаю шаг.

Откуда-то спереди пробивается закат. В его свете на полу — не к месту, ни Богу свечка ни черту кочерга, — валяется красная женская сумка.

Она выглядит здесь лишней, чужой — инородное тело, которое неведомыми ветром занесло в коридор.

Из сумки высыпались вещи, будто внутренности из распоротого живота; сквозь слой пыли проступает отпечаток руки на искусственной коже.

Диана содрогается всем телом и не то всхлипывает, не то сглатывает рвотный позыв — издаёт полустон-полузвук, от которого мне пережимает горло.

Это не самое худшее: сбоку от сумки я различаю тень.

Человека на коленях.

Меня пробирает дрожь, и будто некая сила вцепляется в макушку — волочит вперёд.

Нездоровое, артериально — красное солнце ярчит, мигает сквозь провал окна в дальней части коридора. Алые искры вспыхивают на золотом блюде с массивным основанием, на кубке с высокой ножкой. Поодаль лежат обрезки церковных пирожков с треугольными выемками; пластиковую бутылочку из-под «Шишкина леса» на четверть заполняет тёмная жидкость, наверное, вино.

Багрит солнце и человека: волны чёрной рясы, седые волосы, бороду, зеркала очков. Губы его беззвучно шевелятся, глаза закрыты. Треугольным ножом, похожим на наконечник копья, он вытаскивает пирамидку из круглого пирожка в своей руке.

Отец Николай.

Он же Сергей Викторович Гапоненко.

Он же, видимо, и SERGEY G, которому я писал со скрытой почты Вероники Игоревны.

— В-вы чё?.. — слова едва стыкуются в подобие фразы, мой голос звучит нервно, высоко.

Отец Николай вздрагивает, но заканчивает движение и кладёт пирамидку на золотое блюдо, у подножия кубического пирожка со старославянскими буквами.

— Артур? — Он говорит на удивление спокойно для такой ситуации. — Доброго дня.

Я прикладываю два пальца ко лбу и, как могу, сосредотачиваюсь.

— Э-это её сумка? Вероника Игоревна здесь?

Отец Николай наклоняется в мою сторону и мизинцем поправляет чёрную роговую оправу. Стекла очков отражают алый закат.

— Я уже отвечал тебе на похожий вопрос, Артур. — Он поворачивается и слегка кивает мне за спину. — Доброго дня, Диана.

Диана молчит. Кровавый осьминог футболки горит в закатном свете, тонкие пальцы стиснули телефон. Чёрные глаза расширились до невозможности, до той степени, когда они уже кажутся не частью живого лица, а дырами в пространстве.

— В-ведь её сумка? — повторяю я, хотя знаю ответ.

Отец Николай отворачивается, примеривается и погружает треугольный нож в церковный пирожок.

— Вы — написали ей насчёт «Труб»?

Он беззвучно шепчет, вытаскивает лезвие и опускает вновь, надрезая вторую плоскость пирамидки.

— Да скажите хоть чё-то!

Отец Николай поводит ножом в воздухе, будто не может завершить движение. С тихим стуком кладёт и нож, и пирожок на ткань.

Смотрит мне в глаза зеркалами своих очков. Смотрит прямо, как в душу.

— Даже если так, Артур, я не знаю, где она.

— Не знаете? — Меня разбирает нервный смех. — Вы тут, блин, литургию с её сумкой устроили! «Не знаете»?!

Отец Николай неуклюже поднимается и задевает чашу тяжёлым крестом. Блюдо звенит, эхом отдаваясь в черепе и нервах; крест перекручивает цепочку и сверкает в закатном солнце.

— Вы могли… полиция?..

— Иногда официальная власть, Артур, несёт больше вреда, чем пользы. Слишком большой… слишком много всего вокруг, в мире, не в рамках… ни человеческих, ни… — Отец Николай ладонью касается груди рядом с сердцем. — И тогда люди возводят стены вокруг себя… внутри себя. Стены от людей, от законов…

— Это её сумка!

Отец Николай нахмуривается и долго собирается с мыслями. Когда он заговаривает вновь, голос его звучит тихо и ровно, даже ласково:

— Главное — не брать на себя роль Господа, Артур. Иногда лучшее, что мы можем — молиться. Подарить человеку частичку своего света… помочь разрушить стены внутри его души. Вероника Игоревна старалась разрушить свои стены. Я, как мог, старался ей помочь… один Господь знает, куда эта борьба…

— Правда? Правда-правда?! — Диана улыбается, но голос её звучит тяжело, будто глыбы льда скрежещут друг об друга. — А, по-моему, ты насрал моей маме в бошку и нам сейчас срёшь.

Я зажмуриваюсь. Отец Николай тяжело выдыхает.

— Ладно! — говорю я, не открывая глаз. — Давайте все убавим обороты. Мы как-то…

— Мои деньги, — вкрадчиво напоминает Диана. — Сколько мама тебе принесла?

— Алло! Гараж!

— Диана, мне очень жаль… — Отец Николай старается говорить мягко, но его голос подрагивает от плохо скрываемого напряжения. — Наша община причинила невольный вред тебе… твоей…

Лицо Дианы искажает саркастичный оскал, и слова повисают в воздухе. Я подхожу к ней, тяну прочь, — привести в себя, успокоить — но она резко вырывается, невольно цепляя и сдёргивая пластырь с моего пальца.

— Ну так верни, — тихо говорит Диана. — Или так и будешь предлагать объедки со стола?

Отец Николай опускает взгляд.

— Диана. Ты можешь пойти со мной. Двери наши откры…

— Конечно! Чтобы ты отгрохал ещё одну вертолётную площадку, а мне в мозги насрал?

У меня возникает желание закрыть ей рот… завязать, заткнуть кляпом, но мой палец пульсирует от боли, и я только глупо дёргаю рукой.

— Чел, пойдём отсюда! — Диана резко поворачивается. — Ничего этот мудень не скажет.

Она хватает с пола сумку — не замечая выпавших вещей или пренебрегая ими — и быстро идёт прочь. Отец Николай горбится, тяжело опирается на стену, и я чувствую невольную вину за гадкую сцену.

— Сорян, мы…

— Гнев переполняет тебя, Диана, — перебивает отец Николай. — Гне…

— Гнев?! — Диана резко останавливается и поворачивается. Голос её вибрирует. — Да чего ты знаешь о гневе, скотоёбище?

Мне хочется зарыться в землю от стыда — так грубо, так мерзко звучат эта ругань, так не стыкуется с тихим спокойствием отца Николая.

Я хватаю Диану за плечо, и она вздрагивает, словно её ударило током. На куртке-бомбере остаётся кровавый след от моего пальца.

— Прошу: успокойся. Всё. Хватит. Отойдём. Хватит. — Я дую на ранку и поворачиваюсь к отцу Николаю. — Сорян, мы отойдём! Мы успокоимся и как-то более спокойно…

— Чел, какого хера ты извиняешься? Пусть он извиняется! Пусть он у меня в коленях ползает!

Отец Николай поднимает голову. Сейчас окно алеет позади него, и очки темны, черны, словно провалы глазниц на черепе мертвеца.

— Терпение Бога бесконечно, Диана, но тебе надо очиститься от…

— И чего это, нахер, значит? — Диана вырывается из моих рук, приближается к вплотную к отцу Николаю и наклоняет голову, едва не упираясь лбом в его лоб. Отец Николай неловко пятится. — А?

— Диана! — Я иду к ним и, забыв о пальце, о крови, тащу Диану прочь.

— Чего это значит? — тихо повторяет она, вновь вырывается и шагает к отцу Николаю. Тело её дрожит от напряжения. — Типа, позовёшь свою мудозвонскую братву? Будете поливать святой водой и срать мне в мозги? Кап. Кап. Кап. Кап. Так вы срёте в мозги?

Отец Николай неуклюже, то и дело промахиваясь мимо переносицы, поправляет мизинцем очки.

— Ты в сети заблуждений, ты…

Диана не унимается и повторяет все громче, громче:

— Кап! Кап! Кап! Кап!.. Кап! КАП! КАП!

— Господь милостив к кающимся, Диана, — тяжело, словно бы через силу говорит отец Николай, — но не… не к гордецам. К каю…

— Да? — Диана головой бьёт его в лицо. — Так ПОКАЙСЯ!

Я цепенею от ужаса. Отец Николай с дребезгом падает на спину, на церковную посуду.

— Покайся, сука двуличная! — повторяет Диана глухим, страшным голосом и ногами вламывает ему по рёбрам, по глазам, по рту. Тени мечутся по её лицу. — Покайся, чего же ты?

Очки отца Николая лопаются, врезаются осколками в кожу. Благообразные черты сминаются под ударами и превращаются в комок багровой бумаги. От неожиданности и страха я не могу пошевелиться — только немым истуканом наблюдаю за этим кошмаром.

Вы слышали о лимнологической катастрофе? Всё просто: тихое и спокойное на вид озеро собирает внутри себя углекислый газ. Он копится на дне, медленно-медленно, долго-долго, по молекуле, по атому, — а потом вырывается на поверхность облаком без кислорода. Облаком смерти, которое душит всё в округе. По идее, так может произойти с любым озером. «Бум!» — и люди откинули копыта.

Легко ли остановить беду? Легко, если знающий человек заглянет на дно. Но кто туда смотрит? Обычное дно. Обычная лужа. Тьфу, да и только.

— Чё ты делаешь? — доносится чей-то крик. — Прекрати!

Голос срывается, я кашляю.

Это я кричал?

— Её кх… — Отец Николай захлёбывается не то словами, не то кровью, и, будто испуганный малыш, прикрывает голову руками. Диана ударяет ещё сильнее — так, что тяжёлый крест взлетает, дёргается на цепочке и с силой хлопает по рясе.

— Прекрати! — ору я Диане.

От ужаса у меня кровь приливает к затылку. Сердце лупит в рёбра, и ноги тяжелеют, слабеют, плывут — кажется, я иду сквозь воду.

Господи, да я живу сквозь воду.

Шаг.

Второй.

НЕ УСПЕВАЮ.

— Покайся! — Диана промахивается и едва не падает. Это разъяряет её ещё сильнее.

— ДИАНА! ПРЕКРАТИ!

— Ог… она боялась… — натужно, через боль давит слова отец Николай, но ему отчаянно не хватает воздуха, — кх… преследовали… ктхм…

— Покайся! — Диана не обращает внимания и бьёт вновь, яростнее, злее, и что-то страшно хрустит у него в горле. — Покайся, сука двуличная!

Я дотягиваюсь до Дианы и с невероятным трудом тащу в сторону. Она визжит «ПОКАЙСЯ», но отец Николай уже не двигается, и меня придавливает страхом: словно огромная жаба наваливается на затылок и прижимает к земле.

— Не подходи! — кричу я Диане и отталкиваю, когда она приближается снова, мигая безумными углями глаз. — НЕ ПОДХОДИ!

Мой голос даёт петуха.

Диана пятится, спотыкается и с грохотом падает на пол.

По телу отца Николая пробегает судорога, из разбитых губ с пеной вырывается влажный хрип:

— О-она-а…

Светло-карие глаза отца Николая едва не закатываются, но он не даёт себе потерять сознание. Взгляд на миг фокусируется, мечется по сторонам и останавливается на мне.

— Б-боялась… она…

Глаза закатываются вновь. Слабо подрагивает борода, которая слиплась комьями от крови. По изуродованному лицу, изуродованному страшно, как если бы его жалили десятки пчёл, скользят багровые тени. Гудит ветер за окном.

— Тв-воего отца-а-а…

Голос переходит в хрип, в сипение, глаза вздрагивают ещё раз и уже не двигаются. Из недр маски, кровоточащей, одутловатой, с синюшными и чёрными переливами, смотрят белые бельма.

Я машинально отступаю, едва не спотыкаюсь и с трудом ловлю ускользающую стену.

Пол наклоняется, ведёт в сторону, подкашивает, опрокидывает.

Закат. Тело. Снова закат.

Кровь.

Солнце.

Будто чудовищная сила закручивает меня в гигантском красном колесе.

Конец Книги II.

Content

Андрей Терехов
Волк в ее голове
Книга II

Пролог

Книга вторая Птицы во мгле

Сон первый Цветы лучше пуль

Сон второй Станция Полный Пи*дец

Сон третий Мёртвые птицы

Сон четвёртый Над осевшими могилами

Сон пятый Невидимая горилла

Сон шестой Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой

Сон седьмой Решение зеркальной задачи

Сон восьмой Диана здесь больше не живёт

Сон девятый Пустые берега, пустые развороты

Сон десятый Китайская ловушка

Сон одиннадцатый VHS

Сон двенадцатый Опасный поворот

Сон тринадцатый Кофе, солнце, транслит

Сон четырнадцатый Взаперти

Сон пятнадцатый Красное колесо