Александра Шахмагонова

Актрисы старой России

От Асенковой до Комиссаржевской

© Шахмагонова А. Н., 2019

© ООО «Издательство „Вече“», 2019

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Дышали милые черты счастливым детским смехом

Варвара Асенкова (1817–1841) в любви зрителей и ненависти коллег

Государь удостоил милости

Шла премьера пьесы по мотивам знаменитого романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

Зал Александринского театра полон. В императорской ложе сам государь с супругой. Всё чин по чину, всё как обычно. И на сцене игра идёт спокойно, без каких-то эксцессов, ведь пьесу кромсали и правили, правили и кромсали, прежде чем выпустить на сцену. Впрочем, об этом несколько позже. Мотивы любви, заложенные в пьесу, никто не тронул, а потому каждое появление на сцене Эсмеральды вызывало необыкновенное оживление в зале.

Эсмеральда! Она уже тем хороша, что в её роли — любимица зрителей, неотразимая Варвара Асенкова, стремительно восходящая звезда на театральном небосклоне Александринки, как в обиходе называли тогда театр многочисленные его поклонники.

И вот очередной выход Эсмеральды. Она должна исполнить песню цыганки, песню слишком откровенную, слишком пронзительную. И тут Асенкова несколько не по пьесе вдруг демонстративно глубоко, стараясь привлечь внимание зрителей, поклонилась императорской ложе.

Что ж, и это пока ещё вполне допустимо. Уважение к императорской чете! Как ещё расценить?

Но тут из прекрасных уст молодой актрисы полились слова песни, да какие!

Где струятся ручьи

Вдоль лугов ароматных,

Где поют соловьи

На деревьях гранатных,

Где гитары звучат

За решеткой железной —

Мы в страну серенад

Полетим, мой любезный!

Мой любезный?! Не любезному ли посвящён столь демонстративный поклон? Но и это не всё. Далее слова, слова не совсем по тексту, но любой текст остаётся сухим текстом, пока не озвучен талантливым исполнителем, в данном случае прекрасной исполнительницей. И она вложила в эти слова весь свой жар, всё своё искусство:

«Мне быть твоей женой, мне, бедной цыганке, бессемейной, без отца, без матери… Ах, если бы ты принял меня в служанки, я бы следовала за тобой на край земли — я бы служила тебе, как верная собака, которая лижет ноги своего господина, и была бы счастлива! Счастлива быть твоей женой, мой благородный, прекрасный рыцарь, мой защитник, мой супруг! Ах, вези меня туда…»

Рядом актёр Дюр. Это к нему должна повернуться Эсмеральда, это ему она должна говорить с мольбой то, что произносила с таким необыкновенным жаром. Но актриса в этот момент словно забыла о партнере по пьесе — она обратила свой взор на императорскую ложу, на государя…

А ведь в романе и слова иные. Там Эсмеральда как раз заявляет обратное, заявляет Фебу, что не станет никогда его любовницей, его игрушкой, не станет служить для забавы…

Зрители потрясены, особенно те, кто читал роман, а роман, в ту пору переведённый на многие языки, был очень популярен.

Что это было? Озорство? Кто мог ответить на такой вопрос! Ведь всё могло кончиться для актрисы не слишком хорошо. Впрочем, так оно и было. Реакция в театре оказалась вполне ожидаемой. А что же государь? Ведь её считали едва ли не его фавориткой.

Считали неслучайно. Император Николай I обратил внимание на актрису уже на первом её выступлении.

21 января 1835 года государь был на спектакле в Александрийском театре вместе со своей супругой императрицей Александрой Фёдоровной.

Варвара Асенкова. Неизвестный художник

Как раз в тот день состоялся дебют молодой актрисы Варвары Асенковой, которая участвовала в бенефисе своего преподавателя и актёра Ивана Ивановича Сосницкого (1794–1871). Юная актриса играла в двух водевилях, играла превосходно и своим исполнительским мастерством потрясла императорскую чету.

В журнале «Русская старина» написано об этом выступлении:

«Роль Роксаны в этой комедии может дать молодой дебютантке выказать в полном блеске красоту, ловкость, голосовые средства, грацию, но отнюдь не художественное творчество; создать этой роли — невозможно: единственная задача превратить французскую марионетку в живое существо… И эту трудную задачу В. Н. Асенкова разрешила как нельзя лучше, сыграв роль Роксаны неподражаемо. Сыгранная ею в тот же вечер роль Мины в водевиле „Лорнет“ упрочила за нею первое место единственной водевильной актрисы».

После окончания спектакля государь зашёл в гримёрную к Асенковой и выразил своё восхищение выступлением:

— Вы прекрасны! Будьте примой нашего театра.

На следующий день Варваре Асенковой был доставлен богатый подарок — бриллиантовые серьги от государя.

И в последующем государь не раз бывал на спектаклях, где играла Варвара Асенкова.

Актёр П. А. Каратыгин писал впоследствии: «Государь Николай Павлович, по окончании спектакля, удостоил её милостивым своим вниманием и сказал ей, что увидев такой удачный дебют, ручается за будущие её успехи на сцене».

Каратыгин также вспоминал: «Асенкова умела смешить публику до слёз, никогда не впадая в карикатуру; зрители смеялись, подчиняясь обаянию высокого комизма и неподдельной весёлости самой актрисы, казавшейся милым и шаловливым ребёнком».

О её игре отзывался В. Г. Белинский: «…Она играет столь же восхитительно, сколько и усладительно… каждый её жест, каждое слово возбуждает громкие и восторженные рукоплескания… Я был вполне восхищен и очарован».

Она впоследствии всегда говорила, что её взлёт произошёл благодаря учителю — Сосницкому.

Во всех ролях Варвара Асенкова была неподражаема. Она играла цыганку Эсмеральду в «Соборе Парижской Богоматери», Афелию в «Гамлете», играла и во многих комических водевилях. Даже императорская чета смеялась от души.

В метрическом свидетельстве Варвары Николаевны Асенковой записано: «Незаконнорождённый младенец Варвара родилась в Санкт-Петербурге 1817 года, апреля 10 дня». Отчество Николаевна назвала её мать, Варвара Григорьевна Асенкова, ведь ей-то хорошо известно, что отцом дочери был офицер лейб-гвардии Семёновского полка Николай Иванович Кошкаров (Кашкаров), с которым она прожила несколько лет просто так, а если принять нынешнюю обтекаемую формулировку, в гражданском браке. Подобные сожительства в императорской России не признавались. Но и выхода у полюбившей офицера актрисы никакого не было. В случае замужества либо она должна была оставить сцену и прекратить лицедейство, либо супруг должен был выйти в отставку.

Мать Варвары, Александра Егоровна Асенкова (1796–1858), после окончания Петербургского театрального училище в 1814 году у педагога князя А. А. Шаховского дебютировала 29 ноября 1814 года на петербургской сцене в роли Марфы в комедии «Марфа и Угар, или Лакейская война» — французском водевиле, переделанном на русский лад. В Википедии отмечено, что она «с блеском, живостью и изяществом играла роли субреток в высоких комедиях». И перечислены основные роли: Дорина («Тартюф»), Сюзанна («Женитьба Фигаро») Мольера, Троепольская («Актеры между собой»), Лельская — в «Ворожее», Эльмира — в «Сплетне», Софья — в первых неполных постановках «Горя от ума».

Гвардейский офицер Николай Кошкаров, увидев её на сцене, полюбил и добился ответных чувств. Но дело так и не дошло до законного брака.

Говорить, что отец бросил свою незаконнорожденную дочь, было бы тоже в некоторой степени грубо. Когда маленькой Вареньке было всего три года, случились события, которые едва не стоили Николаю Кошкарову жизни.

Отец чудом «избавлен от смертной казни»

В апреле 1820 года командиром лейб-гвардии Семёновского полка был назначен полковник Фёдор Ефимович Шварц (1783–1869). Это был офицер педантичный и строгий до жестокости. Сам он нёс службу, не считаясь со временем, можно сказать, работал на износ, хотя такая работа не лучшая характеристика для офицера. Ведь неумение построить свой служебный день отражается и на подчинённых, которые лишаются вполне заслуженного отдыха. А ведь полк был не простой — полк лейб-гвардии. То есть и личный состав несколько иной, нежели в линейных армейских полках.

Постоянными разносами, делаемыми в грубой и оскорбительной форме, он с первых дней подорвал свой авторитет командира и добился, что его возненавидели не только нижние чины, но и офицеры полка, которые должны были бы составлять его опору в службе. А когда рота его величества 17 октября 1820 года была назначена вопреки порядку и правилам в караул без положенного для заступления отдыха, солдаты и унтер-офицеры собрались на некоторое подобие митинга. Прибежал командир роты, пытался решить дело сначала приказом, затем даже убеждениями, но это не помогло. Но плетью обуха не перешибёшь. Всю роту в полном составе отправили в казематы Петропавловской крепости. Слух о том мгновенно распространился по всем подразделениям полка. Началось всеобщее неповиновение. До вооружённого противостояния дело не дошло, но солдат, унтер-офицеров, да и некоторых офицеров полка тоже отправили в Петропавловскую крепость. А поскольку для такого количества арестантов просто мест в казематах не хватило, то все роты, кроме роты-зачинщицы, вскоре переправили в Финляндские крепости.

Ф. Е. Шварц. Неизвестный художник

О бунте было немедленно доложено императору Александру I, и тот приказал заменить весь состав полка, а старый состав распределить по отдалённым армейским полкам. Произведённое следствие установило вину командира полка в несправедливом и жестоком обращении с подчинёнными, приведшими к неповиновению.

Полковник Шварц и личный состав роты его величества были преданы суду. Приговор от 3 сентября 1821 года был суров, в нём говорилось о вине командира «в несообразном выборе времени для учений и в нерешимости лично принять должные меры для прекращения неповиновения, происшедшего в лейб-гвардии Семёновском полку 17 октября 1820 г.; но, в уважение прежней долговременной и усердной службы, храбрости и отличий, оказанных им на поле сражения, избавлен был от строжайшего наказания (смертной казни, к которой приговорен был военным судом) и отставлен от службы с тем, чтобы впредь никуда не определять».

Забегая вперёд, нужно сказать, что всё-таки в 1823 году Шварц снова был принят на службу, воевал на Кавказе и в 1828 году даже получил чин генерал-майора. Но урок не пошёл впрок, и в 1850 году генерал Шварц «за злоупотребление властью, обнаруженное жестоким наказанием и истязанием нижних чинов», был окончательно удалён со службы без пенсии, ему даже был запрещён въезд в Петербург и Москву.

Николай Кошкаров оказался замешанным в этом бунте: он «позволил себе слушать жалобу, скопом принесенную на полкового командира». Началось дознание. Приговор был суров, предписывалось лишение «чести, имения и живота». Это означало смертную казнь. Тем не менее к казням старались по возможности не прибегать и заменять их направлением на театры военных действий. Так случилось и с Кошкаровым. Он был отправлен на юг и своими подвигами заслужил прощение.

Однако к актрисе Асенковой, которая воспитывала его дочь, он уже не вернулся. Получивший назначение в Белоруссию, он оказался в Бобруйской крепости и вскоре там нашёл новую возлюбленную — дочь коменданта крепости, на которой и женился.

Незаконнорожденные мать и дочь

Мать Варвары Николаевны, актриса Александра Егоровна Асенкова, тоже была незаконнорожденной. История умалчивает, кто был отцом матери и дедом Вареньки. Вареньку мать воспитывала, уже будучи сожительницей отставного офицера Павла Николаевича Креницына, который, покинув службу, стал «содержателем зелёных карет». В зелёный цвет в ту пору выкрашивали театральные кареты. Кареты, находившиеся в ведении Креницына, обслуживали воспитанниц Императорского театрального училища.

Именно по протекции Креницына Варенька оказалась в 1828 году в Петербургском театральном училище. Правда, училась там недолго, поскольку уже спустя два года её признали не обладающей сценическими способностями и исключили. И это несмотря на красоту, уже проявившуюся в 13-летней девочке.

Некоторые биографы писали, что просто руководство театрами решило взять на освобождённое Варварой Асенковой место другую ученицу, скажем, из состоятельной семьи с высокопоставленными родителями. Это исключено.

В ту пору заведующим императорскими театрами был обер-гофмейстер из рода Гагариных князь Сергей Сергеевич Гагарин (1795–1852). В театральное дело он внёс немало значительного и полезного. Именно он ввёл «поспектакльную плату» вместо абонементов, он преобразовал Театральное училище и в 1831 году Александринский театр. Примечательно, что в отличие от своих предшественников, заводивших романы с актрисами, он никогда и ни за кем не ухаживал. Дело в том, что женой князя Гагарина была урождённая польская графиня Изабелла Валевская (1800–1886), падчерица генерала Витта. Александра Осиповна Смирнова-Россет писала, что «она ревнива, как тигрица». Естественно, что, опасаясь скандалов, Гагарин старался исключить малейшую возможность для подозрений в волокитстве. Современники отметили, что, понимая, какой сплетенной клоакой он руководит, и что не обязательно быть в чём-то замешанным, а достаточно быть оболганным, он, если случалось принимать в кабинете актрису, беседовал с ней стоя, дабы не предлагать и ей садиться в кресло. Беседы были короткими, зачастую даже при открытой двери в кабинет.

Писатель и публицист Михаил Иванович Пыляев (1842–1899), собиравший занимательные истории о театре и вообще о петербургской жизни, именуемые в ту пору анекдотами, так отозвался о нём в своей книге «Старый Петербург»:

«…Князь Гагарин был человеком в высшей степени добрым, благородным и приветливым, хотя и имел наружность довольно гордую и суровую. Но под этой наружной оболочкой скрывалось самое доброе и великодушное сердце. Всем он делал добро, зла — никому и никогда».

Гагарин был добропорядочным семьянином и имел в браке с Валевской двух сыновей и шестерых дочерей.

Совершенно очевидно, что Варвара Асенкова ушла из Театрального училища не по принуждению руководства.

Мать Вареньки уже имела некоторый вес в городе благодаря своей профессии и тут же перевела дочь в лучший столичный пансион, где было отлично поставлено изучение иностранных языков, на высоте проходили уроки танцев, где старались привить ученицам умение держаться в светском обществе. Но и там Варвара Асенкова задержалась всего на два года. Затем покинула это учебное заведение, чтобы снова попытать счастья на театральной сцене Александринского театра…

Александринка, Александринский театр! Или, как ещё часто его называли и называют — Пушкинский театр, широко известен как один из старейших драматических театров России, сохранившихся до нашего времени. Он был основан 30 августа 1756 года указом императрицы Елизаветы Петровны и получил официальное наименование Русский театр для представлений трагедий и комедий.

Первым руководителем труппы театра стал знаменитый русский актёр и театральный деятель Фёдор Григорьевич Волков (1729–1763), а директором был назначен поэт и драматург Александр Петрович Сумароков (1717–1777). В театре, получившем статус придворного, ставились драматические произведения А. П. Сумарокова, Д. И. Фонвизина, Я. Б. Княжнина, В. И. Лукина, П. А. Плавильщикова, П. Корнеля, Ж. Расина, Вольтера, Ж. Б. Мольера, П. Бомарше. В годы царствования императрицы Екатерины Великой на сцене всё чаще стала появляться комическая опера, поскольку этот жанр не только любила государыня, но и сама сочиняла таковые пьесы.

Ф. Г. Волков. Художник А. П. Лосенко

Труппа театра пользовалась различными зданиями. К примеру, в 1801 году для итальянских актёров был выстроен театр, который затем был выкуплен в казну и назван Малым театром. И лишь в 1832 году театр въехал в то здание, которое хорошо знакомо каждому театралу, и получил название Александринский в честь супруги императора Николая I императрицы Александры Фёдоровны. Здание театра построено по проекту Карла Ивановича Росси. Оно и теперь красуется, обращённое фасадом к Невскому проспекту, а перед ним высится великолепный памятник Екатерине Великой.

В описываемый период театр мог принять до 1700 зрителей.

«На глазах просыпался талант…»

Мать Вареньки Александра Егоровна Асенкова обратилась за помощью к знаменитому в ту пору актёру Александринского театра Ивану Ивановичу Сосницкому, своему сценическому партнёру.

Это был талантливый актёр и педагог.

В Театральной энциклопедии о Сосницком сказано:

«Его игра отличалась лёгкостью, изяществом, естественностью, виртуозным мастерством перевоплощения (например, в комедии Вольтера „Чем богат, тем и рад“ Сосницкий играл 8 разнохарактерных ролей). Пользуясь приёмами имитации, пародии, Сосницкий создавал острые образы, высмеивающие его современников. Так, играя роль Ольгина, он имитировал известного в то время франта Сологуба. С блеском, темпераментом Сосницкий играл роль Фигаро („Женитьба Фигаро“, 1828); однако этот образ не получил у него социально-углублённого раскрытия. В 30-е гг., в связи с развитием реализма в русском театре, искусство Сосницкого приобрело сатирическую остроту. Реалистическая драматургия воспитала у актёра умение создавать обобщающие образы, типизировать характерные явления николаевской России. В 1830 году, играя роль Репетилова, обличал дворянских лоботрясов и болтунов, нахватавшихся чужих мыслей, неспособных к действиям (с успехом играл эту роль до конца жизни). Наиболее значительная работа Сосницкого — роль Городничего (1836), получившая высокую оценку самого автора пьесы. В исполнении С. Городничий был умным и хитрым пройдохой, скрывающим свою подлинную сущность за благообразной наружностью».

И вот этот талантливый актёр и опытнейший педагог начал учить Вареньку, но вскоре тоже вынес нелицеприятный приговор — талант отсутствует.

Занимался же лишь потому, что хотел помочь Асенковой-старшей. Занимался так, ни шатко ни валко. Но однажды он поручил Вареньке роль Фанни в драме «Мать и дочь — соперницы». Начались репетиции. Вареньке Асенковой предстояло прочесть большой монолог Фанни. Сосницкий слушал сначала вяло, затем проявляя всё больший интерес, и вдруг захлопал в ладоши:

— Браво! Браво! Вот теперь я вижу, как на глазах просыпается талант. Браво!

А после следующей репетиции неожиданно предложил ученице роль в своём бенефисе, участвуя в котором Варвара Асенкова произвела впечатление на государя, да и не только на него одного.

В феврале 1836 года она была принята в труппу театра, и в «Русской старине» было написано:

«Театральная дирекция того времени, при всей своей бюрократической холодности, сознавая наконец — если не громадный талант Асенковой, то те сборы, которые могут доставлять спектакли с её участием, — приняла Асенкову в штат актрис, с производством очень скромного жалованья».

На сцене Варвара Асенкова, красивая от природы, расцветала необыкновенно. Один из критиков так описал впечатление от её появления на сцене:

«Восхищённое дитя выпорхнуло на сцену… И едва она заговорила, едва решилась поднять свои потупленные прекрасные глаза, в которых было столько блеска и огня, партер ещё громче, ещё единодушнее изъявил своё удивление шумными, восторженными криками „браво!“».

Император и впоследствии не раз заходил в её гримёрную, разговаривал с ней о театре, об артистах. Асенкова была начитанна, грамотна, хорошая, умная, интересная собеседница.

Но эти беседы стали предметом для несуразных слухов.

— Вы слышали? У Варвары Асенковой роман с самим государем.

Кто же распускал такие сплетни? Прежде всего Надежда Самойлова, казалось бы, её лучшая подруга, причём подруга детства.

Травля за триумф

Из зависти к необыкновенному успеху Асенковой Надежда Самойлова постаралась организовать настоящую травлю.

Скоро весь театр уже судачил о романе. Дошли слухи и до самого императора. Пришлось перестать посещать актрису.

Современники отмечали, что государь не имел никаких видов на Асенкову, мало того, восхищаясь достижениями, он в то же время оценивал и заслуги общие. Когда Асенкова стала известной, когда утвердилась на сцене, мать попросила прибавить ей жалованье. Прошение дошло до государя, и ответ, на основе резолюции государя, был таков:

«Ввиду того, что актриса Асенкова за последнее время никаких серьёзных успехов не сделала, никакой прибавки к жалованью сделано быть не может. 11 генваря 1836 года».

«Не сделала?! Так сделаю!» — сказала себе Варвара Асенкова.

И она решила взяться за роли шекспировских героинь.

Узнав о планах дочери, её мать актриса Александра Егоровна воскликнула:

— Варенька, ты что задумала? Ты же водевильная актриса! Тебе не осилить столь серьезной роли. Ты замахнулась на Офелию?! Но это не твой уровень. Её тебе никогда не сыграть.

— Неправда, маменька! Я сыграю Офелию! Вот увидишь, сыграю обязательно!

Она серьёзно готовилась к предстоящему выходу к зрителям. На репетиции неожиданно предложили режиссёру иначе, чем было принято прежде, показать сцену безумия и гибели Офелии.

— Никакого музыкального сопровождения! — убеждала она. — Должна быть полная тишина. Только мой голос, только мой голос в тишине. Это усилит эффект.

Режиссер согласился, и успех был грандиозен. Она играла Офелию так, как ещё никто не играл. А когда, погибая, Офелия запела песню «Ох, ива, зеленая ива», в зале бурные овации проходили со слезами на глазах восторженных зрителей.

По поводу этого исполнения в статье «Достоинство и честь» Марина Кузнецова (People’s History) пишет:

«Она [Варвара Асенкова] отказалась от натужного пафоса, от декламации с форсированным голосом, подкрепленной чрезмерной жестикуляцией. Актриса настояла, чтобы провести сцену сумасшествия Офелии без сопровождения оркестра, как того требовал канон. Её Офелия была печальной, трогательной и бесконечно несчастной девушкой, а не беснующейся. Догадывалась ли Варенька Асенкова, что не просто играет, как велит актёрская натура, а изгоняет с русской сцены позерство, искусственность и жеманство? Бог весть! Сердце у неё было умное. Но разодранное. В клочья».

Пасквилянты тоже готовы были рыдать от блестящего исполнения, но совершенно по-иному, нежели зрители, поводу. Зависть. Чёрная зависть. Тут же была сочинена очередная сплетня о романе Варвары Асенковой с её сценическим партнёром актёром Николаем Осиповичем Дюром (1807–1839), первым исполнителем роли Молчалина в знаменитой комедии Александра Сергеевича Грибоедова «Горе от ума».

В январе 1836 года Варвара Асенкова играла в водевиле «Девушка-гусар». Автором водевиля был драматург, мемуарист, историк театра и педагог Фёдор Алексеевич Кони (1809–1879), отец знаменитого юриста Анатолия Фёдоровича Кони. Газеты сообщили, что «при водевиле должен был раздаваться портрет В. Н. Асенковой, которая так прелестно играет роль Габриели. Портрет писан молодым художником Скотти, очень похож, но не поспел к сроку. Впрочем, его скоро получат многочисленные почитатели таланта г-жи Асенковой».

Ну а в мае 1837 года о водевиле «Гусарская стоянка» газета «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду“» отметила:

«Публике особенно нравится здесь г-жа Асенкова-м., которая в белом кителе юнкера Лелева отбивает у своих начальников, поручика и корнета, всех женщин, за коими им вздумается приволокнуться. Но сказав: публике нравится здесь г-жа Асенкова, мы выразились относительно слабо: есть часть публики, особенно в креслах, которая приходит в восторг от этой артистки, не дает ей произнести слова без того, чтобы не загреметь рукоплесканиями, заставляет ее повторять каждый куплет, как бы он плох ни был, забывает иногда при ней даже первостепенные таланты нашей сцены и видит только ее одну. Мы помним: на прошлой Масленице давали „Фигаро“; г. Сосницкий был по обыкновению так хорош, как только мог бы желать сам Бомарше, — и что же? По окончании пьесы раздался крик: „Асенкову!“ — и г-жа Асенкова, игравшая ничтожную роль пажа в мужском платье, — заметьте это! — была вызвана прежде; а о Сосницком вспомнили уже после Асенковой. Это уже слишком! Где же уважение к истинному высокому таланту? Бесспорно, г-жа Асенкова часто бывает мила, резва, но предпочитать ее Сосницкому, приходить от неё в фурор — право, грех. Всему должна быть мера».

Слишком много к тому времени появилось сплетен и пасквилей.

В Википедии отмечена такая история:

«Нервная, обидчивая, Асенкова едва приходила в себя от больных уколов, которые, не щадя, наносили её самолюбию товарищи по сцене. Известна такая история про её разговор с великим московским артистом М. С. Щепкиным:

„Находясь на гастролях в Петербурге, знаменитый Щепкин посетил представления водевиля `Полковник старых времён`. После спектакля Асенкова не могла не подойти к мэтру:

— Михайло Семёнович, как вы находите меня?

— Вы, конечно, ждёте похвалы, — жёстко ответил Щепкин. — Ну так утешьтесь: вы в `Полковнике старых времён` были так хороши, что гадко было смотреть“.

Михаил Семёнович Щепкин называл амплуа с переодеванием в мальчиков „сценическим гермафродитизмом“, намекая на то, что актриса с её талантом разменивается на ничтожные роли, хотя и самому ему приходилось выходить на сцену в точно таких же пустых недостойных пьесках и водевилях».

Но это всё рабочие моменты. Они естественны, ведь актриса учится всю жизнь, ну а детали постановки не всегда зависят только от неё. Взять хоть историю с переодеваниями.

Самой мерзкой была, конечно, сплетня о романе с государем. Мало того, что выдумали роман, ещё и прибавили к этой выдумке, что Варвара Асенкова родила от государя сына.

Откуда же это пошло? Кто сочинил? По какому поводу? Возможно, в какой-то мере толчок к сплетням дала постановка пьесы «Собор Парижской Богоматери». Я специально пишу название без имени автора. Всем известно, что автор романа Виктор Гюго. Но хоть и сохранилось на афишах название пьесы, одноимённое с романом, от романа ничего не осталось.

И вот уже Асенкова играет Марию Антоновну в гоголевском «Ревизоре». Успех! Затем Софью в грибоедовском «Горе от ума». А впереди — исполнение мечты. Да, она давно мечтала сыграть Эсмеральду в «Соборе Парижской Богоматери».

От «Собора Парижской богоматери» осталось только название

Пробить пьесу на сцену Александринки в точном соответствии сюжету романа Виктора Гюго оказалось невозможно, ведь фоном главного сюжетного построения служат революционные потрясения во Франции в конце XVIII века.

Император запретил пьесу.

Министр императорского двора генерал-адъютант светлейший князь Волконский Петр Михайлович (1776–1852) ответил инициаторам постановки пьесы:

«23 мая 1837 года.

Государь император, усмотрев из репертуара, что в бенефис актрисы Каратыгиной назначена пьеса „Эсмеральда“, высочайше повелеть соизволил оную не давать, а вместе с тем подтвердить, чтобы все переводимые с французского языка пьесы сего рода, прежде постановки оных на сцену, представлены были через меня его величеству.

Министр императорского двора князь Волконский».

Но в театре нашли выход. Государю представили пьесу, которую написала по знаменитой книге Виктора Гюго немецкая актриса и драматическая писательница Шарлотта Бирх-Пфейфер (1800–1868). Написала, что называется, на потребу публике. Такова уж была эта актриса-сочинительница. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона о ней сказано:

«В своих драматических произведениях, большей частью сентиментального характера, она с большим умением приноровлялась ко вкусам публики и обнаружила хорошее знакомство со сценическими эффектами…»

Перевела пьесу на русский язык ведущая русская драматическая актриса пушкинской эпохи Александра Михайловна Каратыгина (1802–1880), дочь знаменитой танцовщицы Евгении Ивановны Колосовой (1780–1869) и жена актёра-трагика Василия Андреевича Каратыгина (1802–1853).

Перевод делался так, чтобы пьесу всё-таки разрешили. Государь пролистал то, что осталось от того, что было у Виктора Гюго, и, учитывая настоятельные просьбы театралов, решил дозволить постановку, однако после редактирования текста. Редактуру он поручил драматургу и искусствоведу Степану Александровичу Гедеонову (1816–1878), выпускнику Петербургского университета, назначенному в 1835 году секретарём к президенту Императорской академии наук С. С. Уварову, а впоследствии известному как первый директор Императорского Эрмитажа, вступивший на эту должность в 1863 году, и особенно как директор Императорских театров с 1867 по 1875 год.

Завершив порученную работу, написал отчёт государю, который и подал через министра двора. В отчёте указал, почему пьеса может быть допущена к постановке. В новом варианте было так:

«1) Действие происходит не в Париже, а в Антверпене, не при Лудовике XI, а при Герцоге, которого имя не упоминается.

2) Вместо собора Notre Dame de Pari декорация представляет Антверпенский магистрат, куда скрывается Эсмеральда.

3) Вместо духовного лица сделано светское — синдик.

4) Фебус, по роману развратный молодой человек, заменен нравственным и платонически влюбленным женихом.

5) Возмущений на сцене никаких не представляется. В 4-м действии говорят о намерении цыган освободить Эсмеральду из магистрата, в котором она находится не по распоряжениям правительства, но вследствие похищения ее Квазимодо.

6) Окончание пиэсы благополучное, Эсмеральда прощена, и порок в лице синдика Клода Фролло наказан.

Вообще в пиэсе и в разговоре действующих лиц соблюдено должное приличие, сообразное с духом русского театра».

Император познакомился с отчётом и написал резолюцию:

«Ежели так, то препятствий нет, ибо не та пьеса, а только имя то же».

Ну что ж, не мытьём, так катаньем… Пьесу стали готовить к постановке и главную роль цыганки Эсмеральды поручили Варваре Асенковой.

Конечно, это было произведение, ничем уже не похожее на то, что создал Виктор Гюго. Возмущённый такими переделками, критик Аполлон Григорьев писал: «Но боже мой, боже мой! Что же такое сделали из дивной поэмы Гюго? Зачем изменили ничтожного Фебюса в героя добродетели? Зачем испортили сентиментальностью ветреную, беззаботную Эсмеральду, девственную Эсмеральду, маленькую Эсмеральду».

Мотив любви никто не отменял

И вот наступил день премьеры, на которой произошли события, описанные в самом начале повествования об актрисе.

Премьера, на которой Варвара Асенкова, неотразимая в костюме цыганки, казалось, пела только государю и говорила на ходу подправленные фразы так, что, казалось, они обращены к нему.

Она словно призывала: «Мы в страну серенад полетим, мой любезный!»

Быть может, именно тогда и родилась сплетня, что Варенька Асенкова — любовница государя. Но главное было даже не в подозрениях зрителей, рождённых этой яркой сценой, — главное в том колоссальном триумфе актрисы, в том успехе, который ей никак не могли простить завистники.

Уже на последующих спектаклях она услышала из зала наряду с восклицаниями восторга шипение и пошлости.

Ну а что касается романа с государем, то придумать такое могло только воспалённое воображение людей, место которым разве что в психиатрической больнице. Ну что ж удивляться. Что касается великой бабушки Николая Павловича императрицы Екатерины II, там и не такое выдумывали, а ведь сходило и тиражировалось в истории. Ну представьте себе, как можно вести дипломатический приём, разговаривать с послом иностранного государства, в то же самое время обнимаясь за ширмой с фаворитом. Но ведь писали же, и читатели верили, как верили в то, что любовником Екатерины Великой был герой Отечественной войны Алексей Петрович Ермолов, который заступил на пост фаворита шести лет от роду, а покинул его в девять лет. Но такая информация и доныне кочует по интернету, взятая, впрочем, из книг!

Не учитывали те, кто распространял сплетни и доводил их до печатного слова, каково вообще было отношение императора Николая I к прелюбодеянию.

«Какое счастье жить семьей»

Во время путешествия по Европе, в котором в ту пору ещё великий князь Николай Павлович был представлен своей невесте, он разговорился о семье и браке с герцогом Орлеанским. Герцог признался, что необыкновенно счастлив в браке. И тогда Николай Павлович воскликнул:

— Какое это, наверное, счастье жить так, семьёй?!

— Это единственное истинное и прочное счастье, — ответил герцог.

Дочь поэта Фёдора Ивановича Тютчева Анна Федоровна, фрейлина цесаревны Марии Александровны, в своих воспоминаниях писала об императрице:

«Император Николай I питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золочёных решёток своей клетки».

Решая свои педагогические задачи, Николай Павлович прибегал к весьма оригинальным приёмам. По воспоминаниям врача Калинкинской больницы Реймера, в 1835 году Николай Павлович обратился к нему при обходе: «Я пришлю сюда своего сына, и ты покажи ему самые ужасные примеры сифилитической болезни на мужчинах и женщинах. Когда я был молод и ещё не женат, мой доктор Крейтон тоже водил меня по военному госпиталю, больные, которых я увидел, произвели во мне такой ужас, что я до самой женитьбы своей не знал женщин». Цесаревичу в 1835 году исполнилось 17 лет, и отец счёл необходимым познакомить сына и с неприглядной изнанкой «любви».

Николай I. Художник Ф. Крюгер

Дочь Николая Павловича великая княжна Ольга Николаевна вспоминала:

«Что же касается заявлений некоторых пасквилянтов, то они голословны. Возьмём, к примеру, сплетни о романе императора с Варварой Нелидовой».

Великая княгиня Одьга Николаевна рассказала следующее:

«На одном из этих маскарадов Папа познакомился с Варенькой Нелидовой, бедной сиротой, младшей из пяти сестёр, жившей на даче в предместье Петербурга и никогда почти не выезжавшей. Её единственной родственницей была старая тётка, бывшая фрейлина императрицы Екатерины Великой, пользовавшаяся также дружбой бабушки. От этой тётки она знала всякие подробности о юности Папа, которые она рассказала ему во время танца, пока была в маске. Под конец вечера она сказала, кто она. Её пригласили ко Двору, и она понравилась Мама. Весной она была назначена фрейлиной.

То, что началось невинным флиртом, вылилось в семнадцатилетнюю дружбу. В свете не в состоянии верить в хорошее, поэтому начали злословить и сплетничать. Признаюсь, что я всегда страдала, когда видела, как прекрасные и большие натуры сплетнями сводились на низкую степень, и мне кажется, что сплетники унижают этим не себя одних, а всё человечество. Я повторяю то, о чём уже говорила однажды: Папа женился по любви, по влечению сердца, был верен своей жене и хранил эту верность из убеждения, из веры в судьбу, пославшую ему ее как ангела-хранителя.

Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями. Но внешне она совсем не была особенно привлекательной, производила впечатление сделанной из одного куска. Ее натура была весёлой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять. Она была тактичной, к льстецам относилась как это нужно и не забывала своих старых друзей после того, как появилась ко Двору. Она не отличалась благородством, но была прекрасна душой, услужлива и полна сердечной доброты. Она подружилась с Софи Кутузовой, дочерью петербургского генерал-губернатора. Из-за несчастного случая последнюю подвергали различным лечениям, как то: подвешиванию, прижиганию каленым железом и другим мучениям, так что она долго была полуумирающей. Она кричала день и ночь от боли, покуда Мандт (лейб-медик) не услышал о её болезни и не стал лечить её другим методом, который в конце концов, после долгих лет, исцелил её. Мама, которая очень любила мать Софи, часто навещала её из сострадания. Софи платила ей благодарностью и называла её матушкой. Она носила развевающиеся платья, чтобы скрыть своё убожество. Правильные черты её лица напоминали римлянку. Варенька и Софи жили дверь в дверь. Обе почти не выезжали и имели собственный круг знакомых. Я заметила, что женщины такого типа нравились деловым мужчинам как так называемые душегрейки. Папа часто после прогулки пил чай у Вареньки; она рассказывала ему анекдоты, между ними и такие, какие никак нельзя было назвать скромными, так что Папа смеялся до слёз. Однажды от смеха его кресло опрокинулось назад. С тех пор кресло это стали прислонять к стене, чтобы подобного случая не повторилось».

То есть ничего необычного в пасквилях о якобы завязавшемся романе государя с Варварой Асенковой нет. В упомянутом пасквиле, разоблачённом дочерью государя, острие удара было направлено на государя. А в сплетнях об отношениях с Асенковой и на государя, и на актрису.

Варвара Асенкова тоже переживала. Ей было обидно слушать небылицы, но что она могла сделать? Ведь как-то так повелось, увы, что доказывать пошлый пасквиль не требуется, а вот невиновность должна быть доказана.

Актриса продолжала играть в театре, старалась не обращать внимание на сплетни, но трудно было сохранять спокойствие.

Все свои переживания Варвара Асенкова таила в себе или старалась выбросить их за пределы сцены.

Отвергнутые поклонники неистовствовали. Так один негодяй купеческого звания специально скупил первый ряд партера и раздал билеты лысым мужчинам. Когда же открылся занавес и первый ряд оказался освящённым светом сцены, получилась забавная картина. Зрители не сдержались от почти что гомерического хохота. Возбуждение зала было так велико, что начинать спектакль уже было бесполезно. Рыдающая от обиды Асенкова убежала за кулисы.

Александр Иванович Вольф писал в «Хронике петербургских театров»:

«23 мая 1840 года на спектакле „Капризы влюблённых“ П. С. Федорова несколько молодых людей под предводительством кавалериста А-ва, приняв изрядное количество рюмочек в буфете, вошли в зал, а сам А-в, заняв место в первом ряду, стал громко комментировать действия актёров, перекрывая их голоса. Особенно досталось бедной Асенковой. Ей пришлось выслушать самые непечатные циничные выражения, наконец она не выдержала, разрыдалась и убежала за кулисы… Всего примечательнее то, что ни соседи пьяной компании, и никто из публики не отважился вмешаться в дело и прекратить скандал. …Вслед затем занавес опять поднялся, и пьеса продолжалась своим порядком. Обиженную, конечно, приняли восторженно. Как было слышно, Г. А-ва перевели в армию тем же чином и отправили на Кавказ».

Но неужели же у неё не было иных поклонников, кроме императора, который ну ни при каких обстоятельствах не мог завести с ней роман. Нужно было просто знать государя! Знать его отношение к семье.

И вот однажды к Асенковой подошёл после спектакля молодой человек.

— Позвольте представиться! Павел Воинович Нащокин! — И прибавил: — Я близкий товарищ Пушкина.

— Очень приятно! — кивнула Асенкова и заметила: — Как интересно! Вы действительно дружите с Пушкиным?

— Да, мы с ним вместе учились в Царскосельском лицее. Но я выбрал воинскую службу. Состоял в Измайловском полку.

Однажды Варвара Асенкова пригласила его в гости. Он с радостью согласился.

У актрисы часто собирались писатели, поэты, художники, музыканты — все, кого объединяла любовь к театру.

Нащокин наговорил массу комплиментов. Он заявил, что часто бывает на спектаклях Варвары, что в восторге от её исполнительского таланта.

С тех пор, с того самого первого посещения Нащокин стал часто бывать в гостях у актрисы.

Однажды он обратил внимание на стоящий на столе подсвечник, при свете которого Варвара, как она сообщила, учила свои роли.

Варвара обнаружила, что подсвечник исчез. Выяснилось, что Нащокин выкупил его у гувернантки как память о ней, своей обожаемой актрисе.

Нащокин «оправил подсвечник в серебро» и поставил его у себя в имении на самом почётном месте и часто подолгу смотрел на него, мечтая о новых встречах с Варварой Асенковой, мечтал быть с ней рядом всегда. Но мечта его оказалась несбыточной.

А злые языки, оставив в покое сплетни о романе с государем, стали нашёптывать Нащокину пасквили — рассказывали о её романах с различными чиновниками, о романах, которых на самом деле не было.

Доходили эти сплетни и до самой Варвары Асенковой. А поклонников действительно было много, хотя ни один из них не смог пробиться к её сердцу.

Поклонники были разные. Одни встречали с цветами у выхода из театра, другие забрасывали цветами на сцене, третьи толпились за кулисами… Это всё были люди искренние, безобидные, восторженные. Но существовали и другие, которые следили за зелёной театральной каретой, чтобы установить, где живёт актриса.

Был даже такой совершенно безумный случай, когда безнадёжно влюблённый офицер бросил в окно театральной кареты фейерверочную ракету, которая летала зигзагообразно и оставляла за собой огненный след. Ракета заметалась внутри кареты и вполне могла убить или изуродовать актрису, но запуталась в шубе сопровождавшего Асенкову соседа.

Император был взбешён этим мерзким поступком и приказал отправить офицера на Кавказ.

А через некоторое время Асенковой сообщили время, когда офицера провезут через Ораниенбаум, где она в ту пору отдыхала. Она вышла к дороге, по которой должны были этапировать офицера, причём не одна, а с целой свитой поклонников и, опершись на плечо генерала одной рукой, помахала другой своему обидчику.

Однажды один влюблённый проник в её дом и изрезал портрет актрисы.

Всё это нервировало, создавало невыносимые условия для жизни. Она оказалась беззащитной против подлости людской.

Стали приходить письма с угрозами. Вот так поклонники! Изверги какие-то.

А однажды в театре, когда выходила с поклонами на бис, заметила кавказца в военном мундире. Один раз осыпал её цветами, второй, третий. Он сразу бросался в глаза, потому что был высок, строен и настойчив, если не сказать нагловат.

Вскоре стали приходить от него записки. Первую открывала с опаской, ожидая прочитать всякие гадости и угрозы. Но там были горячие признания в любви.

Чем она могла ответить? Ведь объяснялись в любви многие.

Похищение актрисы

Домой Варвара Асенкова обычно возвращалась поздно. И в тот вечер зелёная карета промчалась по пустынным петербургским улицам уже далеко за полночь. Вот и дом. Она открыла дверцу и только хотела ступить на землю, как чья-то тень метнулась из темноты. Она услышала горячий шёпот на ломаном русском языке с явным кавказским акцентом, почувствовала, как на неё набросили что-то. Не сразу поняла, что шубу, и сжали в стальных объятиях. Она едва разбирала, что говорил напавший на неё незнакомец.

Для чего напал? Убить? Нет… Она всё-таки разобрала, что он говорил что-то вроде:

— Увезу к себе в горы, будешь моей…

Варвара закричала, прося о помощи. Зелёная карета ещё не успела отъехать, а на козлах в тот вечер был сам Павел Иванович, владелец зелёных карет. Он сам решил в поздний час отвезти домой дочь женщины, с которой жил уже несколько лет как с женой.

А похититель уже пытался перекинуть через седло своего скакуна Варвару, закутанную во что-то — издали не было видно во что.

Павел Иванович бросился на выручку и увидел перед собой кого-то в офицерском мундире. Ударить не решился — это уголовная статья. Перед ним офицер! Тогда он стал хлестать кнутом коня похитителя. Конь, напуганный странными действиями и хозяина, и кучера, рванул вдоль улицы, а вслед за ним бросился по улице похититель, оставив на тротуаре закутанную в шубу актрису.

Она только и смогла прошептать:

— Спасибо!

Павел Иванович помог встать и проводил до двери, пообещав теперь каждый день обязательно не только довозить до дома, но уезжать лишь после того, как Варвара будет уже за дверью.

Шубу они так и оставили на мостовой. Ночью её кто-то унёс. То ли похититель вернулся, что вряд ли, то ли поклонники, более адекватные, унесли.

Варвара Асенкова пыталась узнать, кто бы это мог быть. Точно выяснить не удалось. Правда, слышали, будто похитить её пытался какой-то грузинский князь.

Натерпелась Варвара — никому не позавидуешь. Но в Самойловой не проснулось даже чуточки жалости. Напротив, она была невероятно обрадована случившимся и пустила сплетню, что это был любовник Асенковой и что она ждёт от него ребёнка. Поэтому и хотел увезти к себе на Кавказ.

Вскоре этот случай забылся, и всё вернулась на круги своя. но Надежда Самойлова не успокоилась. Она выдумывала всё новые и новые небылицы. И подсылала всё новых и новых негодяев, которые угрожали, требуя оставить сцену: «Асенкова! Сиди дома и не высовывайся, иначе будешь искалечена и изуродована!»

Сплетни не отличались оригинальностью. Снова она, по словам пасквилянтов, заводила романы, даже беременела от кого-то.

Недаром поэт Николай Некрасов писал:

Увы, увы, не от актрис

Актрисе ждать пощады.

Младые грации кулис,

Прелестны вы — с эстрады:

Там вся поэзия души,

Там места нет для прозы.

А дома зависть, барыши,

Коварство, злоба, слезы…

Переживания, обиды не лучшие попутчики в жизни. Асенкова всё чаще стала чувствовать недомогания.

А работа в театре далеко не проста. Работа утомительна. Актёры постоянно находятся в напряжении всех моральных и физических сил. Ну а всем известно, насколько сильно зависят физические силы от моральных. Моральные же легко подрываются пасквилями и сплетнями.

Шесть лет играла Варвара Асенкова на сцене театра. Шесть лет ей завидовали многие, и, увы, прежде всего её подруга Надежда Самойлова.

Самый последний выход на сцену состоялся 16 февраля 1841 года.

Первые симптомы чахотки появились в 1838 году. Слабость, кашель…

Всё это трудно скрыть. Всё это было видно. Но Надежду Самойлову это нисколько не волновало. Она шипела, она выдумывала всё новые и новые пасквили. То, по её словам, Асенкова устраивала пьяные оргии у себя дома. Какие уж там оргии, если едва на ногах держалась, но продолжала играть, играть, играть. А ведь каждая новая роль — огромный труд.

Сильный удар ощутила Варвара Асенкова, когда в 1839 году умер её партнёр Николай Дюр. Умер совсем молодым, в 31 год.

Бывает, что человек сам назначает себе болезнь и скорую смерть. Конечно, чахотка неизлечима, но упадок настроения, упадок духа, уверенность в том, что жизнь вот-вот закончится, подорвали все силы.

Она ещё продолжала работать, она ещё играла новые и новые роли, но уже мысленно сделала поворот к неизбежному и страшному.

Драматург Николай Полевой старался поддержать Варвару Николаевну. Он был влюблён в неё сильно, но безнадёжно и безответно.

Он даже написал специально для Варвары Николаевны пьесу «Параша-сибирячка», и был назначен бенефис в феврале 1841 года. Но пьесу, несмотря на то что Николай Полевой постарался сделать её как можно более безобидной, запретили, усмотрев аналогии с событиями 14 декабря 1825 года. За основу драматург взял реальную историю, а потому кому-то она показалась знакомой.

А вот Асенковой пьеса понравилась. И, узнав о запрещении, она обратилась к государю. Тот решил сам прочесть пьесу и запросил её. Прочёл очень быстро и во время очередного посещения спектакля в театре сказал Василию Каратыгину, зайдя за кулисы и протягивая текст пьесы:

— Вот. Передайте Асенковой, что я почти прочел «Парашу-сибирячку» и не нахожу ничего, за что следовало бы ее запретить. Пусть идет! Варвара Николаевна будет счастлива!

16 февраля был не просто бенефис. Это был бенефисный поединок. Играли Надежда Самойлова и Варвара Асенкова. Самойлова была здорова, весела, горда и уверена в успехе. Но был полный провал. Она с позором убежала со сцены. Варвара сыграла «Парашу-сибирячку» и «Ножку».

Голос её звенел, слова проникновенны:

Зоря, зоренька,

Сестра солнышка!

Ты, румяная раскрасавица,

По поднебесью зарумянилась…

Героиня вымолила у царя прощение невиновно осуждённому отцу. И вот он на свободе. Многие плакали от трогательной сцены. Великолепно прошла и «Ножка»:

От старого обыкновенья

Мы не хотели отступить.

И этой «Ножке» снисхожденья

Должны у зрителей просить.

Быть может, что суха немножко,

Войдет ли в театральный круг…

Чтоб удержалась наша «Ножка»,

Не пожалейте ваших рук!

Она отдала бенефису все последние силы и уже в последующие дни не смогла больше выйти на сцену.

«Их говор лишь тогда затих, как смерть тебя сразила…»

Мать, Александра Егоровна, обливалась слезами, когда слушала дочь, а та говорила:

— Мама, если б вы знали, как хочется жить, жизнь так прекрасна! Как неохота отдавать Богу душу!

Потрясла Александру Егоровну просьба дочери пригласить к ней Надежду Самойлову.

Мать отговаривала, но Варвара была непреклонна:

— Хочу с ней попрощаться. Ведь она — подруга детства.

Самойлова пришла. Она была уже не так надменна, как обычно. Она была даже несколько напугана. Она знала, что идёт к умирающей, причём идёт к той, которой наделала столько гадостей.

Они остались вдвоём. Говорили долго.

А когда Самойлова вышла, не удержалась, прильнула к плечу матери Варвары и, сдерживая рыдания, проговорила:

— Как я могла?! Как могла?! Варя ангел! Буду всегда помнить её!

Варвара Николаевна ещё успела отметить, а точнее, не отметить, а встретить 10 апреля 1841 года, уже в постели, своё 24-летие. А 19 апреля она ушла из жизни.

На сайте «Биография. ру» говорится:

«Несмотря на советы докторов, Асенкова не покидала сцены и на Масленице 1841 г. играла 17 раз, исполняя не менее двух ролей в день. В последний раз она показалась на сцене в Прощеное воскресенье 16 февраля, в пьесах „Пятнадцатилетний король“ и „Новички в любви“. 14 апреля имя Асенковой последний раз прочитали на афише, извещавшей о её бенефисе; но даровитая артистка в нём уже не могла участвовать: она была при смерти. Погребение её происходило 22 апреля на Смоленском кладбище, где на её могиле на средства, собранные почитателями её таланта, сооружен прекрасный памятник с бронзовым бюстом».

Сплетни и пасквили окончательно подорвали здоровье. Асенкова умерла, и тут же её роли забрала себе Надежда Самойлова.

Н. А. Некрасов. Художник Н. Н. Ге

Когда Варвара Асенкова была уже безнадёжно больна, её часто посещал поэт Николай Некрасов.

В тоске по юности моей

И в муках разрушенья

Прошедших невозвратных дней

Припомнив впечатленья,

Одно из них я полюбил

Будить в душе суровой,

Одну из множества могил

Оплакал скорбью новой…

Я помню: занавесь взвилась,

Толпа угомонилась —

И ты на сцену в первый раз,

Как светлый день, явилась.

Театр гремел: и дилетант,

И скептик хладнокровный

Твое искусство, твой талант

Почтили данью ровной.

И точно, мало я видал

Красивее головок;

Твой голос ласково звучал,

Твой каждый шаг был ловок;

Дышали милые черты

Счастливым детским смехом…

Но лучше б воротилась ты

Со сцены с неуспехом!

Увы, наивна ты была,

Вступая за кулисы —

Ты благородно поняла

Призвание актрисы:

Исканья старых богачей

И молодых нахалов,

Куплеты бледных рифмачей

И вздохи театралов —

Ты всё отвергла… Заперлась

Ты феей недоступной —

И вся искусству предалась

Душою неподкупной.

И что ж? обижены тобой,

Лишенные надежды,

Отмстить решились клеветой

Бездушные невежды!

Переходя из уст в уста,

Коварна и бесчестна,

Крылатым змеем клевета

Носилась повсеместно —

И всё заговорило вдруг…

Посыпались упреки,

Стихи и письма, и подруг

Нетонкие намеки…

Душа твоя была нежна,

Прекрасна, как и тело,

Клевет не вынесла она,

Врагов не одолела!

Их говор лишь тогда затих,

Как смерть тебя сразила…

Ты до последних дней своих

Со сцены не сходила.

В сознанье светлой красоты

И творческого чувства

Восторг толпы любила ты,

Любила ты искусство,

Любила славу… Твой закат

Был странен и прекрасен:

Горел огнём глубокий взгляд,

Пронзителен и ясен;

Пылали щеки; голос стал

Богаче страстью нежной…

Увы! театр рукоплескал

С тоскою безнадежной!

Сама ты знала свой удел,

Но до конца, как прежде,

Твой голос, погасая, пел

О счастье и надежде.

Не так ли звездочка в ночи,

Срываясь, упадает

И на лету свои лучи

Последние роняет?..

На памятнике была выбита эпитафия:

Все было въ ней: душа, талантъ и красота.

И скрылось все отъ насъ, какъ светлая мечта.

Недавно в Интернете я нашла такую заметку:

«Бывают мистические случайности, преследующие человека и после его смерти. В роковом 1941-м, спустя ровно сто лет после кончины актрисы, немецкий снаряд попал точно в её могилу, оставив после себя осколки памятника и глубокую пустую яму… а на дне её — ничего, тёмная вода. Казалось, сам злой рок уничтожал последние следы присутствия легендарной женщины на этой земле».

Автор подметил эту роковую неслучайную случайность. Словно закрылась страница Асенковой. И всё-таки помять о ней сохранилась, и даже в 1967 году режиссёром Я. Б. Фридом был снят художественный фильм «Зелёная карета». Роль Варвары Асенковой сыграла Наталья Тенякова. Могилу актрисы, уничтоженную бомбой, восстановили в 1955 году.

Алмаз и жемчуг русской сцены

Вера и Надежда Самойловы «В душевной памяти и любви»

Выбор: любовь или служба

Зрительный зал был полон. Казалось, яблоку негде упасть. Шёл бенефис двух популярных актрис, сестёр Самойловых — Надежды и Веры. В самый разгар бенефиса на сцену вышел знаменитый драматический актёр Алексей Михайлович Максимов (1813–1861) в сопровождении своих коллег, нагруженных великолепными букетами цветов и коробками с многочисленными подарками.

А. М. Максимов. Неизвестный художник

Надежда и Вера отступили с середины сцены, пропуская тех, кто собирался их чествовать, а Максимов негромко проговорил:

— Слушайте, мои дорогие, я вам прочту посвящение писателя Владимира Соллогуба:

Алмаз и жемчуг русской сцены,

Благодарим вас всей душой,

Что вы возвысили собой

Значенье русской Мельпомены,

Что не щадили никогда

Вы даровитого труда

Для драматического дела.

Вас публика понять умела;

В душевной памяти она

Надежду с Верою отметит

И вам на ваши имена

Всегда Любовию ответит.

Зал взорвался аплодисментами, и, наверное, сильнее всех хлопал, не жалея ладоней, гвардейский офицер, сидевший в одном из первых рядов. Это был Александр Васильевич Макшеев, майор, георгиевский кавалер, статный красавец, влюблёнными глазами смотревший на одну из сестёр, на Надежду Васильевну Самойлову, смотрел и готов был благословить тот миг, когда накануне к нему прибыл посыльный и вручил заветный конверт с билетом на этот замечательный концерт.

А он ещё нехотя спросил:

— Что за пакет? От кого?

— От майора Зеленского! — ответил посыльный.

— Ну давай! — сказал Макшеев, нехотя взял конверт и сунул посыльному целковый.

«Г-мм. Билет. Один! Странно!»

В конверте была записка: «Дружище! Завтра идём с тобой в Александринку! Что там будет? Сюрприз для тебя!»

Прочитал и подумал: «Странно. Как будто бы на все пьесы, в которых играет Она, билет я уже приобрёл. А это ещё что? Идти или не идти?»

Утром перед ежедневным в полку разводом на занятия Макшеев подошёл к Зеленскому:

— Что там за концерт? Времени нет ходить на всякую дребедень.

— Э-э-э, братец, не спеши с такими заявлениями, не спеши.

— Что значит «не спеши»? Скажи толком. Ты же знаешь, на какие спектакли я хожу.

— Вот именно, знаю, потому и послал тебе билет. Ну а второй — у меня. Тоже хочу взглянуть на двух богинь сцены.

— Неужели Надежда Самойлова выступает? Но ведь…

— Да, да, да! Она выступает вместе с сестрой Верой. Но это не спектакль. Это бенефис. Ты, видно, просто приобретая билеты на спектакли с её участием, не обратил внимание на этот театральный праздник.

И вот они с приятелем сидели в зрительном зале, сидели близко к сцене, в партере, на третьем ряду. Приятель позаботился и средств не пожалел.

А сестры продолжали блистать. И зрительный зал оглашался поздравлениями и приветствиями восхищённых зрителей и искренне поздравляющих актрис коллег.

— Боже мой, боже мой! — шептал Макшеев. — Как мне увидеть её, как подойти, как заговорить?

Зеленский, несколько чопорный, снисходительный, словно покровительствующий над приятелем, тронул его за руку:

— Подожди. Сейчас не спеши со своим букетом. Всё после, после. Вот закончится бенефис, и давай прямо за кулисы.

— Нет, нет, что ты, я не могу. Не решусь.

— Стыдись! Лейб-гвардия! В бою не боялся, а тут.

— Тут дело другое.

— Хорошо, пойду с тобой, но чтоб делал, как я скажу!

Они с трудом пробились за кулисы. Желающих попасть туда было ещё больше, чем тех, кто рвался на сцену во время антрактов, засыпая цветами именинниц.

Повезло. Надежда Самойлова, отделавшись от очередного поздравителя, направилась к своей гримёрной.

Тут Зеленский и заговорил с ней:

— Несравненная! Выслушайте лейб-гвардию, приносящую вам свои поклонения!

Надежда Васильевна остановилась и с интересом посмотрела на офицеров.

— Отважный георгиевский кавалер, презиравший смерть в бою и крушивший десятками недругов, не решается обратить на себя ваше внимание. Выслушайте его…

Надежда Самойлова. Неизвестный художник

И, резко толкнув в бок Макшеева, мгновенно удалился.

Они остались один на один, но совершенно ясно, что остались на какие-то мгновения. Уже слышался шум шагов, уже спешили новые и новые поздравители. Просто какое-то чудо, что выдалась минутка, одна минутка, а может, и того меньше.

Макшеев потом не мог вспомнить, что он говорил, вряд ли могла доподлинно запомнить и Надежда Васильевна Самойлова.

Он вручил букет, наверно, самый великолепный из всех, что она видела в тот вечер, хотя и другие старались, не скупясь, удивить её.

— Позвольте, позвольте видеть вас, говорить с вами…

— А я и не запрещаю, — улыбнувшись, сказала Самойлова, а сама подумала: «Вот так дела. Жених не видит такого поклонения, а то бы…»

Она не успела додумать, в чём бы заключалось это «а то бы», потому что новая волна почитателей всё смешала и всё закружила.

Макшееву оставалось скромно удалиться. Зеленский встретил его в вестибюле.

— Ну что, о встрече договорился?

— Она сказала, что не запрещает! Но почитатели не дали назначить.

— Не запрещает? — услышали они голос офицера своего полка, тоже побывавшего на бенефисе. — А я вот слышал, что замуж выходит Надежда Самойлова.

— Замуж?

— Замуж! За богатейшего помещика. Как его там… За Коровкина.

— Может, за водевилиста Николая Коровкина? — спросил Зеленский, прекрасно знавший и репертуар театров, и имена наиболее популярных драматургов, музыкантов и водевилистов.

— Точно! Но и другое верно — он сын очень богатого помещика. Так что эта птица-тройка умчалась!

Макшеев приуныл, но Зеленский поблагодарил знакомого офицера за информацию и деликатно дал понять, что сейчас не до него.

— А ты что так огорчился? — спросил он у Макшеева. — Уж не думал ли руку и сердце предлагать?

— Думал, просто думал, а сегодня решил. Поговорил с ней и решил. Это судьба моя.

— Ну, ну, ну, лейб-гвардия! Твоя судьба в служении верой и правдой государю и России.

— Не могу, я не могу жить без неё!

— А без службы военной сможешь?

Макшеев промолчал, и приятель прибавил:

— Знаешь, как в обществе почитается: актёры — это лицедеи. Общаться с ними можно, только любуясь игрой из зала.

— Это неправильно. Совсем неправильно, — с жаром возразил Макшеев.

— Тебя не убедишь! — сказал Зеленский. — По домам. Завтра день тяжёлый.

«Дом… был наполнен взаимной любовью…»

А Надежда Самойлова в те же самые минуты сидела в гримёрной, сославшись на то, что ей пора переодеться и приготовиться к поездке домой. Только тогда отвязались. Сидела и думала, думала, думала. Она уже почти согласилась стать женой Николая Арсентьевича Коровкина, который был действительно сыном очень богатого и сурового помещика-землевладельца.

Она бы уже была замужем, если бы не этот самый отец-помещик. Хотя очень сомневалась, что замужество принесёт счастье, поскольку будущий супруг собирался забрать её из Александринского театра и построить для неё свой собственный, но далеко от столицы, в затерянной российской глубинке, где были у отца большие земли. Она колебалась. Ведь сцена — это не на всю жизнь. Пройдёт ещё 10, может, 15, даже пусть 20 лет, хотя это очень вряд ли, вон Варвара Асенкова сгорела и вовсе совсем молодой, и придётся покидать сцену. А тут семья, дети, любящий муж… Николай Коровкин был уже популярным театральным писателем, по его сценариям ставились многие водевили.

Со свадьбой вышла задержка из-за крутого нрава отца. Тот твёрдо сказал: «Нет!»

Правда, Коровкин, сообщив об этом Надежде, обещал, что сможет обойти запрет. Полностью расстаться со сценой будущая супруга на пожелала. Тогда и возникла идея захолустного театра, впрочем, не такая уж и приятная для неё идея. Ей хотелось блистать в столице. Сколько добивалась популярности! Даже конфликтовала с подругой детства Варенькой Асенковой. И как конфликтовала. И вот теперь Вареньки нет, и все её роли у неё, Надежды Самойловой. Но как будто что-то надломилось. Их примирили последние часы жизни. Они долго сидели вдвоём, перебирали в памяти свою жизнь и не находили причин для тех конфликтов, которые раздирали не только их самих, но и всю труппу театра.

У них даже складывались свои собственные зрители и почитатели, и вражда распространялась на зрительный зал. И лишь один, самый почитаемый ими зритель восхищался ими обеими в равной мере, этот зритель — император Николай Павлович.

Надежда Васильевна снова подумала о сегодняшнем эпизоде, о странном офицере, прорвавшемся к ней. Казалось бы, уж что тут такого — ну пришёл очередной поклонник, ну принёс цветы. Нет, что-то в нём сквозило такое, чего она не замечала у других. И вдруг как молнией пронзила мысль: «А если это любовь? Если это такая любовь, которая очень редкий цветок, о которой мечтают многие женщины, но которую не многие встречают в своей жизни?!»

Да, она актриса, не просто актриса, а потомственная, потому что родилась в семье особенной, семье театралов, о которой Авдотья Яковлевна Панаева (Головачёва) писала в своих знаменитых и популярных «Воспоминаниях». Она начала рассказ со старшего брата Надежды Васильевны, Василия Васильевича (1813–1887):

«Ещё девочкой я слышала В. В. Самойлова, когда он пел в опере „Волшебный стрелок“ вместе со своим отцом. Первоначально молодой Самойлов поступил на сцену певцом. Всё семейство Самойловых я знала начиная с их отца, матери, взрослых их дочерей, сыновей и кончая маленькой девочкой, которая была одних лет со мной или немного моложе меня. Старшие дочери старика Самойлова ходили в гости к тёткам, а с младшими я виделась в клубном немецком саду…

<…> Старший сын старика Самойлова был уже чиновником и членом клуба; он любил разговаривать со мной, кормил сладкими пирожками и защищал меня и братьев перед распорядителями клуба, которым садовник приносил жалобы на нас, что мы лазаем по крыше беседки, по заборам, таскаем яблоки с деревьев. Его две младшие сестры также приходили в сад гулять. Надежда Васильевна была уже подросток, очень бойкая, и постоянно говорила, как она поступит на сцену и какие будет играть роли. Вера Васильевна была очень молчаливая девочка, не любила бегать и всё сидела на одном месте».

И вот уже Надежда и Вера блистали на сцене, а Варвары Асенковой, которую далее упомянула Панаева, уже не было в живых.

«В сад ходила гулять и дочь актрисы Асенковой. Она была лет четырнадцати, казалась взрослой, но любила еще побегать, и мы с ней до упаду бегали вперегонки. Асенкова была очень хорошенькая, и я гордилась, что большая девочка и такая хорошенькая не пренебрегает мной. Двух Самойловых и Асенкову мне пришлось видеть впоследствии на сцене. Надежда Васильевна Самойлова и Варвара Николаевна Асенкова были на одном амплуа. Обе были хорошие водевильные актрисы. Гуляя девочками в саду и разговаривая между собой, они тогда, конечно, и не думали, что наступит время, когда между ними возникнет непримиримая вражда. Самая младшая сестра, Вера Васильевна Самойлова, поступила на сцену на драматические роли в 1842 году, была красива собой, высокого роста, с изящными манерами, и как актриса была талантливее своих сестёр. Самая старшая сестра, Мария Васильевна Самойлова, пробыла недолго на сцене и вышла замуж. Из семейства старика Самойлова на сцене были три дочери и один сын. Надо заметить, что старики Самойловы очень заботились о воспитании своих детей. Девочек отдавали в хорошие пансионы, а мальчиков в разные заведения. В. В. Самойлов случайно попал на сцену, он был горный офицер. За кулисами ходили слухи, что он имел какую-то неприятную историю на одном общественном собрании в провинциальном городе, где служил, и вследствие этого снял мундир, приехал к отцу и поступил на сцену.

Вера Васильевна Самойлова покинула сцену скоро, несмотря на то что её игру публика очень ценила. Даже государь Николай Павлович одно время каждый раз бывал в театре, когда она играла, и часто в антрактах выходил на сцену и разговаривал с ней».

Вера Самойлова. Художник Е. А. Плюшар

О семье А. Я. Панаева писала:

«Дом Самойловых, несмотря на строгий патриархальный уклад, был наполнен взаимной любовью, радостью и теплом. Но в 1839 году, когда Вере ещё не минуло пятнадцати, в Финском заливе утонул отец. Жизнь семьи изменилась. Поток гостей, не прекращавшийся при хлебосольном Василии Михайловиче, иссяк. Да и Софья Васильевна, оставшись с дочерьми-девицами: старшей, Любовью, взявшей на себя ведение хозяйства, и младшими — Надей и Верой (другие дети жили своими домами), опасалась новых знакомств и нежелательных визитов. Переехали в квартиру поменьше. Вера и Надежда, уже актрисы, ещё долго жили в одной комнате, где, заткнув уши, учили роли».

Рассказала Панаева и о том, как ушёл в мир иной отец семейства:

«Смерть отца Самойловых была очень трагическая. В 1839 г. он поехал с приятелями на лодке под парусами на петергофский праздник. Железных дорог тогда не было, не знаю, ходили ли тогда частные пароходы из Петербурга в Петергоф. Все желающие посмотреть иллюминацию в Петергофе отправлялись в экипажах или на лодках. В шесть часов вечера неожиданно разыгралась страшная буря; много лодок погибло на взморье, и в том числе лодка со стариком Самойловым».

Существует, правда, и другая версия, по которой «Василий Михайлович Самойлов 11 июля 1839 года отправился в Сергиевскую пустынь к обедне. Когда он возвращался домой, шквал опрокинул лодку, и артист утонул. 16 июля тело его было найдено, а 17 июля предано земле в Сергиевской пустыни». Макшеев не оставил своей цели завоевать сердце Надежды Васильевны Самойловой. Она же поначалу соглашалась на самые безобидные контакты из чисто женского любопытства, потом стала замечать, что нравится ей этот настойчивый и в то же время хорошо воспитанный, сдержанный и деликатный офицер.

А он не давал опомниться. Несколько безвинных встреч, и сразу предложение руки и сердца.

— Но ведь вы же офицер. Вам же нельзя жениться на актрисе. И я не могу покинуть сцену.

— Я оставлю службу. Я слишком вас люблю, чтобы потерять эту любовь, чтобы потерять всё.

И она согласилась.

Макшеев тут же подал прошение об отставке и, освободившись от службы, получил место в Министерстве внутренних дел, уже гражданским чиновником.

В 1848 году они с Надеждой Васильевной венчались и поселились в доме Макшеева в Кузнечном переулке. Самойлова была из состоятельной семьи, а потому не потребовалось ей привыкать к новым условиям жизни. Семьи хорошо складываются, если вступают в брак люди одного или примерно одного круга.

Хорошо образованный, воспитанный, высококультурный человек, Макшеев легко вошёл в общество, в котором с самого раннего детства царила Надежда Васильевна. Семья Самойловых была хорошо известна даже самому государю. И существует предание, что Николай Павлович даже принял участие в судьбе старшего брата Надежды Васильевны, Василия Васильевича…

А. Я. Панаева рассказала, что «однажды из Елагина дворца Николай прибыл верхом (без сопровождения) на Крестовский остров, расспросил у лавочника путь к даче, где поселились Самойловы, и несколько минут, гарцуя на коне, беседовал с выбежавшими на балкон Софьей Васильевной и двумя её младшими дочерьми».

Актёр Гавриил Михайлович Максимов (1827–1882), брат знаменитого артиста Санкт-Петербургской драматической группы Алексея Михайлович Максимова, автор ряда популярных водевилей и театральный критик, в книге «Свет и тени петербургской сцены за прошедшие тридцать лет (1846–1876)», утверждал, что «из всего женского персонала труппы только сестры Самойловы удостаивались высочайшего внимания».

Огонь и «Плакучая ива»

О Надежде Васильевне Самойловой русский драматург и публицист Виктор Александрович Крылов (1838–1908) в статье «Самойловы, артистическая семья», помещённой в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона писал:

«Всегда бойкая, веселая, здоровая, Надежда Самойлова росла отчаянной шалуньей. Сильный красивый голос и замечательные музыкальные способности подали мысль родителям готовить её к опере, но её страстное желание скорей выступить на сцену привело к тому, что она дебютировала 16 лет (1838) в водевиле „Матушкина дочка“, имела громадный успех и тотчас была приглашена в императорскую труппу, прямо с бенефисом. Она прослужила на петербургской императорской сцене 20 лет. В последние годы её деятельности её успех пошатнулся, так что она покинула сцену без сожаления. Когда она поступила на сцену, в театре царил водевиль, имевший характер веселой жанровой комедии с пением. Роли молодых девиц в подобных пьесах как раз отвечали данным Надежды С.».

Её младшая сестра Вера Васильевна тоже удостоилась хвалебных строк в указанной выше статье В. А. Крылова:

«Младшая её сестра Вера была совершенной противоположностью Надежде. Высокая, красивая, задумчивая, она еще в пансионе, где воспитывалась, получила кличку „плакучая ива“. В сущности, ее к театру не тянуло, но в доме С. жизнь не понималась иначе как на подмостках сцены. Если некоторые члены семьи по каким-нибудь особым причинам не попали на сцену, то и они жили сценическими интересами брата и сестер (напр., Любовь Васильевна, наставница Надежды и Веры в сценическом деле). Только что окончив курс ученья, Вера С. дебютировала в драме „Князь Серебряный“ и была принята на драматические роли (1841). Хотя молодую артистку встретили и в публике, и в прессе сочувственно, но в первое время она мало выдавалась, играя в сильных драмах (Уголино, Велизарий, Людмила). Первый большой успех её был в пьесе Вл. Зотова — „Дочь Карла Смелого“. Артистка играла тут роль дурочки Микаелы, простой, любящей и страдающей девушки, — роль, требовавшую не трагического подъема, а только искренности чувства. Молодая артистка поразила всех своим исполнением; автор пьесы даже воспел её в стихах».

Владимир Рафаилович Зотов (1821–1896) был воспитанником Царскосельского лицея и, окончив государственную службу, полностью «посвятил себя исключительно литературе, работая в качестве поэта, драматурга, романиста, критика, историка, фельетониста и редактора разных изданий». Работа с ним помогла молодой актрисе утвердиться на сцене.

А. Я. Панаева поведала о следующих событиях, связанных с Верой Васильевной Самойловой:

«Вера Васильевна Самойлова покинула сцену скоро, несмотря на то что ее игру публика очень ценила. Даже государь Николай Павлович одно время каждый раз бывал в театре, когда она играла, и часто в антрактах выходил на сцену и разговаривал с ней. Но А. М. Гедеонов невзлюбил Веру Васильевну. Она держала себя с ним гордо. Закулисные сплетни раздували неприязнь, и разные чиновники, разумеется, доносили Гедеонову о каждом слове, сказанном о нём В. В. Самойловой».

Гедеонов, с одной стороны, побаивался расправиться с любимицей государя, но с другой — очень хотел от неё избавиться

Панаева рассказала, как всё-таки удалили Веру Васильевну Самойлову из театра:

«Контракт её с дирекцией кончался, и надо было возобновлять его, но Гедеонову этого не хотелось, и он, что называется, допекал её не мытьем, так катаньем. Самойлова потребовала новый лиф к бархатному платью для одной роли. Это такой пустяк, о котором никогда не докладывают директору, а тут услужливые чиновники доложили ему. Гедеонов велел ей ответить, что „и старый хорош для неё“. На репетиции В. В. Самойлова объявила, что не выйдет на сцену в старом лифе. Сшить лиф можно было за несколько часов, тем более, что бархатное платье Самойлова должна была надеть в последнем акте. Гедеонову нужно было, чтобы государь присутствовал в театре, когда Вера Васильевна исполнит своё слово и не выйдет на сцену. Он назначил танцевать в дивертисмент тех воспитанниц, которых государь любил видеть. Государь точно приехал в театр, но к последнему акту драмы. В то время за кулисами уже происходила история. Вера Васильевна сидела в уборной и не надевала старого лифа. Антракт затянулся. Государь послал узнать, почему не поднимают занавес. Гедеонов явился в ложу государя и доложил, что Самойлова не хочет одеваться, потому что ей не сделали нового бархатного платья, что она предъявляет такие невероятные требования по своему гардеробу, которые влекут страшные расходы.

— Скажи, что я приказываю ей выйти на сцену, — ответил государь.

Гедеонов, торжествуя, передал волю государя Самойловой. Конечно, она поспешила выйти на сцену. Если бы она знала, что государь приехал в театр, то, разумеется, не стала бы входить в препирательства с Гедеоновым. После этого спектакля она сама не захотела возобновить условия с дирекцией и, покинув сцену, вышла замуж».

А ведь она давно уже стала любимицей не только государя, но и всех завсегдатаев театра.

Лучше неё, по мнению современников, никто не сыграл роль Софьи в грибоедовском «Горе от ума», она блистательно исполнила роль Татьяны в пушкинском «Евгении Онегине». Именно её исполнение данных ролей запомнились зрителям, ибо через неё оставались впечатления о Софье и Татьяне.

Игрой Веры Васильевны Самойловой восторгался Иван Сергеевич, который специально для неё — видя именно её перед собой и вкладывая её образ в образы своих героинь, написал «Провинциалку» и «Где тонко, там и рвётся».

Анатолий Фёдорович Кони, тонкий ценитель театра, писал о Вере Васильевне Самойловой, когда она только начинала путь на олимп:

«Она одарена природою прекрасными способностями и умела с первого шага на сцену выставить их все налицо. Что касается до пластической стороны, то есть до наружных качеств актрисы, то у г-жи Самойловой 3-й в них богатство до роскоши… Но в ней есть тот клад сценический, который обещает талант, именно — теплота и неподдельное чувство. Несмотря на робость и неуверенность в себе, она выполнила первую роль свою с редкой ловкостью и энергией. При старании и совестливом изучении своего искусства, мы уверены, г-жа Самойлова 3-я приобретёт себе скоро внимание публики».

Немало добрых слов сказал о Вере Васильевне русский поэт и мыслитель Аполлон Григорьев. Он отмечал, что её голос, «то детски-нежный, то полный серебряного смеха, то стремящийся сделаться резким и энергическим», незабываем, и высказывал мнение, что «не прелесть силы, а прелесть слабости составляет особенное свойство ее наружности: это, собственно, не образ, обозначенный рельефно, а светлый призрак, легкое, воздушное видение».

«Хороший полковник дороже талантов»

Вера Васильевна Самойлова, подобно своей сестре, всю себя отдавала театру. И вот уж ей 27 лет, а она не замужем. По тем временам возраст на пределе.

Наконец в неё влюбился и даже сделал предложение блестящий военный — командир Гренадерского сапёрного батальона полковник Аркадий Михайлович Мичурин (1816–1877), впоследствии командир Новоторжского полка, генерал-майор. Он впервые увидел актрису, будучи в гостях у её брата Василия Васильевича Самойлова, с которым состоял в приятельских отношениях. С тех пор не пропускал ни одного спектакля, даже когда позволяла служба, сопровождал на гастролях.

Но всё ещё действовало суровое правило: хочешь жениться на актрисе, подавай в отставку. Либо пусть она покидает сцену. Мичурин понимал, что сцена — это жизнь Веры Васильевны, и решил сам оставить службу. Но император Николай Павлович, сам в прошлом блестящий специалист фортификации, очень ценил полковника Мичурина и отказал ему в отставке.

Тогда сама Вера Васильевна решила воспользоваться добрым к ней отношением государя и обратилась к нему с просьбой отпустить её жениха из армии.

Однажды, когда он зашёл к ней в гримёрную, попросила дать Мичурину какой-то пост в штатской службе.

Государь выслушал внимательно и ответил твёрдо:

— Нет, не могу пойти на это, Вера Васильевна. Хороший полковник мне дороже всяких талантов.

Быть может, отчасти не повезло из-за того, что Мичурин служил по инженерной части, ну а государь знал, кто из офицеров чем дышит, и без подсказок мог определить тех, кого трудно будет достойно заменить на службе.

Известный в то время публицист Василий Аполлонович Полетика писал:

«Этот брак вовсе не был браком по любви или по расчёту. В один из несчастных дней её жизни Вере Васильевне представилось, что ей необходимо выйти замуж, для того чтобы положить конец слухам, казавшимся ей оскорбительными не столько даже для неё самой, сколько для лица, к которому она питала — мало сказать благоговение, а какой-то фанатический экстаз».

Такие чувства она испытывала к государю, хотя никогда и ни при каких обстоятельствах не была и не могла быть его любовницей.

Вера Васильевна, покинув театр, вскоре стала делать робкие попытки вернуться туда. Но всё напрасно. Обращаться же к императору Николаю Павловичу полагала делом бессмысленным. Помнила резюме по поводу мужа. Государь был непреклонен.

Но после смерти Николая Павловича она всё же обратилась к вступившему на престол его сыну — императору Александру II, зная его любовь к театру. Он ведь даже назвал Мариинский театр именем своей супруги.

Она обратилась, конечно, не сразу, а по прошествии нескольких лет. Ответа ждать долго не пришлось. Александр Николаевич отказал. Правда, он посоветовал заняться педагогической работой — готовить будущих актрис.

18 июля 1861 года началась новая деятельность Веры Васильевны на ниве театрального искусства. Она стала вести драматический класс в Театральном училище. Но поработать удалось менее двух лет. Ранней весной 1863 года после конфликта с руководством она сама покинула училище

В 1877 году ушёл из жизни супруг. После этого ей ещё труднее стало сидеть без любимого дела, и она взялась давать уроки драматического искусства у себя дома.

Занималась детьми. Было у неё два сына и две дочери, причём только старший пошёл на государственную службу чиновником, а второй сын, Николай Аркадьевич Мичурин-Самойлов, поступил по завету отца в Николаевское кавалерийское училище, но вскоре ушёл из него в театр и, хотя играл в основном в провинциальных театрах, показал хорошие результаты. Он рано умер, в ноябре 1897 года. Наибольшую известность получила дочь Вера Аркадьевна Мичурина-Самойлова, утвердившаяся на сцене Александринки и оставшаяся на ней до своего ухода в мир иной в 1948 году.

«Искусство в том, чтоб скрыть искусство»

Коллега Веры Фёдоровны, русский писатель, переводчик, актёр Дмитрий Тимофеевич Ленский-Воробьёв (1805–1860), автор популярных в XIX веке водевилей посвятил ей стихотворение, начав его излюбленной фразой актрисы:

Искусство в том, чтоб скрыть искусство —

Вот средство нравиться вполне:

Его постигли вы одне.

Какое сладостное чувство

Вы производите во мне,

Когда я вижу вас на сцене!

В вас незаметно даже тени

Старанья и ужимок тех,

С какими вообще актрисы

Являются из-за кулисы,

В надежде полной на успех.

Вы благородны — без жеманства,

Вы выразительны — без фраз,

Чувствительны — без шарлатанства

И грациозны — без гримас.

Кто смотрит беспристрастным взглядом,

Не только вас поставит рядом

С Бурбье, Аллан, Вольнис, Плесси,

Но, как жемчужину Руси,

Поставит выше их; тем боле

Что все они играют роли

В пиесах Скриба и Дюма,

А вы должны в домашней школе

Искать и чувства и ума…

Да! жаль, что с вашим дивным даром

Перед француженками вы

Обижены репертуаром!

Все наши авторы — увы! —

Не стоят вашего таланта!..

Невольно вымолвишь с тоской:

Нет Грибоедова-гиганта,

В могиле умный Шаховской!..

Мая 11-го дня 1851 года

Такова судьба одной из самых артистических династий России. Счастливая — без драм и трагедий — жизнь родителей не полностью передалась дочерям, которым на жизненном пути выпало перенести любовные потрясения и драмы, связанные с необходимостью расставаться с любимым делом и выходить замуж — как многие современники полагали — всё-таки не по большой любви, а по иным причинам.

Оперный певец Василий Михайлович Самойлов (1782–1839) вместе со своей супругой оперной певицей Софьей Васильевной Черниковой-Самойловой (1787–1854), которая и сама происходила из семьи артистов В. Черникова и П. Черниковой, вырастили себе достойную замену на сцене.

Виктор Александрович Крылов (1838–1908) в статье «Самойловы, артистическая семья» писал:

«Родоначальник этой семьи Василий Михайлович (1782–1839), сын купца, отличался прекрасным теноровым голосом; пел сначала в церквях, потом перешел в дирекцию Петербургских императорских театров, которая и озаботилась подготовкой его к опере. Дебютировал в 1803 г. вместе с воспитанницей Импер. театр. училища Черниковой, на которой вскоре женился. Более четверти столетия оба исполняли оперные партии на имп. спб. сцене. Наиболее известные роли Василия С. были: Матвея в опере Кавоса „Иван Сусанин“, Сеймура в опере „Отец и дочь“, Ромео в опере „Ромео и Юлия“. Императоры Павел, Александр I и Николай I принимали в нем большое участие; Александр I запретил исполнение оперы „Горации и Курьяции“ только потому, что партия С. в этой опере была слишком трудна и частое исполнение ее могло вредно повлиять на его голос. С. понимал и любил живопись; его дом посещали молодые художники, между прочим Карл Брюллов».

Старший их сын Василий Васильевич Самойлов (1813–1887), в судьбе которого, как уже отмечалось, принял участие государь Николай Павлович, был не только талантливым актёром, но и хорошим художником. Им созданы многие автопортреты, на которых он изобразил себя в образе сыгранных им героев. Ролей, а, следовательно, и автопортретов оказалось так много, что было составлено несколько интересных альбомов.

В. В. Самолов. Художник И. Н. Крамской

О старшем сыне Самойловых Виктор Александрович Крылов в том же Энциклопедическом словаре писал: «Василий Васильевич С. (род. в 1813 г. в Петербурге) воспитывался в Горном институте и был уже офицером, когда по желанию отца, заметившего в нем артистическое дарование и хороший голос, дебютировал на императорской сцене в опере Мегюля „Иосиф прекрасный“ (1834). Три года он исполнял оперные партии и водевильные роли, после чего окончательно перешел в драматическую труппу. Первые годы он оставался в тени, играя большей частью вторые роли молодых людей. Только в 1839 г. его выдвинуло исполнение заглавной роли в водевиле „Макар Алексеевич Губкин“, где он мастерски передразнивал современных ему знаменитых артистов. С тех пор деятельность его расширяется, он создает с успехом целый ряд типичных лиц самого разнообразного свойства…»

Дети Василия Васильевича тоже пошли по стопам отца и деда. Николай Васильевич, которого называли Самойлов 2-й (1838–1897), стал офицером, но ненадолго. Его позвала сцена императорского Александринского театра, где он служил с 1869 по 1883 год. Павел Васильевич (1866–1931), тоже актёр, взял сценический псевдоним своей матери М. А. Бибиковой. Он играл в театре Корша, в театре В. Ф. Комиссаржевской и наконец пришёл в Александринский театр, ставший в советское время Ленинградским театром драмы имени Пушкина.

П. В. Самойлов. Художник И. Е. Репин

Но первенцем в семье была всё-таки дочь Мария Васильевна Самойлова (1807–1880-е), в начале творческой карьеры певица, а позднее драматическая актриса. Вот что рассказал о ней В. А. Крылов в упомянутой выше статье о династии Самойловых:

«…Мария обладала большими способностями к музыке и была ученицей Фильда. В начале 30-х годов она дебютировала в оперетте „Адольф и Клара“, в которой её отец играл роль её жениха. В комедии Гольдони „Мирандолина“ (трактирщица) она выказала себя такой первоклассной артисткой, что тотчас была принята в состав труппы Александринского театра. Особенность её игры заключалась в изящной простоте и естественности. Наибольшим успехом она пользовалась в 1837 г. Вскоре после того покинула сцену, выйдя замуж за богатого негоцианта Загибенина».

В супружестве Мария Васильевна прожила 18 лет. По некоторым данным, это было чуть ли не крепостное существование. Тем не менее после кончины мужа жизнь её лучше не стала, потому что ей довелось испытать нужду. Сохранить нажитое им состояние она не сумела. На жизнь приходилось зарабатывать, выполняя заказы по вышиванию.

Стали актёрами и дочь Самойловых Любовь, и два его сына Пётр и Сергей. Правда, они не оставили столь заметного следа, как их старший брат Василий и младшие сёстры Надежда и Вера.

О судьбах драматической актрисы и оперной певицы Надежды Васильевны Самойловой, которую после смерти матери стали звать «Самойлова 1-я», и её сестры Веры Васильевны, которую называли «Самойлова 2-я», я рассказала в начале этого очерка.

Любовь — великий движитель не только в жизни, но и в профессии, часто вносила коррективы в творческие планы многих служителей Мельпомены, поскольку в России долгое время, восхищаясь актрисами, заваливая их цветами, комплиментами и стихами, в то же время считали недостойными состоять в браке с представителями и высшего сословия, и офицерства. Это ставило талантливых актрис перед выбором, который оказывался очень тяжёлым. Расстаться с любимым или покинуть сцену? Как поступить? Бывало и так, что жених той или иной актрисы добивался согласия выйти замуж, а потом из ревности требовал бросить театр.

Судьба династии Самойловых далеко не самая печальная из артистических семей, но и она не лишена любовных драм и перипетий, связанных с высоким чувством любви, которое было порой не только возвышенно, но и коварно.

Ей посвящали романсы и вальсы

Оперная певица Дарья Леонова (1829/34/35–1896) в кругу композиторов и поэтов

«Если у неё голос, то голоса нам нужны…»

«О этот голос Дарьи Леоновой! Я слышал его уже тогда, когда неумолимое время наложило на него свою печать, когда верхи уже потрескивали, но низы её дивного контральто всё ещё потрясали, точно раскаты грома… Леонова буквально благоговела перед памятью Михаила Ивановича и, часто бывая в нашем доме, рассказывала много любопытного о счастливейшем периоде своей жизни».

Так писал об оперной певице Дарье Михайловне Леоновой (1829, по др. данным — 1834 или 1835–1896) писатель Роман Лукич Антропов (1876–1913), которого называли русским Шерлоком Холмсом за невероятно остросюжетные романы о русском сыске. Он известен под псевдонимом Роман Добрый.

Роман Антропов (Добрый) был дружен со знаменитым русским композитором Михаилом Ивановичем Глинкой (1804–1857), увлечённым певицей, хорошо знал и саму Дарью Михайловну. Он даже записал по горячим следам её забавный рассказ, впрочем, заметив, что, возможно, и не очень достоверный. Певице, как такое часто бывает, хотелось создать мнение о горячей любви к ней Михаила Ивановича Глинки.

Вот этот рассказ:

«Раз как-то приходит Михаил Иванович не вполне в себе. С ним это, чего греха таить, частенько случалось. Пришёл с каким-то приятелем из музыкантов.

Дарья Леонова

— Любишь ли ты меня, Дашенька? — спрашивает.

— А то как же, Михаил Иванович. Больше жизни люблю, — отвечаю.

— Так вот что, Дашенька, сделай одолжение, позволь у тебя на спине в карты сыграть с приятелем.

— Ну и что Дарья Михайловна, позволили? — спросил я.

— А то как же. Конечно, дурачок, позволила. Ведь — сам Глинка…»

Конечно, это более похоже на шутку, но тем не менее, известно, что и Дарья Леонова была увлечена Михаилом Ивановичем Глинкой, и сам он был расположен к ней настолько, что даже посвятил прекрасный «Вальс-фантазию».

Она вполне заслуживала посвящений и как певица, и как женщина, покорившая и своим профессиональным мастерством, и своим обаянием многих знаменитых композиторов и поэтов.

Композитор и музыкальный критик Цезарь Антонович Кюи (1835–1918), известный своим взыскательным отношением к певцам, писал Дарье Михайловне с восхищением:

«У Леоновой несравненно больше таланта, больше божественных сил, чем у многих артистов, пользующихся европейской славой».

Отмечал мастерство певицы и другой композитор и музыкальный критик, Александр Николаевич Серов (1820–1871), отец живописца Валентина Серова. Он заявлял, что «госпожа Леонова является крупной артисткой».

Восхищался Дарьей Михайловной и Владимир Васильевич Стасов (1824–1906), известный музыкальный и художественный критик, историк искусств, архивист, общественный деятель. Стасов восклицал: «Голос г-жи Леоновой можно всегда слушать с большим удовольствием!»

Что же касается рассказа Дарьи Михайловны о посещении Глинки, то достоверно одно — с Михаилом Ивановичем в ту пору действительно «частенько случалось», что был он «не вполне в себе», ведь это было время, когда он вынужден был расстаться со своей большой и сильной любовью к Екатерине, дочери знаменитой Анны Петровны Керн.

Это было время, когда Дарья Михайловна Леонова уже сделала свои первые шаги по музыкальной стезе.

А начало было трудным и могло стать весьма трагическим, ибо отец будущей певицы был беглым крепостным. А это ведь хождение по лезвию бритвы… Детство проходило в столь сложной обстановке, что даже так и не установлено впоследствии, в каком же году родилась Дарья. Называют и 1829-й, и 1834 годы, а это, согласитесь, солидная разница. Правда, сама Дарья Михайловна указывает вовсе не один из перечисленных годов, а 1835-й:

«Из Петербурга родители мои отправились в Вышний Волочек, где по каким-то делам отец должен был прожить некоторое время. Тут-то я и родилась, в 1835 году».

Сообщается, однако, что отец «отставной офицер, участник войны 1812 года». Дарья Леонова в книге «Воспоминания артистки императорских театров Д. М. Леоновой» рассказала:

«Отец мой был отставной офицер. Жизнь его и характер, особенно в то время, представляют исключительную натуру, так как, по рождению принадлежа к классу несчастных крепостных людей и чувствуя себя не в состоянии переносить эту тяжелую зависимость, он решился бежать и избрал себе долю, хотя также тяжелую, но по его взгляду, более достойную, а именно — военную службу.

Беглый крепостной, он добровольно пошёл на войну, был участником Бородинского сражения, одним из первых вошёл в Париж, получил награды от Кутузова и Багратиона». Ну от Багратиона и Кутузова он мог получить награды разве что в 1812 году, причём от Багратиона только до Бородинского сражения, после которого смертельно раненный князь Пётр Иванович прожил очень недолго, а от Кутузова тоже никак не за Париж — император, известный нам под именем Александра I, устранил Михаила Илларионовича уже в апреле 1813 года. Тем не менее из скупых строк биографии можно сделать вывод, что отец, добровольно пойдя на войну, сумел выслужить чин офицерский. Такое в ту пору случалось — к примеру, дед знаменитого Михаила Дмитриевича Скобелева из крестьян вышел в генералы.

Сын сержанта-однодворца, Иван Никитич Скобелев в четырнадцать лет поступил солдатом в Оренбургский 1-й полевой батальон и служил так исправно и прилежно, проявляя храбрость, что постепенно дошел сначала до офицерского, а впоследствии и до генеральского чина. Мало того, стал писателем, хотя его мать, Татьяна Михайловна, вообще не знала грамоты.

Так что этакое удивительное перевоплощение отца Дарьи Леоновой из беглого крепостного в офицера русской армии вполне вероятно.

В своих «Воспоминаниях…» Дарья Михайловна отметила:

«Я была всегда настолько впечатлительна и восприимчива, что живо сохранила в памяти факты, случившиеся, когда мне было всего два года от рождения, и потому я могу начать повествование свое с самого раннего детства».

То есть мы имеем уникальную возможность проследить судьбу актрисы сызмальства и узнать, что её непревзойдённые данные, её прекрасный голос, которым, как уже видели, восхищались знаменитые музыканты, знавшие в этом толк, были наследственными. Дарья Михайловна рассказала:

«Быв ещё у помещика, отец мой с детства состоял певчим в домашней церкви его. Помещик, заметив его голос, музыкальные способности и большую охоту, которые выделяли его из дворовых людей, определил его в школу военной музыки лейб-гвардии гренадерского полка. На его долю выпал самый трудный инструмент — это тромбон. Учась в школе, он в то же время пел на клиросе».

Ну а потом, по всей вероятности, был побег и вступление добровольцем в армию, поскольку жизнь крепостных музыкантов едва ли легче, чем крепостных хлеборобов. Ну а в армии, надо полагать, он уже служил не в оркестре. В оркестре из рядовых в офицеры не выслужишься. В воспоминаниях сказано:

«Отец мой участвовал в походах 1812–1814 годов. По окончании войны предложено было участвовавшим в ней по желанию или остаться на службе, или выйти в отставку с получением чина и единовременного пособия. Он избрал последнее, желая возвратиться на родину, чтобы повидаться с родными и показать себя только что произведенным офицером. Но прежде чем добраться до Осташковского уезда (Тверской губернии, места своей родины), он пробыл некоторое время в Петербурге, где женился на дочери чиновника, Екатерине Ивановне Ивановой. Первые дети их умирали. До меня было шесть человек, из которых в живых остался только один брат, на три года старше меня».

Детство действительно запомнилось со многими подробностями — переезды из деревни в деревню, помощь добрых людей, которых в России всегда больше, нежели людей дурных, вой волков…

«Помню также страшные ночи, когда мы: матушка, я и брат — оставались одни в нашем ветхом жилище; отец в это время часто бывал в отлучках. Село Рыжково окружено болотами и сплошным лесом, а помещичья усадьба не была даже обнесена оградой. Часто случалось, что по ночам, просыпаясь инстинктивно от страха, мы видели, как матушка стоит над нами и крестит нас, говоря: „Тише, не говорите громко, слышите, это волки! полное крыльцо волков!“

Страшный вой этот до сих пор звучит в моих ушах».

И наконец, Петербург, в который добирались из Тверской губернии очень и очень долго, ведь реки начиная с весны и до осени приходилось преодолевать на плотах. Мостов практически не было, разве что через неширокие речки.

Запомнилась Леоновой забота об их семье помещика Ивкова, которая определила в дальнейшем её судьбу:

«…Жизнь родителей моих была горька; из положения этого выйти не было никакой возможности… Однажды заехал к нам Ивков и завел между прочим следующий разговор: „Я все думаю о вас, Михаил Леонтьевич, о вашей семье. Что же вы будете здесь делать с вашими детьми? Вы имеете звание, значит, вам нужно детей ваших воспитать, а здесь они могут совершенно пропасть“. Отец отвечал, что и сам томится мыслью об этом, но не знает решительно, как выехать, что нужно для этого сделать, что у него нет никаких средств. Ивков взялся сам за это и настоял, чтобы мы, не теряя времени, отправлялись, пока есть санный путь до одной деревни, где должны прожить до весны и ждать отхода его плотов. „На плотах, — говорил он, — устроят вам место, и вы спокойно доедете“. А план был такой: из Осташковского уезда попасть в Тверь, а потом проселочными дорогами ехать в Петербург. Недолго думая, собрались мы в деревню, которая назначалась нашим пунктом ожидания».

Путь был нелёгок. В ту пору передвижение по России летом, как ни казалось бы это странным, было гораздо сложнее, нежели зимой. Причина?! Обилие рек, речушек, ручейков. Конечно, на трактах уже мосты были оборудованы, но до трактов ещё добраться надо. А потом добирались до того пункта, с которого можно было уже по оборудованному тракту ехать в Петербург, на плотах помещика Ивкова. Хорошо запомнилось это путешествие маленькой Дарье. Плывут по реке плоты, а на них и те, кто правит ими, работая шестами, и немногие пассажиры. А если даже соберётся небольшая компания, как без песен. Дарья слушала великолепные, протяжные русские песни, да и сама подпевала. Очень многие знала наизусть.

Путь долог. Не то, что теперь. Но всё когда-то оканчивается — и хорошее, и плохое, и трудное, и лёгкое.

В Петербурге у семьи Дарьи Леоновой было много проблем, и главная — отсутствие средств существования. Даже любимую лошадку, которая привезла их в столицу, пришлось продать. Жили в столице, затем в Новгороде, затем снова в столице. И вдруг всё решил случай. Дарья Леонова рассказала в «Воспоминаниях…»:

«Первые шаги мои в музыкальный мир сделаны были благодаря знакомству с одной умной и образованной… писательницей, уже немолодой. Звали её Агафья Тихоновна. Мне было тогда уже четырнадцать лет. Жили мы в это время на Петербургской стороне, в местности, где теперь парк, против крепости, а тогда здесь была просто площадь. Здесь-то началась завязка моей артистической карьеры.

В один прекрасный день приходит к нам Агафья Тихоновна и застает меня за пением разных песен и романсов. Между прочим, я пела из „Уголино“. — „О, милый друг, из-за могилы!“ и песнь Офелии — „Моего ль вы знали друга!“ Надо заметить, что несколько раз мне уже случалось быть в театре с кем-нибудь из знакомых. Раза два-три я была с Агафьей Тихоновной. То, что я там слышала, оставалось совершенно ясно в моей памяти. Я пела всё по слуху. Сама театральная обстановка приводила меня в восторг, и не только пение, но и игра прививались ко мне как-то особенно. Помню, как еще раньше того времени, о котором идет речь, когда я была еще небольшой девочкой, устраивала я в квартире нашей из простынь и мебели сцену и представляла родителям моим что-нибудь из виденного мною в театре».

Чаще всего на будущих знаменитостей сцены — актрис ли, певиц ли или балерин — оказывало решающее влияние вот это присутствие в театре, а уж если кто-то попадал за кулисы, то навеки становился пленником этого волшебного, как казалось с виду — и с виду только и было волшебным, общества.

Конечно, родителям советы Агафьи Тихоновны (фамилию Дарья Михайловна не сообщила) были удивительны и непонятны. Какой ещё театр?! Тут бы концы с концами свести. Отчасти подействовало то, что Агафья Тихоновна сообщила о материальном положении служителей Мельпомены. Она рассказала, «как одна ее знакомая, у которой голос был далеко не так хорош, как мой, поучившись немного, поступила в итальянскую оперу хористкой и получает 300 руб. в год. Родители мои очень удивлялись, как может женщина получать такие деньги, тогда как, например, отец, служивший столько лет, получает всего сто рублей. „Как бы не желать этого, — говорили они, — да разве это возможно!“ Агафья Тихоновна уговорила их „попробовать“, „может быть и выйдет что-нибудь“… Недолго думая, она взяла перо и написала прошение, выставляя в заголовке слова „ваше превосходительство“, не означая имени, не зная сама, кому еще придется подавать его. Переночевав у нас, утром повезла она меня к известному в то время генералу Дубельту, которого и сама не знала, но которому, как ей было известно, театральное дело было близко: он покровительствовал многим начинавшим свою деятельность талантам».

Генерал от кавалерии Леонтий Васильевич Дубельт (1792–1862) в описываемый период был главой тайной полиции. Он возглавлял штаб Корпуса жандармов (1835–1856) и являлся управляющим Третьим отделением с 1839 по 1856 год. На посту управляющего Третьим отделением он сменил знаменитого мерзавца Бенкендорфа, не выполнившего приказ государя и не предотвратившего убийство Александра Сергеевича Пушкина. В отличие от скалазуба Бенкендорфа Дубельт, выходец из военной семьи, был прекрасно образован, начитан и обожал театр. Именно он выходил с ходатайством к государю по поводу постановок Николая Васильевича Гоголя и назначению писателю пенсиона. Также помогал Николаю Полевому, и Михаилу Щепкину. А когда Полевой ушёл из жизни, добился пенсии его вдове.

Интересно и то, что Дубельт, несмотря на то что деятельность Третьего отделения опиралась на доносы, нередко высказывал публично презрение к доносчикам и доносительству. Герцен дал ему такую характеристику:

«Дубельт — лицо оригинальное, он наверное умнее всего Третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди прежде чем голубой мундир победил или, лучше, — накрыл все, что там было».

Л. В. Дубельт. Художник П. Ф. Соколов

Жандармы в ту пору носили голубые мундиры.

Агафья Тихоновна надеялась с помощью Дубельта, слывшего покровителем молодых талантов, передать прошение Александру Михайловичу Гедеонову (1791–1867), возглавлявшему императорские театры и Москвы, и Петербурга.

Дубельт оказал помощь, и просители отправились при его содействии на приём к Гедеонову. Дарья Леонова рассказала в своих «Воспоминаниях…»:

«Приезжаем. Нас просят подождать в канцелярии. Несколько времени спустя выходит из кабинета директор. Хмурый вид его, суровость взгляда произвели на меня такой страх, что, не будь со мной Агафьи Тихоновны, я бы, кажется, непременно убежала. В сущности же, как узнала я впоследствии, директор был очень добрый человек…

Подали ему прошение. Прочитав, он сказал: „У нас и своих очень много, принять не могу“. Мне сделалось ещё страшнее, и я думала только, как бы уйти. Но моя Агафья Тихоновна опять-таки нашлась. „У неё голос очень хорош“, — сказала она. На это он отвечал: „Это дело другого рода. Если у нее голос, то голоса нам нужны. Сейчас дам вам бумагу. Поезжайте с ней в Большой театр к Каусу. Он попробует голос и напишет мне отношение“. Получив бумагу, мы тотчас же отправились в Большой театр. Нас ввели в залу, где как раз шли репетиции хорам. Увидав хористок, одетых, на мой взгляд, нарядно, я была ужасно сконфужена своим туалетом. Они кидали на меня взоры пренебрежения, думая, вероятно, что я новая хористка. Хотя мне было всего четырнадцать лет, я была очень развита и казалась взрослою.

Каус, режиссер Большого театра, попробовав мой голос, написал, что слух великолепный, голос есть, но что нот не знает совершенно. С бумагой этой мы поехали обратно к Гедеонову, который, прочтя её, позвал директора школы Обера и велел принять меня в класс первоначального обучения нот к Быстрову, учителю пения. Приказано было, чтобы поторопились моим приготовлением.

Я была вольноприходящей. Это было осенью 1849 года. Быстров, исполняя приказание директора поторопиться моим приготовлением и желая выслужиться, особенно прилежно занимался со мною, так что к марту 1850 года я пела уже на сцене школьного театра арию из оперы Роберт „Сжалься!“ Диапазон моего голоса был так обширен, что учитель, не поняв его, заставлял меня петь сопрано, тогда как впоследствии оказалось, что у меня контральто».

Первая любовь

«К этому времени относится событие, которое в значительной степени подействовало на душевное мое состояние и окончательно решило мою будущность.

Вскоре после появления моего на школьном театре был на Царицыном лугу парад. Знакомые наши дали нам в окне Павловских казарм два места. Матушка и я отправились смотреть парад. По окончании его, когда мы собирались домой, представили нам одного молодого человека, который предложил нам свои услуги, чтобы проводить нас, так как экипажа у нас не было. Когда дошли мы до дому, то за такую любезность матушка сочла своею обязанностью пригласить его к нам, тем более что расстояние от Царицына луга до нашей квартиры на Петербургской стороне было неблизкое. Молодой человек заинтересовался мной, стал у нас бывать и, несколько времени спустя, сделал мне предложение, предполагая, что мне было лет семнадцать. Когда матушка объяснила ему, что мне всего только 15 лет, он всё-таки настаивал на согласии, говоря, что готов ждать сколько нужно, но выразил непременное желание своё, чтобы я оставила театр, потому что, принадлежа к аристократической фамилии, не надеялся получить согласия от своих родителей, если я останусь в театре».

Сколько судеб ломалось из-за необходимости подобного выбора! Если офицер влюблялся в актрису, то либо он должен был оставить службу, либо она сцену; если влюблялся молодой человек из добропорядочной семьи высшего света, то опять-таки предлагалось выбирать, правда, уже не по закону, а по воле на то родителей, не считавших возможным получить невестку-лицедейку. Постепенно, конечно, порядки ломались, и недалеки были те времена, когда даже члены императорской фамилии, великие князья не просто забирали к себе служительниц Мельпомены на правах сожительниц, но оформляли с ними брак.

Но всё это приходило постепенно. Пока же Дарье Леоновой надо было выбирать. Она полюбила молодого человека, во всяком случае, в «Воспоминаниях…» писала:

«Наступила для меня страшная борьба: принять ли его предложение или предпочесть артистическую карьеру, которая уже обещала мне хорошую будущность. Однако же влечение сердца взяло верх, и я выбрала замужество. Молодой человек был красив, хорошо образован и богат. Я дала согласие, перестала ходить в театр, и жених мой начал бывать у нас ежедневно. Затем он объявил родителям своим о желании своём жениться на мне, но не получил согласия. Они говорили ему, что он должен выбрать себе жену из своего круга. Несмотря на это запрещение родителей, он, не колеблясь, стоял на своём и уверял нас, что никакие препятствия не помешают ему исполнить то, что он сказал».

Итак, театр вот-вот мог потерять одну из лучших своих актрис. Всё шло к тому, что Дарья всё же могла отказаться от сцены, ведь, помнится, она вообще отправилась поступать в Театральное училище, поскольку карьера актрисы обещала материальное благополучие.

Родители в данном случае твёрдо не принимали то или иное решение. Всё-таки сцена, в будущем высокие оклады — уже замаячили на горизонте. А здесь? Сможет ли жених преодолеть сопротивление родителей? Оставалось ждать. И вот наступил кульминационный момент…

Дарья Леонова вспоминала:

«Такое положение продолжалось месяцев шесть. Молодой человек не переставал бывать у нас. Но вот в один прекрасный день, уходя от нас, он как-то странно простился со мной; в нём заметно было особенное волнение, я это ясно видела и призадумалась, чтобы это такое значило. После того жду его день, два… Не приезжает. Посылаем узнать, не случилось ли что-нибудь, и нам передают, что два гайдука силой усадили его в карету и увезли куда-то на шестёрке лошадей. Через несколько дней после этого получаю от него письмо с дороги. Пишет наскоро, что, хотя и увезли его силой, он всё-таки вернётся и сдержит своё слово, несмотря ни на что».

Она так и не пояснила, что же произошло. Уж не родители ли подстроили похищение, дабы сорвать женитьбу сына? Возможно, она и сама ничего толком не знала и не могла понять, что случилось. Ну а положение, в котором оказалась, вполне понятно.

«Меня мучила неизвестность будущего, — сокрушалась она в мемуарах. — Что было мне делать? Несмотря на юные лета мои, я понимала, что жизнь моя продолжаться так не может. Надо было что-нибудь предпринять. От театра я отстала, надеяться на обещание жениха вернуться я не могла, зная сопротивление со стороны его родителей. Я просто теряла голову и не находила покою».

Посоветовалась с матерью, не вернуться ли в театр?

— А с какими глазами? — резонно спросила та.

Действительно. То, что она сделала, можно счесть предательством. Променяла профессию на что-то эфемерное, заоблачное. Добро бы уж профессия была какая-то обычная, не связанная с творчеством, с необходимым для неё талантом.

Случай — псевдоним бога!

Дарья Леонова писала: «Но случай, который можно объяснить только чудом, в эту самую минуту, когда мы решили, что возвращение мое в театр невозможно, показал нам противное».

Случай? Теперь нередко можно слышать, что «СЛУЧАЙ — это псевдоним Бога, когда Тот не хочет называть Своё имя».

А случай таков:

«Возвращаясь домой, мы должны были зайти в Гостиный двор, и здесь, проходя Пассаж, встречаем секретаря театральной школы. Он необыкновенно радушно поздоровался со мной и спросил меня, почему я вдруг оставила занятия в школе. Я объяснила ему это домашними обстоятельствами, прибавив, что теперь я могла бы заниматься опять и очень желала бы этого, но что не знаю, как это сделать, как снова поступить в класс. Какова же была моя радость, когда он объяснил мне, что делать для этого нечего, что я до сих пор числюсь в театре, что мне стоит только явиться и начать заниматься. На другой же день я пошла в школу и с жаром, всей душой предалась искусству. Насколько влечение мое к нему было сильно, видно из того, что когда, несколько времени спустя, приехал жених мой, я без малейшего колебания отказалась от его вторичного предложения, потому что, в случае согласия, мне пришлось бы опять оставить театр и бороться с его родителями, которые так и не согласились на наш брак.

Бывший жених мой был совершенно убит этим отказом и, как я узнала впоследствии, начал страшно кутить. Наконец, с досады на родителей, женился на женщине, находившейся на последней ступени падения, и привез ее к своим родителям».

Вот такие случаются жизненные повороты. И если немного поверить в мистику, то можно твёрдо сказать, что встреча с молодым человеком явилась серьёзным испытанием истинности стремления к театральному искусству, к приобретению профессии всей жизни.

И снова продолжилась учёба, сначала у прежнего педагога Быстрова, затем у Николая Францевича Вителяро (1821–1887), певца, дирижёра, репетитора хоров русской оперы, композитора, любимым жанром которого был замечательный и неповторимый русский романс. Вителяро написал учебное пособие «Метода пения, или Подробные объяснения всех правил, необходимых для развития голоса».

Вскоре начались первые выступления, и наконец, как награда за упорство и труд выход на сцену Александринского театра с песней «Ах, не мне бедному!» в опере «Жизнь за царя».

Этот выход сыграл в её жизни решающую роль.

В феврале 1837 года появилась критическая статья по поводу совершенно другой оперы (Беллини, «Капулетти и Монтекки»), но в ней неожиданно автор коснулся оперы Глинки, отметив:

«С оперою Глинки „Жизнь за царя“, начавшей новую эпоху в нашей сценической музыке, началась и новая эпоха самого пения. Люди, не бывшие несколько месяцев в Петербурге, не узнают наших артистов: те же люди, те же голоса — и не то! Точность интонаций, верность выражения совершенствуются с каждым днём более и более; иногда ещё промелькнет наклонность к завыванию, из которого некогда состояло все пение — но этот недостаток с часу на час исчезает. Труды Глинки не пропали. Честь и слава нашим артистам!»

«Опера „Жизнь за царя“ — явление замечательное, — отмечалось в „Кратком обзоре действий императорских Санкт-Петербургских театров“. — Исполнением этого важного и трудного творения русская оперная труппа заслужила общее внимание и благосклонность публики».

И не только уже опытные певцы получали как бы новую силу от музыки Глинки, но и молодые, только встававшие на эту стезю начинали необыкновенный взлёт.

На премьере был автор оперы Михаил Иванович Глинка. Услышав Леонову, он заявил, что она «владеет обширным звонким голосом: две октавы с половиной, от нижнего соль до верхнего до, природной музыкальностью, чистой интонацией, ярким сценическим дарованием, особенно проявляющимся в характерных ролях».

М. И. Глинка. Художник И. Е. Репин

Он взялся за обучение Дарьи Леоновой, которая, как стало постепенно ясно, понравилась ему не только как певица…

Дарье Михайловне очень повезло, ведь Михаил Иванович был не только великолепным композитором, он обладал редкими качествами, о которых композитор и музыкальный критик Александр Николаевич Серов сказал следующее: «В Глинке счастливейшим образом сочетались дары природы, которые необходимы в своей совокупности для истинно изящного пения… дар хорошего (по крайней мере довольно красивого, довольно сильного и гибкого) голоса; талант к управлению голосом, умение технически им распоряжаться, — умение, развитое обдуманностью и наукою и, наконец, в-третьих — высшее, художественное понимание музыки, её духа, средств и целей…»

«Когда теперь, во второй раз, год спустя, узнав, что он в Петербурге, приехала к нему и спела опять „Ах, не мне бедному“, то действие моего пения оказалось совершенно обратное первому. М. И. Глинка, прослушав меня, убежал в свой кабинет, и когда возвратился оттуда, то на глазах его были слезы, и он сказал: „Смотрите, матушка, что вы произвели вашим пением в этот раз!“. Усиленные труды мои принесли блестящие плоды. С этого же дня М. И. Глинка поздравил меня сам своей ученицей и принялся приготовлять меня к роли Вани».

Очень много занятий с Леоновой Глинка посвящал итальянской музыке. У него было своё представление об учёбе пению. Он пояснял: «Я её [Леонову] мучу… итальянской музыкой, чтобы выработать голос; она же самородный русский талант и поет в особенности хорошо русские песни, с некоторым цыганским шиком, что весьма по нутру русской публике. Хорошо исполняет вообще русскую музыку, в особенности мою „Молитву“, пригнанную мною по её голосу…»

Романс дарован Дарье Михайловне, удивительный, доныне чарующий слушателей романс, написанный им на стихи Михаила Юрьевича Лермонтова:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Дарья Леонова вспоминала:

«Михаил Иванович написал для меня следующие пиесы: Valse-fantaisie, цыганскую песню „Я пойду, пойду косить“, аккомпанемент к цыганской песне „Ах, когда б я прежде знала, что любовь родит беду“… Меня он учил исполнять в его духе его романсы: „Утешение“ и „Не говори, любовь пройдет“. Последний был его любимый. Из дуэтов любимым был „Вы не прийдете вновь“. При этом дуэте он вспоминал, как две сестры, высокопоставленные особы, вручили ему текст этого романса и просили его написать музыку».

Вскоре участие в новом спектакле, в «Русской свадьбе», фактически в премьере. Она пела «Вдоль по улице метелица метет!» во вставной роли парня, пришедшего на свадьбу.

«Артистическая карьера моя началась с этих двух вещей, и успех на сцене был для меня несомненен, — вспоминала Дарья Леонова. — Я поняла свою силу и с этого времени еще серьёзнее занялась искусством».

И вот наконец были вознаграждены и тревоги родителей. Когда в Гатчине по инициативе государя был концерт «с живыми картинками», Дарью Леонову пригласили для участия в нём.

Она вспоминала: «Государь обратил особое внимание на меня, так что пожелал знать, сколько я получаю жалованья и сколько другая певица, также участвовавшая в этом концерте и выпущенная из школы в одно время со мною. Эта другая имела протекцию и потому получала 600 руб. в год, я же всего 300 руб. Когда государь спросил о моем жалованье, директор Гедеонов впопыхах подбежал ко мне с этим вопросом. Государь, узнав, что мне дается всего 300 руб., тогда как другой 600, тут же приказал сравнять меня с ней. Такое внимание государя осталось, конечно, навсегда в моей памяти. Я была польщена в высшей степени и, кроме того, не могла нарадоваться удвоенному жалованью. Родители мои, когда я, возвратившись домой, рассказала им все это, тронуты были до слёз. Отец беспрестанно повторял: „Как это так! Сколько походов совершил я, и всё столько не получаю, сколько ты, матушка!“»

В. В. Стасов. Художник И. Е. Репин

Успех оперы был невероятен, и Дарья Леонова заявила, что «по отношению к себе никогда впоследствии не помнит такого триумфа, какой был в этот раз».

Стасов впоследствии вспоминал:

«В зимние месяцы 1854–1855 гг. Глинка занялся музыкальным образованием контральто русской оперной труппы Д. М. Леоновой, которой голос ему нравился… Занятия Глинки с Леоновой имели ещё другой результат: они привели его вскоре к мысли предпринять сочинение новой оперы».

А Михаил Иванович с восторгом писал своей сестре:

«За восемь уроков Дарья Михайловна выучилась так петь, что ты её не узнаешь. Просто будет примадонной».

Фантазия любви

Незаметно отношения Михаила Ивановича Глинки со своей ученицей Дарьей Леоновой вышли за рамки учителя и ученицы. Михаил Иванович был очарован, увлечён и посвятил «Вальс-фантазию», затем цыганскую песню «Я пойду, пойду косить».

А потом началась работа над романсом «Утешение» на стихи Василия Андреевича Жуковского.

Светит месяц;

На кладбище дева в чёрной власянице

Одинокая стоит, одинокая стоит,

И слеза любви дрожит

На густой её реснице.

Подбор стихотворений понятен. Композитор не пишет слов, но для музыки подбирает те тексты, которые ложатся на душу. Стихи отражали его душевное состояние после перенесённых любовных драм.

Ну а потом они вместе занялись романсом на стихи поэта Антона Дельвига «Не говори: любовь пройдёт», написанные в 1823 году.

Не говори: любовь пройдёт,

О том забыть твой друг желает;

В её он вечность уповает,

Ей в жертву счастье отдаёт.

Зачем гасить душе моей

Едва блеснувшие желанья?

Хоть миг позволь мне без роптанья

Предаться нежности твоей.

За что страдать? Что мне в любви

Досталось от небес жестоких

Без горьких слез, без ран глубоких,

Без утомительной тоски?

Любви дни краткие даны,

Но мне не зреть ее остылой;

Я с ней умру, как звук унылый

Внезапно порванной струны.

Михаил Глинка подписал своей ученице первое издание своих романсов, подписал тепло, искренне:

«В знак уважения моего к вашему таланту и постоянству, с которым занимаетесь вы усовершенствованием вашего прекрасного голоса, прошу принять полное собрание моих романсов и хранить их в память вашего учителя».

Несмотря на то что Глинка увлёкся своей ученицей, но не спешил развивать своё увлечение. Да и Дарья Михайловна старалась держаться спокойно, сдержанно. Из её воспоминаний трудно понять, испытывала ли она к невезучему в любви композитору какие-то чувства, кроме уважения и почтения, кроме благодарности за помощь, за обучение…

Певица работала много и плодотворно. В тот же период она подготовила партию Марфы в опере Модеста Мусоргского «Хованщина».

Однако, расточая ей похвалы, Михаил Иванович Глинка не уставал повторять, что необходимо продолжать образование. Он не раз говорил ей о необыкновенном исполнении русских песен. Неудивительно, ведь раннее детство Дарьи Михайловны прошло в русской глубинке, в деревеньке Рыжкове Селижаровского уезда Тверской губернии. Именно там среди необыкновенных пейзажей Поволжья она сначала, затаив дыхание, слушала, а затем и распевала с крестьянками напевные народные песни. Глинка советовал учиться за границей. Он рекомендовал в учителя немецкого и французского композитора и педагога Джакомо Мейербера (1791–1864).

Концерта вам не будет

Ну а пока дома, в своём родном театре, Дарью Михайловну ждали события, не всегда радостные и приятные. Начиналось как будто бы всё неплохо, и она даже не ощущала закулисных интриг, сплетен, пасквилей и нападок коллег, которые свели в могилу актрису Варвару Асенкову.

Но жизнь ведь течёт не всегда ровно — бывают взлёты и падения, случается, что человек попадает в хороший, добрый коллектив, но вдруг совсем неожиданно происходят какие-то изменения, и всё доброе летит в тартарары.

На самом пике карьеры подстерегали беды. Дарья Леонова вспоминала:

«В промежуток времени от 1851 по 1853 год переменился начальник репертуара; Семёнова заменил Фёдоров. И вот с поступления его на эту должность начались мои неудачи по театру; путь мой покрывался терниями все более и более! Причиною этого было то, что я имела несчастие понравиться Федорову, а между тем он узнал, что я выхожу замуж. Он почти прямо объявил мне, что будет врагом моим. И действительно, что бы ни предполагалось в мою пользу, ничто не удавалось. Начальник репертуара — это, можно сказать, все в театральном мире, и в нем-то я имела моего главного врага. Фёдоров, при всяком удобном случае, загораживал мне путь».

Что же это за деятель, ополчившийся на певицу? В Википедии есть весьма характерная информация:

«Павел Степанович Фёдоров (1803–1879), деятель императорских театров, русский драматург, начальник репертуарной части императорских театров, управляющий С.-Петербургским театральным училищем. Фёдоров представляет собой одну из самых неоднозначных персон русской культуры. Он был талантливым литератором, драматургом, четко и точно знающим и чувствующим театр, однако судьба — случайность — вознесла его в крупнейшие театральные чиновники императорской труппы и определила такую роль, что вся русская театральная культура в течение двадцати шести лет второй половины XIX столетия оказалась зависимой от него — его настроений, его симпатий, его привязанностей, его любовей и нелюбовей».

Лучше не скажешь! Актёры, да и вообще все театральные работники оказались в зависимости от этого чиновника. Ну а Дарья Леонова рассказала о конкретном факте, положившем начало её травли самим Фёдоровым, травли, подхваченной, конечно же, и его прихлебателями. Таковых было немного — Фёдорова не любили. Но всё же, конечно, существовали и те, кто хотел перед ним выслужиться или кого принуждали делать то, что замышлял против своих недругов Фёдоров. Как можно было стать его недругом, певица Леонова поведала в своих «Воспоминаниях…».

«Так памятен мне особенно его поступок, — писала она, — когда в пользу мою назначен был концерт за участие моё в драматической труппе в течение всей зимы, что не входило в мои обязанности. Мне дали залу в Александринском театре и объявили афишами о концерте в мою пользу. Так как я успела уже сделаться любимицей публики, то билеты разобраны были в один день. Довольная такой удачей, я готовилась концертом этим получить заслуженную трудами своими награду, сделала затраты, по средствам своим значительные, и вдруг все надежды мои рушились! За день до концерта присылают за мной карету, и капельдинер говорит, что меня просит к себе начальник репертуара в Александринский театр. Здесь Фёдоров объявляет мне:

— По высочайшему повелению концерта вам не будет!»

Конечно, весь расчёт был на то, что актриса не посмеет реагировать на столь высокий запрет и молча примет удар. Но не тут-то было. Дарья Леонова рассказала о своей борьбе за справедливость:

«Как ни была я молода и неопытна, однако же я уцепилась за слова его „по высочайшему повелению“ и тотчас же сказала ему, что мне крайне интересно знать, почему концерт, назначенный мне в виде награды, отнимается у меня по высочайшему повелению. Объясняясь с Фёдоровым самым простым, можно сказать, детским образом, старалась добиться от него причины этой немилости, так как, по моему мнению, говорила я ему, лишить меня заслуженной награды могут только за какую-нибудь вину. Увидав, что я так серьёзно ухватилась за ложное выражение его, он повернул в другую сторону и причиною отмены моего концерта выставил то, что в тот же день назначен в Большом театре концерт Роллера и что весь оркестр участвует там. Тогда я без всякого стеснения высказала ему прямо, что всё приведённое им я не считаю основательным, что, поступая так со мной, просто отняли у меня концерт, что если необходимо было дать этот день Роллеру, то мой концерт можно бы было перенести на другой день, что, по справедливости, я имела право на первую очередь из следующих дней. Но все было так искусно подведено, что при перечислении мною дней не оказывалось ни одного, в который можно бы было назначить мой концерт. Таким образом, я не только лишилась заслуженной награды, но и своих собственных последних грошей, издержанных на платье и другие расходы. Кроме того, в концерте этом я видела исполнение моей мечты — доставить возможность родителям моим прожить хотя одно лето на даче, что особенно нужно было для отца, здоровье которого заметно слабело, так что другого лета не пришлось ему уже дождаться. В августе того же года он скончался».

Вот так… Нелюбовь и нерасположение возникли из любви Фёдорова к актрисе. Да полноте, скажет читатель, какая уж там с его стороны любовь, если неудача вызывает ненависть к предмету якобы любви и желание гадить и вредить.

Самое интересное, что этот Фёдоров слыл как раз борцом за нравственность и в Театральном училище, и в самих театрах.

В Википедии говорится, что он активнейшим образом проводил воспитательную работу по нравственности, «ибо до него Театральное училище, особенно отделение девочек, в этом плане представляло собой нечто не слишком отличавшееся от публичного дома, — с той только разницей, что завсегдатаями училища были в основном лица дворянского происхождения и в первую очередь — высокопоставленные особы… Лицам мужского пола было теперь вообще запрещено появляться в женском отделении, а за ученицами введен надзор».

А что касается Дарьи Леоновой, случай и вовсе вопиющий. Узнав, что она собирается замуж, Фёдоров был взбешён. То есть он занимался нравственностью скорее не ради самой нравственности, а ради того, чтобы изгнать за пределы подчинённых учреждений соперников и остаться единоличным сотворителем того, с чем так настойчиво боролся.

Всего два слова о замужестве

Удивительно, что Дарья Михайловна практически ничего не говорит о своём муже. После описания козней, чинимых Фёдоровым, она сообщает:

«Я вышла замуж и в конце сезона выхлопотала себе уже через министра позволение на такой же концерт, какой предполагался в прошедшем году, только в этот раз всю музыкальную часть программы составлял сам М. И. Глинка. В числе других вещей назначена была к исполнению молитва его „В минуту жизни трудную“».

Вот и всё. Вышла замуж. А далее опять о концерте и о произведении Михаила Ивановича Глинки.

Кто же стал мужем? Она и мужа фамилию не указывает. Лишь в биографических материалах о ней можно встретить сообщение: «Леонова (по первому мужу Гильдемейстер) Дарья Михайловна…», ну и далее даты жизни и прочие данные. Даже о своей первой неудачной попытке выйти замуж и то больше. И никакой информации о её супруге. Вообще всё, что касается любви и любовных драм певицы, информации очень мало. Возможно, она действительно настолько отдавала всю себя творчеству, что было не до того. Хотя можно найти некоторые намёки на её очень добрые отношения с Михаилом Ивановичем Глинкой. Мало того, ведь и Глинка, направляя свою ученицу в Берлин, имел какие-то дальние цели, поскольку вскоре и сам выехал туда.

Но сначала он принял участие в подготовке концерта и в концерте Дарьи Леоновой. Она вспоминала:

«Пьеса эта, написанная им раньше для оркестра, переделана была им для этого именно концерта для пения. Другая вещь, переделанная им же для этого же концерта, был романс „Прости меня, прости, прелестное созданье!“ сочинения того самого Федорова, который преследовал меня. М. И. Глинка, желая оказать ему любезность, разработал его романс и сделал его дуэтом, который теперь поётся во всех почти салонах».

Романс был написан Фёдоровым на стихи водевилиста и поэта Александра Ивановича Булгакова (1815–1836), рано ушедшего из жизни.

Прости меня, прости, прелестное созданье, —

Упреком я тебя, быть может, оскорбил.

Я выслушал твое с восторгом оправданье,

Я вверился тебе, я снова полюбил.

Ты мне сулишь опять минуту наслаждений,

Ты мне даришь опять надежду и покой

И бурю ревности, упреков и сомнений

Отводишь от меня спасительной рукой.

В твоих глазах своё блаженство снова вижу.

Но если счастие меня обманет вновь —

Я целый свет тогда, я жизнь возненавижу,

Не стану верить я ни в дружбу, ни в любовь,

К подготовке концерта композитор Глинка подошёл со всей серьёзностью. Он присутствовал на репетициях, помогал Дарье Леоновой готовиться к выступлению. Но, увы… Певица вспоминала:

«Концерт опять назначен. Делаются репетиции. Сам М. И. Глинка присутствует на них. Билеты опять все проданы, все готово и опять, увы, что-то фатальное преследует меня! Но на этот раз причиной неудачи моей было событие, важность которого поразила всю Россию. На последней репетиции, когда только что я запела „В минуту жизни трудную“, отворяется дверь, и посланный провозглашает: „Прекратите репетицию, государь император скончался!“»

На учёбу за границу

Между тем Михаил Иванович Глинка настаивал на поездке за границу. Да и Дарья Леонова понимала важность её. Она отметила в воспоминаниях, что часто слышала такие нелицеприятные отзывы, как «Леонова поёт хорошо только русские песни». И далее: «Истинные знатоки музыки, ценившие мой талант, принимая во мне участие, строго судили мое пение и советовали для усовершенствования ехать за границу. Кроме действительной пользы, которую должно было принести знакомство с европейскими музыкальными известностями и кружками, путешествие за границу имело в то время громадное значение для приобретения авторитета и, пожалуй, известности. Я начала серьезно подумывать о поездке за границу, а М. И. Глинка находил это даже необходимым. Довольно частые концерты мои настолько улучшили материальное мое положение, что я нашла возможным привести желание мое в исполнение. Весной 1858 года отправилась я с мужем за границу».

И снова лишь одна фраза: «Я с мужем…»

В Берлине Дарья Леонова пришла по рекомендации Михаила Ивановича Глинки к немецкому и французскому композитору Джакомо Мейерберу (1791–1864), который уже после первых уроков дал ей высокую оценку: «У вас так поставлен голос, вам надо побольше петь опер».

Она так описала свой приезд в Берлин и первые берлинские встречи и занятия:

«М. И. Глинка, провожая меня, дал мне письмо к Мейерберу в Берлин.

В Берлине мы остановились в Hotel de Rome, где встретились с графом Г. А. Кушелевым-Безбородко, который остановился в том же отеле со своей семьей на обратном пути из Италии в Россию. С ними находился известный романист Дюма-отец, и я сразу попала в очень интересное для меня общество.

На другой день по приезде я сделала визит Мейерберу, который был очень обрадован письмом М. И. Глинки, очень хорошо принял меня и назначил день, чтобы прослушать мое пение. Возвратившись в отель, я нашла приглашение к обеду от графа Кушелева-Безбородко, и когда пришла к нему, то была приятно удивлена, застав там, кроме Дюма, еще и Мейербера.

Такое общество было, конечно, в высшей степени приятно, тем более что когда я, по просьбе присутствующих, спела несколько вещей, восхищение их было чрезвычайное. Я справедливо могла гордиться таким восторгом этих серьезных ценителей искусства, в особенности же мнением Мейербера. В числе разных вещей я пела романс его Quoi Neuftalie и русские романсы.

Прощаясь, Мейербер повторил мне, что ждет меня к себе, и прибавил: „Друг мой пишет мне, что вы поете его музыку так, как он желает, и потому мне очень интересно услышать ваше исполнение“. При этом просил меня, чтобы я привезла с собой „Песнь Маргариты“, сочинения М. И. Глинки из трагедии „Фауст“ и спела бы ему, прибавив, что особенно интересуется услышать ее в моем исполнении».

В Берлине было немало интересных встреч, о которых Дарья Михайловна рассказала, демонстрируя свой талант мемуаристки:

«Граф Кушелев-Безбородко еще два дня после этого пробыл в Берлине, и мы с ним, с его семейством и с Дюма, неразлучно делали экскурсии в окрестности. При этом вспоминается мне оригинальное обыкновение Дюма: он ездил без шляпы, которую заменяли ему его роскошные вьющиеся волосы. Почтенные немцы дивились такому обычаю уважаемого французского писателя».

Ну а потом были уже занятия у рекомендованного Глинкой педагога.

«В условленное время приехала я к Мейерберу, который встретил меня необыкновенно радушно. После длинного разговора о музыке, о М. И. Глинке он попросил меня петь. Так как Мейербер интересовался музыкой М. И. Глинки, то я пела преимущественно вещи моего учителя. „Песнь Маргариты“ восхитила Мейербера, и он оказал мне: „Теперь, когда вы спели, я понял Глинку. Здесь многие певицы пробовали петь эту песнь, но выходило совсем не то“. Спросив меня, долго ли я пробуду в Берлине, он сказал мне, что очень желал бы быть мне чем-нибудь полезным».

Дж. Мейербер

Затем в Париже Дарья Леонова брала уроки у французского композитора и педагога Даниэля Франсуа Эспри Обера (1782–1871), мастера французской комической оперы, основоположника жанра французской большой оперы. Она приехала к нему с рекомендательным письмом от Мейербера, как она отметила, это было «прекрасное письмо, обратившее на меня внимание и этого замечательного композитора, указаниями которого я пользовалась в течение трёх месяцев».

После учёбы побывала на гастролях в Бельгии, Германии, во Франции и Польше.

И тут снова дошли слухи о кознях, творимых в Петербурге. Композиторы Обер и Мейербер, восхищённые талантливой русской певицей, решили устроить её большой концерт в Париже. Дарья Михайловна согласилась и отправила в Петербург прошение о продлении отпуска.

Уже началась подготовка к концерту, когда появилась тень всё того же отвергнутого ею начальника репертуара Фёдорова.

Он уведомил певицу, что она «не нужна и может оставаться за границей даже совсем». Дарья Михайловна написала по этому поводу:

«Такой ответ глубоко огорчил меня, потому что все стремления мои приобрести познания и известность за границей происходили именно из желания занять прочное положение в артистическом мире и принести пользу искусству в родной стране, тем более в то время сцена наша была так бедна певцами».

Она отказалась от концерта и срочно вернулась в Петербург, а ведь была возможность пройти по рекомендации её наставников годичный курс в Парижской консерватории. Оба обещали продолжать с ней занятия, а если в Петербурге не одумаются, даже советовали остаться в Париже. Но певица отказалась твёрдо и убеждённо, заявив:

— Я слишком люблю родину.

Дарья Михайловна помчалась в Петербург, чтобы бороться за свои права и за своё место на сцене. В столице она тут же отправилась к министру двора, графу Адлербергу. Он дал ей аудиенцию, внимательно выслушал и в завершение сухо сказал:

— Потрудитесь продолжать службу.

Ей не было известно, как и что решил Адлерберг, но в театре она тут же получила роль — «назначили петь „Русалку“ Даргомыжского».

Вскоре в театре произошли перемены. Вместо Гедеонова был назначен Сабуров.

Как бороться с интригами?

Приходя в театр, зритель даже не догадывается, чего стоят те сцены, которые ему демонстрируют артисты, как и кому выделяются те или иные роли, какие страсти кипят за кулисами и какие преграды приходится преодолевать талантам, чтобы взойти на театральный олимп. Успех актёра или актрисы — в частом исполнении серьёзных ролей, знаковых ролей в наиболее популярных спектаклях. Особенно трудно актёрам, когда после первых взлётов начинается падение с олимпа, причём падение незаслуженное, в котором повинны какие-то неведомые или даже ведомые силы. Дарья Леонова писала:

«Фёдоров так удачно действовал против меня, что мне долгое время приходилось ограничиваться весьма небольшим репертуаром, несмотря на всегдашние горячие приемы публики и лестные отзывы рецензентов. Какая бы новая опера ни ставилась, роли для меня не было, так что в конце концов я осталась с одной оперой „Жизнь за царя“, которая буквально поддерживала меня, иначе я совершенно бы истомилась. Всякий раз, когда шла опера „Жизнь за царя“ публика своим вниманием и приемом как бы выражала желание видеть меня чаще. Но те, от кого это зависело, не хотели этого понимать. Однажды приехал ко мне один любитель, Лисицин, и спросил меня: „Почему вы мало играете, мы вас не видим совсем?“ Я объяснила ему, что это зависит не от меня, что я задавлена интригой. Желая ободрить меня, он взял меня за руку, подвел к фортепиано и сказал: „Вот каков должен быть ответ ваш на все эти интриги. — И пропел разные вокализы. — Вам делают там гадости, — продолжал он, — а вы отвечайте им вашими занятиями, и поверьте, что в конце концов вы достигнете, чего желаете“. Никогда не забуду этого справедливого совета. Действительно, когда все proteges начали уже терять голос, у меня от постоянных занятий он делался только сильнее. И однако же, несмотря на это, появиться в какой-нибудь новой роли было для меня великим затруднением».

Фёдоров прекрасно понимал, что открыто притеснять актрису не всегда возможно. Ведь театром в ту пору увлекались и государь с государыней, и многие великие князья. Поэтому враг Дарьи Михайловны действовал против неё аккуратно, завуалированно. Она научилась хитрить:

«Даже выбор оперы для своего бенефиса, на что всякий артист имеет право, не удавался мне, потому что начальник репертуара, зная, в какой роли я могу более выиграть, не давал мне такой оперы; наконец, я поставлена была в необходимость хитрить, чтобы достигнуть своего, именно хвалила те оперы и роли, которые мне не нравились, и наоборот. Этот маневр мне удавался, и я начала получать те роли, которые действительно желала исполнять».

Подарок на ёлку

Фёдоров продолжал интриги и всеми силами старался помешать успехам Дарьи Леоновой, которая в «Воспоминаниях…» периодически напоминала:

«Я уже говорила, почему он стал моим врагом и продолжал держать себя таковым относительно меня во всё время моей и своей службы и даже до самой смерти».

Да, вот так… Сказать, что Фёдоров полюбил певицу, вряд ли можно. Просто она ему приглянулась как очередная пассия для утех определённого характера. Многие сдавались ему, хотя он и был некрасив, но делать нечего — актрисы бесправны. И не у каждой была такая сила воли, такая твёрдость, как у Леоновой.

Задыхаясь от злобы, Фёдоров выдумывал всё новые и новые козни, причём, не справляясь с мерзостями сам, стал искать сообщников в этих неприглядных делах. Так, его внимание привлёк капельмейстер Константин Лядов (1820–1871), который, по словам Леоновой, не сочувствовал её успехам потому, что конкурентка Дарьи Михайловны «очень любимая им, была не любима публикой». Он старался добиться для своей пассии, имя которой Леонова не назвала, преимуществ в выборе ролей. Дарья Михайловна признала, что была перед ней «совершенно бессильна, тем более что не умела никогда действовать окольными путями, а пути эти применялись против» неё.

Как-то случилось, что её партнёр, оперный певец Иосиф Яковлевич Сетов, впоследствии режиссёр, антрепренёр, проболел довольно продолжительное время, и из-за этого затормозились некоторые спектакли. И вот он сообщил, что выздоровел и готов начать репетиции.

Воспользовавшись отсутствием Сетова, Фёдоров задумал хитрую провокацию, осуществлённую своими подручными. Дарья Леонова рассказала:

«Ставились „Гугеноты“ в первый раз на русском языке. Мне дали роль пажа. Назначают репетицию, где в первый раз после болезни должен появиться Сетов. Ехав на репетицию, я от души радовалась, как, вероятно, и все другие, что Сетов выздоровел. Каково же было мое удивление: является Сетов и, обращаясь ко мне, говорит: „Я жив, пожелания ваши не исполнились!“ Выходка эта до такой степени поразила меня, что тут же, на репетиции, мне сделалось дурно, и меня увезли домой в болезненном состоянии».

П. С. Федоров

Вскоре выяснилось, что случилось.

«…Бенефис Сетова назначен был на Рождество. Накануне приносят мне неизвестно от кого сверток нот. На вопрос мой: „От кого?“ — прислуга отвечала, что посланный велел только передать мне, не сказав от кого. В свертке оказался романс, слова которого были странны и непонятны для меня. Название его: „Подарок на ёлку“. Виньетка сделана была от руки. Содержание текста приблизительно следующее: „Нашего соловушку невозлюбил коршун, и коршуну этому отомстим ужасно“. Написано было стихами. Я не обратила внимания на значение этого текста, мне решительно не пришло в голову, чтобы слова эти имели какую-нибудь заднюю мысль. Впоследствии же оказалось, что смысл их касался прямо отношений Сетова ко мне. Когда, в день бенефиса Сетова, все артисты собрались в театре, готовились и одевались, в уборную мою прибегают и говорят, что Сетову подали какую-то шкатулку, которая, если б он раскрыл ее, могла бы нанести ему вред. Никого, наверное, не могла поразить эта весть так, как меня. Тотчас же пришло мне в голову, что нет ли тут какого-нибудь соотношения со словами романса, поднесённого мне неизвестным лицом накануне Рождества под названием „Подарок на ёлку“. Никто, конечно, не страдал в эту минуту так, как я. Если бы могла я предвидеть что-нибудь подобное, то, конечно, употребила бы все усилия, чтобы не допустить такого низкого поступка. Мне это прискорбно было тем более, что взгляд мой на искусство всегда был слишком высок, чтобы сочувствовать подобным проделкам. Я любила сцену. Это был иой кумир. Для всякого истинного артиста сцена представляет собой как бы святилище искусства, куда не должны проникать никакие недостойные поступки, каковы бы ни были отношения действующих лиц. К сожалению, в большинстве случаев, это бывает иначе, и у нас сцена представляет собой арену интриг, что испытали многие, что чувствовала и я на себе и что всегда противно было моей натуре и моим убеждениям. И в данном случае нанесение такого оскорбления, какое сделано было Сетову, где бы и кому бы то ни было, не заслуживает никакого оправдания, и, конечно, уже никаким образом не согласовалось с моими понятиями. Неизвестные мои друзья оказали мне плохую услугу, потому что Сетов говорил и прямо утверждал, что сделала это я».

И всё-таки талант побеждал. Провокации проваливались, сплетни разбивались о неопровержимые факты, уничтожающие их. Дарья Леонова шла к новым успехам по лезвию бритвы и ни разу, образно говоря, не порезалась об острие интриг.

«У великого артиста нет маленьких ролей»

Авторитет Дарьи Леоновой среди зрителей всех сословий был очень высок. К примеру, после исполнения ею роли Марты в «Фаусте» великий князь Константин Николаевич сказал ей, высоко оценивая игру:

«У великого артиста нет маленьких ролей, вы это доказали, мастерски исполнив Марту. Мы и не знали, что можно из этой роли сделать подобное».

Но самым важным для певицы было исполнение роли Вани в опере Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя».

Глинка уже написал для певицы немало замечательных произведений. Это, как уже упомянуто, романсы «В минуту жизни трудную» и «Прости, прости, прелестное созданье!», цыганская песня «Я пойду, пойду косить» и аккомпанемент к цыганской песне «Ах, когда б я прежде знала, что любовь родит беду».

Он помог ей разучить романсы «Утешение» и «Не говори: любовь пройдёт», а также дуэт «Вы не придёте вновь».

Михаил Иванович отдавал приоритет русскому методу исполнения романсов и песен, но советовал Дарье Леоновой для тренировки исполнять и песни зарубежные, в частности итальянские, при этом поясняя: «Хотя мне и не по нутру итальянщина, но она необходима для обработки голоса».

И вот совершенно новая работа. Дарья Леонова вспоминала:

— М. И. Глинка задумал написать третью оперу и сюжет заимствовал из драмы «Двумужница». На эту мысль навело его мое исполнение его произведений. Я уже говорила, что мой голос очень нравился М. И. Глинке, а главное — он ценил во мне умение исполнять его музыку по одному его намеку. Главная роль «Двумужницы» предназначалась именно мне. Опера, можно сказать, была готова; музыка сложилась у него и нужно было только составить либретто, а так как из прежних знакомых ему либреттистов не было никого — кто умер, а кто уехал за границу, — то он обратился ко мне, говоря: «Найдите мне либреттиста, я хочу написать третью оперу из „Двумужницы“…»

И снова тень Фёдорова. Когда Дарья Михайловна обратилась к нему за помощью, старый интриган, по словам певицы, до сей поры злобствуя, не пощадил «и этого человека, несмотря на его гений, и вот факт, лишивший нас третьей оперы этого великого композитора».

Фёдоров посоветовал Василько-Петрова, совершенно неспособного выполнить эту работу.

Дарья Леонова писала:

«Василько-Петров настолько был некомпетентен в деле писания, что не мог исполнить удовлетворительно того, о чем говорил ему М. И. Глинка, и делал совсем иное, что-то несообразное, а самое главное — по своему плану. Тогда М. И. Глинка просил меня найти ему другого либреттиста, говоря: „Опера у меня вся тут, в голове, дайте мне только либреттиста и через месяц опера готова“. Гениальность М. И. Глинки давала ему возможность создавать сразу и способ его сочинять замечателен: он не писал клавираусцуга, а прямо всю партитуру и голос, и оркестр. И для такого-то композитора я не могла в Петербурге найти либреттиста! Федоров, конечно, нарочно рекомендовал бездарного Василько-Петрова, это несомненно. Да и во мне самой некоторые желали поколебать веру в гений М. И. Глинки. Капельмейстер Лядов, например, когда я сообщила ему о затруднении найти хорошего либреттиста, говорил мне, что М. И. Глинка уже исписался, что ничего больше он уже сделать не может. И другие артисты поддерживали его в этом, сама же я не могла иметь самостоятельного взгляда; читатель знает, как я сделалась артисткой и, не сознавая того сама, поддавалась влиянию этих гнусных и ложных мнений. М. И. Глинка, не найдя себе хорошего либреттиста, уехал за границу, и, таким образом, эта третья опера его осталась ненаписанною».

То есть личная обида Фёдорова, причём обида, не имевшая под собой никакой почвы, привела к тому, что великий русский композитор не смог представить целую оперу, а значит, музыкальное искусство недосчиталось шедевра.

М. И. Глинка

Мы не можем судить об отношениях Глинки и Леоновой. Леонова в своих мемуарах крайне скрытна и почти не касается любовной темы, кроме тех случаев, когда это необходимо для сюжетного построения мемуаров. Тем более очень интересны многие её наблюдения и оценки, в частности оценка Михаила Ивановича как человека.

«Здесь будет кстати сказать несколько слов о возвышенной натуре о об особенностях характера М. И. Глинки. Я бывала у него часто и видела, следовательно, его в частной жизни, где, конечно, всегда характер человека выражается яснее. Так, например, раз мне не пришлось дня два быть у М. И. Глинки. Прихожу и вижу изменение в квартире. До этого у него было два кабинета. Теперь один кабинет, поменьше, преобразился в клетку. Поставлена в нем решетка, за которой пол усыпан песком, расставлены деревья и штук сорок певчих птичек разных сортов поселены в этой большой клетке. Было это в марте. На вопрос мой, как это сделалось в такое короткое время и для чего, он отвечал: „Я устроил это для того, чтобы птички эти наводили меня на новые сочинения; мне довольно одного чириканья какой-нибудь птички, чтобы создать из этого целую музыкальную фантазию“.

В другой раз прихожу и опять вижу изменение в квартире. Надо заметить, что М. И. Глинка жил с сестрой своей Людмилой Ивановной Шестаковой. Они занимали целый этаж; вход направо к ней, налево к нему, а квартира была общая. Так, в этот раз, когда я пришла, вижу, что от передней отгорожена половина и устроена кухня, в которой готовит новая кухарка. Дверь же к сестре заперта. Когда я спросила М.И., что это значит, он объяснил мне, что пожелал пожить своим хозяйством, потому что нашел прекрасную кухарку. Он пригласил меня обедать. Кухарка была шведка и действительно очень искусна. Обед был превосходный, приготовлен лучше всякого повара. Конечно, через неделю или полторы все это уничтожилось и жизнь потекла по-прежнему».

Глинка и Леонова встречались часто, и им всегда было о чём поговорить. Михаил Иванович был хорошим рассказчиком, и Дарья Леонова записала много эпизодов, которые не попали в официальную биографию великого русского композитора, но известны любителям музыки благодаря мемуарам певицы.

«Вот ещё интересный факт, рассказанный мне самим М. И. Глинкой: раз он ехал на свою родину, и около Смоленска ямщик его запел. В опере „Жизнь за царя“ есть мотив, который проходит почти в каждой части оперы „Ах, не мне бедному!“ М.И. взял его прямо от ямщика, который на слове „ах“ — следующее: sol, mi, ci, la, sol, fis, la, sol, mi, ci, fis, sol. Этого довольно было для М. И. Глинки, чтобы построить такую громаду, как увертюра к опере „Жизнь за царя“ и трио „Ах, не мне бедному!“»

Поведав ряд интересных эпизодов, Дарья Леонова заключила:

«Глинка был большой домосед. Очень трудно было уговорить его выехать куда-нибудь. Однажды как-то удалось мне увести его к себе на дачу, на Черной речке. Мы ехали в коляске, и когда переезжали мостами через Неву, солнце было низко на закате. М.И. так восхищался, так наслаждался, точно ему никогда прежде не приходилось видеть этой картины, точно в первый раз он чувствовал это наслаждение. Я же была счастлива, что удостоилась принять у себя такого великого человека».

Михаил Иванович хоть и был окружён друзьями, но остро чувствовал одиночество и признавался: «Оставшись один, в сумерки, я почувствовал такую глубокую тоску, что, рыдая, молился умственно и выимпровизировал молитву, без слов, для фортепиано».

Действительно, одиночество непереносимо, особенно для человека творческого, привыкшего быть в центре внимания. В. В. Стасов рассказал в книге о душевных муках Михаила Ивановича:

«С самого возвращения из Испании Глинка не жил уже постоянно на одном месте: беспокойная, неудовлетворенная натура его требовала частой перемены во всем и находила некоторое успокоение лишь в частых путешествиях. Прожив несколько времени в Смоленске, он поспешил уехать в Варшаву, но и там не усидел долго. В ноябре 1848 года приехал в Петербург, остался здесь до весны 1849 года и опять уехал в Варшаву».

Впрочем, увлекались Дарьей Леоновой многие знаменитые композиторы, ей посвящали стихи многие поэты. Ей адресовали восторженные отзывы даже критики, которые, казалось бы, призваны всё крушить и порицать, на то ведь и критики — от слова «критиковать».

Знаменитый композитор Модест Мусоргский был близким другом Дарьи Михайловны. Он оценивал её очень высоко: «У Дарьи Михайловны — энергия, мощь, коренная глубина чувств, всё неизбежно увлекающее и приковывающее». Мусоргский посвятил ей «Песню Мефистофеля в погребке Ауэрбаха о блохе».

Бородин посвятил ей романс «У людей-то в дому» на стихи Николая Некрасова:

У людей-то в дому чистота, лепота,

А у нас-то в дому теснота, духота.

У людей-то для щей с солонинкою чан,

А у нас-то во щах таракан, таракан!

У людей кумовья ребятишек дарят,

А у нас кумовья наш же хлеб приедят!

У людей на уме погуторить с кумой,

А у нас на уме не пойти бы с сумой? Эх!

Кабы так нам зажить, чтобы свет удивить:

Чтобы деньги в мошне, чтобы рожь на гумне;

Чтоб шлея в бубенцах, расписная дуга;

Чтоб сукно на плечах, не посконь-дерюга;

Чтоб не хуже других нам почет от людей,

Поп — в гостях у больших, у детей — грамотей;

Чтобы детки в дому, словно пчелы в меду,

А хозяйка в дому, что малинка в саду!

Владимир Стасов писал о певице Дарье Леоновой:

«Мне случилось быть сегодня на репетиции Д. Леоновой, и я скажу, что, кто любит русскую музыкальную школу, кто способен понимать талантливость и значение новых русских музыкальных произведений, хорошо сделает, если пойдёт в этот концерт. Наша публика всегда любила эту артистку, особливо когда она исполняла характерные национальные типы и национальные наши музыкальные сочинения. Наверное, публика встретит её с симпатией и теперь, когда она воротилась из музыкального путешествия по Японии, Китаю, Северной Америке и по многим краям Европы, где старалась познакомить с русской музыкою. Не надо забывать ещё и того, что Дарью Леонову не пускают на театр, как многих других даровитых артистов. Так пусть хоть публика будет к ней добра».

«С твёрдой уверенностью в свои силы…»

А певицу охватывали всё новые и новые идеи. Утомлённая интригами, Дарья Михайловна в 1873 году оставила оперную сцену и задумала невероятное, о чём так написала в «Воспоминаниях…»:

«Вдруг в голове моей блеснула новая и смелая мысль. Задумала я думушку, которая не давала мне покою ни днем, ни ночью, а именно: дай-ка возьму да объеду кругом света. С каждым днём эта мысль крепла у меня, поддерживаемая уверенностью в себе и сознанием, что я в силах привести ее в исполнение. Обдумывая, конечно, все и взвешивая, я ставила судьбу свою и даже, может быть, жизнь на карту. Нужно было все предусмотреть при составлении плана путешествия. Я остановилась на следующем: проехать через всю Сибирь к устью Амура, побывать во Владивостоке и затем проехать через Китай, Японию и Америку. Я должна была приготовляться ко всему, даже к гибели. Если б я не обдумала этого вопроса глубоко со всех сторон, вероятно, я не решилась бы на такое длинное и опасное путешествие; но я пришла к тому заключению, что если вернусь благополучно, то это будет как бы возвращение с победой со страшного поля сражения, если же погибну, то, значит, так судьба велит. И я твердо решилась ехать».

И вот решение принято. Впереди путешествие. Дарья Леонова отправлялась в него смело и решительно, хотя не имела даже достаточного количества средств для таковой поездки. На что она рассчитывала? На скромность в дорожных тратах? Или всё же рассчитывала периодически делать остановки, чтобы давать концерты?

Ведь пригласила же с собой аккомпаниатора Линев, который, получив задаток, отправился к назначенном сроку в Пермь, как бы в пункт старта.

Из Петербурга Дарья Михайловна выехала в середине июня 1774 года.

Журналисты не давали проходу. На вокзале Николаевской железной дороги обступили с вопросами. Вопросы касались маршрута путешествия. Не обошли вниманием и материальный вопрос. Дарья Леонова вспоминала эти импровизированные интервью. Спрашивали:

— Вы задумали ехать вокруг света, сколько же взяли вы с собой денег?

Отвечала:

— В настоящий момент у меня есть только 400 рублей.

Сегодня трудно понять, много это или мало. Остаётся прислушаться к самой актрисе: «Ответ мой немало удивил спрашивавших, потому что отправляться в путешествие вокруг света с 400 рублями в кармане было, конечно, рискованно. Но мне давали право рискнуть на это примеры того, что, когда я в летние путешествия мои приезжала куда-нибудь, в какой бы то ни было город, везде я встречала такое сочувствие, такой прием и в нравственном, и в материальном отношении, что и теперь, с твердой уверенностью на свои силы, не задумалась…»

Позади Сибирь со многими концертами и тёплыми встречами. За кормой океан…

Дарья Михайловна отметила в мемуарах:

«Название Тихий океан, можно считать ироническим. Сколько ни приходилось мне проезжать морей, нигде не бывает таких постоянных и сильных волнений, как в этом океане: волны на нем так велики, что пароход то совершенно скрывается между ними, то нос его поднимается так, что пароход принимает почти вертикальное положение; при этом набегающие волны громадой своей грозят совершенно поглотить пароход, но наш пароход был великолепно устроен, конечно, ввиду этих волнений океана, длинный и узкий; когда он находил на волну, то так рассекал её, что недолго оставался в воде, и мы, через толстые стекла кают видели только, как вода перебегает через рубку. Над местом, занимаемым рулевым, устроен стеклянный колпак, так что, как бы пароход ни погружался в воду, лоцман может все видеть».

Она переносила тяготы плавания необыкновенно стойко, и за пятнадцать суток путешествия по волнам при непрерывном шторме она одна из женщин «могла есть, все остальные были больны; англичан и американцев так это удивило, что они прозвали меня — женщина-матрос».

Сан-Франциско встретило огромным интересом театральных зрителей к выступлениям русской певицы.

А дальше предстояло пересечь материк и добраться по Тихо-океанской железной дороге до Нью-Йорка.

Тут тоже много любопытного, хотя, точнее сказать, тревожного. Разве она могла знать о таком в России? Разве такое было возможно в России? А здесь в семидесятые годы девятнадцатого века царили почто что средневековые порядки. Поразило объявление на вокзале:

«Извещаем публику, что в настоящее время опасность для проезжающих по Тихоокеанской дороге не так велика, потому что дикие направили свой путь в горы».

Опасно! Но что делать? Как же отказаться от кругосветного путешествия? Возвратиться назад по бурному Тихому океану?

И снова любопытный факт:

«В назначенный для отъезда день, утром, русский священник Кедроливанский прислал мне такое количество разных съестных припасов, что я удивилась и не понимала, для чего он это сделал. Оказалось, что на Тихоокеанской железной дороге иногда дня три невозможно бывает ничего достать на станциях…»

Много непохожего на Россию. К примеру, «американские вагоны совершенно особого устройства; днём у вас прекрасное помещение — бархатные скамейки, столик перед ними, а ночью раскидываются на этом же месте широкие кровати…».

Опасности же подстерегали чуть ли не на каждой версте пути:

«В одном месте поезд остановился, и мы должны были версты три или четыре переехать на лошадях. На этом месте не было сообщения по железной дороге, потому что незадолго целый поезд провалился здесь, и, говорят, это было делом диких».

Ну вот и Нью-Йорк позади. И снова наблюдение:

«Атлантический океан показался мне пустяком сравнительно с Тихим океаном. Двигаясь по морю, как будто по большой дороге, направо и налево беспрерывно встречаются разные суда и пароходы, чего в Тихом океане не было».

Ну что же, вполне понятно. Сообщение между континентами развивалось активно, и на водные дороги выпускались всё новые и новые пассажирские лайнеры.

Сколько продолжалось путешествие? Вспомним, начало было в июне 1774 года. А добравшись до Англии, Дарья Леонова получила сообщение, что «Россия объявила войну Турции». Пришлось поездку в Константинополь отменить. Известно, что Россия объявила войну Турции в апреле 1877 года, значит, путешествие уже продолжалось без двух месяцев три года.

И ещё одно наблюдение, которое наполнило сердце гордостью за Россию, за русских людей, в частности за русских театралов. За их добросердечие, их широкую душу, их щедрость. Это не скупые и мрачные англичане.

«Лондон мне не понравился: почему? Не сумею даже этого объяснить: я приехала осенью, когда в Лондоне кончается сезон театров и концертов. На другой день моего приезда давали второй раз „Аиду“ с Патти. Я отправилась в спектакль, чтобы видеть здешний театр и составить понятие о лондонской публике; певцов же я знала почти всех. Роскошно одетые дамы приехали в ложи с букетами. Смотрю, и в первый ряд кресел пробираются дамы также с букетами. Меня очень интересовало, как будут бросать эти букеты на сцену. Каждый акт жду, что будет; но дамы продолжают держать букеты. Кончается спектакль. Вот, думаю, теперь начнётся бросание букетов; но увы! все дамы как пришли, так и ушли с букетами. По окончании спектакля публика вызывала артистов два-три раза и очень холодно, хотя исполнение было очень хорошее и оркестр превосходный».

И вот она снова в Петербурге. С театральной сценой покончено… Но со сценой вообще — нет. Дарья Леонова вспоминала:

«Я решилась устроить свой собственный концерт в Купеческом собрании с оркестром, в котором дирижировал Римский-Корсаков. На этот раз Бог помог мне наконец совершенно овладеть публикою, которая восторженно принимала меня. В то же время произошел поражающий факт, о котором расскажу, кстати.

Я верю в Провидение, так как в жизни моей было много событий, укрепивших эту веру. Когда я вернулась из путешествия, мне сообщили, что Федоров, начальник репертуара, мой злейший враг, очень болен, но все-таки исполняет свою должность. И вот вышло странное совпадение: тогда существовало правило, что афишу для напечатания должен был подписывать начальник репертуара; когда принесли Фёдорову мою афишу для подписи, то он, говорят, страшно встревожился. Что чувствовал он? Сознавал ли все свои притеснения относительно меня, чувствовал ли злобу ко мне, только это так подействовало на него, что моя афиша была последняя, которую он подписал; на другой день он умер, и концерт мой пришелся как раз накануне его похорон. Все дивились этому совпадению; нужно же было ему, моему злейшему врагу, умереть ни раньше ни позже!»

Были мужья, но была ли любовь?

Путешествие вокруг света прошло успешно. Насмотревшуюся на заграницу певицу потянуло в русскую глубинку, и в 1879 году она убедила композитора Модеста Мусоргского проехать с ней по России, чтобы познакомить самые дальние уголки с настоящей русской музыкой.

Как уже упоминалось, о романах Дарьи Михайловны Леоновой сказано и много, и ничего. Некоторые её биографы или просто авторы статей о ней, о её жизни и творчестве смело заявляют, что она дарила любовь многим, и с приставкой «полагаю» перечисляют этих многих.

Относительно Михаила Ивановича Глинки уже было замечено, что такие отношения вполне возможны, поскольку он нашёл Дарью Леонову как певицу и в какой-то мере даже сделал её певицей, ну а в те времена, как тоже уже было отмечено, частенько в театральных творческих кругах совместная творческая работа завершалась отношениями известного характера.

Да и по воспоминаниям певицы, написанным крайне строго и скупо в отношении любовных дел, всё же заметно её необыкновенное отношение к Михаилу Ивановичу Глинке. Да и его постоянная забота о ней о чём-то говорит. Есть и соображения современников относительно очень близких отношений композитора и певицы. И всё же на вопрос, были ли любовные отношения, мы не вправе уверенно заявлять «да».

Но встретился на пути Дарьи Михайловны среди прочих композиторов, которые посвящали ей свои произведения, один несколько необычный, можно сказать, не вписывающийся в общий тон поведения. Это Модест Мусоргский…

Дарья Леонова в воспоминаниях написала:

«Теперь мне остается рассказать историю возникновения моих курсов пения. Еще ранее, чем была поставлена опера „Борис Годунов“, я познакомилась с композитором Мусоргским, который бывал у меня. Заметя в нём многие странности и вместе с тем чрезвычайно симпатичные черты во всех отношениях, и как художника и как человека, мне всегда хотелось поближе сойтись с ним».

Между ними возникли отношения, которые вызывали в ту пору много споров и подозрений. И ещё до создания курсов композитор и певица были вместе. Он писал ей произведения, она приглашала его жить у себя на даче и всячески опекала его. Да, да! Настало время, когда не она уже нуждалась в опеке, а молодой композитор, который хоть и завоевал уже и известность, и даже материальное благополучие, это самое благополучие легко растрачивал и утрачивал. Так что приглашение пожить на даче было даже спасительным, как и последовавшее за тем предложение проехать по России с весьма благородной целью — донести в глубинку настоящую русскую музыку.

И хотя Модест Мусоргский был композитором, а не аккомпаниатором, Дарья Михайловна Леонова пригласила его именно для того, чтобы он аккомпанировал ей во время её выступлений.

Музыкальное общество восприняло такое предложение далеко не однозначно. Владимир Стасов, например, сразу заявил Мусоргскому:

— Ты не должен соглашаться! Ты композитор и своим согласием роняешь своё имя и ставишь в неловкое положение других композиторов.

Возмущался и Балакирев, который вместе с Мусоргским принадлежал к так называемой «Могучей кучке».

Он заметил, что если бы был жив Михаил Иванович Глинка, то сразу бы убедил, что этого делать нельзя. Тем не менее Балакирев решил воздействовать сразу и на Мусоргского, и на Леонова через очень авторитетную в то время сестру Михаила Ивановича Людмилу Ивановну. Он написал ей письмо, в котором просил вмешаться в ситуацию:

«Если бы вы могли разрушить эту поездку с Леоновой. С одной стороны, вы избавите его от постыдной роли, которую он хочет взять на себя, а с другой — Модест и Леонова очень рискуют. Ну да как у него польётся кровь откуда-нибудь, как это случилось у вас, приятно ли ей будет с ним возиться…»

Дело в том, что Мусоргский был очень болен. Но, несмотря на болезнь, решил ехать, тем более ехать предстояло с Дарьей Леоновой.

Тут же нашёлся и администратор Фёдор Гриднин, к слову сказать, нечистый на руку, по заявлениям некоторых «знатоков», сожитель Леоновой, а по некоторым данным — её будущий супруг. Ещё раз хочу напомнить, что любовная составляющая личной жизни Дарьи Леоновой очень и очень закрыта.

М. П. Мусоргский. Художник И. Е. Репин

Если считать Гриднина сожителем, то каким же образом можно объяснить роман Мусоргского и Леоновой? Если же принять версию, что он будущий муж, тогда ещё так-сяк. Ну что ж, наблюдал за романом, а когда стало ясно, что с композитором ничего серьёзного у Леоновой не получается сделал предложение.

Мусоргский был влюблён в певицу, влюблён, несмотря на то что она была несколько старше его. Да и молодость осталась уже позади. Но голос, голос потрясал по-прежнему. Мусоргский с восторгом писал в столицу друзьям, убеждая их, что поступил правильно:

«Дарья Михайловна была, есть и пребудет бесподобна. Что за необыкновенный человек! Энергия, мощь, коренная глубина чувства, все неизбежно увлекающее и приковывающее. И слёз было довольно, да и восторга не занимать стать — мы покрыты цветами, и какими!..»

Гастроли начали с Полтавы и Елисаветграда. В репертуаре, конечно же, сцены из опер, поскольку Дарья Леонова в первую очередь оперная певица, да и редко в глубинку залетали исполнители, способные показать, что такое настоящая опера. С огромным успехом проходило и исполнение романсов.

Вдохновлённая поездкой с композитором, который тронул её сердце, Дарья Леонова даже сама сочинила стихотворение-пьесу, назвав её «Письмо после бала». Мусоргский помог оформить это в прекрасное вокальное произведение. И она воодушевлённо исполнила его в Елисаветграде:

В вихре вальса кружась,

Вы шептали о мечтах золотых вашей юной души.

И я слушала вас, вместе с вами кружась,

И восторгом мне был лепет юной любви…

Крым — место благословенное. Широко известно, что когда-то, до присоединения к России, он представлял собой полное убожество. Но светлейший князь Потёмкин положил начало благоустройству полуострова. И вот он расцвёл, превратился в живописнейший край.

Мусоргский и Леонова совершали прогулки по горным отрогам, любовались морем, в прежние далёкие времена именованным не Чёрным, а Русским морем.

Какое вдохновенное место! Модест Петрович Мусоргский садится за работу, точнее, делает её на ходу, в движении, в мчащейся коляске. Родятся фортепьянные пьесы «Гурзуф» и «Байдары», затем большая картина «Буря на Черном море». Там же появляется из-под его композиторского пера, а точнее, из-под фортепьянных клавишей «Песенка Мефистофеля о блохе», которую он преподносит Леонова в виде посвящения. Она тут же разучивает и исполняет её на первом же концерте.

Дарья Михайловна завершила карьеру певицы, но не рассталась со служением русской музыке. Настало время передавать богатейший опыт, и она перешла к педагогической работе. В 1880 году решила открыть музыкальные курсы в Санкт-Петербурге, и в этом нелёгком деле рядом с ней был снова Мусоргский.

11 февраля 1881 года был музыкальный вечер, на котором выступала Дарья Михайловна Леонова под аккомпанемент Модеста Петровича Мусоргского. Неожиданно мелодия оборвалась. Композитор упал в обморок. Дарья Леонова подбежала к нему и, склонившись, тут же отшатнулась, призывая на помощь:

— Скорее доктора. Апоплексический удар!

Это первый диагноз непрофессионала.

Апоплексический удар — это уже ныне неприменяемое название инсульта — острого нарушения кровоснабжения головного мозга.

Много было потом диагнозов, поставленных и «знатоками» из творческой когорты и врачами. В них до сих пор пытаются разобраться специалисты.

Критик и литературовед Елена Николаевна Иваницкая в статье «Кто виноват?» привела воспоминание лечащего врача Модеста Мусоргского Льва Бертенсона:

«Когда Мусоргский, не имея никаких средств к существованию, серьезно заболел, то наиболее близкие друзья его: В. В. Стасов, Ц. А. Кюи, Н. А. Римский-Корсаков и А. П. Бородин, лично и вкупе, обратились ко мне с просьбой хорошо устроить Мусоргского в больнице. Я был лишь младшим ординатором [в Николаевском военном госпитале], то есть мелкой сошкой без всякой распорядительной власти и мог действовать лишь в качестве скромного ходатая по просьбе таких тузов, как Римский-Корсаков, Стасов и др. Пообещав, не без смущения, всячески постараться хорошо устроить „великого человека“, я стремглав бросился к главному врачу».

И далее повествует: «Начальником госпиталя был тогда знаменитый профессор Н. А. Вильчковский. Он сначала отказал, недовольно объяснив, что проситель хочет невозможного. Но тут же смягчился, проявил гуманизм и придумал необычайный выход из безвыходного положения: предложил положить больного в госпиталь на правах „вольнонаемного денщика ординатора Бертенсона“».

Далее сообщается в статье:

«Вечером того же 14 марта Алексею Суворину в газету „Новое время“ была отправлена записка. Федор Гриднин писал, что предсмертные формальности „только что“ совершены, пусть газета сообщит в завтрашнем номере, что положение больного безнадежно, кончины ждут с часу на час, страшный паралич подходит уже к лёгким… — „Завтра уведомлю вас о последующем“».

16 марта 1881 года Модест Петрович Мусоргский ушёл из жизни.

Дарья Михайловна Леонова пережила его почти на 15 лет и умерла 25 января 1896 года в Петербурге. В некрологе говорилось:

«Семья русских оперных артистов понесла 25 января тяжелую и невознаградимую утрату в лице Дарьи Михайловны Леоновой, слава о которой как о замечательной певице проникла во все утолки нашего отечества, переплыла даже моря и океаны.

(…)

Прослужив более двадцати лет на Императорской сцене, Леонова еще в полном расцвете таланта покинула её. Но и с выходом в отставку она не оставила служение своему дорогому искусству.

Решившись на неслыханный дотоле шаг, она предприняла кругосветное концертное путешествие, везде по пути знакомя публику с произведениями родных композиторов».

В период педагогической деятельности, говорилось далее, «поставленные сразу на твердую почву классы рядом ученических концертов вполне доказали всю славу Леоновой как и талантливого, опытного профессора».

На сцене «Горькая судьбина», а в жизни горькая судьба

Как Полина Стрепетова (1850–1903), «можно только переживать, а не играть…»

У «горькой судьбины» счастливая судьба!

Русский писатель-драматург Алексей Феофилактович Писемский (1821–1881) в 60-е годы XIX века переживал не лучший период в своей жизни и творчестве. Пьеса «Горькая судьбина», написанная им в 1859 году, с треском провалилась сначала в обеих столицах, а затем в нескольких губернских городах. А ведь писатель к тому времени был уже достаточно знаменит и популярен. Его роман «Тысяча душ», увидевший свет в 1858 году, был с огромным интересом встречен читателями и, что тоже очень важно, тепло принят критикой. После взлёта всегда нелегко переживать падение.

Что же случилось? Почему такое неприятие, ведь пьеса-то из народной жизни, а всё, что связано с народными мотивами, в середине XIX века воспринималось с особым интересом.

Писемский не мог понять, в чём же дело.

Но однажды к нему заглянул писатель граф Владимир Александрович Соллогуб (1813–1882). Это был литератор высоко и разносторонне образованный. Он уже стал популярным благодаря своим прозаическим и поэтическим произведениям. Его пьесы с успехом ставились в различных театрах. Будучи чиновником, достигшим чина тайного советника, он много разъезжал по стране, бывал в провинции. Его дружба с Пушкиным, начавшаяся едва несостоявшейся дуэлью, тоже прибавляла популярности. И вот он по-приятельски заглянул к Писемскому, причём разговор начал с каким-то очень загадочным видом.

А. Ф. Писемский. Художник И. Е. Репин

— Ну что, переживаешь, брат, горькую судьбину «Горькой судьбины»? — спросил, хитровато щурясь.

Писемский только рукой махнул:

— Что говорить? Неудача. Вот только причин не пойму…

— И не надо…

— Что «не надо»? — удивлённо переспросил Писемский, пристально глядя на Соллогуба.

— Причины неудач понимать не надо. Потому что, — он сделал паузу и выпалил: — Потому что надо праздновать успех. Не просто успех. Триумф пьесы! У твоей «Горькой судьбины» счастливая судьба!

— Не понимаю, — с неподдельным интересом проговорил Писемский.

— Что тут понимать! Пьеса с триумфом прошла в Рыбинске! Да ещё с каким триумфом!

Писемский некоторое время смотрел на Соллогуба, словно не веря ему, потом стал постепенно приходить в себя и с жаром спросил:

— Кто? Кто играл Лизавету? Мне кажется, в исполнении главной роли всё дело.

— Елизавету? — переспросил Соллогуб и, намеренно сделав паузу, чтобы усилить эффект, сообщил: — Стрепетова играла!

— Стрепетова, Стрепетова! А-а, вспомнил. Значит, Лизавету играла Елизавета? Да ведь Елизавета Ивановна, кажется, уже в годах. Да, да, помню её. Ничем особо и не блистала. И вдруг такой успех?! Даже не верится, ей-богу, не верится.

— Нет, не Елизавета играла Лизавету, а Полина! Полина Стрепетова! Юное дарование!

— Да сколько ж ей лет, юному дарованию? Я не слыхал о ней.

— Ей-то? Да, кажется, то ли шестнадцатый, то ли семнадцатый пошёл! А пьеса, между прочим, уже с триумфом прошла в Ярославле, теперь идёт в Симбирске…

— Вот это новость… Вот спасибо за добрую весть, — обнял Писемский Соллогуба и задумчиво проговорил: — Полина Стрепетова… Полина! Вот бы увидеть её!

Так уже знаменитый писатель и драматург впервые услышал имя той, судьба которой в грядущем крепко переплелась с его творчеством. Но об этом несколько позже. А пока попробуем разобраться, как же так получилось, что пьеса, провалившаяся на ведущих сценах страны, была с восторгом воспринята в провинции. И в самой ли пьесе дело? А может, в первую очередь в исполнении главной роли?

Что ж, это ещё удивительнее, ведь главную роль исполняла актриса, которая даже театрального образования не имела, да и была до сих пор на подхвате. И вообще, судьба её далеко не обычна, сложная судьба…

«Я хочу быть актрисой!»

Был вечер 4 октября 1850 года. Парикмахер нижегородского театра Антип Григорьевич Стрепетов, завершив работу, сказал супруге Елизавете Ивановне, актрисе театра:

— Пойду-ка гляну, что во дворе, да калитку закрою. Да дровишек поднесу. Что-то холодает нынче.

— Я пока ужин соберу, — кивнула супруга.

Антип Григорьевич накинул телогрейку и вышел на крыльцо.

Темень, хоть глаз коли. Дождь моросил мелкий, надоедливый. Он бы и не заметил большого свёртка из тёплого тёмного одеяла, лежавшего на лавке чуть в стороне от входа. Да свёрток этот сам дал о себе знать негромким всхлипыванием.

Антип Григорьевич остановился, прислушался: «Батюшки! Это что ж такое?»

Сделал шаг к скамейке, поднял свёрток, который тут же отозвался громогласным криком. Плакал ребёнок — пока не понять, мальчик или девочка. Но заплакал громко, призывно.

Антип Григорьевич поспешно открыл дверь и внёс ребёнка в дом.

— Глянь, кого нам подкинули! Вот ведь управы на них нет. Рожают детей, а потом…

Он положил свёрток на диван и попросил жену посмотреть, не надо ли ребёнка в сухое переодеть.

— Ну а я к квартальному, — пояснил он, натягивая кепку.

До квартального пять минут ходу. В участке выслушали сообщение и направили к Стрепетовым полицейского.

Когда вошли в дом, увидели трогательную картину — супруга пыталась покормить ребёнка молоком из бутылочки. Обернулась на шум открываемой двери. В глазах были слёзы.

— Ты чтой-то это? — удивился Антип Григорьевич.

Она ответила только всхлипом.

— Мальчик, девочка? — спросил полицейский, доставая из сумки лист бумаги, чтобы, видимо, подготовить документы. — Сейчас оформим в приют. Это мы мигом.

— Девочка! — ответила Елизавета Ивановна и прибавила: — И что я, дура, тебя не остановила? Зачем же в приют? Нешто там лучше, чем дома?

— Какого дома? Где у нее дом?

— А можно, мы девочку себе оставим? Доченькой нашей будет.

— Оставите? Как это — оставите? То не мне решать.

— А вот так. У нас оставим! — поддержал супругу Антип Григорьевич. — Удочерим мы её.

— Но это уж не в моей власти. Пошли-ка, Антип Григорьевич, со мной в участок. Там и решим.

В ту пору подобные вопросы решались довольно просто. Написал Стрепетов прошение. Его забрали, чтобы назавтра дать ход, да только сразу и сказали, что ответ будет положительным, ведь семья-то с просьбой положительная обратилась. Слыли Стрепетовы добрыми, отзывчивыми, хлебосольными людьми. Да и детей любили. Своих не было, как ведь два года назад взяли себе лишившегося родителей малыша — Ванечку. Нашли его люди добрые в подвале возле умирающей матери. Только родила, да и преставилась. Что делать? Вспомнили о доброй бездетной семье, да и принесли этот Божий дар Стрепетовым. Теперь вот и сестрёнка Ванечке нашлась.

Поспешил Антип Григорьевич домой, с каким-то особым чувством поспешил. Ведь дома его не только жена ждала, его ждала и доченька. Что ж делать, коль жена детей на свет рожать своих не может? Беда-то и есть беда. А тут — тут Бог помог.

Весь вечер занимались доченькой, любовались, когда уснула, и выбирали имя. Выбрали по мысли единой. Полиной зваться будет.

А наутро поспешил Стрепетов в храм Божий договориться о крещении. Имя дали Пелагея, чтобы дома Полиной называть, а день рождения указали тот самый, когда подкинули девочку на крылечко дома Стрепетовых.

Родителей же девочки даже искать не стали. Во-первых, нелёгкое это дело. Да и ненужное. Насильно ребёнка не всучишь матери, которая уже решила от него избавиться и подбросила его.

Достатка особого у Стрепетовых не было. Тем не менее наняли няню из бывших крепостных. Великая сила в каждой русской женщине и талант великий, особенно песенный талант. Качала няня люльку и напевала русские песни, по большей части грустные. Сказки рассказывала — на сказках не одно поколение русских людей выросло. Пришло время учиться. Но в платную школу не отдать. Дорого. По счастью, был сосед у Стрепетовых, грамоту разумевший. Да не просто так. Духовную семинарию окончил, а потому и знания имел знатные. Он-то и занимался с Полиной за очень умеренную плату. А как грамоте Полина выучилась, то и учителей прибавилось, да каких учителей? Тех, что у разумного человека не только учителями, но и друзьями на всю жизнь остаются — книги вошли в её жизнь.

Провинциальное общество более скромно, нежели столичное. В провинции в ту пору, да и не только в ту, но и в более поздние времена чаще в гости ходили друг к другу. Вот и у Стрепетовых собирались артисты, можно сказать, культурное общество Нижнего Новгорода. Ну а артисты не могут жить без своей профессии, без главного своего дела во всей жизни. Казалось, в театре должно всё надоесть. Ан нет, и в гостях устраивали сценки разные, маленькие пьески. Полина полюбила эти вечера, во время которых тоже пыталась что-то представлять. Ну и коллеги матери посоветовали попробовать её на театральной сцене. Ведь исполнители детских ролей всегда нужны.

А тут как по заказу решили поставить французскую драму, где была роль мальчика, подходящая семилетней Полине Стрепетовой.

Первая же постановка прошла с успехом. Полине хлопали так же, как и взрослым актёрам, и точно так же вызывали на бис.

Дома вечером она заявила:

— Мама, папа, я хочу быть актрисой!

Родителям идея не пришлась по душе. Если отец Антип Григорьевич всё же не так сильно окунался в закулисную артистическую жизнь, но и то знал все её отрицательные моменты, то Елизавета Ивановна просто испугалась за дочь.

Попытались рассказать о трудной жизни актёров, о сложном материальном положении. Но разве могут дойти до ребёнка в семь лет такие слова. У Полины глаза загорелись. Её хотелось играть, снова и снова играть на сцене.

Поговорить поговорили, да без толку, и Антип Григорьевич осторожненько сделал знак супруге, мол, хватит, а уж потом объяснил:

— Будем сильно отговаривать — только обратной реакции добьёмся. Разожжём желание. Ничего, вот отыграет эту роль, а потом время пройдёт, и забудется.

Но изгнать Полину из театрального коллектива оказалось не так-то просто, скорее даже невозможно. После первого спектакля были второй, третий. Она входила в коллектив, её хвалили, ею восторгались. Она же была ещё слишком мала, чтобы воспринимать её как конкурентку. Ну а дети только уж у очень плохих людей вызывают недобрые чувства. Так что с изнанкой театрального товарищества Полина познакомилась гораздо позже. А пока всё радовало.

«Сегодня будешь играть Лизавету!»

Время шло, оно неумолимо, оно не молодило Елизавету Ивановну, а старило. Супруг работал всё с большим трудом — тоже годы давали о себе знать. Накатывалась старость вместе с сопутствующими ей болезнями.

Однажды Елизавета Ивановна пришла домой совсем в мрачном настроении.

— Что такое, мамочка? — спросила участливо Полина.

Не сразу удалось добиться ответа. А ответ оказался слишком простым и закономерным. Когда делили роли, играть молодых поручили молодым, а ей — ей предложили сыграть старую каргу.

Да и мало того ещё. На возражение актрисы режиссёр резко ответил, видно не обдумав достаточно хорошо свой ответ:

— Чего же вы хотите, Елизавета Ивановна? Не забывайте, сколько вам лет. Роль как раз по вашему возрасту…

Елизавета Ивановна?! Так официально и так больно. Ведь ещё не так уж и давно звали Лизанькой.

С тех пор мать перестала отговаривать Полину от сцены. Ведь выход-то какой? Выбора, то и нет, как выяснилось. Тут успехи, хоть и небольшие, но твёрдые, а где найти другую профессию?

Единственное, что беспокоило, справится ли? Вот подрастёт, и восторги по поводу игры ребёнка сразу исчезнут.

— Может, всё-таки всё у неё получится? — с надеждой говорил Антип Григорьевич.

— Хорошо бы, — отвечала Елизавета Ивановна. — Да вот только изящности ей не хватает. А этакая вот и некрасивая, и нерасторопная, она разве что для комических ролей сгодится…

Ну а куда же ещё её девать? Конечно, сосед-семинарист дал ей большие знания, такие знания, что и детей бы могла учить. Да ведь не обладала ни методикой преподавания, ни системой. Разве что в прислуги пристроить. Но как-то это не укладывалось в голове — всё же сама-то Елизавета Ивановна актриса. А это ведь ранг иной. Это ведь творчество. Во второй половине XIX века отношение к служителям Мельпомены стремительно менялось.

Да и сама Полина, едва мать заикнулась о работе прислугой, разволновалась необыкновенно, словно предложили ей что-то безобразное, отвратительное.

А тут подвернулись гастроли. Елизавета Ивановна согласилась играть пожилых женщин, на всё согласилась, лишь бы, во-первых, поправить материальное положение семьи, ну а во-вторых, хотя это можно бы и на первое место поставить, дать возможность дочери поближе познакомиться с профессией актрисы.

Антрепренёр, который организовывал гастроли, выслушал Елизавету Ивановну, которая просила взять дочь на детские роли, причём взять на первое время просто так, бесплатно. И оклад назначить, если будет из неё толк.

Отчего не взять? Взяли. Несколько месяцев четырнадцатилетняя Полина работала бесплатно, и работала настолько самоотверженно, что завоевала уважение руководства. В результате через четыре месяца дармовой работы ей всё же положили ежемесячный оклад 18 рублей, а это в ту пору не так уж и мало, особенно для подростка.

Кто придумал во время гастролей в Рыбинске после целой череды водевилей и мелодрам взяться за серьёзную драму писателя и драматурга Алексея Феофилактовича Писемского «Горькая судьбина»? Рискованный шаг, ведь драмы буквально провалилась и в обеих столицах, и в ряде других городов.

Елизавета Ивановна играла в пьесе второстепенную роль, а Полина постоянно бывала на репетициях, не раз прочитала пьесу и многие роли, а особенно главную, знала наизусть. Она старалась повторять после репетиций действия опытных актрис и при этом искать что-то своё. Что ж, если нет возможности учиться у выдающихся педагогов в Театральном училище, надо выходить из положения самостоятельно.

Она ни о чём не думала, ни на что не рассчитывала, просто играла, играла в перерывах после репетиции, вызывая на первых порах улыбки. Даже режиссёр заметил это и похвалил:

— Ну вот… Готовая Лизавета! — Назвал он имя главной героини пьесы.

Настал день премьеры.

С утра весь театральный коллектив был в волнении. Ведь все, конечно же, знали о прежних неудачах пьесы. И вдруг как удар грома. Прибежал посыльный и сообщил, что исполнительница главной роли — роли Лизаветы заболела, причём болезнь закрутила так, что нечего и думать о выходе на сцену. Все пришли в ужас. Срыв премьеры?! А билеты проданы!

Режиссёр воскликнул:

— А где Полина Стрепетова? Срочно пришлите ко мне!

Полина прибежала, ещё ничего не подозревая.

— Ну, Полинушка, на тебя смотрит весь коллектив театра. Выручай!

— Как выручать? Чем?

— Сегодня будешь играть Лизавету. Сможешь?

И ответ без колебаний:

— Смогу!

Первая серьёзная роль. На протяжении всего спектакля Полина была в напряжении и полном сосредоточении всех своих сил. Она помнила многое из игры актрисы, даже интонацию голоса. Но повторяла далеко не всё. Какая-то сила внутри неё заставляла делать не так, делать иначе — иначе говорить, иначе передвигаться по сцене, делать иные жесты.

И вот наконец завершён последний акт. Занавес закрывается. Полина стояла едва живая. Рядом, тоже едва живая, её мать Елизавета Ивановна, другие актрисы и актёры.

За полотном занавеса тишина. Мгновение, другое, третье. Говорят, время может растягиваться и сужаться. Тут оно растянулось. И… мощный гром аплодисментов взорвал зал, да так, что, казалось, закачались люстры, а может, они и действительно закачались.

Занавес открылся. Поздравления, цветы. И снова зашуршало полотно, отрезая артистов от публики, но шум не утихал.

— Лизавету! Лизавету! — требовали зрители, ещё не запомнившие имени юной исполнительницы, пока никому практически неизвестной.

А потом были поздравления коллег, и вскоре посыпались рецензии. В одной из них была первая серьёзная похвала:

«Это была уже не игра. Это была полная иллюзия, художественное воплощение трагического женского образа. Когда артистка в первом действии, потупившись, теребит кончики передника и затем поднимает свои удивительные глаза и говорит мужу: „Никаких я против вас слов не имею!“, когда она в третьем акте выбегает простоволосая, в посконном сарафане и кричит: „Нету, нету, не бывать по-вашему!“ — в зрительном зале становится удивительно тихо. Все собравшиеся в своем переживании словно сливались воедино, в одну душу, и эта душа отдавалась во власть артистки».

Успех Полины Стрепетовой в роли Лизаветы проложил ей дорогу к новым и новым победам на сцене. Юная актриса, даже ещё и не актриса, а девочка на подхвате в начале гастролей — в конце их уже могла выбирать сама себе те роли, которые ей были по душе, а режиссер и антрепренёр только радовались, что в труппе появилась восходящая звезда, что важно для успеха всего театра, ну и, конечно, не менее важны материальные выгоды от продажи билетов. Не всегда бывали в театрах полными залы. А тут что не спектакль, то аншлаг.

Елизавета Ивановна не могла нарадоваться успеху дочери. Никто не называл Полину приёмной дочерью. Да и вряд ли она в ту пору что-то могла знать о своём происхождении. Зачем ребёнку голову забивать? Тем более это никому и ничего полезного не даст, только оставит в душе не очень добрый след. Да, к сожалению, бывают люди, которым до всего есть дело, особенно чтобы кому-то испортить настроение своей в подобных случаях вредной правдой. Но как же! Они ведь это делают якобы ради справедливости, а на самом деле оборачивается всё горькими переживаниями.

Полина, как помним, с детства любила книги. Продолжала проглатывать их и теперь. Только жанр произведений несколько поменялся — большей частью читала драматургию. И вот однажды попалась её пьеса писателя, драматурга и критика Петра Дмитриевича Боборыкина (1836–1921), кстати, уроженца Нижнего Новгорода. Пьеса называлась «Ребёнок».

И снова Полина Стрепетова демонстрировала свой подход к исполнению роли, свой стиль игры. Успех невероятный. Сделали постановку в Ярославле — успех, в Симбирске — успех.

Актриса с норовом

В Симбирске на представлении побывал писатель Владимир Александрович Соллогуб и снова восхитился игрой Полины Стрепетовой.

Встретив вскоре после этого режиссёра и антрепренёра Петра Михайловича Медведева (1837–1906), в ту пору занимавшегося подбором молодых талантов, Соллогуб посоветовал срочно поехать в Симбирск, где выступает молодая талантливая актриса Полина Стрепетова. Писатель с уверенностью заявил, что её имя прогремит на всю Россию.

Медведев отправился в Симбирск, пришёл в театр, но попал на спектакль, в котором Стрепетова как раз и не участвовала. Он тут же узнал, где живёт актриса, и решил нанести ей визит дома.

Пришёл гостем незваным. Дом как дом. Ничего особенного. Всё скромно. Постучал — дверь не заперта. Вошёл. Тишина, в прихожей никого. Заглянул в гостиную, подал голос, мол, встречайте, хозяева.

Из боковой комнаты показалась какая-то весьма неказистая барышня, точнее, может, и не такой уж неказистой она была на самом деле, да просто кое-как одетая в простенькое домашнее платье, а на ногах какое-то стоптанное подобие не то башмаков, не тот туфель.

— Извините за вторжение, — начал Медведев. — Мне бы повидать актрису Полину Стрепетову.

— Она перед вами, — отозвалась барышня и с некоторым любопытством посмотрела на пришельца.

«Боже! — подумал Медведев. — И что в ней нашёл Соллогуб». Так потом он и рассказал о своём первом впечатлении приятелю, отправившему его сюда.

Лишь уважая мнение Соллогуба и полагая, что тот не зря рекомендовал эту самую Стрепетову, Медведев представился и решил всё же предложить работу, хотя, признаться, уже и не без прежнего энтузиазма.

— Я хочу вас пригласить в свою труппу! — начал он.

Стрепетова посмотрела на него уже более внимательно и, даже не поинтересовавшись, что это за труппа, заявила:

— Моё условие — семьдесят пять рублей в месяц!

Это было неслыханно. Таких денег не платили даже ведущим актёрам труппы.

— Что? — возмутился Медведев. — Да вы, вы…

— Не устраивает? Я вас не задерживаю!

Медведев с трудом заставил себя учтиво откланяться и вышел прочь, снова сдержавшись, чтобы не хлопнуть что есть мочи дверью.

Полина Стрепетова

Восхождение Полины Стрепетовой продолжалось успешно и стремительно. Когда ей исполнилось 18 лет, она уже была известной актрисой. Её даже заметил и оценил известный в ту пору драматический актёр и антрепренёр Александр Андреевич Рассказов (1832–1902). Его театральная судьба тоже была нелёгкой и неровной. После окончания Московского театрального училища он начал выступления в балетной группе Малого театра, но неожиданно бросил всё и уехал в Сибирь. Утвердившись на сцене, вновь вернулся в Малый театр, где проработал до 1866 года, когда по состоянию здоровья вынужден был оставить напряжённую актёрскую деятельность и заняться составлением антреприз. Когда составлял Самарскую антрепризу, его внимание привлекла Полина Стрепетова. Он предложил ей контракт, и она согласилась. Вот тут-то ей пришлось поначалу не очень легко. Не только исполнительский уровень тех актёров, которых подобрал Рассказов, но и их образовательный уровень оказались очень и очень высокими. Её коллегами стали такие известные актёры, как Александр Павлович Ленский (1847–1908), впоследствии театральный режиссёр и театральный педагог, Модест Иванович Писарев (1844–1905), выходец из высококультурной и образованной семьи, дальний родственник знаменитого писателя Дмитрия Ивановича Писарева, актёр-чтец и писатель Василий Николаевич Андреев-Бурлак (1843–1888) и многие другие. Почувствовав, сколь высоко подготовлен коллектив, Полина Стрепетова засела за книги, стала брать уроки иностранных языков, музыки, актёрского мастерства.

На спектакли с участием Стрепетовой было не достать билетов. Популярность росла, и критика осыпала её похвалами: «Если вы ещё не видели госпожу Стрепетову, — идите и смотрите. Я не знаю, бывала ли когда-нибудь наша сцена счастливее, чем стала теперь, с приездом этой в полном смысле артистки-художницы…»

Она смело бралась за сложные роли в пьесах знаменитых драматургов. В Казани ей посчастливилось сыграть в комедии маститого драматурга Александра Николаевича Островского (1823–1886) «На бойком месте». Ей приглянулась роль Аннушки, как и всегда, одна из самых непростых ролей. Но самым удивительным для зрителей стало то, что Полина Стрепетова спела песню «Убаюкай, родная, меня…».

Эту песню на слова английской поэтессы Фелиции Гименс в переводе русского поэта и переводчика Михаила Илларионовича Михайлова (1829–1865) взяли в спектакль во время его подготовки, поскольку она прекрасным образом подходила к теме.

И вот Полина Стрепетова хорошо поставленным, задушевным голосом начала выводить:

Убаюкай, родная, больную меня,

Как баюкала, в люльке качая!

Мне изнывшее сердце, родная,

Убаюкай, крестом осеня!

Зал замер, у многих появились слёзы на глазах. Ведь упоминание глубокого детства, матери всегда необыкновенно трогает.

Головой утомлённой склонилась бы я:

Засыпает цветок ночью темной;

Отдыхает и странник бездомный…

Убаюкай, родная, меня!

Стрепетова преображалась не сцене. Зрители порой забывались, теряли ощущение времени и пространства, переносясь в события, что развивались перед глазами.

А слова лились и лились, словно ручейки, стремящиеся к морю.

Непогодой запугана птичка твоя…

Тяжела ты мне, жизнь молодая!

И зачем я любила, родная?..

Ах, баюкай! Баюкай меня!

И грянул шумный морской прибой в виде аплодисментов, едва только Полина закончила пение.

Спустя много лет один из зрителей признался, что не может забыть игру Полины, особенно исполнение ею песни:

«…Все смолкли, словно затаили дыхание, словно ждали ещё чего-то, и вдруг весь театр потрясся от грома рукоплесканий и восторженных криков: „Браво! Браво! Бис! Бис!“ — И артистка снова запела, и запела, кажется, ещё лучше, ещё мучительно больнее, с дрожью и слезами в голосе… Плакала вместе с ней чуть ли не вся публика».

Необыкновенный успех сделал незаметными те черты лица, которые многие считали некрасивыми.

Сначала Стрельский, затем Писарев

Но вот пришло время — время любви, где-то задержавшейся в пути к ней и пока ещё не настигшей Полину Стрепетову. И любовь пришла к актрисе в двадцать один год от роду.

Именно в Казани был дан печальный старт любовным драмам всей её жизни. Появился на её пути провинциальный актёр Михаил Кузьмич Третьяков-Стрельский. Стрельский — псевдоним, с котором он не расставался и на сцене. Сначала появился в жизни сценической, а потом…

Ловеласа ведь сразу, с первого взгляда распознать трудно. Актёру не сложно сыграть роль человека высоких достоинств, высокой культуры и нравственности. Откуда могла знать юная Стрепетова, сердца которой ещё не коснулась стрела Амура, что Третьяков-Стрельский женат, а свобода образовалась потому, что жена надолго уехала за границу.

Сцены любви в спектаклях порой так хотелось перенести в жизнь! И Стрельский был тут как тут. Внимание, комплименты, цветы, восторженные взгляды и выражения.

В драматические спектакли Стрельский не попадал, заявляя, что сам не хочет, хотя на самом деле — что не было известно Полине Стрепетовой — его просто не брали, потому что все попытки сыграть что-то серьёзное он давным-давно провалил. А потому поначалу встречались с ним в водевилях и опереттах, где Стрепетова исполняла роли с тем же успехом, что и в драматических пьесах. Ну а подготовка любого спектакля — это кропотливая работа на репетициях. С репетиций возвращались вместе, и Полина чувствовала, как сердце её загорается ещё незнакомым, но таким желанным огнём. Узнала ли она о том, что он женат? И когда узнала? Судя по всему, это случилось, когда уже было поздно — полюбила, да как! Со всей силой нерастраченных чувств. Разумеется, он, как водится у «героев-любовников», поругивал жену, разумеется, говорил, как несчастен от того, что связал по младости лет свою жизнь с этакой… Читатели, особенно читательницы, сами домыслят, что в таких случаях можно услышать от влюблённых на час. Закатывание глаз и горячий шёпот о любви распознаётся не сразу, а уж у артиста и подавно — там всё профессионально.

Конечно, известие, что возлюбленный женат, было ударом. Да ведь уже поспешила. Уже ждала ребёнка. Пришлось поверить, что и он любит, любит по-настоящему. Увы, пока продолжались все связанные с родами перипетии, пока она не могла быть интересной как любовница, что всегда под рукой, Стрельский пристрелялся к другим барышням. Переживала, укоряла. Как будто бы и обещал, поскольку рвать сразу не в его интересах — Полина Стрепетова быстро шла в гору, а шествие в гору в творчестве сопровождается и материальными благами. А он-то едва сводил концы с концами.

Но он не учёл, что сожительница его далеко не проста. Если она сумела из никуда, почти без образования выйти в первейшие актрисы, пока, правда, провинции, значит, обладала силой воли, решительностью и умением постоять за себя.

Родилась дочка. Назвали Машей. Стрельский полагал, что теперь-то его любовница никуда не денется. Но она решительно порвала с ним. Правда, вскоре узнала, что снова ждёт ребёнка. Оставаться с двумя детьми? Что ж, и к этому она была готова, и этого не испугалась. И снова родила дочку, правда, та ушла из жизни в младенчестве.

Она недолго оставалась в одиночестве. В антрепризе ведь были гораздо более достойные актёры. Рядом оказался и Модест Иванович Писарев, человек с виду скромный, как бы не решавшийся признаться в свих чувствах. Вот так — от развязного и нахального Стрельского к более спокойному и сдержанному Писареву.

Они часто бывали партнёрами в спектаклях, и Стрепетова ощущала его тепло, его тягу к ней. А под ногами уже были сцены столичных театров и восторги столичных зрителей — конечно, в первую очередь адресовались они ей, стремительно обретающей популярность королеве сцены.

Однажды Писарев сделал предложение. Причём сразу заявил, что удочерит Машеньку, что хочет создать хорошую, добрую, тёплую семью. Какая женщина не мечтает об этом! Конечно, эксцентричная натура Стрепетовой требовала грома и молний, но… ведь не делом единым любимым жив человек, а и семьёй тоже, особенно женщина. Правда, на этапе официального оформления отношений получился сбой. Тянулось дело, тянулось, да так и затянулось на неопределённый срок.

Впрочем, Писарев — это уже далеко не заштатный Стрельский с подстреленной репутацией и затёртым безвестностью сценическим псевдонимом. И круг общения иной. Среди друзей Модеста — знаменитые писатели, драматурги, художники, композиторы.

В доме Писарева, теперь уже и её доме, Стрепетова впервые встретила Писемского, в пьесах которого впоследствии исполняла главные роли. Она была вся в работе и почти вся в семье. Ведь вскоре после замужества родила сына, которого назвали Виссарионом. Виссарион — жизнь дающий!

Она ненадолго покидала сцену и при первых, и при вторых родах. Спешила играть, спешила жить, совсем не думая о здоровье.

А между тем Модеста Писарева пригласили в антрепризу актёра, режиссёра и антрепренёра Петра Михайловича Медведева на очень выгодных условиях.

Ну что ж. Для актёра выгодный контракт означает и интересную работу, и важные роли. Но разлука… Она даже не подумала, что бывает по-разному — либо разлука усиливает любовь, либо, что бывает чаще, пускает её под откос.

Они жили, играли на сцене, а время текло неумолимо. Прошёл год — одни письма без единой встречи. Затем — второй. И тоже только письма.

Беспроволочный телеграф работал в театре, наверное, с не меньшей скоростью, нежели на заре своей телеграф проволочный. Тук-тук-тук… настучали сплетницы. Мол, завел твой супружник другую. Любовь у него! Жарче пламени!

М. И. Писарев. Гравюра с картины И. Е. Репина

Не поверила. Да ведь как не поверить. Два года не виделись, а письма, что становились все более сухими и краткими, и вовсе прекратились.

Удар! Второй удар на любовной почве. Если не сказать — третий. Ведь от Стрельского получила два удара — первый, когда узнала, что женат, а второй, когда стало ясно, что не законная жена помеха счастью, а множество других, временных и незаконных.

Сразила болезнь. Но актриса не может не работать, как и любой другой человек. А тут на руках двое детей.

Только сила воли помогала оставаться на сцене, превозмогая слабость, усталость, боль. Писареву написала спокойно и сдержанно, что может быть свободным и претензий к нему нет. Гордой была актриса!

А он тут как тут. Получил письмо. Одумался, примчался и чуть ли не на колени перед Полиной. Она не хотела прощать. Он умолял, говорил о любви и просил немедленно согласиться на венчание.

Вот такой получился толчок. Полина Стрепетова стала наконец не сожительницей, а законной супругой.

И всё-таки она так и не смогла простить. Как будто бы жили ладно. Внешне семья казалась счастливой, но какие страсти бурлили внутри этой, как впоследствии стали говорить, ячейки.

Она ушла от теперь уже законного супруга. Он долго не мог поверить в это, прилагал все силы, чтобы вернуть Полину. Но при этом уж как-то очень равнодушен был к детям. Ну ладно — первая дочь не его. А сын? А ведь Стрепетова не только не возражала против встреч с детьми, но даже напоминала, что сын очень тоскует.

Была у Полины Стрепетовой добрая подруга Софья Ивановна Смирнова-Сазонова (1852–1921). Почти ровесница, всего на два года моложе. К тому времени, когда начались жизненные перипетии у Полины, выпустившая уже пять больших и оригинальных романов, высоко оценённых и Фёдором Михайловичем Достоевским, и Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным, и Николаем Семёновичем Лесковым.

Авторитетная подруга. И она пыталась воздействовать на ситуацию. Но Писарев вёл себя странно, и Софья Ивановна проницательно заметила, что, если человек не очень расположен к ребёнку от женщины, то и нет у него большой любви. Скорее оскорблённое самолюбие.

Софья Ивановна вспоминала: «В Москве Стрепетова вступила в переписку с мужем, который ответил ей только на первое письмо, а потом не отвечал. Предлагала ему видеться с сыном, но он не пожелал, сказавшись уехавшим из города, и просидел под домашним арестом. А сын рвался к нему, увидев знакомые дома на Тверской, думал, что его везут к отцу, а когда мать привезла его в меблированные комнаты, расплакался и не хотел идти. Мать спросила, не хочет ли он, чтобы она написала отцу и позвала его к ним.

Он обрадовался — „напиши!“ и перо ей принёс. Потом спрашивает: „Отчего отец не идет?“ — „Оттого что он нас знать не хочет“. После ответа как воды в рот набрал и об отце ни слова!»

На сцене «так можно только переживать»

Казалось бы, люди расстались. Что ещё нужно? Полина Стрепетова продолжала работу в театре как прежде, не жалея себя. И чего было больше в этом неутомимом труде, желания обеспечить себя и детей или всё-таки — призвания? Наверное, призвания! Потому что в дальнейшем не раз она демонстрировала презрение к презренному металлу…

Она часто повторяла, что живёт для сцены, только для сцены. Нет, о детях не забывала, на детей хватало её материнского тепла, а вот на противоположный пол уже не хватало.

Уже давно подмечено, что актрисам наиболее удаются роли, когда они на сцене проживают свою жизнь. Так играла Вера Фёдоровна Комиссаржевская, так играла Мария Гавриловна Савина, так играла и Стрепетова, игра которой восхищала знаменитых её современников, даже таких, кто был поклонником Марии Гавриловны Савиной. Той самой Савиной, с которой одно время она боролась за первенство в Мариинке и в которую был влюблён Иван Сергеевич Тургенев. Восхищаясь Савиной, Тургенев восторгался и Стрепетовой, правда, в данном случае только её артистическим талантом. «Выучиться так играть нельзя, — говорил знаменитый писатель. — Так можно только переживать, имея в сердце искру Божию». И это подтверждал Владимир Иванович Немирович-Данченко, заявляя, что необыкновенного мастерства, достигнутого ею, «…не достигали многие столпы российской сцены».

Но жизнь часто играла с Полиной Стрепетовой очень недобрые шутки. То личные неурядицы, то неудачи тех коллективов, в которых блистала она. Два года Стрепетова успешно играла в Театре А. А. Бренко. Этот частный театр, впоследствии получивший название Пушкинский театр, был создан в 1880 году в Москве талантливой русской актрисой, режиссёром, драматургом и антрепренёром Анной Алексеевной Бренко совместно с Осипом Левенсоном. Пушкинским его назвали, вероятно, потому, что он был открыт на бульваре неподалёку от памятника Пушкину, но официально он именовался Драматическим театром А. А. Бренко в доме Малкиеля.

В труппе театра состоял и нерадивый муж Полины Стрепетовой М. И. Писарев вместе со своей пассией А. Я. Гламой-Мещерской, и В. Н. Андреев-Бурлак, и многие другие в ту пору известные актёры. Началось как будто бы всё неплохо, но выдержать конкуренцию с другими московскими театрами не удалось, и в 1882 году театр перешёл в собственность к русскому антрепренёру Ф. А. Коршу. Там, кстати, начинала своё восхождение на олимп театрального искусства актриса Яворская.

Закрытие театра, конечно, малоприятное дело, но Стрепетова воспользовалась этим для того, чтобы поехать на лечение, что уже давно рекомендовали сделать врачи. Средства пока ещё позволяли. А вскоре ей стало известно, что её супруг Писарев завёл роман с актрисой Гламой-Мещерской, тоже оставшейся без работы. Ну и ладно бы. Завёл и завёл, так ведь он этот роман завёл не на свои средства, а на средства брошенной супруги. Только на один вывоз в путешествие в Крым своей новой пассии Писарев израсходовал, как отметила в своём дневнике Смирнова-Сазонова, «9 тысяч трудовых денег Стрепетовой».

Смирнова-Сазонова сообщила также, что Писарев начал мошенничать, отказал Стрепетовой в предоставлении «второй закладной на имение, отговариваясь тем, что не знает, где бумаги…».

И при всём при этом Глама-Мещерская нагло лгала, будто бы «она с Писаревым каждый месяц посылает Стрепетовой деньги на содержание детей».

Никаких денег детям Писарев, естественно, не посылал — самим едва хватало на путешествие, в котором они себе ни в чём не отказывали.

Софья Ивановна Смирнова-Сазонова, не скрывая возмущение, записывала:

«1884 г. 15 марта. Стрепетова была. Страшная опять стала, жёлтая, худая. Постом ездила в Москву по делам, была у свекрови, все старое и всплыло. Муж её в переписке с детьми и, если что нужно передать ей, передает через детей; так, он просил их сказать матери, что долг ей скоро заплатит, принят на казенную сцену. Стрепетова думала, что на петербургскую, и написала ему, чтобы он не лишал ее куска хлеба, что тогда ей придется уйти.

24 апреля. …У неё несколько раз был Писарев… Приняла сама — встретила просто: „Здравствуй, голубчик!“ И поцеловала. Он сконфузился, ждал совсем не того, сцены или истерики. И все следующие разы она принимала его так же. После его ухода рыдала, а при нём была спокойна».

Удивительная сила воли! Сама поднялась, как говорится, из небытия — сценического небытия, сама сделала себя актрисой. И надо же — оказалась постоянно обижаема слабыми и мерзкими представителями сильного пола.

В Москве Полине Стрепетовой после того, что случилось с Писаревым, всё опостылело. Она готова была произнести риторическое «прочь из Москвы». Да вот вопрос: в каком же направлении покидать древнюю столицу? И тут на помощь пришёл муж писательницы Софьи Ивановны Смирновой-Сазоновой. Николай Фёдорович Сазонов (1843–1902) был далеко не рядовым актёром Александринского театра. Он обладал большим авторитетом, к его мнению прислушивалось руководство. Именно по его совету Полина Стрепетова была приглашена в Александринку и приехала в Петербург в конце 1881 года. В 31 год она, можно сказать, начала всё сначала, и начала с «Горькой судьбины», со спектакля, который названием своим как бы олицетворял её судьбу.

Ей нравилось «сходить с ума и стреляться»

Роль Лизаветы в «Горькой судьбине» всегда удавалась ей, удалась и в Александринке. Но в театре уже блистала Мария Гавриловна Савина. Она не желала уступать первенство. Почему Мария Гавриловна, человек широкой и доброй души, актриса, которую обожал Тургенев, которую тайно любил знаменитый юрист Анатолий Фёдорович Кони, вдруг встретила в штыки Полину Стрепетову, тоже, как и сама Савина, натерпевшуюся в жизни? Быть может, тому виной характер самой Стрепетовой? Издёрганная московскими перипетиями, семейными драмами, уставшая от интриг, она, едва почувствовав холодок, который почти всегда неизбежен при приёме в коллектив новеньких, закрылась от людей, стала ершиться и демонстрировать гордыню, которой в общем-то у неё в характере особо не было.

Мария Гавриловна Савина, всегда сдержанная, спокойная, рассудительная, иногда выходила из себя. Так работали они на одной сцене, отравляя друг другу жизнь.

Стрепетовой, впрочем, тоже было нелегко. Софья Ивановна Смирнова-Сазонова записала в дневнике: «1882. 5 августа. Получила отчаянное письмо от Стрепетовой, она всё терзается, просит научить её, как жить, и письмо велит сжечь».

Жизнь не заладилась и в Петербурге. Может, оттого и нервозность, раздражительность, неприятие людей. Может, зависть к Савиной? Но ведь и у Савиной путь в Александринку был не из лёгких.

Она ведь не только дома неистовствовала. Вот очередная дневниковая запись её подруги Софьи Ивановны: «1883. 15 января. Стрепетова получила от Потехина письмо, в котором ей отказано от бенефиса на том основании, что бенефис дается тем, кто работал и создавал роли. Поскакала объясняться сама, плакала, наговорила Потехину резких вещей и вернулась домой в исступлении. Увидела детей, говорит: „Хоть бы они умерли, что ли! Или отравились бы! Ну тот мал (указывая на Висю), а эта-то (Маня) могла бы сама отравиться“. Просто, кажется, зарезать их готова. Вися, услыхав это, говорит: „Мама, дай мне олова!“»

Неужели отказ от бенефиса мог так ожесточить мать против своих детей? Говорят, что будто бы ребёнок от нелюбимого мужа нелюб. Но не настолько же.

Весьма характерна и запись, сделанная несколько раньше, в минувшем, 1882 году: «15 ноября. Была у Стрепетовой. Она рассказывает мне содержание пьесы, которую ей вчера читал Соловьев. Ей очень нравится, что в 5-м акте надо сходить с ума и стреляться».

Ну а отказ от бенефиса — не реакция ли на её поведение в театре. Драматург и романист Алексей Антипович Потехин (1829–1908) с начала 80-х годов XIX века был заведующим репертуарной частью столичных Императорских театров. Считается, что он выступал за обновление репертуарной части, за укрепление труппы Александринского театра молодыми талантливыми актёрами.

Что же касается отношений с Савиной, то Мария Гавриловна постоянно пыталась их наладить. Софья Ивановна даже поведала о таком случае:

«28 февраля. (1884 г.). Чистый понедельник… Савина рассказывает Николаю (Сазонову — супругу Софьи Ивановны. — А.Ш.), как она ходила за Стрепетовой, когда та лежала в родильной горячке. „Девять дней я от нее не отходила. Кроме меня да пьяной кухарки около нее никого не было“».

А потом повествует о весьма странных выходках актрисы:

«9 марта. Ленский чуть не выгнал Стрепетову от Варламова, когда она стала ходить каждый день и держать себя, по словам Варламова, как солдатка, да и то нетрезвая; садилась к мужчинам на колени, звала Варламова Котечкой, Ленского Сашкой, не имея на то никакого повода, так как они говорили ей: вы, Пелагея Антиповна. В последний свой визит она кинула на стол пятак, требуя, чтобы послали ей за булкой, говоря, что это не дом, а трактир, и, наконец, наговорила Варламову таких дерзостей, что Ленский не вытерпел и, ударив кулаком по столу, велел ей замолчать. „Здесь не трактир, а семейный дом, а вы держите себя как в трактире“. И наговорил ей таких вещей, что она, шатаясь как пьяная, вышла и сейчас же уехала. Тут были Стремлянова, Шуберт и др. И ни одна душа не приняла её сторону».

Какое уж тут врастание в коллектив. Одно если и не может оправдать, но хотя бы объяснит поведение — это, конечно, личная неустроенность. Дважды обиженная, униженная и оскорблённая теми, кого любила и в кого верила, она в тридцать с небольшим лет осталась за бортом жизни. И если прежде всё искупалось абсолютным первенством в труппах тех театров, где доводилось играть, то здесь её первенство никто не признавал. Это больно ударяло по самолюбию.

Софья Смирнова-Сазонова приводит факты, показывающие поведение актрисы: «16 марта. Вечером сидели у нас Стрепетова и Крылов. Стрепетова не может слышать имени Ленского и, рассказывая об истории у Варламова, всех винит, а себя считает правой. По лицу у нее красные пятна, она называет актеров лакеями и непечатными словами, говорит, что она горда и ни к кому не лезет, а все лезут к ней».

Её уже едва выдерживал и Николай Сазонов, по инициативе которого актриса была приглашена в Александринку:

«20 марта. …Николай с ней (Стрепетовой. — А.Ш.) едва говорит, его всё в ней злит, вроде, например, того, что Савину приглашают на концерты за хорошенькое личико и за туалеты, а её за талант».

В 1885 году ничего, судя по дневниковым записям Софьи Ивановны, не меняется:

«26 ноября. Была Стрепетова. Её ненависть к Савиной растет. Последнее время она не бывает у Сувориных, потому что там хвалят Савину. Во всех своих неприятностях она винит её».

Вот так, пришла в театр после Савиной, пришла уже после того, как Мария Гавриловна завоевала там авторитет, и никак не желала признать, что авторитет зарабатывается не наговорами и нападками. Супруга Суворина Анна Ивановна, урождённая Орфанова (1858–1936), которая часто принимала Стрепетову у себя в гостях, сказала о ней, что доселе «не видывали женщины, до такой степени ни к чему, кроме сцены, не способной». Уточнение девичьей фамилии супруги Суворина важно, потому что первая жена его тоже была Анной Ивановной, но урождённой Барановой (1840–1874). После смерти первой жены издатель, писатель, театральный критик и драматург Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) женился вторично.

Конечно, в какой-то мере жизнь всё-таки сломала Полину Стрепетову.

1887 год. Стрепетовой шёл уже тридцать седьмой год. В ту пору для актрисы это далеко не молодость. Годы идут, любовный горизонт пуст, а старые драмы не отпускают.

10 января Софья Ивановна записала: «Стрепетова была. Сверх ожидания, никого не ругала. Муж два раза водил её за нос, не отнимая надежды, что, может быть, он к ней вернется. Бывал у неё, виделся с сыном. Услыхав раз, что он болен, она сама привезла к нему больного ребенка, но муж оказался здоров, а с Висей сделался истерический припадок. Теперь она просила мужа прекратить свои посещения. Говорит, что любовь к нему совсем убита».

Увы, немногие женщины способны оградить детей от своих любовных драм. Стрепетова не могла. Софья Ивановна записала:

«7 сентября. Стрепетова… ругает Машу. Нашла в старом календаре письмо её к подруге о любви и о юнкерах. Но больше всего её сразили не юнкера, а то, что в письме говорилось о благородном и идеальном папе, т. е. Писареве. Стрепетова за это пробрала свою „мерзавку“, напомнила ей, что её отец, т. е. Стрельский, бросил её, как котенка, что кабы не она, т. е. мать, Машка давно бы была в воспитательном доме, что Писарев её усыновил только потому, что она приказала её усыновить».

Ничем не оправданная ненависть к Савиной сменяется резкостью и жестокостью с детьми.

Запись Софьи Ивановны:

«1888 год. 13 ноября. Надежда рассказывала про Стрепетову, как та Савину иначе никак не зовет, как подлая и стерва. Стрепетова посылала Висю к отцу просить, чтобы он за мать заступился. Тот сделал все, что мог: отказался играть с Савиной в „Грозе“. Когда Потехин сказал Стрепетовой, что её директор не любит, она на это: „Я и не собираюсь к нему в любовницы. Мне надо, чтобы меня публика любила“.

Раз в карете она вдруг хватает Левкееву за руку и говорит: „Что я — дьявол, черт или женщина?“ Да не говорит, а кричит. Левкеева упрашивает её быть потише, хочет от греха вылезать из кареты».

Мария Гавриловна Савина, при её ангельском терпении, не смогла более выдерживать выпадов в свой адрес.

И только тяжёлые, катастрофические события 1891 года, когда Поволжье поразил страшный голод, уносивший тысячи жизней, несколько снизили накал страстей. Когда Савина в очередной раз жаловалась на некоторые выпады в свой адрес, допускаемые периодически Стрепетовой, ей сообщили, что Полина отправила голодающим все свои сбережения и драгоценности. Савина последовала её примеру. И в дальнейшем поддерживала в благотворительных поступках, поскольку сама уже в масштабе страны стала заниматься благотворительной деятельностью.

Замуж за юнца и два самоубийства

Конечно, «за юнца», может, и громко сказано, но всё же когда уже зрелая женщина выходит замуж за молодого человека, вряд ли это может принести счастье. Ведь как-то так заведено, что мужчина в браке должен быть старше. Впрочем, в театральном цехе возможны некоторые отклонения, хотя мы всё-таки чаще слышим, что такой-то актёр, бросив семью, женился на молодой актрисе. А тут всё наоборот.

В дневнике Софьи Ивановны появилась неожиданная запись, касающаяся всё того же 1891 года:

«1 мая. Стрепетовой 43 года, она вышла за 28-летнего Погодина. Вся родня, в том числе Тертий Иванович Филиппов, в отчаянии. О своей свадьбе они объявили родне так: молодой Погодин ввел за руку сияющую Стрепетову: „Поздравьте! Это моя невеста, или, лучше сказать, жена, потому что она беременна“. Те так и окаменели и четверть часа с мыслями собраться не могли. Стрепетова при всех бросается на шею к родне своего мужа и называет ее „милый дядюшка!“. Пишет из Крыма письма, точно 18-летняя институтка: „Когда-то я увижу мою милую Лиговку“. Говорят, что Висаря, когда она представила ему своего жениха, сначала фыркнул — не поверил. Потом, увидев, что это серьёзно, сказал ей будто бы: „Нет тебе моего благословения“».

А всё началось с «Крейцеровой санаты». Да, да с толстовской «Крейцеровой санаты».

Софья Ивановна Смирнова-Сазонова рассказала, как всё получилось:

«Первый раз она с ним познакомилась на чтении „Крейцеровой сонаты“. На другой день он к ней пришёл с тетрадкой, принёс свою исповедь. Она лежит с мигренью, он ей читает исповедь. Она наконец просит его перестать, с ней дурно, в глазах темнеет. Он оставил ей исповедь и ушёл. Она её и читать не стала. После этого он стал ходить к ней, она или не принимала его, или извинялась, что куда-нибудь спешит, надевала калоши и шапку, он просил позволения проводить её, но она садилась на извозчика и уезжала.

Этот контрольный чиновник казался ей тошным. Так продолжалось года два. Она не велит принимать его, он все ходит. Наконец она оставила императорскую сцену. Время было для неё тяжелое. Она чувствовала себя одинокой, он тоже жаловался на одиночество, искал близкой души. Раз он как-то повез её кататься. Потом стал ходить всё чаще, и кончилось тем, что они поженились. „Я не знала, за кого выхожу замуж“. То есть она не подозревала, что это внук историка Погодина, да об историке Погодине никогда и не слыхала. „Только все слышу, говорят о каком-то Михайле Петровиче. Кто это Михаил Петрович? Говорят: дедушка. Ну что ж такое! У всякого человека есть дедушка“. Через несколько дней после свадьбы она ужаснулась и схватилась за волосы. „Что я сделала? Я вышла за мальчишку!“ Почему она открыла это только после свадьбы, не понимаю. Он был на 14 лет моложе её, но она знала это раньше. С этим словом „мальчишка“ у нее соединялось что-то обидное. „Я не могла уважать его“.

Когда Погодин только ещё добивался знакомства с Полиной Стрепетовой, она, не любившая новых знакомств, велела ему сказать, что ничего интересного в ней нет. „Скажите ему, что я демон, я дьявол“. И жизнь их вышла действительно дьявольская. Он её ревновал к сыну, терзался, делал ей сцены и был, по ее мнению, человеком ненормальным».

Ну а театральные сцены доводили молодого мужа до бешенства. От умолял, запрещал, требовал, чтобы она на сцене вела себя пристойно, чтобы не позволяла обнимать себя.

И сцены ревности нарастали. А она и сама подливала масла в огонь, делая странные заявления. Однажды вернулась с гастролей, вышла из поезда, а на перроне её встречают Погодин и Писарев. Она им:

— Ну уж и не знаю, к кому из вас ехать!

Что уж не знать-то? Давно ведь заявила, что к Писареву все чувства пропали, разве что он был отцом её сына… Относительно дочери она уж не раз заявляла, что дочь не его, а Стрельского.

А когда Погодина перевели по службе из Петербурга в Москву, причем перевели с повышением, она не пожелала покидать столичную сцену.

А в начале 1893 года, когда Погодина всё-таки отправили в Москву, она поехала на гастроли и полтора месяца играла в Тифлисе.

Погодин бомбил письмами и даже пугал, что, если она не поедет с ним в Москву, он застрелится. Возвращение с гастролей вызвало лишь новые скандалы, возникавшие по каждому пустяку. Обсуждают новую постановку — скандал. Она сразу принимала сторону, противоположную той, что занимал Погодин. А когда он сдавался и просил прощения, вообще выходила из себя. Однажды и вовсе попросила уйти и больше её не тревожить.

И всё-таки Погодин надеялся, что она отойдёт. Он уже сдал дела, уже надо было брать билеты на поезд.

Посидели в разных комнатах. Погодин просил Виссариона, чтобы тот пошёл уговорить мать ехать в Москву.

М. П. Погодин. Художник В. Г. Перов

Тот пояснил, что ей надо дать успокоиться. Погодин ушёл в другую комнату, служившую кабинетом, и затих у письменного стола. Стрепетова успокоилась и внезапно вошла в кабинет. Погодин быстро спрятал что-то в стол. Но она заметила, что это что-то очень похоже на револьвер. Попыталась отнять, но не вышло.

— Ну и сиди с ним. Мне эта комедия надоела.

— Если не поедешь со мной, застрелюсь…

— Ха-ха! Никогда ты не решишься. Ты даже на это не способен.

Ушла и спокойно легла спать. Она действительно не верила в его решимость. Да ведь и говорят, что тот, кто обещает покончить с собой, никогда не предупреждает о том.

Утром на всю квартиру прогремел выстрел. Вскочила с кровати, пытаясь понять, что произошло, бросилась в комнату к Погодину. Он лежал на полу, голова в луже крови.

Софья Ивановна записала:

«1893 г. 3 февраля. Стрепетова сумасшествовала на похоронах застрелившегося мужа. На выносе тащила по полу свою шубу за рукав, повязалась платком, как селедочница. За обедней кидалась на гроб и кричала на всю церковь…

Были с Любой у Стрепетовой. Застали ее в исступлении, с желтым, как лимон, лицом…»

Вот ведь казалось, что надоел, что раздражает, что любви нет и не может быть, а совместная жизнь — сплошная мука. А когда застрелился, была в полном отчаянии и повторяла как заклинание: «Я могла его удержать! Я могла его удержать!»

Да ведь что там удержать! Удерживать-то и не надо было, а достаточно поехать с ним в Москву, раз уж назвала его мужем.

Лишь в январе 1894 года она вернулась на сцену. Её было сорок четыре года — что такое сорок четыре по нынешним меркам? Но жизнь сильно потрепала актрису, и роли ей давали теперь лишь пожилых героинь. Она и в этих условиях покоряла публику. Но много ли надо исполнительниц подобных ролей? В 1899 году пришла в Александринку. Но и там ей не предлагали интересные роли, ведь уже 49 лет. Кого же играть? Только старух. Она попыталась не согласиться, но это кончилось тем, что в 1900 году ей объявили, что контракт более не продлевается — в её услугах театр не нуждался.

Конечно, популярности её хватало на то, чтобы быть востребованной на различных концертах, в благотворительных вечерах.

Потеряв Погодина и постепенно оправившись от утраты, вновь обратила свой взор на Писарева, тем более, что он продолжал влюбляться и заводить романы. Причём заводил их с молодыми актрисами. Так, у него появилась актриса и писательница Нина Павловна Анненкова-Бернар (1864–1933), которая была на 14 лет моложе Стрепетовой.

Софья Ивановна Смирнова-Сазонова только успевала заносить в дневник жалобы своей старой приятельницы по поводу романа Писарева с Анненковой-Бернар:

«Тащит с него последнее, а тот, старый дурак, запутался в долгах, да еще у нее же, у жены, то есть у Стрепетовой, денег на свою любовницу занял… Раз Анненкова сунулась было к ней в уборную, чтобы выразить ей свой восторг от её игры. Стрепетова встретила ее сурово: „Что вам угодно?“ — „Я пришла взглянуть на вас, чтобы высказать вам, как я…“ — „Вы желаете видеть, как я одеваюсь? Какая у меня юбка? Вот у меня юбка шелковая, вот смотрите! (Поворачивается перед ней). Корсет атласный, чулки шелковые, туфли от Оклера, 25 рублей. Вот и подвязки! Хотите мои подвязки посмотреть? (Поднимает юбку)“. Другая бы ушла, но хайка (так Стрепетова называла пассию Писарева. — А.Ш.) не падает духом. „Какой у вас прелестный сын!“ — „Да, ничего, недурен“. — „У него такая чистая, светлая, честная душа!“ — „Да, мать у него не стерва и не подлая, так ему не в кого подлецом быть“»…

Ну и новая пассия Писарева не стерпела и при удобном случае отплатила за обиды в гримёрной. Софья Ивановна записала:

«Раз в Ялте Стрепетова ела в павильоне мороженое… Тут же, за другим столиком, сидел Писарев с Анненковой. „Хайка“ вдруг встала и, облокотившись на его стул или даже ему на плечо, приняла грациозную позу. Стрепетова представляет, какую именно. „Смотрите, мол, как мы друг друга любим“. Этого Полина не снесла. „Модест Иванович, — окликнула она Писарева. — Что же вы не идете к нам? Мы, кажется, с вами старые, даже очень старые знакомые“. Толстый, громоздкий Писарев, весь красный от смущения, должен был пересесть к ним и оставить свою даму».

Переживания всегда сказываются на здоровье. В 1903 году Стрепетова, которая давно, ещё во времена драм с Писаревым, жаловалась на здоровье, почувствовала себя очень плохо. Диагноз был страшным. Операцию делал Иван Петрович Павлов, хирург от Бога, но хорошего прогноза не дал. Пришлось сделать и ещё одну очень тяжёлую и опасную операцию.

Стрепетова чувствовала, что дни её сочтены, но до конца жизни не могла избавиться от зависти и ненависти к Марии Гавриловне Савиной. Она часто заявляла: «Савина — служит театру, а я — народу». А дочь наставляла: «Когда буду умирать, и эта стерва захочет прийти ко мне, не пускай ее».

Но в самые последние дни всё же разрешила пустить к себе Савину. Смерть мирит непримиримых. Две великие актрисы простили друг другу нанесённые обиды.

Она умерла 4 октября 1903 года, прожив после определения диагноза всего два с небольшим месяца. Умерла в тот день, когда 52 года назад приёмные родители нашли её на крылечке своего дома.

Любовные драмы, даже трагедии сопровождали и её сына Виссариона, которому она сама сломала судьбу, запретив жениться на любимой девушке. И вот он, схоронив мать, оказался свободен от запрета. Кинулся с объяснениями и предложениями руки и сердца. Но увы, опоздал, любимая была замужем. Столько горя обрушилось сразу, что Виссарион не смог совладать с собой. Смерть матери, замужество любимой! Ему показалось, что жизнь кончена, и он покончил с нею навсегда, выбрав путь несчастного Погодина.

«Одной дружбы для счастья мало…»

Мария Гавриловна Савина (1854–1915) в любви на сцене и в жизни

Симпатичный, элегантный «дедушка» Тургенев

Молодая, приятной наружности дама долго стояла у вагонного окна медленно набиравшего скорость поезда и всё глядела, глядела вдаль, иногда смахивая со щеки нежданно-негаданно набегающие слёзы. Вот уже скрылся из глаз перрон с провожавшим её «милым дедушкой», как мысленно звала она своего очень доброго и действительно необыкновенно милого знакомого. Вот уже отстучали колеса по выходным стрелкам, вот уже остались позади орловские окраины, а она всё не могла оторваться от окна, словно окно это продолжало сохранять связь с чем-то незримым, но очень дорогим, что покидала она, понимая невозможность не покинуть, но где-то в глубине души противясь этой невозможности.

Пора было вернуться из коридора в купе, пора было отдыхать, ведь ехала она не на прогулку. Ехала на работу трудную, напряжённую, требующую отдачи всех душевных и физических сил.

А в ушах всё стоял такой родной, такой приятный голос этого милого дедушки, уже покинувшего вагон и стоявшего у открытого окна, глазами, полными любви, глядя на неё, уезжающую в дальние края:

— Эх, если бы вы могли вот так всё бросить и остаться! Эх, если бы вы могли, если бы могли! Как бы счастлив я был тогда!

Она даже не отвечала, она просто отрицательно покачивала головой. Да и что отвечать? Он и сам понимал невозможность того, о чём говорил так мечтательно.

И вот всё осталось позади, в Орле, уже где-то за горизонтом, а поезд набрал ход и шёл, стуча колесами на стыках рельсов.

А вскоре она, эта дама, уже прибыв в конечный пункт своего путешествия, получила письмо, в которым были строки, растрогавшие её до умиления.

Тот самый милый девушка, который остался на перроне, писал:

«…Вижу корреспонденцию, озаглавленную „Скандал в Орловском вокзале“: „Вчера здесь произошло необыкновенное происшествие: писатель Т. (а ещё старик!), провожавший известную артистку С., ехавшую исполнять блестящий ангажемент в Одессе, внезапно, в самый момент отъезда, как бы обуян неким бесом, выхватил г-жу С-ну через окно из вагона, несмотря на отчаянное сопротивление артистки“.

Кто же этот дерзкий Т., к которому сделана приписка „а ещё старик“, и кто же эта известная артистка, обозначенная сокращённо „С-на“? И почему этот эпизод мог заинтересовать „Орловский вестник“?

Дерзкий Т. — это шестидесятилетний Иван Сергеевич Тургенев. Ну а известная артистка — Мария Гавриловна Савина. Считается, что Савина — последняя любовь знаменитого писателя, и совершенно точно известно, что Иван Сергеевич был по-настоящему влюблён в неё. Ну а строки, приведённые выше, взяты из письма Ивана Сергеевича к актрисе, письма, написанного в половине первого ночи 17 мая 1879 года.

Конечно, никакой публикации в „Орловском вестнике“ не было, поскольку Иван Сергеевич Тургенев не решился сделать то, о чём написал в письме своей возлюбленной, но вырвать её из поезда и увезти в своё имение Спасское-Лутовиново он не просто хотел, он мечтал о том. Но мечты эти разбивались вовсе не о невозможность такого действия на вокзале. Нет. Для по-настоящему влюблённого человека невозможного мало. Они разбивались на неприятие его любви Марией Гавриловной Савиной. Она относилась к нему искренне, трепетно, она даже, можно сказать, любила его — но любила как замечательного, почитаемого ею писателя, как прекрасного человека, которого при первой встрече мысленно назвала (что затем записала в своих воспоминаниях): симпатичный, элегантный дедушка».

А вот Тургенев в присутствии Марии Гавриловны дедушкой себя никак не ощущал. Он, конечно, не сбрасывал со счёта разницу в возрасте, но чувствовал себя молодым, полным сил и способным любить по-юношески горячо и сильно, способным даже на столь дерзкие поступки, о которых писал в письме.

А писал он письма с пронзительной откровенностью. Она читала и перечитывала их, она знала многие буквально наизусть. Какими же добрыми были они, как поддерживали её в трудные минуты, коих немало выпало в жизни.

«Милая Марья Гавриловна!

Теперь половина первого — полтора часа тому назад я вернулся сюда — и вот пишу вам. Ночь я провёл в Орле — и хорошую, потому что постоянно был занят вами, — и нехорошую, потому что глаз сомкнуть не мог… Сегодня — день, предназначенный на ваше пребывание в Спасском — словно по заказу: райский. Ни одного облачка на небе — ветра нет, тепло… Когда вчера вечером я вернулся из вагона, а вы были у раскрытого окна — я стоял перед вами молча — и произнёс слово „отчаянная“. Вы его применили к себе — а у меня в голове было совсем другое… Меня подмывала уж точно отчаянная мысль… схватить вас и унести в вокзал… Но благоразумие, к сожалению, восторжествовало — а тут и звонок раздался — и ciao! — как говорят итальянцы. Но представьте себе, что было бы в журналах!! Отсюда… 17 мая 1879 года».

Да, вот так случилось на вокзале в Орле. «Шестидесятилетний старик» Тургенев сам просил Савину в письмах, чтобы по пути на гастроли в Одессу она выбрала такой поезд, который проходит через Мценск. Он наметил приехать туда заранее, сесть в этот поезд и проделать вместе с ней небольшой отрезок пути до Орла, чтобы вот так, хотя бы очень недолгое время, побыть вместе. Конечно, он мечтал о большем.

Узнав о гастролях, Тургенев приглашал Савину заехать по пути к нему в гости, в Спасское-Лутовиново, но это оказалось невозможно из-за плотного графика работы актрисы. Вот и пришлось довольствоваться малым.

Так произошла встреча шестидесятилетнего Тургенева с двадцатишестилетней Савиной на орловском железнодорожном вокзале. Вернее, встретились они в Мценске, вместе проехали до Орла и там расстались.

А перед тем были встречи, была совместная работа, но об этом дальше. Пока же об актрисе, ставшей последней музой знаменитого писателя.

Маленькая Эсмеральда

Мария Гавриловна появилась на свет 30 марта 1854 года в Каменце-Подольском. Отец её — М. П. Подраменцов — служил учителем чистописания и рисования. Его театральная деятельность началась с любительских концертов и спектаклей, к которых он участвовал вместе с супругой Г. Н. Подраменцовой. Постепенно они добрались и до театра. Правда, фамилия показалась им не слишком подходящей для театральной деятельности, и они взяли сценический псевдоним Стремляновы.

Жизнь актёров беспокойна и хлопотлива. Место работы не всегда постоянно. Тем более если актёры не блещут не то чтобы талантом, но даже какими-то ценными для театра способностями. Так, если только на подхвате быть. Сложные отношения с руководством, конфликты и интриги в коллективе зачастую гонят с насиженных мест, заставляют искать актёрского счастья всё на новых и новых сценах.

Недолго задержались на одном месте — в Каменце-Подольском — и родители маленькой Маши. Отправились в Одессу — город театральный, город, в котором уже в 1810 году был открыт знаменитый оперный театр. Считается, что как бы родственниками Одесского оперного являются лишь Мариинка да Венский театр. Правда, очевидно имеется в виду всё-таки здание, заново выстроенное в 1887 году — после полностью уничтожившего театр пожара 1873 года. Именно новое здание было выстроено в стиле нового венского барокко. Но и старый театр был знаменит. Даже Пушкин, побывавший в Одессе в ходе своей южной командировки, описал его в романе «Евгений Онегин».

Конечно, серьёзных ролей родителям Марии в ту пору не доставалось. Но они работали, как могли, работали, чтобы прожить самим и как-то прокормить и выучить дочерей — к тому времени у Маши уже была сестрёнка.

К сожалению, добрых воспоминаний Одесса не оставила. Хоть и начала будущая знаменитая актриса именно в этом городе сценическую карьеру, но это были лишь первые пробы сил. К тому же дома не было житья от грубости матери, которая тяжело переживала невзгоды жизненные и частенько срывала раздражение на дочерях.

Мария Гавриловна Савина об отношениях с матерью вспоминала с грустью: «Кроме пощечин, брани, упреков в ничего неделании ничего от неё не видела, и с каждым годом было хуже».

Спасение от этакого отношения пришло, когда ей исполнилось восемь лет. Родители отдали Машу в частный пансион, а затем и в женский интернат. Там она увидела свет, увидела доброе к себе отношение. Причём обстановка была в этих заведениях таковой, что Маше даже дома бывать не хотелось. Выходные дни и каникулы не приносили радости. Едва придя домой, она уже ждала того дня или часа, когда сможет вновь отправиться в свой детский коллектив, в котором нашла своё место.

Именно из интерната она однажды попала в театр. Девочек, проявлявших театральные способности, привлекали к различным ролям. Первое посещение театра оставило неизгладимое впечатление. Побывав за кулисами, Маша была потрясена той необыкновенной обстановкой, которая царила там. Она ещё была настолько мала, что не ведала интриг, раздоров, ссор. Она смотрела на всё через розовые очки очарованной девчонки.

Но это ещё не всё. Ей дали первую роль Эсмеральды — маленькой цыганочки. Такова небольшая импровизация.

Дебют прошёл не просто успешно — великолепно. Ну и, конечно, последовали и другие роли. Она пела куплеты, играла роли девочек, а иногда даже мальчиков, и всё у неё получалось самым лучшим образом. Руководство театра оценило её способности и организовало маленькой актрисе самый первый в её жизни бенефис.

Впрочем, эти успехи, конечно, призрачны. Вот так неожиданно она понравилась публике новизной исполнения ролей, непосредственностью, да и роли подобрались такие, с которыми она легко справилось. Но сценическая работа сложна и многогранна. Нередко вслед за успехами приходят неудачи. И понимание необходимости учёбы, самой серьёзной учебы сценическому мастерству.

А тут ещё у родителей что-то не заладилось в Одессе. Они решили ехать в Киев. Маша была ещё слишком мала, чтобы остаться в городе без опеки взрослых. В Киеве со сценой не получилось ни у неё, ни у отца. Отправились дальше. Поколесили по городам и насовсем осели в середине 60-х в Смоленске.

Маша снова попытала счастья на сцене, но тут обрушилась новая беда — беда семейная. Когда Марии исполнилось тринадцать лет, отец ушёл из семьи, бросив и жену, но забрав с собой одну из дочерей — выбор пал на Машу, которая с удовольствием уехала от грубой и чёрствой матери. Что ж, он был представителем профессии, в которой вольности, увы, нередки.

Мария Гавриловна Савина вспоминала:

«Как известно, тринадцать лет — самый неблагодарный возраст. Я была очень худа и ужасно смугла, узкие плечи, длинные руки, коротко обстриженные светлые волосы, неправильные черты, ноги в больших (на рост) башмаках, уродски сшитое по тогдашней моде платье (всегда ситцевое, а стало быть, и измятое), длинная гусиная шея и пальцы в чернилах. Вот мой портрет. Выручали ещё глаза, но они глядели всегда так испуганно или чересчур блестели, а белки были (да и остались) синими, за что нянька прозвала меня цыганкой, а мать волчонком. До пятнадцати лет я была уверена, что подобного мне урода нет на свете, и о поступлении (когда-нибудь) на сцену и помышления не имела».

От «бедовой бабушки» к «доходному месту»

Но мечта о сцене не давала покоя. Она снова и снова обивала пороги театров и наконец в 1869 году, стараниями отца, дебютировала в Минске, в пьесе «Бедовая бабушка». Так началась её театральная жизнь.

Тут нужно заметить, что хотя отец и старался всеми силами помочь дочери утвердиться на сцене, сделать что-то серьёзное был совершенно не способен, поскольку сам так и не достиг каких-то сценических успехов. То есть учить мастерству он был не способен.

Но в Минске на Машеньку обратила внимание актриса и писательница Ирина Семёновна Сандунова (1811–1891), супруга театрального деятеля и писателя Фёдора Алексеевича Кони. Урождённая Юрьева, она оставила для сцены фамилию первого мужа — Сандунова. Публиковалась же она под девичьей фамилией. К примеру, в 1837 году при поддержке писателя А. Ф. Вельтмана, приходившегося ей родственником, издала первый сборник рассказов «Повести девицы Юрьевой». Ну а в «Литературной газете», журнале «Репертуар и Пантеон» помещала статьи под девичьей фамилией — Юрьева. Актриса великолепно исполняла комические женские роли свахи в «Женитьбе» и городничихи в «Ревизоре» Николая Васильевича Гоголя. В «Грозе» Островского с блеском исполнила роль Кабановой. В театре пользовалась авторитетом и имела определённое влияние на руководство. Ну и занялась обучением юной начинающей актрисы, определив в ней несомненный талант.

Забегая вперёд, необходимо отметить, что именно в Минске Мария подружилась с сыном своей учительницы Анатолием Фёдоровичем Кони (1844–1927), который был на десять лет старше, но сразу полюбил актрису, сохранив в тайне своё чувство, пронесённое им через всю жизнь.

Что же касается юной Машеньки, то она испытывала к Анатолию Кони лишь чисто дружеские чувства, а вот сердце своё в ту пору она готова была отдать Владимиру Ивановичу Костровскому, влюблённому в неё и опекавшему её в театре. Костровский был отставным поручиком, красавцем, покорившим немало женских сердец в Смоленске, Минске и Твери. Биограф Савиной И. И. Шнейдерман отметил, что «В. И. Костровский оберегал Савину от закулисных интриг, добивался для нее подходящих ролей и „подавал“ в спектаклях так умело, что ее быстро оценила публика».

Однако не всё гладко было в его деятельности антрепренера, говаривали, что был любителем пьянок-гулянок и опускался до мошенничества.

Тем не менее благодаря ему Мария Гавриловна настолько утвердилась на сцене, что минский губернатор отдал распоряжение театральному руководству повысить ей денежное содержание.

В 1869 году состоялся бенефис. Савина блестяще сыграла роль Полиньки в пьесе к тому времени уже известного русского драматурга Александра Николаевича Островского (1823–1886) «Доходное место».

Выступала она тогда ещё под родительским сценическим псевдонимом — Стремлянова.

Очевидно, Владимир Костровский имел виды на Машеньку. Трудно сказать, собирался ли он жениться или планировал лишь стать любовником, но помощь оказывал большую. Пользуясь связями, добивался для юной актрисы интересных ролей в ведущих спектаклях и выгодных контрактов.

Но тут случилось непредвиденное. Проведав, что дочь твёрдо обосновалась в Минске, к ней явилась мать и, узнав о Костровском, устроила скандал, пуще тех, что бывали в Одессе. Поскандалила она и в театре, чем лишила возможности продолжать там работу. В результате Мария Гавриловна оказалась в Харькове. Там снова работа, напряжённая работа над собой. Она не играла — она жила на сцене, словно компенсируя там то, что недополучила в реальной жизни. Зрители скоро заметили её.

Мария Савина

Но долго ещё была на подхвате. Она тянулась к знаниям, но учёба закончилась давно, и остался один источник — книги.

Разъезжала с отцом, выступала, если удавалось. И вдруг в одной из «бродячих групп» в самый ответственный момент не смогла выступать актриса. Её попробовали заменить Марией. Получилось. И тогда юную актрису взяли в труппу, и в 15 лет она получила свой первый ангажемент. Понятие «ангажемент» происходит от французского engagement — обязательство, наём. Наём или приглашение артиста на заранее оговариваемый срок для участия в спектаклях или концертах.

Вот так, ни дня не учившись театральному искусству, она оказалась на сцене уже не в качестве случайной, используемой для срочной замены, а как бы профессиональной актрисы. У отца учиться было нечему — он сам не имел серьёзных ролей. С матерью пришлось разлучиться, да и та вряд ли бы могла чему-то научить.

Правда, мать уговорила взять её в харьковскую антрепризу Дюкова.

Именно в Харькове юная актриса вышла замуж. А случилось так, что среди театральных интриг, подсиживаний, сплетен, зависти появился человек, который поддержал её в конфликте.

В Харькове у Марии Стремляновой на первых порах не было никого, кто бы мог помочь в продвижении по театральным ступеням. В Харькове было особенно трудно. Театр был хорош. Каменный, построенный антрепренером Людвигом Млотковским, 1842 году. И в этом театре Мария Стремлянова оказалась одна. Она испытала одиночество, беспомощность и унижение. В театре поначалу публика Марию не восприняла. То ли потому, что маленькая — шестнадцать лет, или просто новенькая.

Однажды Мария услышала разговор за кулисами. Говорили о ней. Она остановилась, прислушалась.

— Что эта новенькая может на сцене? — говорила актриса, которую Мария узнала по голосу — та постоянно придиралась к ней, вредничала.

Вторила ей другая, голос которой был тоже знаком:

— Действительно. Весь спектакль портит!

Подступили обида и боль, а диалог продолжался:

— Пусть это будет её самая последняя роль. Либо я — либо эта выскочка. Ничего, я добьюсь, что её вышибут из театра.

— Да сама уйдёт, если условия создадим.

В это время кто-то подскочил к говорившим.

— Вы что мелете? Как не стыдно!.. Она настоящая актриса, оставьте её в покое.

Мария узнала голос Николая Славича, статного красавца, который всегда был с ней приветлив. Николай Николаевич Славич имел сценический псевдоним Савин.

Когда актрисы удалились, о чём-то возмущённо переговариваясь, Мария подошла к Славичу.

— Вы мой спаситель! Я не знаю, как вас благодарить, — проговорила она.

— Что вы, что вы?! Мне даже неловко такое слышать, — горячо отвечал Славич.

Разговорились. Мария рассказала о своей судьбе, о мытарствах на пути на сцену.

Славич слушал с большим вниманием.

— Как интересно. Вы уже в детстве играли на сцене? Ну я же этим сплетницам сказал, что убеждён в вашем таланте.

А когда Маша поведала о своём первом бенефисе, Славич сделал комплимент:

— Вы восхитительны всегда. И особенно сегодня.

Мария смутилась.

Она знала, что этот актёр нравится женщинам, что он бывший военный. И вот он, Николай Николаевич Славич, обратил на неё внимание, поддержал против разнузданных товарок, а теперь стоял рядом и делал комплименты. Так завязалось знакомство, а вскоре он предложил ей стать его женой. Так на сцене появилась Мария Савина, именно Савина, а не Славич. Савин оказался приятелем Костровского. Много, как выяснилось в дальнейшем, было между ними общего…

Некоторое время работала в харьковской труппе М. В. Лентовского.

Наконец появилась возможность учиться. За ее обучение взялась ученица одного из основоположников русской театральной школы Михаила Семёновича Щепкина (1788–1863) актриса Александра Ивановна Шуберт (1827–1909), более известная как театральный педагог по второму браку Яновская.

Движение по театральной иерархической лестнице не спасало от семейных неурядиц, которым всегда очень способствует безденежье. У артистов невысоких рангов оно зачастую бывало хроническим, даже несмотря на самоотверженную работу. Весь день Савина проводила в театре на репетициях, а ночью учила новые роли, причём сама готовила, перешивала к ним костюмы.

И вдруг — первый успех. Когда она буквально за гроши выступала в Нижнем Новгороде на ярмарке, куда была приглашена для увеселения публики, её заметил актёр, режиссёр и антрепренёр Пётр Михайлович Медведев, происходивший из театральной семьи, показавший себя замечательным театральным деятелем. Он пригласил семнадцатилетнюю Савину в свою труппу. Начались гастроли. Медведев вывозил свою труппу в Казань, Саратов, Орёл и другие города.

Постепенно, шаг за шагом она шла к сценическому мастерству, основой которого всё-таки оставался её природный талант.

Савина получала роли в различных спектаклях — драмах, водевилях, опереттах, комедиях. Так продолжалось до 1872 года, а в 1873 году Марию Гавриловну сделали ведущей актрисой Саратовского театра.

Виктор Антонович Шомпулев (1830–1913), предводитель дворянства Саратовской губернии, председатель губернского земского собрания, губернской земской управы и председатель съезда мировых судей, большой поклонник Савиной, в «Записках старого помещика» рассказал, что у Марии Гавриловны в этот период появился всесильный и богатый покровитель — банкир, миллионер А. П. Коваленко. Правда, в дальнейшем что-то не заладилось в их отношениях, и, «по словам» Шомпулева, Савина «отплатила самой чёрной неблагодарностью». Причём случилось это в период, когда Коваленко оказался на грани полного разорения.

Семейные неурядицы

Но и в её личной жизни не всё складывалось гладко. Николай Николаевич Славич оказался заядлым игроком, к тому же игроком, не знающим меры. На флоте он проиграл крупную сумму казённых денег. Кара была суровой — военный трибунал, разжалование и увольнение в отставку. Каждый игрок — по-своему, актёр, ведь партнёра надо как-то обыграть, и Славич часто обыгрывал, именно пуская в ход все свои актёрские качества. Но были и проигрыши, причём катастрофические…

Удар был сильным. Рухнули мечты о военно-морской карьере. Проклял отец, отставной морской офицер. Но такие повесы легко не сдаются. Стал искать себе применение. И выбрал театр, где, как ему казалось, внешность и общительность могут сослужить службу.

Его взяли и стали давать самые простые роли. Но постепенно он и здесь на первых порах стал подниматься всё к более серьёзным.

Трудно сказать, полюбил ли он Марию Гавриловну, да и вообще велико ли было увлечение. Только он уже с первых дней вовсе не ревновал к тем богатым поклонникам, которые оказывали ей знаки чрезмерного внимания, а, напротив, способствовал попыткам завязать более тесные отношения. Зачем? Просто он продолжал играть, а для игры нужны деньги. Вот он и занимал их у поклонников супруги, причём чаще занимал так, чтоб было «без отдачи».

Вот так, а жена работала на износ. Мария Гавриловна вспоминала:

«За кулисами старики, современники Асенковой, зовут меня Варей, уверяя, что во всём напоминаю её; Левкеева, умирая, благословила меня её портретом, почему память об этой идеальной Варе стала мне ещё дороже».

Елизавета Матвеевна Левкеева (сценическое имя Левкеева 1-я, по мужу Юинг; 1829–1881) хоть и начала в своё время учиться по классу балета, но позвала её драматическая сцена, и она едва ли не сразу — в 1843 году — дебютировала на сцене Александринского театра, хотя была ещё ученицей. Ещё два года учёбы, в 1845 году Александринский театр стал её родным домом. Сорок лет на сцене! Целая плеяда учениц, среди которых и Савина. Недаром Мария Гавриловна с теплотой вспоминала о ней. Левкеева была мастером водевиля, потому и благословила Савину портретом Асенковой.

Совершенствование мастерства продолжалось. Мария Гавриловна завоёвывала место на сцене, завоёвывала зрительские симпатии, но из-за проделок мужа долго оставаться на одном месте было нельзя. Раскусили… Надо куда-то переезжать. Переехали в Калугу.

Мария Гавриловна Савина поступила в Калужский драматический театр, который был одним из старейших в России. История его создания уходит в XVIII век. Указом Екатерины II от 24 августа 1776 года было учреждено Калужское наместничество, которое подчинено графу Михаилу Никитичу Кречетникову, до того указа управлявшему Тульским наместничеством. Теперь он объединил в своей власти два наместничества. Будучи покровителем искусств и большим театралом, добился создания «своего театра» в Калуге, основав его 19 января 1777 года. Причём испросил для своего детища профессиональных актёров из Петербурга — Василия Лукова, Ивана Ермолина, Николая Никитина и Егора Порываева, в столице достаточно популярных. С ними была прислана и одна актриса, имя которой не сохранилось. Эти актёры стали костяком труппы, созданной из талантливых калужан. Театр открылся премьерой пьесы драматурга и поэта Василия Ивановича Майкова (1728–1778) «Пролог на открытие Калужского наместничества». Интересно, что театр стал работать в большом амбаре купца первой гильдии Тимофея Шемякина, оборудованном сценой и зрительным залом. Кречетников тут же организовал строительство здания для театра. О том, каким был театр в самом начале века, рассказал почётный член Государственной медицинской коллегии Отто фон Гун: «В Калуге есть театр. Он построен деревянным, довольно вместителен и снабжён всем для представления зрелищ потребным…». К сожалению, построенное Кречетниковым здание сгорело в 1820 году, сгорело в 1836 году и здание, построенное через год после первого пожара. Но театр продолжал работать, а сценой служили помещения на Губернаторской даче и в Загородном саду Калуги.

Марии Гавриловне Савиной довелось выступать в оборудованном под театр Городском манеже. Савина начала свою деятельность в этом театре в 1871 году, а спустя год к ней присоединилась другая будущая знаменитость — артистка оперетты и исполнительница цыганских романсов Вера Васильевна Зорина (1853–1903).

Конечно, Калужский театр был далеко не из последних в России, но Мария Савина рвалась на столичную сцену, и её талант, её работоспособность позволяли достичь этого.

Поклонники на столичной сцене

Всего три года проработала Савина в древней Калуге. Но эти годы дали ей замечательный опыт, помогли стать на новую ступень исполнительского мастерства.

В начале 1874 года Марию Гавриловну пригласили выступить на сцене Благородного собрания в Петербурге. Дебют молодой актрисы прошёл блестяще. Её сразу заметили.

Актёр, театральный режиссёр и педагог, заслуженный артист Императорских театров Владимир Николаевич Давыдов (1849–1925) писал о ней: «Скромная, тихая, но с лукавыми глазёнками, со звонким мелодическим голосом, вся изящная, хрупкая — она была очаровательна в оперетке и комедии… Тогда уже можно было угадать, что из Савиной со временем выработается хорошая актриса. Она имела характер, любила сцену до самозабвения и умела работать, не надеясь на вдохновение».

Вскоре Марию Гавриловну пригласили на сцену Александринского театра. 9 апреля 1874 года, в самый счастливый и памятный для неё день, она исполнила роль Кати в пьесе «По духовному завещанию» драматурга Виктора Александровича Крылова (1838–1908).

А. А. Плещеев так отозвался об этом выступлении:

«Весна 1874 года. В Александринском театре идет комедия В. А. Крылова „По духовному завещанию“. В розовом ситцевом платье, наброшенном на голову платке, заколотом у подбородка, пугливо озираясь, вошла молодая девушка и робко сказала: „Здрасьте“. Поздоровалась со своими родственниками бедная сирота Катя.

Символическое здрасьте! Это в роли Кати произнесла своё первое слово со сцены Александринского театра провинциальная актриса Мария Савина. Звезда её взошла стремительно. Двадцатилетняя провинциалка быстро завоевала известность в Петербурге. На ее спектакли билеты брали с бою, актеры добивались ее участия в своих бенефисах. Островский был в восторге от нее и назначал ей роли в пьесах, которые ещё только писал. Очень скоро Савина будет протежировать, помогать, диктовать. Но на первых порах ей, как и всем, нужна была поддержка.

„Пришла я на сцену как в лес, и, если бы не Сазонов, совсем пропала бы — таким холодом обдали меня императорские артисты“, — вспоминала потом Савина. Сазонов сразу же увидел в ней свою будущую партнершу.

В упомянутом дебютном спектакле Савиной „По духовному завещанию“ Сазонов играл Бориса Прогалинова, сына небогатой помещицы. Это он, узнав, что бедной швее Кате отец оставил громадное наследство, принимается ухаживать за ней, намерен жениться. Но когда выясняется, что наследства-то никакого нет, он тут же отказывается от данного слова. В исполнении Сазонова этот молодой человек сочетал робость и наглость, искательство и злость. Естественное благородство савинской Кати оттеняло порочность сазоновского героя».

И вот Петербург! Столичная сцена! Мария Гавриловна приехала одна, без мужа, с которым всё было закончено. А в столице женихов — считать не пересчитать. Савина быстро оценила обстановку и поняла, что в толпе ухажёров вряд ли можно найти по-настоящему любящего человека. Она писала:

«Я была окружена толпой поклонников, смотревших на меня как на живой товар, каждый рассчитывал приобресть меня так или иначе».

В ту пору в Мариинке особой популярностью пользовался актёр Николай Фёдорович Сазонов (1843–1902). Он был на одиннадцать лет старше Савиной, и поначалу ей казалось, что он просто покровительствует ей, рассматривает ее не более как партнёршу для работы на сцене. Что ж, это давало надежды на быстрое продвижение в театре, поскольку Сазонов был в почёте у руководства.

Сазонов, думая прежде всего о себе, о своей славе, сделал с этой точки зрения ошибку, выбирая Савину. Он просто не предполагал, что всё обернётся не в его пользу. Обычно начиная работу с новой партнёршей, он как бы одаривал её своими лучами славы, позволяя купаться в них, насколько это было ему нужно.

Начались совместные выступления с Марией Гавриловной Савиной. Поначалу всё шло как и прежде — аплодисменты и восторги публики адресовались именно ему.

Но постепенно он стал замечать, что зрительские симпатии переходят на его партнёршу. Рукоплескавший зал произносил не его имя. Заметил, но решил, что это случайность. Но дальше — больше. Зрители всё чаще произносили имя той, которая должна была купаться в лучах его славы, но сделала так, что теперь он как бы купался в лучах её славы.

Главный удар был нанесён критикой — авторы журнальных и газетных публикаций всё чаще ставили на первое место Марию Гавриловну Савину. Мало того, скоро его стали называть её партнёром, отдавая предпочтение актрисе.

А однажды в дирекции он, как всегда, высказал своё мнение по поводу одного из спектаклей и стал давать советы. И вдруг услышал, что Мария Гавриловна уже высказала свои соображения, к которым дирекция прислушалась. Его же мнение оказалось лишним.

Трудно сказать, насколько сильны были его чувства к Марии Гавриловне. Известно одно — они не выдержали испытания медными трубами: личная слава, личные отношения с руководством оказались для Сазонова важнее. Думал ли он о возможности брака? Видимо, думал. Но тут испугался, что станет в какой-то степени тенью знаменитой супруги. Он некоторое время не подавал виду, но в начале второго совместного сезона не выдержал и взорвался по сущему пустяку. Ссора положила конец любовным отношениям.

В своих мемуарах Савина без всякого сожаления написала о завершении этих, как она назвала их, «компрометантных» ухаживаний Сазонова. То есть компрометирующих её.

Они и в последующем нередко выходили на сцену, играя вместе в спектаклях, но отношения были чисто деловыми и весьма прохладными.

А вот следующий ухажёр был совершенно другого плана. Актёр Мариинки, музыкант Ипполит Иванович Монахов родился в учительской семье. Отец — Иван Яковлевич — преподавал в Киевском училище землемеров, являвшемся филиалом 1-й Киевской гимназии. Он не сразу пришёл на сцену. После окончания 1-й Киевской гимназии он поступил на историко-филологический факультет университета Святого Владимира, и, будучи студентом, не пропускал ни одного спектакля в Киевском городском театре. Товарищи любили смотреть, как он после спектаклей копировал актёров. Ну а потом была служба в Сенате. Начал её младшим корректором сенатской типографии. Но в 1864 году спел куплеты в домашнем театре издателя журнала «Русское слово» графа Григория Александровича Кушелева-Безбородко, известного в ту пору литератора, композитора, шахматиста и мецената, а затем в столичном клубе художников. С того и началась театральная деятельность, причём деятельность новаторская, поскольку с него фактически и проник этот жанр на театральную сцену. Начинал он с сатирических песен французского поэта Пьер-Жана де Беранже́ (1780–1857). В 1865 году ему посчастливилось впервые выступить на сцене Александринского театра, в который его приняли спустя два года. Выступал в водевилях и опереттах. Случалось петь куплеты и в дивертисментах — концертных номерах, которые давались для увеселения в дополнение к основным спектаклям. Его отличала образованность, ведь далеко не каждый актёр мог похвастать университетским дипломом. От куплетов перешёл к игре серьёзных ролей, в результате чего не раз играл в спектаклях вместе с Марией Савиной, которая сразу очаровала его. Как раз в то время появилась критическая статья «Мильон терзаний» писателя Гончарова на бенефис Монахова. Монахов играл в «Горе от ума» роль Чадского. Гончаров охотно познакомился с ним и даже ввёл в свой писательский круг, а Монахов привел с собой Савину.

Его роман только начинался — а тут такой поворот. Мария Савина проявила интерес к известному уже в ту пору Гончарову.

Общение с писателями заставило более серьёзно взглянуть на классическую литературу. Савина стала играть серьёзные и ответственные роли.

Савина всю себя отдавала сцене. Она говорила: «Если бы все актеры играли по вдохновению и переживали свои роли, мир наполнился бы домами для душевнобольных».

Критики отмечали: «С г-жою Савиной русский театр ожил и напоминает старые дни золотого своего века, когда артисты играли с вдохновением. Игра её проста, дикция превосходная, вместе с грациозностью в осанке и изяществом в движениях».

Самоотверженность на сцене очень дорого стоила Марии Гавриловне. Театр, увы, стал не только культурным центром, он ещё стал для некоторых не слишком чистоплотных деятелей источником дохода. К сожалению, нередко встречались в руководстве театров таковые руководители, которые ни во что не ставили актёров, их судьбы, их здоровье, а думали лишь о наполнении собственных карманов. Ну как можно было заставлять блистательную актрису работать практически без отдыха, как не подумать, что она играет уже на износ.

Аншлаг, снова аншлаг… А Савина едва стоит на ногах. Нет же. Опять ставят спектакль с её участием. И вот однажды в январе 1876 года, играя в комедии «Фру-Фру» французских драматургов Анри Мельяка (1831–1897) и Людовика Галеви (1834–1908), она упала в обморок прямо на сцене.

Осматривал знаменитый врач-терапевт Сергей Петрович Боткин (1832–1889). Его вывод был неутешителен. Здоровье крепко подорвано. Конечно, следствием обморока было отчасти переутомление, но оно произошло не только от чрезмерной усталости. Усталость молодой организм мог и преодолеть, но … организм здоровый. А у Марии Гавриловны уже обнаружилась патология почек и начиналась астма. Но и это не всё… Боткин был выдающимся знатоком своего дела, не просто врачом, а врачом-учёным. Недаром уже в ту пору он создал учение об организме как о едином целом, подчиняющемся воле.

С. П. Боткин. Художник И. Н. Крамской

Особенно обеспокоили почки, поскольку Боткин уже к тому времени провёл крупные научные исследования и впервые в истории медицины «описал болезнь, которую до него считали желудочно-кишечным катаром с механической задержкой жёлчи». А ведь организм — единое целое. Значит, нужно было опасаться в дальнейшем и цирроза печени, и других неприятных осложнений. Одно уже заявило о себе — нервное расстройство.

Дирекции театра ничего не осталось делать, как дать актрисе шестимесячный отпуск. Боткин рекомендовал ей немедленно ехать лечиться во Флоренцию.

Конечно, на состояние здоровья повлияло и бракоразводное дело со Славичем, которое тянулось бесконечно. Тут помощь пришла оттуда, откуда она и не ждала её — приятель Славича князь Евгений Юрьевич Голицын сумел воздействовать на нерадивого супруга актрисы, в которую уже сам был влюблён. Князь Евгений встретил её там и окружил заботой.

А ведь могла стать княгиней Голицыной

Евгений Голицын был представителем одного из знаменитейших княжеских родов России. Этот род происходил от Гедиминовичей, представляя собою ветвь князей Патрикеевых — внук Гедимина, князь звенигородский Патрикей поступил в 1408 году на службу к великому князю Василию Дмитриевичу, а вскоре и породнился с ним. Сын Патрикея Юрий Патрикеевич женился на дочери великого князя. Один из потомков Юрия Патрикеевича Василий Васильевич Голицын был в числе претендентов на российский трон на знаменитом Соборе 1613 года, когда избрали на царство династию Романовых.

От сыновей другого дальнего потомка Юрия Патрикеевича, Андрея Андреевича Голицына, ушедшего из жизни в 1638 году, род разделился на четыре ветви, к одной из которых и принадлежали предки князя Евгения Голицына.

Каких только высоких должностей не занимали Голицыны в Московском государстве, а затем Российской империи. Были в роду воеводы, губернаторы, были военные, но были и люди творческие — писатели, музыканты. Дед Евгения Голицына, князь Николай Борисович (1794–1866), был внуком представителя четвёртой ветви Голицыных генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына (1675–1730). Он известен как талантливый виолончелист, музыкальный критик и меценат, друживший с Александром Сергеевичем Пушкиным и Михаилом Ивановичем Глинкой. Николай Борисович вёл переписку с Бетховеном (1770–1827). Причём немецкий композитор и пианист посвятил ему три струнных квартета и увертюру «Освещение дома». Но он известен не только как музыкант. Участвовал в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах русской армии 1813–1814 годов. Князь Н. Б. Голицын отличился в Бородинском сражении, Битве народов под Лейпцигом и при взятии Парижа. Был не раз ранен и в воздаяние мужества и отваги награждён орденами Св. Анны и Св. Владимира 4-й степени, шпагой с золотым эфесом. В 1826–1831 годах участвовал в войне на Кавказе, был дежурным офицером при генералах Алексее Петровиче Ермолове и Иване Фёдоровиче Паскевиче.

Музыкантом был и отец Евгения, Юрий Николаевич Голицын, причём дарования его отмечали композитор Александр Сергеевич Даргомыжский (1813–1869) и композитор и музыкальный критик Александр Николаевич Серов (1820–1871).

Евгений Юрьевич Голицын тоже с самых ранних лет приобщился к музыке, ну а своё музыкальное мастерство совершенствовал в Морском корпусе, где образование, в том числе и музыкальное, было на высоте. Евгений Голицын был в Морском корпусе однокашником будущего знаменитого композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова (1844–1908).

Во время службы на флоте Голицын познакомился и подружился с Николаем Славичем, тем самым, который был изгнан со службы, поступил на театральную сцену и стал мужем Марии Савиной, взявшей фамилию по его сценическому псевдониму.

Впервые увидев жену своего приятеля, Голицын полюбил её, хотя долгое время старался подавить в себе это чувство. Тем не менее, разъезжая по городам и весям — приходилось посещать самые отдалённые имения, которые получил в наследство от умершего отца, Евгений Голицын старался всякий раз останавливаться подолгу в тех городах, в которых в ту пору работали Савины. Николай Савин не замечал влюблённости приятеля и полагал, что тот приезжает ради него.

Когда же узнал, что Савина хочет освободиться от брака, всеми силами старался поддержать её и убедил Николая Савина не препятствовать разводу. А потом началась переписка. Голицын поначалу старался действовать осторожно — ведь всё же приятель бывшего супруга. Переписка была дружеской. Но когда Савина сообщила о своей болезни и необходимости ехать на лечение в Италию, помчался туда, чтобы встретить возлюбленную и быть рядом с ней.

Встретились в 1876 году, и начался роман. Я неслучайно коснулась того, сколь знатен был род Голицыных. Савиной, произошедшей из самой простой, можно сказать, низового общества семьи, ухаживание блистательного князя было, конечно, лестно. Она не могла не подумывать о столь невероятном взлёте в случае замужества.

Голицын постепенно усиливал нажим. И условия были. Они путешествовали, побывали во Флоренции и в Сорренто, в Виши и в Париже.

30 марта 1876 года он сделал предложение, заявив:

— Моя семья примет вас как родную, сцену вы не оставите, я слишком ценю ваш талант и знаю, что ничем не могу заменить то, что даёт искусство, упрекнуть вы себя ни в чём не можете, ваша жизнь прошла перед моими глазами, я строго и долго обдумывал этот шаг, прежде чем на него решиться. Я хочу только вашего спокойствия и могу вам дать его, а вы должны принять это как необходимость для продолжения вашей блестящей карьеры.

Савина не противилась, хотя и не спешила дать окончательного согласия. Тем более развод был ещё не оформлен. Но ведь Голицын был очень богат. Он даже сумел вызвать в Италию Николая Савина, чтобы решить все бракоразводные формальности. И тот приехал, причём потребовал денег! То есть фактически продавал своё согласие.

И вот согласие было получено. Голицын и Савина возвратились в Петербург. Снова завертелась театральная деятельность. Кроме того, Мария Гавриловна вела светский образ жизни далеко не в худшем значении этого слова. Она часто посещала литературные салоны, у неё на спектаклях бывали и непременно приходили к ней в гримёрную выразить восторги писатель Иван Александрович Гончаров (1812–1891), автор знаменитых романов «Обрыв», «Обломов» и «Обыкновенная история», поэты Аполлон Майков и Яков Полонский.

Её часто звали на разные праздничные вечера, и однажды Яков Полонский прислал ей на свой день рождения стихотворное приглашение:

На сцене — чудотворную,

Для дружбы — непритворную,

Для грешных — благосклонную,

Для полночи — бессонную

Ждет к полночи поэт —

Шестидесяти лет,

И жаждут видеть тоже

Другие… помоложе.

Мария Гавриловна не то чтобы уж так стремилась к светским раутам, но и не отказывалась от них. Побывала она на дне рождения Якова Полонского, и не только. Она охотно бывала у него, если не была занята в спектаклях, по пятницам, правда, призналась в своих мемуарах: «Вообще, он мало интересовал меня, но пятницы их я посещала охотно, когда была свободна».

Савина, хоть и дала согласие, но замуж не спешила. Слишком дорого досталось первое замужество. К тому же она ополчилась на представителей сильного пола. В мемуарах она рассказала, что «задала себе задачу: во столько-то времени довести такого-то до последней степени».

Ну и что же, когда успех достигался, делала так: «Услыхав признание, я спокойно звонила два раза, и горничная являлась „проводить“, не подозревая, что гость уходил не по своей воле… Я сделалась отвратительно злой кокеткой. Один из моих товарищей уверял, что я из принципа кокетничаю с дворником и театральными кучерами».

Да, действительно, Голицын был неплохим вариантом, для кого-то даже вариантом сказочным. Его настойчивость, казалось, сломила актрису, но… Однажды состоялся неприятный для неё разговор. Когда Савина уже дала согласие, он вдруг почувствовал себя собственником. Не вытерпел и заявил, что она должна оставить сцену. Это уже не ново. Но, естественно, спросила почему.

— Я едва терплю, когда мою невесту обнимают на сцене!

Она резко ответила, что невестой его не считается, и отказала на этот раз окончательно.

Голицын был сражён этим отказом. Он пытался взять свои слова назад, снова говорил, что готов на всё, что будет способствовать её работе на сцене, но Мария Гавриловна уже не верила. Она понимала, что едва свершится бракосочетание, и супружество снова станет между ней и театром. Голицына надолго не хватит. В отчаянии Евгений Юрьевич отправился добровольцем на театр военных действий Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Очевидцы говорили, что он искал смерти, проявляя чудеса храбрости. Но смерть обходила его. А вот награды не обходили. Вернулся кавалером ордена Св. Владимира с мечами и бантом. Но в столице жить уже не мог. И тогда, взяв в жёны столичную писательницу, увёз её в деревню.

И. А. Гончаров

Широко известно, что у Марии Гавриловны был роман с Тургеневым, и о нём мы ещё поговорим подробно. Но менее известно, что и до Тургенева у актрисы намечались отношения с писателем. Ею увлёкся автор «Обыкновенной истории», «Обломова» и «Обрыва». Но эти отношения не могли быть серьёзными и иметь хоть какую-то перспективу. Так, попытка отойти от неудачного замужества и столь напористой атаки Голицына.

Савина не отказалась от любви. Она была вся в ожидании больших чувств. Ее познакомили с престарелым классиком русской литературы Иваном Гончаровым, и он писал ей «милые, остроумные послания». Но что послания? Побрякушки для тщеславия, не более того. Ей 22 года, и она хочет, естественно, иного.

И Всеволожский, и Тургенев

Это «иное» появилось в образе 30-летнего Никиты Всеволожского — офицера лейб-гвардии конного полка, адъютанта великого князя Владимира Александровича. Красавец, аристократ, потомок Рюриковичей, к тому же обладатель солидного капитала и любитель острых ощущений: проиграть в рулетку в Монте-Карло — какое волнующее занятие!..

Все это знала и видела Савина, и надо бы не торопиться с выбором, но старая история: сердцу не прикажешь! И закрутился любовный роман, который в мгновение ока стал центром петербургского внимания. Еще бы! Такая пара: богатый прожигатель жизни и модная актриса.

Знакомство же с Тургеневым произошло при удивительных обстоятельствах. Успехи Марии Гавриловны на сцене уже вскоре позволили ей рассчитывать на собственный бенефис. Нужно было подобрать пьесу для бенефиса и в этой пьесе выбрать для себя роль. Этим и занялась Мария Гавриловна. И вот среди множества различных драматических произведений внимание её привлекла пьеса Ивана Сергеевича Тургенева «Месяц в деревне», привлекла, против ожидания многих, не главной ролью, а, казалось бы, ролью второстепенной. Она выбрала Верочку. Это история любви замужней женщины (Наталья Петровна) к учителю сына и соперничество с молодой воспитанницей (Верочка).

Недолго думая, актриса выяснила, где находился в это время писатель, — а находился он в Париже, — и дала ему телеграмму, в которой сообщила, что на 17 января 1879 года назначен её бенефис и она избрала для него «Месяц в деревне».

Получив телеграмму от актрисы, Тургенев был удивлён. Своё удивление он выразил в письме приятелю Александру Васильевичу Топорову, с которым вёл частую переписку:

«Вчера вечером пришла ко мне телеграмма от Савиной (актрисы), в которой она меня просит разрешить ей необходимые урезы из моей комедии „Месяц в деревне“, которую она взяла для своего бенефиса на 17/29 января. Не понимаю я, с какой стати ей пришла в голову мысль взять эту невозможную в театральном смысле пьесу!».

Тургенева взволновала телеграмма, взволновало предложение Савиной. С одной стороны, было приятно, что вот молодая актриса берёт для своего бенефиса именно его пьесу, но с другой — он опасался если и не полного провала, то во всяком случае очень и очень сомнительного успеха. Пьеса, по его мнению, написана просто как произведение сценического жанра, но не слишком годилась для постановки.

В то время все театральные премьеры вызывали необыкновенный, бурный резонанс в обществе. Театр являлся одним из важнейших культурных учреждений, театр прочно вошёл в жизнь во всём цивилизованном мире, театральные зрители живо реагировали на игру актёров, у которых было невероятное число поклонников. Люди шли в театр как на праздник.

Тургенев настолько переживал, что даже обратился с письмом в «Русскую правду», желая аккуратно сложить с себя ответственность, если случится провал. Особо указал, что пьесу создавал не для сцены, а просто для чтения.

А Мария Гавриловна Савина готовилась к бенефису. Она даже не предполагала, что Тургенев в волнениях своих вовсе не задумался, какую роль она избрала для себя, что он вовсе не предполагал, что она будет играть именно Верочку.

Почему же Мария Гавриловна Савина выбрала именно эту пьесу? Только ли повлияло, во-первых, имя автора, во-вторых, необыкновенная популярность его сценических работ? Сама она однажды обмолвилась, что ей очень понравилась роль Верочки, несмотря на то что не была главной. Что же касается самой пьесы, то тут уж надо привести признание самой актрисы, которая вспоминала, что пьеса «в том виде, как она напечатана, показалась скучна и длинна; тем не менее я твердо решила её поставить».

Когда она объявила в театре о своём решении, актёр Мариинки Николай Фёдорович Сазонов тоже отметил этот недостаток.

— Надо бы немного урезать пьесу, тогда она станет динамичной, — предложил он. — Попросите Крылова сделать это. Он у нас знаток сцены и, думаю, справится лучшим образом.

Савина согласилась, но сразу заявила, что без дозволения автора делать этого нельзя. На том и порешили. Мария Гавриловна тут же — 10 января — обратилась за разрешением к Тургеневу, ещё более взволновав его.

А. В. Топоров, хорошо знавший Марию Гавриловну, рассказывал ей, что Тургенев не находит себе места. Он опасается провала, который не может не отразиться и на авторе. Ну и предположил, что Савину ждёт на этой пьесе «торжественное фиаско». Такое уже случилось однажды с актрисой Васильевой. Но ещё раз предложил подумать, высказав своё «сожаление и неодобрение» по поводу выбора.

Мария Гавриловна лишь значительно позже узнала узнала все тонкости сюжета пьесы:

«…Наталья Петровна существовала и в действительности. Теперь я забыла её фамилию, но в Спасском Тургенев показывал мне даже портрет её. И прибавил при этом: а Ракитин — это я. Я всегда в своих романах неудачным любовником изображаю себя».

Да ведь и первый выход пьесы на сцену не принёс успеха. Напротив, как напомнил Тургенев в своём письме к Топорову, актриса Васильева фактически провалилась.

Пьесу «Месяц в деревне» Тургенев написал в 1848–1850 годах и первоначально назвал «Студент». Но впервые опубликована она была в журнале «Современник» в 1855 году уже под заглавием «Месяц в деревне. Комедия в пяти действиях».

Столь долгий путь к публикации был вызван запрещением цензурой уже на стадии корректуры «Современника» в 1850 году. Готовили в майский номер, но всё отложилось на пять лет.

И вот Мария Савина вывела её на свет божий. Волнения Тургенева понятны. Он уже не верил в сценические возможности этого своего произведения. И вдруг из столицы стали поступать сведения о необыкновенном успехе.

И тогда Иван Сергеевич дал телеграмму Савиной:

«Успех приписываю вашему прекрасному таланту и скоро надеюсь лично поблагодарить вас».

По поводу комплимента Мария Гавриловна Савина написала: «О моём „таланте“ Тургенев не имел никакого понятия — и это была банальная любезность».

Но в чём же дело? На этот вопрос ответил знаменитый русский юрист Анатолий Фёдорович Кони в своём очерке «Савина и Тургенев»:

«17 января 1879 года на сцене Александринского театра, в бенефис Марии Гавриловны Савиной, была поставлена комедия Тургенева „Месяц в деревне“, написанная им в 1850 году. Простая, по-видимому, история, представленная в ней, полна психологического интереса. Обыденная и весьма нередкая тема развита автором с тончайшей наблюдательностью над глубокими переживаниями женской души».

В сцене борьбы долга с чувством, — прочно сложившегося уклада жизни с нежданно-негаданно налетевшею страстью, — тяжёлого решения с внезапной нерешительностью, — чувства долголетней дружбы с безотчётным и безоглядным стремлением к разрыву с недавним прошлым — Тургенев показал себя великим мастером… Душевные переживания хозяйки дома — Натальи Петровны, — влюбившейся в течение месяца в молодого студента, учителя её сына, и теряющей — под влиянием бросившегося ей в голову вина страсти, не испытанной дотоле, — не только самообладание, но даже и жалость к юной и бедной сироте — Верочке, — создали в глазах Тургенева ей первенствующее место среди сценических исполнительниц его труда.

Личность Верочки, которая под влиянием постепенно, подобно цветку, распустившейся в сердце её любви к милому, жизнерадостному студенту — Беляеву, — в течение месяца из ребёнка обращается в душевно взрослую женщину, вдруг понявшую лукавство и хитросплетения своей неожиданной соперницы, — оставлена была Тургеневым, при мысли о её сценическом воплощении, на втором плане. Но Савина, талант которой к концу семидесятых годов уже успел вполне расправить свои широкие крылья, глубоко вдумалась в произведение Тургенева и нашла, что роль Верочки не только равносильна роли Натальи Петровны, но, пожалуй, и превосходит её по задаче, даваемой артисту-художнику. Чувство Верочки к Беляеву выше и чище вспышки страсти у Натальи Петровны, — и когда автор, оканчивая комедию и избегая избитого морализирования, показывает замужнюю женщину остановившеюся, не по своей воле, на краю обрыва, а душевно возмужавшую девушку уносящею своё опустошенное сердце в болотную тину «брачного сопряжения», — все симпатии и зрителя, и воплотителя её образа на сцене — на стороне Верочки. Поэтому Савина и взяла роль Верочки.

Первая встреча Марии Гавриловны Савиной с Иваном Сергеевичем Тургеневым произошла не в театре, хотя Тургенев приехал в Петербург, чтобы посмотреть спектакль. Он заранее написал Топорову и попросил его пригласить Савину в гостиницу, где он собирался остановиться, буквально на второй день после своего приезда.

В своих воспоминаниях Савина отметила, что была очень удивлена. Ей казалось, что встреча с писателем произойдёт в театре. Скорее всего, как водится, он придёт к ней в гримёрную, чтобы сказать о впечатлении, произведённом исполнением. И вдруг он пригласил её к себе в гости на 9 февраля.

Можно себе представить, какое волнение охватило актрису. Тургенев был настолько знаменит и популярен, что, казалось, находится где-то в заоблачных высотах. Как вести себя? О чём говорить с таким человеком? Эти мысли мучили актрису. Не надо забывать, что она была ещё очень и очень молода. Впоследствии в своих мемуарах Мария Гавриловна попыталась рассказать о том, что пережила, получив приглашение:

«По мере приближения этого „часа“ мною овладела такое волнение, что я почти решила не ехать, и… бегом спустилась с лестницы, крикнув кучеру сдавленным голосом:

— В „Европейскую гостиницу“!»

Она торопилось, боясь передумать, боясь отказаться от приглашения и тем самым обидеть писателя.

Она поехала. Мемуары передают её душевное состояние:

«Как я там поднималась, как мне указали номер — не помню. Помню только, что в коридоре, у самой двери, я натолкнулась на Топорова и взглянула на него как на ангела-хранителя.

— Идите, идите! — сказал он. — Иван Сергеевич ждёт вас с нетерпением.

Когда мы вошли, какой-то господин встал, прощаясь, а Иван Сергеевич, протянув обе руки, направился ко мне. Чем-то таким тёплым, милым, родным повеяло от всей его богатырской фигуры. Это был такой симпатичный, элегантный „дедушка“, что я сразу освоилась и, забыв свой страх перед „Тургеневым“, заговорила как с обыкновенным смертным.

— Так вот вы какая молодая! Я представлял вас себе совсем иною. Да вы и совсем не похожи на актрису.

Конечно, я пригласила его в театр посмотреть „Месяц в деревне“. Но тут вышло недоразумение, он почему-то думал, что я играю Наталью Петровну, то есть первую роль, и совсем забыл о Верочке».

Эта первая встреча в гостинице запомнилась Савиной на всю жизнь.

Она передала её во всех подробностях в своих воспоминаниях. Разумеется, стали обсуждать постановку пьесы, и Тургенев сказал:

— Действительно, вы очень молоды для роли Натальи Петровны, но… вы говорите, что ваша роль — Верочка! Удивительно… Что же там играть? — повторял он в удивлении.

Мария Савина не знала, что сказать. Никак не могла ожидать такой реакции, хотя она предсказуема, ведь обычно писатели и драматурги обращают своё главное внимание именно на исполнителей главных ролей, поскольку второстепенные роли они создают именно для высвечивания этих самых главных. Мария Гавриловна поняла, что Тургенев огорчился, узнав, что актриса, которой пьеса обязана успехом, играла вовсе не главную роль, в которую он вложил всё своё мастерство. Она попыталась переубедить, успокоить. Коснулась других героев пьесы, выписанных прекрасно и не менее прекрасно сыгранных:

И. С. Тургенев. Художник И. Е. Репин

«Я стала описывать ему, как великолепен Варламов в роли Большинцова, и вообще говорить об исполнении пьесы на первом представлении. Он понятия не имел о нашей труппе и немного знал только Абаринову, игравшую Наталью Петровну, — знал только потому, что она когда-то взяла несколько уроков у m-me Виардо.

Просидела я с четверть часа и уехала, как в чаду. Спускаясь с лестницы, я долго видела наклонившуюся над перилами седую голову Ивана Сергеевича, его приветливый прощальный жест и слышала, как он сказал Топорову:

— Очень мила и, как видно, умница!

В то время мне шёл двадцать пятый год, и о моей „милоте“ я так часто слышала, что наконец сама в ней убедилась, но услыхать слово „умница“ от Тургенева!! — это уже было такое счастье, которому я не верю и до сих пор. Я стрелой спустилась вниз, покраснев от восторга, но на последней ступеньке остановилась, как громом пораженная: „Я ничего ему не сказала о его сочинениях!! Вот так `умница`!“ Эта мысль совершенно отравила все впечатление моего визита — и я возвратилась домой чрезвычайно огорченная.

Но каково же было моё удивление, когда через час явился ко мне Топоров — рассказать впечатление Ивана Сергеевича.

— Ему особенно понравилось, что вы не упомянули о его сочинениях, — сказал Топоров. — Это так банально и так ему надоело.

Я расхохоталась от души и описала ему свой испуг по этому поводу. Долго потом мы вспоминали со смехом этот эпизод.

— Пригласили вы Ивана Сергеевича смотреть его пьесу, а куда же вы его посадите? — задал мне вопрос Александр Васильевич [Топоров]. — Билеты все проданы, да и в публике ему появиться невозможно. Это будет сплошная овация, и пьесы он не увидит».

Уже позже Мария Гавриловна поняла, насколько верны опасения Топорова — Тургенев пользовался огромной популярностью и любовью читателей.

Но как же сделать так, чтобы Тургенев увидел пьесу, а зрители его не увидели, во всяком случае, не узнали раньше времени о том, что он находится в театре.

И снова помог Топоров, который посоветовал договориться с руководством о предоставлении Ивану Сергеевичу Тургеневу директорской ложи. Но как это сделать? Савина рассказала, что решить этот вопрос оказалось очень нелегко:

«Я на другой же день отправилась к начальнику репертуарной части Лукашевичу просить, то есть предложить ему послать директорскую ложу автору, тем более что все места в театре были давно проданы. Лукашевич, строгий формалист и чиновник с головы до пят, стал в тупик от моего предложения и сказал, что „без барона (барон Кистер, бывший тогда директором императорских театров) решить этого нельзя“, обратиться же с этой просьбой к барону он не считает себя вправе.

— Напишите вы от себя, а я пошлю письмо с курьером, — добавил он.

Писать или вообще обращаться с чем-либо к барону тогда считалось необычайным преступлением, но я, конечно, ни на минуту не задумалась. Лукашевич тем не менее предусмотрительно мне посоветовал просить „место в ложе“, а не всю ложу. Для моих… понятий мне показалось это оскорбительным, но, как „умница“, я решила, что это только смешно — и последовала совету Лукашевича. Через час курьер привёз билет и письмо барона, в котором он, через моё посредство, предоставлял свою ложу в распоряжение „маститого литератора“».

Действительно мудрый ход. Просить всю ложу было бы слишком. Но, попросив только одно место в ложе, Савина вынудила предоставить всю ложу целиком. Иначе не могло быть, ведь это Тургенев!

Но на этом волнения не окончились. В суете с предоставлением ложи Мария Савина как-то отвлеклась от главного. И вдруг осознала то главное, что ей предстояло, — играть роль Верочки перед автором.

«С каким замиранием сердца я ждала вечера и как играла — описать не умею, — впоследствии вспоминала актриса. — Это был один из счастливейших, если не самый счастливый спектакль в моей жизни. Я священнодействовала… Мне совершенно ясно представлялось, что Верочка и я — одно лицо… Что делалось в публике — невообразимо! Иван Сергеевич весь первый акт прятался в тени ложи, но во втором публика его увидела, и не успел занавес опуститься, как в театре со всех сторон раздалось: „Автора!“

Я, в экстазе, бросилась в комнату директорской ложи и, бесцеремонно схватив за рукав Ивана Сергеевича, потащила его на сцену ближайшим путём. Мне так хотелось показать его всем, а то сидевшие с правой стороны не могли его видеть. Иван Сергеевич очень решительно заявил, что, выйдя на сцену, он признает себя драматическим писателем, а это ему „и во сне не снилось“, и потому он будет кланяться из ложи, что сейчас же и сделал. „Кланяться“ ему пришлось целый вечер, так как публика неистовствовала. Я отчасти гордилась успехом пьесы, так как никому не пришло в голову поставить её раньше меня…»

Ну разумеется, не обошлось и без традиционного поздравления за кулисами. После третьего действия, в котором была знаменитая, по словам Савиной, сцена Верочки с Натальей Петровной, Иван Сергеевич всё-таки пришёл за кулисы.

«С широко открытыми глазами подошёл ко мне, — вспоминала Савина, — взял меня за обе руки, подвёл к газовому рожку, пристально, как будто в первый раз видя меня, стал рассматривать моё лицо и сказал:

— Верочка… Неужели эту Верочку я написал?! Я даже не обращал на неё внимания, когда писал… Всё дело в Наталье Петровне… Вы живая Верочка… Какой у вас большой талант!

Я, чувствуя себя Верочкой, то есть семнадцатилетней девочкой, услыхав такие слова, ничего не могла придумать умнее, как подскочить, обнять и крепко поцеловать этого милого, чудного автора. Тут стояла моя мать, вся в слезах от волнения, а в дверях уборной — толпа, жаждавшая видеть Тургенева вблизи. Он ещё раз повторил свои слова и, уходя, опять сказал:

— Неужели это я написал?!

Я повела его за кулисы знакомить с исполнителями. Он всех благодарил, а Варламова поцеловал. Все вышли на сцену, антракт затянулся, но публика не волновалась, зная, что автора „чествуют“ за кулисами. Я ног под собою не чувствовала от восторга. Абаринова всё твердила: я ведь с ним знакома, я брала уроки у m-me Виардо…».

Вечер прошёл так сумбурно, что Савиной трудно было до конца осмыслить и осознать случившееся. Пьеса пользовалась всё большей и большей популярностью. И с особым восторгом зрители приняли автора пьесы.

Мария Гавриловна чувствовала себя именинницей. Но всё то, что произошло, оказалось только началом…

16 марта 1879 года к актрисе приехал Александр Васильевич Топоров. Он весь сиял. Но причины этого сияния выложил не сразу.

— Ну-с, догадайтесь, какое известие я вам привёз? — спросил таинственным голосом.

Мария Гавриловна с любопытством посмотрела на него, но не нашла что сказать, лишь молвила:

— Не томите!..

— Вас собирается навестить высокий и, как мне кажется, желанный для вас гость.

— Иван Сергеевич?

— Да, к вам в гости приедет Тургенев, — кивнул Топоров. — Собственно, я и не сомневался, что угадаете.

— Когда же его ждать? — с волнением спросила актриса.

Топоров засмеялся:

— Сейчас я вас окончательно сражу. Он будет у вас часа через два…

Вот это сюрприз! Мария Гавриловна растерялась, засуетилась. В последствии она писала:

«Нечего и говорить, с каким волнением я ждала этого визита и как готовилась к нему; но всё вышло совсем не так, как я воображала. Иван Сергеевич всё всматривался в меня с любопытством, расспрашивал о моём поступлении на сцену, о моих взглядах на искусство, о моём семейном положении и сказал между прочим, что я напоминаю ему манерой игры знаменитую французскую актрису Деклэ, умершую от чахотки двадцати четырёх лет (для неё была написана „Фру-Фру“), но что у неё не было моей непосредственности. Видно было, что он рассматривает меня, как диковинную „обезьянку“. Сначала я немножко „боялась“, но, инстинктивно чувствуя, что я заинтересовала его, решилась сказать, что пришло в голову в данную минуту, тем более что от меня не ускользнуло его как бы удивление: „Вот, мол, ты какая, русская актриса“, — и это меня задело, задело моё национальное чувство, и досадно было за него. Со свойственной мне и доныне экспансивностью, я забыла, что я хозяйка, принимающая гостя, забыла свою робость, необходимый такт и… выпалила монолог против его западничества и в защиту русского искусства, которым он „не интересуется, как забытой им Россией“… Когда я кончила, Иван Сергеевич сидел, откинувшись на спинку кресла, с широко открытыми глазами, с которых свалилось пенсне, и беспомощно разводил руками… Топоров, присутствовавший при этом (они вместе приехали), говорил мне потом, что Иван Сергеевич долго не мог отделаться от впечатления моей выходки и всё вспоминал разные фразы».

Да и сама Мария Савина после ухода Тургенева переживала. Даже немного ругала себя, хотя говорила ведь искренне, и, быть может, случись такая возможность, не постеснялась повторить всё снова. В своих воспоминаниях она рассказала о реакции Топорова на её монолог:

«Задели вы Ивана Сергеевича упрёком, и очень хорошо сделали, — восхищался Александр Васильевич, боготворивший Тургенева и мечтавший перетащить его „домой“. Он ненавидел m-me Виардо всеми силами души и не пропускал случая сказать что-нибудь злое по её адресу (не в присутствии Ивана Сергеевича, конечно)».

Не испытывала добрых чувств к французской лицедейке и Мария Гавриловна. Уж тут ни дать ни взять — точно лицедейка. Это ещё мягко сказано. И вот почему…

Забегая вперёд, нужно отметить, что интуиция не подвела талантливую русскую актрису. Виардо показала себя в дальнейшем далеко не с лучшей стороны. В последние годы жизни писателя она сумела каким-то образом принудить его к тому, что всё своё немалое состояние, все свои гонорары он завещал ей. Ну что ж, считается же, что Полина Виардо была самым близким ему человеком, что он любил её всю жизнь. Ну относительно любви есть сомнения — а как же тогда быть с Марией Гавриловной Савиной, которой он делал предложение; как быть и с некоторыми другими дамами, с которыми вполне бы мог сложиться семейный союз?

Но относительно Полины Виардо дело вовсе даже не в том, любил или не любил он её всю жизнь, — дело в том, что именно эта женщина подвигла его на то, чтобы он забрал из Спасского-Лутовинова свою родную дочь и привёз к ней в Париж. Обуяло Полину Виардо страстное желание стать воспитательницей и чуть ли не заменить мать. Обуяло, и всё-тут. А не было ли это дальним прицелом? Дочь Тургенева в России могла бы с большим успехом стать его наследницей. Российские законы далеко не столь уродливы и безобразны как западноевропейские — не будем уточнять страну: какую ни возьми — всё одно.

Итак, дочь Тургенева Пелагея была перевезена во Францию, где имя её зазвучало несколько иначе — Полинет. Вскоре Полинет стала умолять отца забрать её из семьи Виардо. Что произошло? Конечно, многие склонны винить девочку — ну как же можно бросить тень на знаменитую певицу? Конечно же, во всём повинна русская девочка, а не французская лицедейка.

А между тем девочка, в отличие от Виардо, что вполне естественно, и от отца, что естественно не вполне, оказалась нелицемерно верующей — искренней дочерью святой православной церкви. Мало того, она даже в какой-то мере приобщила к посещению богослужений отца, который писал в то время: «Я не только „не отнял Бога у неё“, но и сам с ней хожу в церковь».

К сожалению, замужество дочери оказалось крайне неудачным. Сумел не только влюбить в себя Полинет, но втереться в доверие к Тургеневу типичный западноевропейский альфонс, с типичным западноевропейским пристрастием к кутежам, пьянству и мошенничеству, без которого пьянство и кутежи невозможны, ведь такие развлечения стоят больших денег. Теперь ведь только малокультурные и малообразованные люди верят в то, что пьют только русские, а Европа — трезва как стёклышко. Не из Европы ль к нам привёз пьянство Пётр I? Из нее родимой, из нее, насквозь прогнившей. Огромное приданое, выделенное Тургеневым дочери при замужестве, было промотано моментально, ну а дальше начался семейный ад, из которого Полинет с дочерью Жанной и сыном Жоржем сбежала в Швейцарию и долго скрывалась у друзей отца, ибо опять же западноевропейские законы были не на её стороне, а на стороне пропойцы и кутилы — детей могли попросту отнять.

Почему Тургенев ничего не завещал дочери? Некоторые биографы полагают, что опасался её недвусмысленного положения. Узнав о наследстве, муженёк мог возобновить поиски и всё вырвать с кровью, опираясь на кровавые порядки Европы. И он предпочёл, на его взгляд, вариант самый надёжный. Ведь рядом дорогой, близкий человек, человек, как он полагал, честный и порядочный — Полина Виардо. Ей всё и завещал. Но там, где речь идёт о деньгах, порядочность на Западе заканчивалась гораздо раньше, чем в России. Когда Тургенев ушёл из жизни, лицедейка Виардо показала всё свое истинное нутро.

Дочь Тургенева со своими детьми — внуками величайшего писателя России — влачила нищенское существование. Обращение к Виардо за помощью — отец ведь говорил, что к этой замечательной женщине она всегда может обратиться — ничего не дало, а вызвало лишь насмешки невероятно разбогатевшей лицедейки.

Ни гроша — точнее, ни франка, ничего не дала Виардо. А сама не только получала огромные гонорары за Ивана Сергеевича, но не поленилась съездить в Россию и продать его любимое Спасское-Лутовиново. Верх кощунства. Впрочем, кощунственно это звучит в нашем русском понимании — за кордоном это вполне нормально.

А ведь Иван Сергеевич, по утверждению С. Г. Щепкина, когда понял, что дни сочтены, рассуждал иначе: «Он перед смертью намеревался продать Спасское, капитал передать в руки Виардо, чтобы она по мере надобности удовлетворяла нуждам его внучат… его желание не состоялось вследствие его скорой смерти».

Впрочем, оно бы не состоялось в любом случае, ибо Виардо и не собиралась делиться тем, что досталось ей от Тургенева…

Как видим, Мария Гавриловна Савина, будучи сама человеком искренним, чистым, честным и добропорядочным, раньше других поняла, кто есть Полина Виардо.

Она и в людях ценила такие качества. В своих воспоминаниях она с особым чувством рассказала об одном поступке Тургенева, характеризующем его как человека доброго, отзывчивого:

«К постановке „Месяца в деревне“ относится ещё интересный эпизод. Иван Сергеевич подарил супруге А. В. Топорова право на авторский гонорар за свои драматические произведения. Топоров, дорожа расположением Ивана Сергеевича, не мог отказаться, но и не хотел воспользоваться этими деньгами. Детей у них не было, и он решил взять ребёнка на воспитание. Нашли девочку и вырастили её на деньги, получаемые за драматические произведения Ивана Сергеевича. „Месяц в деревне“ не сходил с репертуара, и я каждый год, возвращаясь из отпуска, начинала сезон моей любимой ролью. По поводу этого названые родители шутя говорили: „Верочка помогает Любочке“, — это было имя девочки, за которой упрочилось название „тургеневской Любы“. Теперь это уже взрослая девушка; она служит учительницей в провинции».

Так любовь или просто дружба?

А между тем отношения между Савиной и Тургеневым постепенно завязывались. Очередная встреча произошла в Литературном фонде, обществе для пособий нуждающимся литераторам и учёным, созданном в Петербурге. Председателем фонда был Виктор Павлович Гаевский (1826–1888), известный в ту пору критик и историк литературы. Он-то и задумал провести литературный вечер, к которому привлечь Тургенева, редко бывавшего в Петербурге. Как не воспользоваться такой редкой возможностью? Ну а для того, чтобы вечер получился необычным, интересным, он пригласил также и Фёдора Михайловича Достоевского.

Мария Савина вспоминала:

«Я тоже приглашена была читать. Не зная, что выбрать для чтения, я очень волновалась. Вывел меня из затруднения все тот же милый Топоров, предложив прочесть сцену из „Провинциалки“. Я пришла в восторг от этой счастливой мысли и от души поблагодарила его. Когда я объявила распорядителям Гаевскому, Вейнбергу и Гайдебурову мой выбор, — все одобрили, и вдруг кто-то из них спросил:

— Вы будете читать с автором?

В самом деле, с кем же я буду читать сцену в два лица? Мысль об авторе не приходила мне в голову и совершенно ошеломила меня. Мне показалось это страшной дерзостью, и почему-то я сразу убедилась, что Иван Сергеевич „не пожелает“.

Иван Сергеевич сначала отнекивался, боясь „осрамиться рядом с профессиональной чтицей“, чему я от всей души смеялась, но потом согласился, „если на репетиции это не будет очень плохо“. И вот на афише появилось: „Сцена из `Провинциалки` сочинение И. С. Тургенева, прочтут М. Г. Савина и автор“.

И снова зал захлестнули овации, едва Тургенев появился на сцене. Ему предстояло прочесть рассказ „Бирюк“ из уже ставших популярными „Записок охотника“. Зрители долго не давали начать читать. Наконец Тургенев начал своим негромким голосом:

— Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. До дому еще было верст восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колес. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась из-за леса; надо мною и мне навстречу неслись длинные серые облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели. Я ударил вожжой по лошади, спустился в овраг, перебрался через сухой ручей, весь заросший лозинками, поднялся в гору и въехал в лес…

Ещё не начались какие-то конкретные действия, ещё шла речь о природе, выписанной по-тургеневски великолепно, а публика уже была готова взорваться новыми аплодисментами. Великолепный слог Тургенева заслуживал их:

— Дорога вилась передо мною между густыми кустами орешника, уже залитыми мраком; я подвигался вперед с трудом. Дрожки прыгали по твердым корням столетних дубов и лип, беспрестанно пересекавшим глубокие продольные рытвины — следы тележных колес; лошадь моя начала спотыкаться. Сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлёпали по листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась. Дождь полил ручьями. Я поехал шагом и скоро принужден был остановиться: лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидал я терпеливо конца ненастья, как вдруг, при блеске молнии, на дороге почудилась мне высокая фигура. Я стал пристально глядеть в ту сторону — та же фигура словно выросла из земли подле моих дрожек».

Савина отметила, что вообще Тургенев читал вслух свои произведения довольно плохо, а тут ещё взволновался. Но этого никто в данный момент не замечал. Все слушали автора — автора, который сам читал свои произведения. Разве такое часто можно услышать?

А дальше по программе предстояло выступить Савиной и Тургеневу вместе.

Мария Гавриловна вспоминала:

«Наш номер был во втором отделении. Поставили стол с двумя свечами, положили две книги, придвинули два стула, и… надо было выходить. Теперь, столько лет спустя, у меня сердце замирает при одном воспоминании, а что было тогда!.. Иван Сергеевич взял меня за руку, Вейнберг (распорядитель вечера) скомандовал: „Выходите!“ — за кулисами зааплодировали, публика подхватила — и я, оглушенная, дрожащая, вышла на сцену. Когда мы вышли, я, конечно, не кланялась на аплодисменты, а сама аплодировала автору. Долго раскланивался Иван Сергеевич, наконец всё затихло — и мы начали:

— Надолго вы приехали в наши края, ваше сиятельство? (Этой фразой начинается сцена.)

Не успела я это произнести, как аплодисменты грянули вновь, Иван Сергеевич улыбнулся. Овации казались нескончаемыми, — и я, в качестве „профессиональной“, посоветовала ему встать, так как он совершенно растерянно смотрел на меня. Наконец публика утихла, и он отвечал. Тишина в зале изумительная. Все распорядители, то есть литераторы и даже Достоевский, участвовавший в этом вечере, пошли слушать в оркестр. Я совершенно оправилась от волнения, постепенно вошла в роль и, казалось, прочла хорошо. Нечего и говорить об овациях после окончания чтения. Ивана Сергеевича забросали лаврами. Вызывали без конца, но я, выйдя два раза на вызовы — и то по настоятельному требованию Ивана Сергеевича, — спряталась в кулисе за распорядителями и оттуда аплодировала вместе с ними».

А на вечере ведь был и Фёдор Михайлович Достоевский. Он не смог удержаться от замечания по поводу дикции Ивана Сергеевича. Мария Гавриловна отметила это:

«В артистической комнате Достоевский мне сказал:

— У вас каждое слово отточено, как из слоновой кости, а старичок-то пришёпетывает.

Я очень огорчилась такой похвалой, вызванной, как мне казалось, антипатией к Ивану Сергеевичу. Или уж атмосфера зала так настраивала… Но публика! Меня всегда поражало стремление публики к партиям. Мыслимы ли партии, когда сходятся такие колоссы, как Достоевский и Тургенев… Этот вечер ознаменовался, между прочим, маленьким инцидентом, рисующим наши нравы. Когда вышел Достоевский на эстраду, овация приняла бурный характер: кто-то кому-то хотел что-то доказать. Одна известная дама Философова подвела к эстраде свою молоденькую красавицу дочь, которая подала Федору Михайловичу огромный букет из роз, чем поставила его в чрезвычайно неловкое положение. Фигура Достоевского с букетом была комична — и он не мог не почувствовать этого, как и того, что букетом хотели сравнять овации. Вышло бестактно в отношении „гостя“, для чествования которого все собрались, и Достоевского, которому вовсе не нужно было присутствие „соперника“ для возбуждения восторга публики. Незадолго до приезда Ивана Сергеевича я участвовала в благотворительном концерте и была свидетельницей поклонения публики таланту Достоевского… Удивительно он читал! И откуда в этой хрупкой, тщедушной фигуре была такая мощь и сила звука? „Глаголом жги сердца людей!“ — как сейчас слышу… В публике благодаря этому букету произошло некоторое смятение, но в результате… усиленные овации по адресу обоих литераторов…».

Савина была великолепной актрисой. А. Ф. Кони писал о ней:

«Кто видел Савину в „Провинциалке“ — не мог не поразиться её интонациями, игрою её лица, то томным, то торжествующим блеском её глаз именно в разговоре с графом, — тот может себе представить Тургенева при виде такого исполнения. Недаром Достоевский сказал ей в этот вечер: „У вас каждое слово отточено, как из слоновой кости…“ С этого времени начинается ближайшее личное знакомство Тургенева с Савиной. Она, очевидно, произвела на него сильное впечатление не только как изящная в своей отзывчивости женщина, но и как чуткая артистка, знающая цену и свойства своего дарования и умеющая его применять со всей его силой к горячо ею любимому искусству. Письма к ней и свидания с нею потянулись длинной чередой. Первые очень скоро вышли из рамок условной вежливости, приняли задушевный тон и вскоре стали отражать в себе нарастающую привязанность Тургенева, которую с полным основанием можно назвать любовью. В глазах его Савина, вероятно, имела не меньше блестящих достоинств, чем Виардо. И она возбуждала восторг публики, и ей иногда хотелось сказать во вдохновенные минуты ее творчества: „Стой! Какою я теперь вижу, останься навсегда такою в моей памяти…“ — и с нею можно было делиться своими мечтами и планами, замыслами и откровенным мнением о своих современниках. Но она была, сверх того, своя, родная, русская, которой, конечно, были более понятны и близки чувства и мысли Тургенева по отношению к России, к её народу и его языку. И, наконец, — чего уже не было там, — она блистала и очаровывала своей молодостью. Во время первых представлений „Месяца в деревне“ ей было всего 25 лет, а знакомство с нею Тургенева совпало с тем временем в его жизни, когда… он, приезжая на родину, повсюду был встречаем выражениями общей восторженной любви. Это его молодило, вливало в него новую бодрость. Отложивший вскоре после „Призраков“ и „Довольно“ перо с непоколебимым решением никогда больше не брать его в руки, он почувствовал, что литературная жилка в нём вновь зашевелилась, и спрашивал себя: „Неужели из старого, засохшего дерева пойдут новые листья и даже ветки?..“»

А потом была переписка. Спустя полтора месяца после знакомства, 24 апреля 1879 года, Тургенев писал:

«Милая Мария Гавриловна!

Вчера, поздно вечером, получил я ваши два письма… — и почувствовал (и не в первый раз после моего отъезда из Петербурга) — что вы стали в моей жизни чем-то таким, с которым я никогда не расстанусь».

А через некоторое время в очередном письме писатель признался:

«…Встретить вас на пути было величайшим счастьем моей жизни, моя преданность и благодарность вам не имеет границ и умрёт только вместе со мной…»

Тургенев влюблялся часто, правда, влюблялся ненадолго, но тут… Тут что-то было особенное. Мария Гавриловна чувствовала, что Тургенев влюблён в неё. Но что она могла сделать? Она относилась к нему с огромным уважением, но могла ли быть в её сердце любовь?

Она была искренней, она выражала своё отношение к писателю не стесняясь. Когда он зашёл к ней в гримёрную, чтобы сказать слова благодарности за необыкновенное исполнение роли Верочки в «Месяце в деревне», она бросилась навстречу, обвила его шею руками и поцеловала в щеку. Что он мог подумать? Быть может, в его сердце мелькнула тень надежды, что чувства могут быть ответными?

Он признавался: «О вас я думаю часто, чаще, чем бы следовало. Вы глубоко вошли в мою душу… Я люблю вас…»

Недаром Иван Сергеевич, как влюблённый юноша, бросился в Мценск, сел в поезд, чтобы проехать вместе со своей возлюбленной хотя бы немного, чтобы побыть с ней рядом.

Прошло два дня после встречи на вокзале, и Тургенев 19 мая 1880 года с грустью написал:

«…Какую ночь мы бы провели… А что было бы потом? А Господь ведает! И к этому немедленно прибавляется сознание, что этого никогда не будет… и вы только напрасно укоряете себя, называя меня „своим грехом“! Увы! я им никогда не буду. А если мы и увидимся через два, три года — то я уже буду совсем старый человек, вы, вероятно, вступите в окончательную колею вашей жизни — и от прежнего не останется ничего. Вам это с полугоря… вся ваша жизнь впереди — моя позади — и этот час, проведенный в вагоне, когда я чувствовал себя чуть не двадцатилетним юношей, был последней вспышкой лампады. Мне даже трудно объяснить самому себе, какое чувство вы мне внушили. Влюблён ли я в вас — не знаю; прежде это у меня бывало иначе. Это непреодолимое стремление к слиянию, к обладанию — и к отданию самого себя, где даже чувственность пропадает в каком-то тонком огне… Я, вероятно, вздор говорю — но я был бы несказанно счастлив, если бы… если бы… А теперь, когда я знаю, что этому не бывать, я не то что несчастлив, я даже особенной меланхолии не чувствую, но мне глубоко жаль, что эта прелестная ночь так и потеряна навсегда, не коснувшись меня своим крылом…»

В гостях у милого дедушки

И всё-таки в гостях у Ивана Сергеевича в Спасском-Лутовинове Мария Гавриловна побывала. Она приехала специально, по его приглашению, и случилось это летом 1881 года.

Они провели замечательное время, они гуляли по живописным окрестностям, и Тургенев рассказывал её о тех местах, которые вошли в его «Записки охотника» и другие произведения. Они ездили в гости к Полонским, и там Мария Гавриловна, снова в восторженном порыве, не стесняясь хозяев, расцеловала Тургенева, прижавшись к нему и обняв его, как когда-то в гримёрной.

Поэт Яков Петрович Полонский рассказал о том визите Савиной и о том, с каким трепетом готовился Иван Сергеевич к встрече гостьи, едва получив от неё телеграмму с сообщением даты приезда, номера поезда и вагона.

«…Стали готовиться к приему гостьи. Новое пианино было ещё заранее доставлено из Москвы. Жозефина Антоновна съездила в Мценск за покупками и принялась обставлять комнату для Марии Гавриловны.

И вот актриса в Спасском. Стояла середина июля, и с приездом Савиной погода наладилась. Для Марии Гавриловны Иван Сергеевич, стараясь во всем угодить гостье, велел устроить на пруду деревянную площадку над водой. Место около купальни было слишком мелко, а Савина при купании любила бросаться в глубину и плавала, как наяда».

Как-то раз Полонский случайно увидел купающуюся актрису. Узнав об этом, Тургенев позже в письме к Савиной полушутливо сокрушался: «…И отчего это я не был на месте Якова Петровича, когда он так удачно заглянул к вам в купальню? То-то и есть: родился колпаком… так колпаком и останусь».

А однажды, вспоминал Полонский — это было 16 июля во время обеда на террасе, «налетела буря с дождём и громом, мгновенно брызгами окатила весь стол, и, когда мы поспешили в комнаты, стекла из дверей посыпались осколками».

Но настроение только ещё повысилось, с шутками и смехом «обед… был перенесён в столовую».

Далее Полонский вспоминал:

«На другой день, 17 июля, я праздновал день нашей свадьбы. За обедом Иван Сергеевич говорил спич, разливал шампанское, со всеми чокался и всех целовал…»

А вечером он устроил праздник в честь Марии Гавриловны: «Велел позвать деревенских баб и девок, которых собралось около семидесяти, угостил их вином, раздал подарки. Крестьянки стали петь и плясать. Савиной это понравилось. Казалось, артистка наша, глядя на них, училась. Невольно иногда повторяла их напевы и движения и под конец так развеселилась, что чуть не плясала.

— Ишь расходилась цыганская кровь! — сказал мне про неё Тургенев.

Но он и сам был так весел, что готов был отплясывать; он, который, конечно, во всякое другое время не вынес бы моей плохой игры на пианино, тут сам заставил меня играть танцы. Увы! плясовые песни ещё кое-как удавались мне, полька тоже кое-как сошла с рук, но мазурка не давалась.

— Играй! — кричал мне Тургенев. — Как хочешь, как знаешь, валяй! Мазурку валяй! Лишь была бы какая-нибудь музыка… Ну, раз, два, три… ударение на раз… ну, ну!..

И вечер до чая прошёл в том, что все присутствующие, в том числе и сам хозяин, плясали и танцевали кто во что горазд».

Савина вспоминала о тех замечательных днях, проведённых ею в Спасском-Лутовинове: «В большом кожаном кресле… сидел Иван Сергеевич, у ног его, на скамеечке сидела я и слушала (счастливая) „Стихотворения в прозе“…»

Тургенев читал стихи в прозе:

«Она протянула мне свою нежную, бледную руку… а я с суровой грубостью оттолкнул.

Недоумение выразилось на её молодом, милом лице; молодые добрые глаза глядят на меня с укором; не понимает меня молодая, чистая душа.

— Какая моя вина? — шепчут её губы.

— Твоя вина? Самый светлый ангел в самой лучезарной глубине небес скорее может провиниться, нежели ты. И всё-таки велика твоя вина передо мною. Хочешь ты её узнать, эту тяжкую вину, которую ты не можешь понять, которую я растолковать тебе не в силах? Вот она: ты — молодость; я — старость».

Савиной в ту пору было двадцать семь лет, Тургеневу — шестьдесят два…

Но особенно впечатлило всех чтение Тургеневым своей новой повести «Песнь торжествующей любви».

Зинаида Гиппиус, встретившись с М. Г. Савиной через много лет после этого события, записала воспоминания выдающейся актрисы о Тургеневе и Полонском:

«Савина рассказывала неповторимо… С Тургеневым у них был когда-то „голубой“ роман. И до дня его смерти не прекращалась переписка. Савина рассказывала нам о его последних годах:

— А когда он написал „Песнь торжествующей любви“ — я как раз гостила у него в Спасском-Лутовинове. И Яков Петрович Полонский тоже, они ведь были большими приятелями. Иван Сергеевич предложил нам прослушать только что оконченную вещь. Это и была „Песнь торжествующей любви“. Читал вечером, на балконе, при свечах. Было самое начало лета, всё цвело, и к ночи, тихой и тёплой, сад особенно благоухал. Тургенев волновался, я чувствовала, что эта вещь ему дорога, у него даже голос звенел. Когда кончил — Полонский помолчал некоторое время, а потом встал и басом своим недовольно зарокотал: он-де ничего не понимает, и что это тут напущено… „Эта вещь тебе — нет, не удалась…“

Тургенев не возражал, не спорил, но я сердцем чувствовала, как его Полонский своим отзывом на месте убивает. Притом я чувствовала, что Полонский говорит вздор, по глупости или по зависти, уж не знаю… А сама я не могла ничего сказать, не могла, не умела… Но Тургенев, верно, понял, что у меня на душе. Мы потом, — Полонского уже не было, — сошли вдвоём в тёмный сад и долго молча ходили среди благоуханья трав, и на скамейке так же молча сидели, и точно я этим как-то по-женски, по-бабьи, без слов его утешила, молчаньем сказала ему всё, что хотела…»

А потом была прогулка по лутовиновскому саду. Прогулка вдвоём… Тургенев так именно и предложил: пойти «послушать голоса ночи». Слушали до рассвета. А потом он прочитал ей своё новое стихотворение: «Ты сорвала все мои цветы… Но ты никогда не придёшь на мою могилу…»

Прочитал и сказал, что никогда не отдаст его в печать.

Но всему приходит конец, причём особенно быстро пролетают и приходят к завершению дни отдыха, особенно счастливые.

Прощальный обед проходил на балконе. И вдруг в какой-то момент Савину переполнили чувства благодарности к писателю, чувства восхищения тем, как он принял её, чувства, чувства, чувства… Они выразились в порыв — Мария Гавриловна нежно поцеловала Тургенева…

Тургенев написал ей сразу после её отъезда:

«То, что совершилось накануне вашего отъезда — помните, на террасе, за обедом, после шампанского… Помните? Или не хотите помнить? — тот лучистый и жгучий поцелуй, которым вы озарили и обожгли меня… Ваше пребывание в Спасском оставило неизгладимые следы… В эти пять дней я ещё больше узнал вас — со всеми вашими хорошими и слабыми сторонами — и именно поэтому ещё крепче привязался. Вы имеете во мне друга, которому можете довериться. Комната, в которой вы жили, так всегда и останется Савинской…»

Полонский подарил актрисе на прощание свой живописный этюд «Пруд Захара». 18 июля 1881 года Савина в сопровождении своей горничной уехала из Спасского. В сердце её звучали строки из тургеневской «песни»:

«О, как счастлив будет тот юноша, для кого распустится, наконец, этот еще свернутый в лепестках своих, еще нетронутый и девственный цветок!»

Строки из «Песни торжествующей любви».

Что связывало Марию Савину с писателем, которого она однажды даже назвала милым дедушкой? Какие чувства были в её сердце? Жизнь не баловала её счастьем настоящей, всепобеждающей, «торжествующей любви», а тут — тут она видела огонь этой любви, она ощущала пламя большой любви, большого, богатого добром сердца писателя.

Милый дедушка? И да, и нет… Ведь были же порывы, когда она целовала его, когда прижималась к нему. И назвала она отношения с ним «голубым романом». Что означала эта фраза? Об этом знали только они — Иван Сергеевич и Мария Гавриловна. А нам и знать не положено. Есть таинства, принадлежащие только двоим, — таинства «торжествующей любви».

Савина искренне радовалась каждому дню, проведённому в гостях, в Спасском-Лутовинове. Она приехала не только потому, что уже трудно было отказывать писателю после его настоятельных просьб, а и потому, что ей хотелось приехать и побывать в атмосфере добра, атмосфере любви. Ведь даже произведения, которые читали в эти дни Тургенев и Полонский, были посвящены этому высокому чувству.

Но рассматривала ли она хоть на самую малость возможность стать его женой? Кто ответит на этот вопрос? Наверное, никто, ведь у Савиной было немало причин, чтобы не принимать всерьёз предложения Тургенева. Во-первых, среди знакомых тургеневского круга давно сложилось мнение, что пока есть на свете Полина Виардо, с которой у Ивана Сергеевича весьма странные, но, по мнению многих, прочные отношения, все его попытки женитьбы — это лишь несбыточные его желания освободиться от какого-то тягостного плена. Он и хотел от него освободиться, и не мог. Во-вторых, конечно, даже для тех времён очень большая разница в возрасте. Савина, хоть и получила к тому времени известность, которая приходит ко многим в зрелости, была очень и очень молода. В 1881 году ей было 27, а Тургеневу — 62, причём жить ему оставалось чуть более двух лет. Да и из этого короткого времени оставалось совсем мало такого, когда он не был прикован к постели тяжёлой болезнью. Конечно, эти печальные обстоятельства никому, в том числе и ему самому не были известны. Но всё же в летах разница серьёзная. Это разные поколения. Несколько скрашивало то, что у писателя и актрисы было очень много общего, это общее — театр, это общее — сцена. Он писал великолепные произведения, она оживляла героинь. Но брачный союз — не слишком ли опрометчивое решение? Да и опять же, напомним, Тургенев добивался благосклонности возлюбленных, а добившись, зачастую бежал от брака. Однажды даже едва не состоялась дуэль со Львом Толстым, обиженным на этакий вот побег от любимой его сестры Марии Николаевны, готовой отдать Ивану Сергеевичу своё сердце.

Мария Гавриловна не чуралась отношений с представителями сильного пола. Но таковые отношения чаще становились именно любовными драмами.

Если она и видела счастье любви, то, наверное, не то, какого хотелось бы и о котором она несомненно мечтала, слушая тихий голос Тургенева, читающего «Песнь торжествующей любви».

Тургенев понимал всю безнадёжность своих попыток завоевать сердце Савиной. Нет, конечно, сердце он её завоевал, но завоевал как друг, как мудрый наставник, а не как любимый. Он понимал это и утверждал: «Ничего не может быть хуже и обиднее слишком поздно пришедшего счастья». Впрочем, счастье вновь ускользнуло от него, на этот раз по независящим от него причинам. «Песнь торжествующей любви» так и осталась недопетой…

«Неожиданная судьба моей итальянской новеллы! — писал он Полонскому 8 ноября 1881 года. — В России её не только не ругают, но даже хвалят…»

Позже «Песнь торжествующей любви» была опубликована во Франции, Германии, Дании, Америке и везде имела громкий успех. Повесть была положена на музыку, и на её основе созданы либретто опер.

А. Ф. Кони рассказал в очерке:

«Пребывание Савиной в Спасском, одновременно с семейством поэта Полонского, было праздником для Тургенева, да и для всех. Читая своим гостям, ещё в рукописи, „Песнь торжествующей любви“, совершая с ними прогулку в лес, чтобы слушать „ночные голоса“, он изучил ближе, в повседневном общении, свою гостью, в честь которой комната, ею занимаемая, была названа „Савинской“».

Мария Гавриловна была очарована повестью «Песнь торжествующей любви». Что же её так привлекло в ней? Тургенев в повести писал:

Спасское-Лутовиново

«Около половины XVI столетия в Ферраре (она процветала тогда под скипетром своих великолепных герцогов, покровителей искусств и поэзии) — проживало два молодых человека, по имени: Фабий и Муций. Ровесники годами, близкие родственники, они почти никогда не разлучались; сердечная дружба связала их с раннего детства… одинаковость судьбы скрепила эту связь. Оба принадлежали к старинным фамилиям; оба были богаты, независимы и безсемейны; вкусы, наклонности были схожие у обоих. Муций занимался музыкой, Фабий — живописью. Вся Феррара гордилась ими, как лучшим украшением двора, общества и города. Наружностью они, однако, не походили друг на друга, хотя оба отличались стройной юношеской красотою: Фабий был выше ростом, бел лицом и волосом рус — а глаза имел голубые; Муций, напротив, имел лицо смуглое, волосы чёрные, и в тёмно-карих его глазах не было того весёлого блеска, на губах той приветливой улыбки, как у Фабия; его густые брови надвигались на узкие веки — тогда как золотистые брови Фабия уходили тонкими полукругами на чистый и ровный лоб. Муций и в разговоре был менее жив; со всем тем, оба друга одинаково нравились дамам — ибо недаром были образцами рыцарской угодливости и щедрости.

В одно и то же время с ними проживала в Ферраре девица по имени Валерия. Её считали одной из первых красавиц города, хотя видеть её можно было очень редко, так как она вела жизнь уединённую и выходила из дому только в церковь — да в большие праздники на гулянье. Она жила с своей матерью, благородной, но небогатой вдовою, у которой не было других детей. Всякому, кому только ни встречалась Валерия, — она внушала чувство невольного удивления и столь же невольного, нежного уважения: так скромна была её осанка, так мало, казалось, сознавала она сама всю силу своих прелестей. Иные, правда, находили ее несколько бледной; взгляд ее глаз, почти всегда опущенных, выражал некоторую застенчивость и даже боязливость; её губы улыбались редко — и то слегка: голос её едва ли кто слышал. Но ходила молва, что он был у неё прекрасен и что, запершись у себя в комнате, ранним утром, когда все в городе еще дремало, она любила напевать старинные песни, под звуки лютни, на которой сама играла. Несмотря на бледность лица, Валерия цвела здоровьем; и даже старые люди, глядя на нее, не могли не подумать: „О, как счастлив будет тот юноша, для кого распустится, наконец, этот ещё свёрнутый в лепестках своих, ещё нетронутый и девственный цветок!“»

Может быть, это память о тех далёких цветках юности воскресает в словах тургеневских, а может, «Песнь…» навеяна именно прекрасной Савиной, которая сейчас рядом и ради которой сердце писателя поет эту прекрасную песнь торжествующей в душе его любви?

Савина уехала из Спасского 18 июля 1881 года, но пребывание в гостях у Тургенева осталось лучшим воспоминанием всей её жизни. Она рассказала в своих воспоминаниях:

— Когда я вошла в первый раз в кабинет Спасского, то Иван Сергеевич так просто сказал: «Вот за этим столом я написал „Отцы и дети“». На столе всегда стояла вазочка с розами, которые цвели перед балконом дома. Из сада нёсся запах липы от аллей. В открытое окно у письменного стола врывалась огромная ветка дерева. Эта комната была обаятельная по своей простоте. В большом кожаном кресле (его матери) сидел Иван Сергеевич, а у ног его, на такой же скамеечке, сидела я и слушала (счастливая!) «Стихотворения в прозе», которые «никогда не будут напечатаны». Иван Сергеевич достал из стола небольшую зелёную кожаную книжку и читал, читал, а у меня слёзы капали одна за другой. Некоторые напечатаны, но то, которое особенно меня поразило, нет. В нём говорилось о большой, огромной любви к женщине, которой отдана вся жизнь и которая не принесёт цветка и не уронит слезы на могилу автора. На мой вопрос, почему оно не должно быть напечатано, Иван Сергеевич ответил: «Это обидело бы её».

Она с удовольствием читала его письма, и для неё словно звучал его ровный приятный голос — голос любящего человека, любящего искренне, сильно, вдохновенно:

«Я ещё короче узнал вас в эти дни со всеми вашими хорошими и слабыми сторонами — и именно потому ещё крепче привязался; вы имеете во мне друга, которому можете довериться… Вы очень привлекательны и очень умны, что не всегда совпадает».

Она не знала, что отвечать. Ей нужно было строить свою жизнь, ей нужно было искать семейное счастье, с которым ей так не везло до сих пор. А Тургенев? Могла ли она рассматривать его как будущего мужа? Во-первых, колоссальная разница в возрасте. Ну, допустим, такое случалось в России в ту пору нередко, правда, если и случалось, то не по воле невесты. А здесь — здесь искренние, добрые чувства к этому необыкновенному человеку, но к человеку, которого она сразу же окрестила дедушкой. Не вслух. Для себя. Но окрестила. Да ведь по возрасту она и могла быть его внучкой.

А тут ей сделал предложение Никита Никитич Всеволожский (1846–1896), отставной ротмистр лейб-гвардии Конного полка. Она была увлечена им, она любила его. Когда он сделал предложение и она дала согласие, просто не знала, что ответить Тургеневу? Какие доводы привести?

И вот она в Перми. Идёт подготовка к бракосочетанию. И она решается написать Тургеневу. Письмо датировано 29 июля… в нём только намёки, прозрачные, чтобы Тургенев всё понял, но намёки — рука не поднималась написать прямо. А вскоре получила ответ. Ей сразу стало ясно, скольких сил потребовалось Ивану Сергеевичу написать такие строки:

«Вы соедините вашу судьбу с человеком, с которым у вас, сколько я могу судить, — мало общего».

И далее:

«Поглядел бы я на вас в ту минуту, когда провозглашали многолетие невесте! Во-первых, ваше лицо всегда приятно видеть, а во-вторых, оно должно было быть особенно интересным — именно тогда. Когда мы увидимся (если увидимся), вы мне всё это расскажете с той тонкой и художественной правдивостью, которая вам свойственна — и с той милой доверчивостью, которую я заслуживаю — не как учитель (с маленьким или с большим У), а как лучший ваш друг».

А потом пришло ещё одно письмо — Тургенев не без грусти сообщал, что собирается во Францию, и Мария Гавриловна поняла, что она, только она повлияла на это решение:

«Что касается до меня, то я хоть телесно ещё в Спасском, но мысленно уже там — и чувствую уже французскую шкурку, нарастающую под отстающей русской».

И всё-таки Всеволожский

Поездка Марии Гавриловны Савиной к Тургеневу в Спасское-Лутовиново волновала многих, кто интересовался биографией писателя. Действительно, что же всё-таки было? Зинаиде Гиппиус посчастливилось повидать Марию Гавриловну незадолго до смерти актрисы. Это случилось в 1915 году. Гиппиус подробно описала беседу:

«…Савина приехала с какого-то вечера, где читала, утомлённая, бледная, в бледном, может быть, бледно-голубом платье, так как мне подумалось, что вся она похожа на эту светлую, северную ночь, смотревшую в окна нашей столовой. Но была она такая же быстрая, живая, как всегда. Тут она рассказывала нам о знаменитом чтении Тургенева его только что написанной повести „Песнь торжествующей любви“. Автор читал её Полонскому и Савиной на террасе, в своём имении Лутовиново, в полувесенний-полулетний вечер. Савина и Полонский тогда гостили у него. Этот рассказ Савиной был у меня записан и потом напечатан… В рассказе интереснее всех сама Савина, а не Полонский, раскритиковавший повесть. (Кстати сказать, Полонский всегда жгуче завидовал Тургеневу…) Савина образно передавала тихое огорчение Тургенева, о том, как хотела она утешить его и не могла, как пошли они потом двое (Полонский ушел спать) в ночной цветущий сад, сели на скамейку, сидели молча, и как это сидение вдвоем, среди ночных ароматов, в конце концов утешило Тургенева. Он от одного тихого присутствия М.Г. почувствовал все слова, которые она хотела ему сказать. „Мне ведь хотелось утешить его… ну, как-нибудь по-бабьи, как бы простая баба сумела сказать. Но я ничего не сказала, и так вышло ещё лучше“».

И вот второе замужество…

Семейное счастье актрисы складывалось трудно. С князем Никитой Никитичем Всеволожским, представителем знаменитого рода, гвардейским офицером, она познакомилась ещё задолго до поездки в Спасское-Лутовиново. Роман продолжался пять лет. Всеволожский то решался жениться, то откладывал брак. Савина знала причину — в ту пору офицер мог жениться на актрисе, только выйдя в отставку. На это Всеволожский долго не решался. Был и другой вариант — брак могли разрешить, если бы Савина оставила сцену.

Савина отказалась оставить сцену. И тогда Всеволожский вышел в отставку. О том, что он был игроком, Савина знала, но поверила его обещаниям, что после женитьбы на ней он порвёт с этой отвратительной привычкой. Вот только бы долги погасить… Как же она не подумала о том, что с таких просьб настоящие мужчины отношения с женщинами не начинают. С просьб о деньгах начинают альфонсы, которые потом открывают своё истинное лицо. Савина погасила долги и выпустила джина из бутылки. Быть может, Всеволожский и сам верил, что переменится, но вот эта возможность лёгкого получения денег, так необходимых для порочного порхания по жизни, уже не забылась. И, пускаясь во все тяжкие, он знал, что, в случае чего, есть кого доить, есть с кого тянуть средства на развлечения. Увы, игроки — в душе уже мошенники, в душе уже стяжатели и побирушки. Но Савина, увы, этого не поняла, хотя на одном мошеннике уже обожглась, и надо было бы помнить.

4 июля 1882 года Мария Гавриловна обвенчалась с Никитой Никитичем Всеволожским. Обряд состоялся в совсем недавно построенной церкви села Сива Пермской губернии на средства Всеволожских. В Сиве было большое и богатое родовое поместье Всеволожских. Речка Сива, синяя даль, дикий лес, запущенный сад с лиловыми розами.

В тот день Мария Гавриловна пометила в дневнике: «Уверена в своём счастье, так как сцену не брошу и, переменив фамилию, останусь всё-таки Савиной».

Впоследствии в мемуарах она объяснила, почему оставила свою фамилию: «Слава и известность, как ни морализуйте, для артиста — кислород. Это — его стихия, вне которой он не живет, а вянет».

Она прославила фамилию Савина. Даже княжеская фамилия Всеволожских не могла уже стоять рядом.

Первые месяцы, особенно пока молодожёны жили в имении, любуясь необыкновенными видами природы, прошли счастливо. Они прогуливались по живописным берегам реки Сивы, бродили лесными тропами. Никита Никитич выполнял все желания обожаемой супруги, даже те, которые она высказывала просто вскользь, не требуя выполнения. Так, однажды заметила, что темновато в комнате, и тут же были вырублены деревья, создававшие тень.

В те же самые дни Тургенев, с грустью ожидавший во Франции известий о свадьбе Марии Савиной, запоздало узнал, что бракосочетание по каким-то причинам отложено на неопределённый срок. Он не знал, что уже все проволочки позади, что Мария Гавриловна уже замужем. Савина получила от него новое, необыкновенное письмо, в котором были такие строки:

«Милая Мария Гавриловна, я вас очень люблю — гораздо больше, чем следовало бы, но я в этом не виноват».

А следом ещё одно:

«Милая Мария Гавриловна!

Однако это ни на что не похоже. Вот уже третий день, как стоит погода божественная, я с утра до вечера гуляю по парку или сижу на террасе, стараюсь думать — да и думаю — о различных предметах — а там, где-то на дне души, всё звучит одна и та же нота. Я воображаю, что я размышляю о Пушкинском празднике — и вдруг замечаю, что мои губы шепчут: „Какую ночь мы бы провели… А что было бы потом? А господь ведает!“ И к этому немедленно прибавляется сознание, что этого никогда не будет и я так и отправлюсь в тот „неведомый край“, не унеся воспоминания чего-то мною никогда не испытанного. Мне почему-то иногда сдается, что мы никогда не увидимся: в ваше заграничное путешествие я не верил и не верю, в Петербург я зимою не приеду — и вы только напрасно уверяете себя, называя меня „своим грехом“! Увы! я им никогда не буду. А если мы и увидимся через два, три года — то я уже буду совсем старый человек. Вы, вероятно, вступите в окончательную колею Вашей жизни — и от прежнего не останется ничего.

Вам это с полугоря… вся ваша жизнь впереди — моя позади — и этот час, проведённый в вагоне, когда я чувствовал себя чуть не двадцатилетним юношей, был последней вспышкой лампады. Мне даже трудно объяснить самому себе, какое чувство вы мне внушили. Влюблён ли я в вас — не знаю; прежде это у меня бывало иначе. Это непреодолимое стремление к слиянию, к обладанию — и к отданию самого себя, где даже чувственность пропадает в каком-то тонком огне… Я, вероятно, вздор говорю — но я был бы несказанно счастлив, если бы… если бы… А теперь, когда я знаю, что этому не бывать, я не то что несчастлив, я даже особенной меланхолии не чувствую, но мне глубоко жаль, что эта прелестная ночь так и потеряна навсегда, не коснувшись меня своим крылом… Жаль для меня — и осмелюсь прибавить — и для вас, потому что уверен, что и вы бы не забыли того счастья, которое дали бы мне».

Впрочем, он понимал, что проволочки временны, что Всеволожский вцепился как клещ в лакомый кусок и теперь уже его не отпустит. Ведь Тургенев был писателем, а писателю видно гораздо больше, чем обыкновенному человеку. Но он не мог писать о том, что предвидел, поскольку был заинтересованным лицом. Он лишь объяснил свою нежность в письме следующими словами:

«Я бы всего этого не писал вам, если бы не чувствовал, что это письмо прощальное. И не то чтобы наша переписка прекратилась — о нет! я надеюсь, мы часто будем давать весть друг другу — но дверь, раскрывшаяся было наполовину, эта дверь, за которой мерещилось что-то таинственно чудесное, захлопнулась навсегда… Вот уж точно, что le veviou est tir'e (засов задвинут). Что бы ни случилось — я уже не буду таким — да и вы тоже.

Ну, а теперь довольно. Было… (или не было!) — да сплыло — и быльём поросло. Что не мешает мне желать вам всего хорошего на свете и мысленно целовать ваши милые руки. Можете не отвечать на это письмо… но на первое ответьте.

Ваш Ив. Тургенев.

P.S. Пожалуйста, не смущайтесь за будущее. Такого письма Вы уже больше не получите…».

Если бы Иван Сергеевич знал, как повернулась судьба его любимой актрисы. Если бы он знал, насколько прав, точно оценивая поганые качества женишка-альфонса, с необыкновенной энергией ринувшегося прожигать состояние великой актрисы.

Любовь любовью, а порочная страсть к игре оказалась сильнее. Обещание супруг не выполнил. Он снова стал играть, причём попытки Савиной противодействовать убийственному пороку наталкивались на грубость.

В карты не везло. Даже солидные гонорары актрисы зачастую были слишком малы, чтобы погасить их. Когда денег не хватало, супруг начинал упрекать Савину за то, что из-за женитьбы на ней ему пришлось оставить службу. И снова игра, игра, игра. А игра — это долги, которые оплачивать не с чего. Денежного содержания не стало. А доходы от имения? Это всё оказалось совсем не прочным. Да ведь известна истина: если человек лишается оклада или денежного содержания, накопленные средства быстро истаивают, а недвижимость быстро уходит с молотка.

Просто так прожить трудно, если даже нет порочных страстей. А если игра? Тогда всё уходит мгновенно.

И при всем при этом, как ни удивительно, Никита Всеволожский ухитрялся преуспевать в литературном творчестве, стал кумиром многих литературных салонов. Он был умён, остроумен, шутки его имели сатирическую направленность. Кому-то от них доставалось, но большинству они нравились.

Но чем большей популярностью он пользовался в салонах, тем озлобленнее становился дома. Контраст — там радость, веселье, здесь — сплошное безденежное, им же созданное.

Ну а безденежье множило семейные скандалы, ссоры. Причём ссоры доходили до такого градуса, что порой супруги не разговаривали подолгу, а однажды Марии Савиной пришлось даже писать письмо мужу, хотя он был дома и никуда в тот день не отлучался. Она писала в надежде хотя бы таким образом до него достучаться:

«Так как говорить с тобой нет никакой возможности, то я решаюсь написать, в надежде, что из этого будет какой-нибудь результат. Моя жизнь становится в полном смысле невыносимой. Ты с собаками своими обращаешься лучше, чем со мной. Я не знаю, чему приписать такое поведение, так как не чувствую за собой вины. Во всё лето могу насчитать три-четыре дня, когда ты был ласков со мною, а то все сцены, грязные, при людях, самые обидные упреки и т. д. Ночью даже ты находишь нужным оскорблять меня, чтобы я не спала. Ты как будто задачу себе задал терзать меня. Что ты хочешь? Я больше терпеть не в силах — предупреждаю. Ты иногда глядишь на меня с такой злостью, что меня в холод бросает. Ты ненавидишь меня! От упрёков кусок в горле останавливается. Мне ничего не нужно. Ты постоянно кричишь, что я мешаю тебе тем, что живу в Петербурге, а сегодня сказал, что из-за меня не можешь ночевать на охоте. Стало быть, я тебе помеха во всём, даже в твоём любимом занятии, за которое ты отдал всё. Господи, что же это такое?! Неужели я внушаю тебе отвращение? Ради Бога, избавь меня от такого унижения. Ты свободен, делай что хочешь и забудь о моём существовании. Мне нужен ты, ты, каким ты был прежде, когда у тебя ничего не было. Я не твои фальшивые друзья, мне не нужны твои деньги. Если они тебе так нужны, я достану, я достану, как делала это прежде, но только успокойся. Будь проклято это золото, оно ослепило тебя и унесло мой покой. Я уеду, уеду, и никто тебе мешать не будет. Я отдала тебе всю жизнь и никогда не упрекала ни в чем».

Семейная драма подорвала здоровье. Такого удара судьбы, связанного с замужеством, она не выдержала. Это привело к нервному расстройству.

Тургенев узнал о бедах своей возлюбленной и стал звать её в Париж, правда, теперь он мог рассчитывать лишь на дружеское участие в её судьбе. Он побывал у ведущих невропатологов Парижа, договорился, что актрису примет Жан-Мартен Шарко (1825–1893), учитель Зигмунда Фрейда, учитель и наставник академика Владимира Михайловича Бехтерева (1857–1927), выдающийся психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления в России.

Ж.-М. Шарко

И вот Мария Гавриловна в Париже. Она ждала встречи со своим замечательным… дедушкой. Да, дедушкой. Что она могла с собой поделать? Но замечательным и по-своему горячо любимым. Жан Шарко рекомендовал ехать лечиться во Флоренцию, и Савина видела, как хочется Тургеневу ехать туда вместе с ней. Но она видела, что Иван Сергеевич нездоров.

Ракитин, прототипом которого отчасти считается сам Иван Сергеевич, высказал отношение писателя к самому понятию Любовь:

«Всякая любовь, счастливая, равно как и несчастная, настоящее бедствие, когда ей отдаёшься весь… Вы, может быть, ещё узнаете, как эти нежные ручки умеют пытать, с какой ласковой заботливостью они по частичкам раздирают сердце… Вы будете, как больной, жаждать покоя, самого бессмысленного, самого пошлого покоя, будете завидовать всякому свободному и беззаботному человеку. Вы узнаете, что значит быть порабощённым — и как постыдно и томительно это рабство… и какие пустячки покупаются такою дорогою ценою».

Возвратившись в Россию, Савина не нашла изменений в доме. Всеволожский продолжал жить как и прежде, но жить так ему оставалось недолго. Однажды он пришёл совсем убитым. Не ругался, не шумел, не упрекал. Напротив, искал сочувствия, помощи. Оказалось, проигрался так, что всё это могло добром не кончиться.

И она снова пошла навстречу. Поручилась за супруга и взяла на себя оплату всех его векселей. В доме всё было описано. От двухмиллионного состояния Всеволожских не осталось ничего. Мало того, и всё, чтобы было заработано Савиной, тоже ушло на оплату долгов.

«Не на радость вернулась в Петербург»

В Петербурге Савина получила печальное известие из Франции… Она уже знала, что дни Ивана Сергеевича Тургенева сочтены, но известие поразило в самое сердце.

Тургенев умер 22 августа 1883 года. Мария Гавриловна узнала о том лишь 29 августа. Она тут же написала письмо Кони: «Не на радость вернулась я в Петербург, Анатолий Федорович! „Этого давно ждали“, — говорят кругом. И я ждала — и тем не менее не верю, не хочу, не могу верить… Мне почему-то казалось, что он приедет умереть — именно умереть — домой, что я увижу его ещё раз — и непременно в Спасском, в его любимом Спасском… Я так надеялась, я так была уверена в этом… С вами первым я говорю о нём, — вы поняли, вы вспомнили обо мне, Вы всё поймёте. Я даже не благодарю за ваше письмо, — я ничего не могу теперь. Я не плачу, я ничем не умею выразить моего горя… Эта роль труднее „Марьи Антоновны“ — и в настоящую минуту у меня совсем нет публики. Его, даже далекого его, нет. Всё, что слышу, читаю в эти дни, кажется таким мелким, ничтожным — и к чему всё это? Это не эгоизм с моей стороны. Конечно, есть люди, чувствующие глубже моего утрату, но всё это мне, кажется, мало. Мне кажется, что я ослепла наполовину или сплю летаргическим сном: слышу, чувствую — и не могу крикнуть. Всю ночь сегодня я перечитывала дорогие письма — четыре последних года его жизни… Сейчас еду на панихиду: я буду молиться тому, в кого он не верил. Я никогда не теряла дорогих, близких и не испытывала чувства утешения в молитве. Я даже не могу себе представить, о чём я буду молиться сейчас. Любопытные взгляды, банальные вопросы, а может быть, даже соболезнования. Отчего всё подобное, относящееся к нему, кажется мне оскорбительным?..»

Далее Анатолий Фёдорович Кони привёл строки из письма Савиной, датированного 30 августа:

«Сегодня я отслужила раннюю (чтобы никого не встретить) обедню в лавре и, наконец, могла заплакать».

И вот ещё строки из письма 11 сентября:

«Вчера я была в Казанском соборе и, понятно, не могла не плакать. Хотя я стояла за толпой, в тёмном углу, закутанная вуалью, и никто меня видеть не мог, тем не менее кому-то понадобилось сообщить в газетах о моём волнении. Кажется, это переходит за пределы моей сценической деятельности? Неужели актер всегда и везде принадлежит публике?! Решила не быть на похоронах. Не потому, чтобы я жалела своих слёз, а чтобы не дать повода заподозрить меня в притворстве и тем оскорбить память дорогого покойного. Я придумала средство проститься с ним и для этого сделаю всё, даже невозможное!»

Савина сохранила в своём сердце какие-то совершенно особенные чувства. Была ли это любовь? Она вполне могла осознать то, что любила Тургенева, когда потеряла его навсегда.

А. Ф. Кони писал далее:

«Она все-таки — и совершенно основательно — отказалась от своей мысли не быть на похоронах, но уехала, как только начались довольно бесцветные речи над могилой. Ей, очевидно, было тяжело остаться до конца, после того как дорогой прах уже приняла „немая и глупая яма, которая даже не знает, что она хоронит“, — как писал когда-то Флоберу Тургенев по поводу похорон Жорж Занд. Притом надо было беречь силы для шедшего в тот же вечер в Александринском театре „Месяца в деревне“, чтобы внести в своё исполнение роли Верочки ту же „проникновенность“, которая четыре года назад так поразила того, над чьим прахом только что возвысился могильный холм под бесчисленными венками… На другой день ей пришлось участвовать в вечере, посвящённом памяти Тургенева. Она, как значилось в программе, выбрала для чтения „Свидание“ из „Записок охотника“, но передумала и прочла трогательно и с заметным волнением последнюю главу из „Фауста“, содержавшую в себе как бы завет усопшего. В общем, однако, этот вечер не был удачным. Он слишком затянулся, чтения некоторых из участников были слишком длинны, — „вертлюшок“ (выражение Тургенева в одном из писем к Савиной) Григорович читал „Стихотворения в прозе“ своими словами, со странным несоблюдением тона и смысла этих перлов тургеневской музы, а Анненков, „лучший друг“ Тургенева, заставил своими анекдотами из жизни покойного вспомнить справедливость испанской поговорки, гласящей: „Избави нас бог от друзей, а с врагами мы сами справимся“».

Стыдитесь, вы Рюрикович, Всеволожский!

А между тем Всеволожский спешно бежал в Париж. Там, оказавшись в бедственном положении, сменил гнев на милость. Осев в Монте-Карло не без денег супруги, он писал ей: «Милый дорогой друг мой! Благодарю тебя еще раз за деньги, которые ты мне прислала, выручая меня…»

Продолжая выручать супруга, она всё же подала на развод, поскольку ни сил, ни возможностей жить так у неё уже не было.

Вести тяжёлый бракоразводный процесс помогал друг юности Анатолий Федорович Кони. Сохранилось его письмо от 6 октября 1887 года:

«Бриллиант, даже и оправленный в хомут, остаётся всё-таки бриллиантом. Так и вы… И даже в мансарде, со свечкой, вставленной в выдолбленную репу (какова картина?!), в холстинном платье — вы всё-таки остались бы в глазах всех знающих вас тем же — тою же проводницею высоких эстетических наслаждений, так как с вами, где бы вы ни были, поселяется светозарный гений искусства, любимого и понимаемого вами, как редко кем».

Наконец, в конце 1891 года из Синода пришли документы, подтверждающие расторжение брака. Савина открыла их и, как потом написала в мемуарах, «стыдно сказать, как я ни была готова к этому, я все-таки заплакала».

А ведь её драгоценный супруг ещё до развода сожительствовал с другой женщиной, которая ещё не вкусила всех «прелестей» жизни с заядлым игроком и ловеласом.

Мария Гавриловна написала бывшему супругу:

«Вы исказили мою жизнь, осрамили меня на весь мир, сделали хуже нищей, и теперь, когда я приняла вас в свою квартиру, простив по-христиански ваши гнусные поступки, вы осмелились кинуть мне в глаза оскорбления и упреки в том, что я вас разорила. Последнее только смешно, а первое — подло! Вы дошли до последней степени нравственного падения и теперь хватаетесь за новое средство обвинить меня. Стыдитесь, вы Рюрикович, Всеволожский! Так честные люди не поступают. Вы пропадали годами и давали о себе знать только тогда, когда вам нужны были деньги…»

Зимой 1896 года Савина получила сообщение о смерти Никиты Всеволожского и пришла проститься с ним. Но сожительница не позволила проститься. Савина вернулась, чтобы ехать в театр, но вдруг так захотела побыть наедине с самой собой, что отпустила извозчика и пошла пешком.

В тот вечер в репертуаре была пьеса драматурга и романиста Алексея Антиповича Потехина (1829–1908) «Нищие духом».

По сюжету семейная драма. Женщина переживает измену любимого супруга, который безжалостно оставляет её. В тот вечер Савина играла не роль — она играла свою жизнь…

Вероятно, именно тогда она вспомнила о совете Ивана Сергеевича Тургенева и начала работу над своими мемуарами, которые назвала «Горести и скитания».

Несмотря на семейные драмы и удары судьбы, Мария Гавриловна оставалась необыкновенно привлекательной дамой. Актёр, мастер художественного слова и театральный педагог Юрий Михайлович Юрьев (1872–1948), знавший Марию Гавриловну лично, вспоминал о ней: «Это была подлинная петербургская дама, хорошего тона по умению себя держать и по своему шикарному виду — никаких признаков её провинциального прошлого. Одевалась со вкусом, строго и просто. Никаких лишних украшений: два-три кольца, брошка и цепочка через шею от лорнета». И останавливался на бойцовских качествах актрисы: «За кулисами велась борьба, борьба за власть, за влияние. Нужно было быть всегда начеку. Ее выдающийся ум, скорее мужского склада, давал ей возможность хорошо ориентироваться в закулисной жизни. Она знала каждого наизусть, видела всех насквозь, предугадывала их намерения и вовремя нажимала необходимые кнопки сложнейшего театрального механизма, — и всегда выходила победительницей из каждого затруднительного положения, как самый искусный шахматный игрок».

Она обладала обаянием, она очаровывала, и актёр Николай Николаевич Ходотов (1878–1932) отмечал: «О, эти глаза! Их силу, их обаяние всегда будут помнить и те, на ком они останавливались в минуты гнева, и те, кому сияли бесконечной милостью и доброй лаской».

В зените своей славы она могла позволять себе и роскошь. В газетах того времени отмечали, что её туалеты — это «целая Дрезденская галерея».

Савина была необыкновенной женщиной. А. Ф. Кони, тайно влюблённый в неё и долго не признававшийся в этом даже самым близким людям, писал:

«Савина не есть только имя личное; это имя собирательное, представляющее собой соединение лучших традиций, приёмов и преданий с талантом и умом. Вы сами по себе школа. И должны как солдат стоять на бреши, пробитой в искусстве нелепыми представителями театральной дирекции».

«Одной дружбы для счастья мало!»

Анатолий Фёдорович Кони в своих воспоминаниях сделал такой вывод, как бы относящийся к Тургеневу, но в то же время совершенно явно обращённый и к себе самому:

«Одной дружбы, как бы возвышенна она ни была, для полноты личного счастья или даже для полноты существования, — мало. Сердце требует не одного участия и сочувствия, но и ласки — и притом обоюдной, требует исключительного отношения к другому существу, жажды его присутствия, ощущения его близости.

В молодости человек в оценке своего чувства часто заблуждается, принимая огонёк физической страсти за подлинную любовь или разменивая своё чувство на мелкую монету нетребовательных увлечений; в зрелом возрасте, становясь тем, что в старину определялось словом „средовек“, он более разборчив в своих чувствах и сознает их истинное значение и цену.

А в старости потребность любви, неудовлетворенная за предшествующую жизнь, в связи с душевной болью об ушедшей бесплодно молодости вспыхивает и разгорается с особой силой».

Мария Гавриловна Савина не чуралась мужчин. Её личная жизнь удалась далеко не сразу, а потому довольно долго она была ничем не связана и никому ни в чём не обязана. Среди её поклонников были знаменитые соотечественники. К примеру, Михаил Дмитриевич Скобелев!

М. Д. Скобелев

Трудно сказать, до каких пределов дошли отношения Скобелева и Савиной. Иван Сергеевич Тургенев знал, как относится Мария Гавриловна Савина к Михаилу Дмитриевичу Скобелеву. Ревновал ли он? С одной стороны, были причины, но с другой… Не было у него самого никаких шансов пробиться к её сердцу. Ну и смысл ревновать? Тем не менее он избегал упоминаний о нём до самого трагического момента.

Но, получив печальное известие о кончине генерала, он написал Марии Гавриловне 9 июля 1882 года из Буживаля: «Душа моя сегодня особенно опечалена: вчера прибыло известие о смерти Скобелева. Долго не хотелось верить, что наш Ахиллес так рано погиб — и что обманулись те, которые предсказывали ему великую будущность… Несчастлива Россия в своих великих людях. Народ наш, в глазах которого он был самым популярным современным лицом, едва ли поверит в естественность его смерти… Я бы не удивился, если б узнал, что немцы, его лютейшие враги, подверглись у нас избиению хуже еврейского».

В письме же к Анненкову Тургенев признался: «Я ему [Скобелеву], конечно, не сочувствовал, но горько и печально стало мне — как, вероятно, всем русским людям».

И далее: «Скобелев оказался таким же безмозглым, как Карл XII, на которого он физически очень похож. А между тем его как будто поддерживают в наших высших сферах — и тем ещё усугубляют царствующий там сумбур. Аминь, аминь, говорю вам».

Этакое резкое высказывание Ивана Сергеевича Тургенева о нашем знаменитом полководце, любимце солдат, полководце, которого, как и Багратиона, нередко называли «генералом по образу и подобию Суворова», вовсе не случайно. Увы, как это часто бывает, люди знаменитые в разных областях, будь то военное дело или изобретательство, математика или медицина, оказываются совершенно неготовыми понять и оценить ход исторического процесса.

Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев был незаурядным полководцем, о его отваге складывались легенды, его талант полководца, его умение действовать решительно и быстро приводили в трепет врагов, а потому победы одерживались, можно сказать, ещё до началам боя.

Если Мария Гавриловна чувствовала себя в своей среде на сцене, поскольку с рождения свыклась со сценой, то Михаил Дмитриевич с пелёнок впитал воинский дух, патриотизм, мужество и отвагу. Если актриса Савина жила на сцене, а в жизни просто существовала, то генерал Скобелев жил по-настоящему только там, где свистели пули и рвались ядра. Вспомним знаменитую лубочную картинку «Чудесный обед генерала Скобелева под неприятельским огнём».

Но что же могло не понравиться Тургеневу в Скобелеве, если не брать во внимание обыкновенную ревность? Биографы полагали, что ревность как раз в самой меньшей степени могла вызвать неприязнь, ибо Тургенев, как бы ни стремился к развитию отношений с Савиной, вполне осознавал их бесперспективность.

Дело в том, что все, кто причисляет Тургенева к западникам, мягко говоря, сильно ошибаются. Ныне уже обнародованы серьёзные признания работников спецслужб, что Иван Сергеевич был резидентом русской разведки в Европе. В этом материале мы не будем подробно останавливаться на этих фактах, поскольку речь идёт в первую очередь не о Тургеневе, а о Савиной, ну а герои её романов, конечно, присутствуют в книге постольку, поскольку они в своё время в разной степени были любимы ею или по крайней мере вызывали симпатию, если выразиться словами Тургенева, больше «чем бы следовало».

Что уж говорить о подробностях романа Савиной и Скобелева, если даже столь открытый «голубой роман» Марии Гавриловны и Ивана Сергеевича таит в себе много загадок и тайн, хотя свидетельств о нём сохранилось немало.

Анатолий Фёдорович Кони писал:

«Её письма, после смерти нашего знаменитого писателя в Париже, в 1883 году, не были, как это обычно делается, возвращены ей; но его письма сохранены ею с благоговейным вниманием, „как святыня“. Известность выдающегося артиста, как воплотителя житейских и поэтических образов, имеет одну завидную особенность: она не сопряжена с нравственной ответственностью и не влечёт за собою ни строгого осуждения прозревшего человечества, ни суда истории, ни угрызений совести, напоминающей о средствах, которыми иногда куплена слава полководца, политика, властителя. Но она вместе с тем временна и непрочна. За известного деятеля на поприще других искусств или в области государственной говорят неприкосновенная целость их творческих трудов или бесчисленные исторические и житейские последствия их дел. Иногда непризнанная или скупо отмеренная современниками слава такого деятеля растёт и расширяется, подобно звукам индийского гонга. Но не такова судьба сценического деятеля. Его известность поддерживается почти исключительно живыми свидетелями того, как прочно или глубоко влиял он на зрителей и слушателей; совокупность их однородных впечатлений и воспоминаний создает конкретный облик артиста».

И всё-таки встретила счастье

А вскоре Мария Гавриловна встретила человека достойного — Анатолия Евграфовича Молчанова (1856–1921), мецената, главу Русского общества пароходства и торговли, председателя Императорского Российского театрального общества. Всё началось с совместной общественной работы в театральном ведомстве, в основном работы благотворительной.

Ещё в 1887 году Анатолий Молчанов был назначен чиновником по особым поручениям в Дирекции императорских театров. Вплоть до 1900 года он занимал должность заведующего монтировочной частью Александринского театра, а с 1900 года стал председателем Совета Российского театрального общества, позднее, в 1904 году, переименованного, Императорское Российское театральное общество. Учитывая его активную деятельность, вскоре его сделали вице-президентом этого общества.

Вот здесь и появилось широкое поле для совместной деятельности с Марией Гавриловной Савиной. Он поддержал её деятельность по созданию убежища для престарелых артистов, начатую ещё в 1896 году. Был одним из инициаторов и организаторов, а также редактором периодического издания «Ежегодник императорских театров», который выпускался в Санкт-Петербурге с 1892 по 1915 год Дирекцией императорских театров.

Для того чтобы редактировать это издание, необходимо было обладать солидными знаниями. Молчанов, как заядлый театрал, держал руку на пульсе — под его руководством ежегодник печатал не только репертуар императорских театров Санкт-Петербурга и Москвы, но и публиковал некоторые, наиболее интересные пьесы, а также рассказывал об истории их создания, о деятельности Театрально-литературного комитета. Публиковались и очерки об актёрах.

Понимая, что выпуска один раз в год явно маловато, Молчанов организовал выпуск приложения к ежегоднику, причём постоянно увеличивал количество приложений. К примеру, в 1910 году — наиболее спокойном и благоприятном для работы театров и развития культуры, вышло восемь приложений, и лишь с началом войны возникли трудности. В 1914 году вышло 6 приложений, а в 1915-м и сам ежегодник закрылся.

В лучшие годы работы ежегодника с ним сотрудничали известные театральные деятели, в числе которых знаменитый театральный деятель Сергей Павлович Дягилев (1872–1929), режиссёр драматург и теоретик театра Николай Николаевич Евреинов (1879–1953), человек образованный, занимавшийся не только театром, но и философией, музыкой.

В работе ежегодника активное участие принимала и Мария Гавриловна Савина.

Вообще, Мария Гавриловна была не только разносторонне образована, но и отличалась цепким умом, что, кстати, не раз отмечал ещё Иван Сергеевич Тургенев, который писал: «Вы очень привлекательны и очень умны — что не всегда совпадает, — и с вами беседовать — изустно и письменно — очень приятно».

Оценил это её качество и Молчанов.

И вот в 1910 году они соединили свои судьбы, соединили пока без всякого оформления. Ну что ж — Молчанову было уж 56 лет, а Савиной — 54 года. В таком возрасте официальное оформление отношений уже не казалось столь необходимыми. Главное, что люди нашли друг друга, главное, что актриса обрела семейный уют и покой.

Она продолжала столько же активно и самоотверженно работать на сцене. Её популярность достигла необыкновенных границ.

В 1883–1884 годах актриса была председателем Русского театрального общества. В 1896 году по её инициативе было организовано Убежище для престарелых артистов (ныне — Дом ветеранов сцены Всероссийского театрального общества). Также Савина была в числе инициаторов I Всероссийского съезда сценических деятелей (1897). В 1899 году актриса получила звание заслуженной артистки; в том же году дала несколько представлений в Берлине и Праге, где была принята с успехом.

Скончалась 8 сентября 1915 года.

Друг актрисы Анатолий Фёдорович Кони написал по этому печальному поводу:

«Когда так неожиданно и горестно прозвучало: „Скончалась Савина“, — прежде всего многими почувствовалась утрата в нашей общественной среде украшавшего её ума, тонкого и проницательного, с иронической, насмешливой складкой, способного не только все понимать и усвоять, но и всё перерабатывать…»

Страсти оперной певицы

Мария Клементова (1857–1946) в поисках знаменитого спутника жизни

Встреча в купе поезда

Паровоз, пыхтя и выпускал из-под колёс клубы пара, похожие на пышные закрученные седые усы, замедлил ход, протаскивая вдоль перрона пассажирские вагоны.

— Ну вот, мой поезд! — сказала провожающим родственникам Мария Клементова и, подхватив небольшую дорожную кладь, пошла по перрону, стараясь не отстать от своего вагона, который медленно проплыл мимо неё. Наконец состав остановился, она обернулась к провожающим родственникам и стала прощаться.

Железнодорожный вокзал в Курске… Она впервые уезжала отсюда одна, покидая родной город. Уезжала в Москву, чтобы начать новую жизнь. На календаре — 30 августа. Послезавтра, 1 сентября, начинались вступительные экзамены в Московскую консерваторию.

Все минувшие дни среди родных разговоры касались именно этого события. Марии прочили большое будущее, о ней говорили как о популярной оперной певице, хотя она если и выступала, то в любительских спектаклях. И всё-таки она в душе уже ощущала себя оперной певицей, и это придавало ей особую гордость. Пройдёт несколько лет, и она выйдет на сцену покорять зрителей. А ведь от рождения она всего лишь скромная провинциалка — Курск хоть и губернский город, но, на её взгляд, захолустье.

— Ну, ждём добрых вестей! — говорила Марии провожающая её кузина, так и не вырвавшаяся из плена провинции. — Приглашай на свои концерты… Будем ждать.

— Всенепременно, всенепременно приглашу! — обещала Мария. — Да вот только сначала поступить надо бы. Экзамены сдать и поступить, а потом ещё и отучиться… О большой сцене рассуждать рано, — говорила она, а самой было очень приятно слышать такие речи и такие пожелания успехов в необыкновенном, загадочном, пока ещё совсем неизвестном её труде оперной певицы.

Пока всё складывалось удачно. Заявление принято, все представленные документы рассмотрены. И вот на руках вызов на экзамены.

К мечте поступить в Московскую консерваторию прибавлялась постепенно всё больше охватывающая мечта удачно выйти замуж. Она хоть и была ещё очень молода, но понимала, что успехов легче добиться, когда изначально у тебя есть имя — пусть пока не твоё, но знаменитое имя знаменитого мужа.

В провинции же в личном плане успехов не намечалось. Правда, Мария Клементова, хоть и родилась вдали от шумных столичных салонов, гимназию окончила в Киеве, куда переехала с родителями, покинув родной Курск. Там она научилась отличать истинные чувства от обычного заурядного флирта. Впрочем, не очень её волновали вздыхатели, если за душой у этих вздыхателей не было ни знатности, ни известности, ни денег. Деньги она ставила на последнее место после знатности — всякого рода завидных титулов — и литературной ли, сценической ли, научной ли известности. Но пока вокруг увивались лишь неудачники или таковые, которых она считала неудачниками.

А что ж, девушка она видная, да и не бедная. Потому и кавалеров хоть отбавляй, и не просто ухажёров, но и таких, что хоть завтра готовы вести её под венец.

Перед поступлением в Московскую консерваторию она вновь побывала на родине — в Курске и Воронеже было много её родственников. Именно здесь, услышав её голос, один из провинциальных, но талантливых местных музыкантов посоветовал немедленно ехать в Москву учиться. Ну а где учиться по-настоящему, как не в Московской консерватории.

У кузин её, оставшихся в Курске, всё, со стороны, конечно, хорошо. Да хорошо ли? Что за радость в провинции прозябать? Мало иметь хорошую, добрую семью, нужно ещё что-то. Вот это что-то, пока не совсем осязаемое, она и искала.

Попрощавшись с провожающими, Мария протянула билет кондуктору и быстро поднялась в вагон. Пошла по коридору, навстречу пассажирам, спешащим выйти прогуляться по станции — поезда в ту пору стояли довольного долго, особенно в городах губернских.

Вот и её купе…

Купе двухместное — не для бедных. Кондуктор отодвинул дверь и внёс небольшой саквояж, чтобы определить его на место.

— Благодарствую! — сказал он, ощутив в руке вложенный в неё целковый.

— И принесите чай! — попросила Клементова, полуобернувшись.

Наконец она вошла в купе и увидела, как навстречу поднялся молодой человек, годами несколько старше её. Он был одет богато и довольно изысканно — по всему видать, не из бедных. И в поведении своём в первое мгновение показался уверенным, но в следующую секунду что-то незримо переменилось в нём, переменилось, едва он посмотрел на неё. Посмотрел и замер.

Он слегка покраснел, поклонился и представился:

— Поленов. Художник Василий Поленов.

«Поленов, Поленов, — промелькнуло в голове у Клементовой, — а ведь я что-то слышала о нём. Кажется, из молодых, да ранних! Это уже интересно, очень интересно».

— Мария! — ответила она и обратила внимание, как молодой человек встрепенулся. — Мария Клементова, — и после паузы прибавила не без гордости, как и молодой человек, назвала свою профессию, правда, в отличие от него, профессию пока лишь будущую: — Оперная певица.

Назвала и даже несколько растерялась, заметив странную реакцию молодого художника.

— Как вы сказали?! — воскликнул Поленов. — Оперная певица?

— Ну пока не совсем. Я еду поступать в Московскую консерваторию. А что вас так удивило? — поинтересовалась она и внимательно посмотрела на художника.

— Нет, нет, ничего. Извините. Это я так. Извините, — отвечал молодой человек, несколько тушуясь по непонятной для Марии причине. — Это сугубо личное…

В. Д. Поленов

Она поняла лишь одно — поняла, что невольно стала причиной этой странной перемены в его настроении. Сначала интерес к ней — явный интерес, затем удивление и какая-то лёгкая тень на лице. Словно озарило молодого человека какое-то мимолётное воспоминание. Причём воспоминание либо не очень приятное, либо очень печальное.

Она не нашла, как отреагировать на это вот тоже весьма странное «извините». Но стало очевидно, что художника что-то чрезвычайно взволновало.

А взволновало то, что нежданная попутчица оказалась оперной певицей — пусть ещё и не вполне сложившейся, ещё не окончившей соответствующего учебного заведения, но… Тут важно было то, что она назвала профессию, которая всколыхнула воспоминание. И мало того, обожгло имя — Мария.

Мистика знакомства

Ещё несколько минут назад он, сидя в купе поезда, он, молодой художник Василий Поленов, любовался необыкновенными видами природы, открывающимися из окна. Над всеми этими удивительными краями Черноземья, где и трава сочнее, и кустарник зеленее, и дубравы словно нарисованы на ярком полотне, разливало свои лучи сверкающее на бездонном голубом небе солнце.

На полях то там, то здесь трудились крестьяне окрестных деревень. Лето. Как там писал Некрасов: в самом разгаре страда деревенская!

В вагонное окно влетал вместе с лёгким освежающим ветерком запах душистого сена, собранного в небольшие скирды. Под колесами простучали пролёты моста, сверкнула внизу речка. Он посмотрел вдоль её русла и увидел отражение куполов небольшой сельской церквушки, золотившихся в струившейся воде. В заводях отражались белоствольные берёзки, что выстроились на берегу, и небольшие лёгкие облака уплывали назад вместе со всем этим волшебным пейзажем.

Художник подумал: «А не достать ли мольберт?»

Но в этот момент поезд стал замедлять ход.

Кондуктор прошёл по вагонному коридору, монотонно выкрикивая:

— Курск! Подъезжаем к станции Курск. Кто до Курска, готовьтесь к выходу.

И вот уже за окном потянулся перрон с немногочисленными пассажирами. Проплыло небольшое здание вокзала с короткой надписью «Курск».

«А не прогуляться ли по платформе. Стоянка-то длинная», — подумал Поленов, когда поезд остановился.

Но только хотел встать, как дверь отворилась и на пороге появилась милая барышня в длинном платье и кокетливой шляпке.

И вот она здесь, перед ним — будущая оперная певица по имени Мария. Обожгло сердце. Он вспомнил другую Марию — Марию Оболенскую, с которой познакомился в Италии во время поездки на этюды, познакомился и полюбил, страстно, самозабвенно. Она тоже училась оперному пению. Училась в Италии, у лучших мастеров. Поленов уже готовился сделать предложение. Он уже понимал, что ответ будет положительным. Это было видно по ее отношению к нему и по отношению к нему её матери и сестёр. И тут случилась беда — Мария умерла. Умерла внезапно, заразившись корью от детей Мамонтовых, у которых жила во время учёбы в Италии.

Страшный удар разразился над головой художника. Он и теперь, годы спустя, ещё не вполне оправился от него.

И вдруг такая встреча. Мало того, что столь мистично совпадение и будущей профессии, и имени. Мария Клементова оказалась чем-то незримо похожей на ту, другую Марию, жизнь которой оборвалась в столь раннем возрасте.

Поезд набрал ход и помчался к следующей крупной станции. Впереди были и губернский город Орёл, и уездные городки Чернь, Плавск, Щёкино, и знаменитая кузница русского оружия — Тула. Впереди была Москва. От Курска до Москвы путь достаточно долог. И ныне-то требуется чуть менее половины суток, а в ту пору — и того больше. Время в пути располагает к сердечным разговорам, а сердечные разговоры едва ли не лучший движитель знакомства, причём движитель, способствующий перерастанию этого знакомства в добрые отношения. А если кроме желания обрести на будущее не просто доброго приятеля или приятельницу, а существо, которое может стать очень дорогим и близким, то время в пути, особенно в поезде, где пространство ограничено и люди в большей степени принадлежат друг другу, нежели на пароходе, самое для того лучшее.

Обычно время в дороге тянется медленно, особенно когда остаётся до конечного пути, до Курского вокзала в Москве, совсем немного. Но тут… тут оно промелькнуло незаметно и для Марии Клементовой, и для Василия Поленова. Поленов отдался нарождающемуся у него чувству искренне, чего нельзя сказать о Марии Клементовой.

Она охотно разговаривала со своим попутчиком всю дорогу, даже немного кокетничала, стараясь понравиться ему. Но зародилось ли у неё какое-то чувство? Симпатия? Конечно. Вряд ли она стала бы разговаривать с таким удовольствием с несимпатичным ей человеком. Но была ли увлечена? Ну хотя бы стояла на грани увлечения? Только самую малость. Она смотрела на него, слушала его и оценивала, прикидывала. Познакомиться с художником, имя которого постепенно становилось всё популярнее и популярнее в России, было престижно. Установить отношения, хотя бы отдалённо напоминающие роман? Отчего же нет? Даже простой расчёт подсказывает, что стоит обозначить контуры романа. Одно дело появиться в обществе одной, одинокой провинциалкой, другое — появиться барышней, востребованной кем-то, появиться с художником, к которому уже выстраивалась очередь заказчиков портретов.

И она решили ответить на попытки Поленова продолжить знакомство, ответить жеманно, чуточку снисходительно, но всё-таки положительно.

А художник что-то рассказывал о поэзии, говорил, что хочет пригласить на выставку картин, в какие-то музеи, даже в картинную галерею, созданную Третьяковым. Она не то чтобы не слышала о многом из того, о чём говорил новый знакомый. Конечно, слышала. И даже что-то читала, но всё же её поглощало пение, интересовала в большей степени музыка, а потому, конечно, всё, что рассказывал ей Поленов, было ново. Интересно ли? Во всяком случае, она показывала интерес, даже сама не зная, искренне ли.

Когда добрались до Москвы и настал час расстаться, Мария дала свой адрес и согласилась встретиться. Решили сходить в галерею Третьякова. Поленов неслучайно решил начать именно с неё. Галерея быстро приобретала популярность. Он это знал. Надеялся, что знает и Мария, знает и понимает, что не каждому художнику выпадает удача, которая выпала Поленову. Третьяков купил у него картину, и теперь она была выставлена в одном из залов. Разве не приятно привести в тот зал свою барышню?

Мария не возражала против галереи, да и как возразишь? Нравится или не нравится галерея, необходимо по крайней мере показать, что нравится.

Уже и день похода наметили, но неожиданно пришло сообщение от Поленова, что он отправляется в действующую армию на театр Русско-турецкой войны. И едет не просто так. Командующий одной из армий русского воинства цесаревич Александр Александрович (будущий император Александр III), просил прислать к нему в ставку для работы над полотнами, посвящёнными боевым действиям, именно Василия Дмитриевича Поленова.

Художник просил о встрече уже на следующий день. И они встретились, и ходили в картинную галерею, и Поленов очень просил разрешить ему писать ей и надеялся, что и она будет отвечать.

Он писал. Она не отвечала или почти не отвечала. Во всяком случае, отношения замерли на том уровне, до которого дошли во время совместной поездки в поезде.

Пока Василий Поленов был в командировке, Мария Клементова решала для себя вопрос, как быть дальше. Увлеклась ли она художником? Нет. Но когда он вернулся, охотно встречалась с ним, милостиво позволяя ему себя любить. Барышня, родившаяся в провинции, выросшая в Киеве, теперь хотела взять от столичной жизни всё, что она могла ей дать.

Роман с Поленовым? А отчего нет? Художник на взлёте своего творчества, его полотна отмечают, о нём пишут, много пишут. Отчего же не искупаться в лучах его славы? Тем более он задумал писать её портрет. Это и вовсе необыкновенный успех. Заказать портрет — дело далеко не дешёвое, а здесь… Вполне естественно, влюблённый в неё Василий Поленов подарит ей портрет.

А между тем отношения складывались ни шатко ни валко. Она охотно позировала, снисходительно наблюдая, как Поленов смотрел на неё влюблёнными глазами, как работал с необыкновенным вдохновением. Но едва он, отрываясь от работы, пытался приблизиться к ней, коснуться губами хотя бы её руки, она говорила:

— Нет-нет, не сейчас. Не путайте работу и удовольствия. Нет, в другой раз. Я не настроена.

Она постоянно обещала ему, что в будущем будут какие-то послабления, она старалась держать его на привязи. А вдруг да не найдётся никто другой? Вдруг да именно Поленов окажется лучшей партией?

После трёх лет довольно странного романа началось постепенное возвышение Марии. В 1880 году она вышла на сцену Большого театра в Москве. Состоялся её дебют в роли Маргариты в «Фаусте». А затем были роли Тамары в «Демоне», Антониды в «Жизни за царя», Розины в «Севильском цирюльнике», Людмилы в «Руслане», Марии в «Мазепе» и другие.

Певицу заметили. Поленов радовался за неё, встречал с цветами, а она становилась всё холоднее и холоднее. Голова кружилась от всё новых и новых поклонников. Но кто они? Серьёзных кавалеров всё ещё не было. А выходить замуж ради того, чтобы выйти замуж, Мария Клементова совсем не хотела.

А тут Василию Дмитриевичу Поленову пришлось в 1880 году отправиться в длительную командировку. Он уезжал с переживаниями. Мария провожала без грусти. Что-то не очень это нравилось художнику. Но что поделать — над её сердцем он невластен, как невластен и над чувствами быстро обретавшей популярность певицы.

В час прощания он хотел решительно потребовать ответа — «да» или «нет». Предложение руки и сердца он делал и раньше, но она уклонялась от определённого ответа.

Хотел перед расставанием решить главный для себя вопрос, но отчего-то не решился. Хотя и сделал заверения о своей любви и о том, что будет думать о ней, скучать, рваться домой.

Когда сердце свободно от любви

Мария проводила своего художника-обожателя и решила осмотреться вокруг. Может, и поинтереснее что найдётся? Да только ведь верны, очень верны некоторые поговорки. Такие как: «Любовь зла…» Ну и «сердцу не прикажешь». Казалось бы, что между ними общего. А вот в судьбе Марии Клементовой они соединились накрепко.

Сердце Марии Клементовой, как уже понятно из предыдущего повествования, было свободно от любви. А свободное от любви сердце может быть занято в любую минуту. Как дело повернётся…

В ту пору в Москве слыл известным ловеласом один не слишком знаменитый театральный деятель. Его имя как-то не отметилось в истории. Видно, слишком ничтожным был. Осталось лишь то, что Мария Клементова выбирала, выбирала, ну и довыбиралась. Попалась ему на крючок, попалась, потому что всей его подноготной не ведала — как-то ещё не окунулась в мир интриг и сплетен. Некогда было. Стремилась завоевать имя. Завоёвывать же пришлось самой. Не нашлось сильных покровителей. Кого-то, может, отпугнул роман с Поленовым — всё-таки художник, уже известный императорской фамилии. Кто-то не решался пытаться пробиться к сердцу весьма своенравной барышни. Больно уж разборчива была.

Мария Клементова

Ухаживали за ней многие, но как-то уж очень осторожно. А тут неожиданно появился этакий, как бы теперь сказали, ферзь, и сразу на приступ.

Сразу ли он ей приглянулся, сразу ли вспыхнуло сердце, сказать трудно. Вполне вероятно, он просто ждал своего часа. Всем известно, что художники редко сидят на месте. Командировки сменяются командировками, причём, зачастую длительными.

Только уехал Поленов, ловелас сразу к Марии и подкатил. И в прямом, и в переносном смысле. Для таких случаев, как соблазнение барышень, всё предусмотрено. Выезд, программа! Мария сразу и не поняла, что всё напускное, всё лишь декорации достатка. Может, сработало и то, что человек как будто бы из высшего света и упакован как следует, а может, и пронзила сердце стрела Амура.

Начался роман, за которым с любопытством следили коллеги — ни для кого не было секретом, что ухаживает за Марией сам Поленов, популярность которого росла не по дням, а по часам.

Многим было непонятно, почему Мария не отвечает на его предложения. Чем не супруг? Будущее уже намечалось — большое будущее. Популярные художники в ту пору не бедствовали. Картины были в моде. Их покупали за большие деньги. Ну а заказы на создание портретов сыпались со всех сторон.

Удивляло многих то, что Мария Клементова, уж такая разборчивая, здесь совершенно неожиданно ошиблась в выборе, да ещё как. Не очень верили, что полюбила, всё искали какие-то подводные течения, воздействующие на её чувства. Искали и в действиях ловеласа что-то новое. Уж больно старательно ухаживал. Или наконец влюбился и решил покончить со своим разгульным прошлым? За другими он так не ухаживал. И не все поняли, что другие сдавались быстрее и падали в его объятия почти без сопротивления.

А тут оперная певица, подающая большие надежды. И с этаким особым норовом. И вдруг роман. Может, и не слишком яркий, не слишком красивый, но заметный. И Мария Клементова сдалась на волю победителя, мало того, неожиданно поняла, что любит его, такого внимательного, воспитанного и так далее и тому подобное.

Вскоре театральный деятель торжествовал победу, но победу не главную в жизни, а всего лишь очередную. Победил. Некоторое время ещё упивался успехом, появляясь в обществе с неприступной Клементовой. А потом позвали новые высоты, которые надо было покорять. Ну, то бишь новые неприступные барышни. И однажды Мария Клементова узнала, что её возлюбленный любит вовсе не её, а очередную пассию, точнее, конечно, не любит, а демонстрирует любовь.

Вот когда она вспомнила о художнике Поленове и даже сделала ему в письмах намёки, что, возможно, согласится соединить с ним свою жизнь. Намёки, только намёки!

Но всё это что мёртвому припарки. Обида душила, убивало разочарование. Как же так?! Ведь был таким внимательным, заботливым, услужливым, старался упреждать все желания, и вдруг… И вот теперь он точно таким же оказался, но с другой.

О Поленове думала. Но он был далеко, а успокоить растерзанное сердце, утолить душевные муки надо было немедленно, сейчас же.

Она старалась быть на людях, старалась не оставаться наедине со своими мыслями, и вот однажды на светском рауте ей представили человека состоятельного и известного, тридцатилетнего преуспевающего юриста Сергея Андреевича Муромцева (1850–1910). Это был тот самый Муромцев, который в будущем вошёл в историю как первый председатель Первой Государственной думы.

С. А. Муромцев. Художник В. А. Серов

Муромцев происходил из дворянской военной семьи — отец полковник, мать — дочь генерала. Впоследствии прославился ещё и тем, что одна его племянница — Вера Николаевна Муромцева (1881–1961) стала супругой нашего замечательного писателя Ивана Алексеевича Бунина, а вторая — Наталья (1882–1967) — супругой философа Ивана Александровича Ильина.

Но это позднее. Племянницы родились как раз в те годы, когда с Муромцевым происходили перипетии любовного характера.

В феврале 1880 года он стал председателем Московского юридического общества, а в феврале 1881 года стал проректором Московского университета. В эту пору и произошло знакомство с Марией Клементовой. Она сразу почувствовала, что за этим претендентом на её руку и сердце большое будущее, и в 1881 году вышла за Муромцева замуж.

Можно себе представить, какой удар она нанесла художнику Василию Дмитриевичу Поленову, который тем более такого удара ничем не заслужил.

Правда, и тут она поторопилась. После гибели от рук террористов императора Александра II, в стране многое изменилось. Его сын, император Александр III, повернул руль истории вправо и, как тогда говорили, «подморозил Россию». Если при его отце либеральные взгляды и не очень приветствовались, но и не осуждались, то тут всё вышло иначе.

В 1884 году Муромцеву пришлось подать в отставку именно потому, что его либеральные взгляды не отвечали идеям строгого, самодержавного стиля правления русского государя Александра III.

Муромцев же ещё в 1880 году незадолго до рокового 1881 года — года убийства императора Александра II, составил в соавторстве с юристом В. Ю. Скалоном и экономистом А. И. Чупровым «Записку о внутреннем состоянии России». Записка была проникнута либеральным духом, в ней содержался призыв к расшатыванию устоев самодержавия и к созданию некоторых конституционных форм правления. Предлагалось созвать представителей земств, чтобы составить «особое самостоятельное совещание». Записку направили председателю правительства М. Т. Лорис-Меликову. И он даже использовал некоторые её положения при подготовке так называемой «конституции Лорис-Меликова». Известно, что император Александр II собирался подписать некоторые конституционные законы именно 1 марта 1881 года. Но бомба разрушителей России оборвала эту идею. Разумеется, «Записка» тут же была запрещена цензурой, но, подхваченная либералами, распространялась в списках, ибо на Западе этот разрушительный для России документ немедленно опубликовали в Берлине.

Правда, отставка не привела к каким-то бедам. Муромцев стал адвокатом, с октября 1884 года он присяжный поверенный Московской судебной палаты, а с 1887 года — член Совета присяжных поверенных. В 1890–1905 годах Муромцев стал товарищем председателя Совета присяжных поверенных Московской судебной палаты. Ну а в 1906 году стал первым председателем 1-й Государственной думы, которая способствовала гибели империи.

Словом, Мария Клементова выбрала себе супруга по вкусу, да только вкус-то оказался ошибочный. Современники отмечали, что любви между супругами не было.

Тем не менее в 1883 году Мария Николаевна родила дочь, которую назвали Ольгой, а в 1892 году — сына Владимира.

В 1885 году на гастролях в Санкт-Петербурге пришел настоящий успех и признание не только столичной публики, но и членов правящей династии.

Она не была домоседкой. Едва оставив сцену, занялась преподавательской работой. В 1890 году стала профессором своей альма-матер — Московской консерватории. В 1891-м вместе с оперной певицей и вокальным педагогом Ниной Иосифовной Коргановой, армянкой, взявшей сценический псевдоним Дариали, создала и руководила работой вокальных курсов, где учились армянские и грузинские певцы. Популярность Марии Николаевны помогла привлечь к работе школы выдающихся режиссёров своего времени. В частности, в 1897–1898 годах в школе преподавал сам Константин Станиславский.

В те годы она нередко выступала в Абрамцеве у Саввы Мамонтова, кстати давно и искренне дружившего с художником Василием Дмитриевичем Поленовым, в пору её выступлений уже нашедшего настоящее семейное счастье с супругой Натальей Васильевной, в девичестве Якунчиковой.

Переписка с Чеховым была любовной?

Любовь любовью, но статус у Марии Клементовой изменился. Она вошла в общество уже более высокого полёта. Адвокатура всегда на особом положении. Особенно если адвокаты не того истинного человеческого характера, как Анатолий Фёдорович Кони, а либерального толка — либералы никогда не думали о людях. На словах да, провозглашали высокие ценности. Но главная их ценность была на Западе, на который они веками смотрели с вожделением, ну и, конечно, собственный карман, собственное благополучие. Ну а лозунги для того и придумываются, чтобы дурачить народ, за счёт которого хотелось жить всей этой революционной своре, стремившейся всё разрушить до основания.

Муромцев был ярким представителем разрушительного общества, хотя благодаря своим лозунгам иногда оказывался в компаниях приличных, в таких, в которых бывали и выдающиеся литераторы.

Ну и в таких компаниях оказывалась, вполне естественно, и супруга Муромцева Мария Николаевна. Ну а там она снова искала себе амурных приключений.

Антон Павлович Чехов заметил Марию Клементову на сцене…

Именно Марии Николаевне посчастливилось стать первой исполнительницей роли Татьяны Лариной в опере «Евгений Онегин», собравшей на премьеру весь цвет московского литературного общества. Иван Сергеевич Тургенев, как раз в ту пору находившийся в Москве, был в восторге и от самой оперы, и от Клементовой, о чём тут же написал в Париж Полине Виардо. Однако относительно самой исполнительницы Марии Клементовой он высказался более сдержанно: «Красивый голос, хотя и недостаточно обработанный, подлинный драматический темперамент». Тургенев, знаток театра, писатель, поэт и драматург, знал толк в театральных постановках и в игре актёров и актрис.

А вот Антона Павловича Чехова заинтересовало не столько исполнительское мастерство Марии Николаевны Клементовой, сколько она сама.

И надо сказать, Мария Клементова тоже заинтересовалась Чеховым, правда, быстро поняла, что он, в отличии от Поленова, замуж звать не будет — не слишком склонен к тому, чтобы связать себя супружескими узами. Да, собственно, ей теперь и не нужно было это. Муж вполне достойный. Ну а любовь? Любовь можно и на стороне найти.

Но роман с Чеховым, по мнению современников, был весьма условным и совершенно безобидным. В биографии Марии Клементовой так и сказано: «Состояла в любовной переписке с А. П. Чеховым».

Более конкретных фактов не сохранилось.

Мария Клементова водила знакомство со многими писателями, хотя это и не означало вовсе, что имела на них какие-то виды. К примеру, она нередко гостила в Ясной Поляне, даже пела там, на радость Льву Николаевичу Толстому, которому нравился её голос.

Круг знакомств был достаточно широк, поскольку талант оперной певицы Марии Клементовой ценили многие, а композитор Пётр Ильич Чайковский с восторгом писал Ф. А. Шуберту в Прагу: «Муромцева-Клементова очень талантливая певица, стремится удостоиться чести появиться перед пражской публикой. Я горячо рекомендую ее вам. Она хотела бы получить от вас приглашение на время Великого поста, когда у нас закрыты театры. Мне кажется, что она понравится пражской публике»

Пётр Ильич посвятил Марии Николаевне фортепьянное музыкальное произведение — ор. 9, известное также как «Салонная мазурка».

«Для берегов отчизны дальной… покидала край чужой»

По рекомендации Петра Ильича Чайковского Мария Николаевна ездила в Париж, чтобы оттачивать свой талант под руководством Д. Арто.

Пётр Ильич Чайковский, уверенный в том, что певица «понравится пражской публике», помог организовать гастроли, во время которых, в частности в 1889 году, Мария Николаевна блестяще выступила в операх «Демон» (Тамара) и «Евгений Онегин» (Татьяна) в Праге.

Восхищались талантом оперной певицы и другие выдающиеся композиторы. К примеру, Александр Порфирьевич Бородин (1833–1887), известный также как учёный в области химии и медицины, посвятил Марии Николаевне знаменитый романс «Для берегов отчизны дальной…» на слова А. С. Пушкина.

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Со многими знаменитостями Мария Николаевна имела возможность познакомиться у себя дома, в семье, поскольку гостей всегда было очень и очень много. Особенно летом в дачный период.

П. И. Чайковский

У Муромцевых была прекрасная дача в Царицыне, где собирался весь творческий цвет русского общества. Современники отмечали, что в этих живописнейших местах гостей с удовольствием принимали учёный правовед, профессор, глава Московского юридического общества Сергей Андреевич Муромцев и его супруга, популярная оперная певица Мария Клементова-Муромцева. Кстати, именно там, на даче, Иван Алексеевич Бунин впервые увидел свою будущую супругу Веру Николаевну, племянницу Муромцева, которая в своих воспоминаниях коснулась и царицынской дачи:

«…Мы почти всегда ездили на дачу в Царицыно. Мы очень любили эту редкую по разнообразию и красоте местность с ее огромным тенистым парком, в котором находились екатерининские развалины, заросшие непролазной чащей… с беседками, воротами, с полянами, на которых росли столетние сибирские кедры, террасами, спускающимися к причудливому пруду. Но особенно любили мы лес, тянущийся на несколько вёрст, и поля, примыкающие к нему… Помню я и теннис… и те прекрасные летние зори, когда мы с наслаждением ударяли по упругому мячу… Я пережила счастливые годы отрочества и юности в этом полном поэзии, широко раскинувшемся селе, где мне было радостно, и будущее казалось заманчивым».

Хоть современники и отмечали, что большой любви между супругами не было, но дом их был полной чашей. В гостях у них любили бывать многие известные литераторы и музыканты, художники, актёры.

Именно в этом доме Мария Клементова-Муромцева познакомилась в 1893 году с поэтом Андреем Белым. Он коснулся этого знакомства в своих мемуарах «На рубеже двух столетий», изданных в 1930 году.

В ту пору мода на цыганские романсы распространялась по светским творческим салонам. Мария Клементова-Муромцева подружилась с одной из самых страстных почитательниц цыганского романса писательницей Екатериной Михайловной Лопатиной (1865–1935), дочерью знаменитого в ту пору судебного деятеля и публициста Михаила Николаевича Лопатина (1823–1900), сторонника реформ Александра II. Екатерина Михайловна была сторонницей раскрепощения женщин, окончила Московские высшие женские курсы Герье и даже выдержала экзамен на звание домашней учительницы. Е. М. Лопатина в одном из писем сообщала, что «Мария Николаевна Муромцева обещала для меня выучить цыганские песни и петь».

Но в сценической деятельности не всё складывалось гладко. Нрав у певицы был крутой, она обладала сильной волей, а потому не всегда была удобна тем или иным руководителям. Когда она наконец достигла огромной сценической высоты, выйдя на сцену Большого театра, произошёл случай, который порушил всё. На одной из репетиций она поссорилась с дирижёром и хормейстером Ипполитом Карловичем Альтани (1846–1919). Конфликт дошёл до руководства театра. Мария Николаевна вела себя гордо и независимо, полагая, что заслуживает поддержки начальства. Но руководство приняло сторону дирижёра. Не согласившись с таким решением, певица покинула театр.

Пришлось снова искать место применения собственным сценическим дарованиям. В ту пору стало популярным Общество для пособия нуждающимся студентам Московского университета. Мария Николаевна, не задумываясь, стала выступать в благотворительных концертах. Кроме того, приняла активное участие в работе Кружка любителей русской музыки.

В эмиграции

Мария Николаевна прожила с супругом двадцать восемь лет. С. А. Муромцев скоропостижно скончался 4 октября 1910 года в возрасте 60 лет, как установили врачи, примерно во втором часу ночи. Диагноз поставили — паралич сердца. Был в момент смерти один — остановился в гостинице «Националь», поскольку нужно было освободить свою комнату для дочери, приехавшей в гости. Так бы и лежал ещё неизвестно сколько времени его труп, если бы утром не зашёл навестить сын Владимир. Он и вызвал врачей, которые констатировали смерть. Революционно настроенные деятели использовали похороны этого либерала для антиправительственной демонстрации. Да, своей деятельностью Муромцев приближал революцию и крушение Российской империи. Но в годы революции всё смешалось. Вот ведь Муромцев, как председатель Государственной думы, приложил немало сил для организации желанной для либералов кровавой смуты, в которой погибли миллионы и миллионы людей, а вот его супруга новую власть не приняла. Эмигрировала в 1920 году во Францию.

Немногие эмигранты нашли себя на чужбине. Но всё же Марии Николаевне, как признанному к тому времени музыкальному педагогу, удалось создать в 1924 году в Париже вокальную студию Общества истории и искусства. Там же, в Париже, ещё помнившем Ивана Сергеевича Тургенева, она в 1925 году выступила на юбилейном заседании, посвящённом 50-летию основания Тургеневской библиотеки. Выступала она и на вечерах памяти русского писателя Александра Алексеевича Плещеева (1778–1862), русского камерного и оперного певца Фёдора Ивановича Шаляпина (1873–1938) и других знаменитостей.

Знала ли она, что некогда в юности влюблённый в неё русский художник Василий Дмитриевич добился необыкновенных высот в исторической, пейзажной и жанровой живописи, что советское правительство в 1926 году возвело его в ранг народного художника республики?

Впрочем, скорее всего, она действительно не испытывала серьёзных чувств к художнику, а потом, вряд ли её волновала судьба Поленова.

Жизнь сложилась и не сложилась. Сложилась, потому что она выступала на главных сценах страны, потому что её талант отмечали достойные люди, представлявшие собой культурный слой русского общества, потому что она достигла таких исполнительских и педагогических высот, что оказалась востребованной даже в эмиграции. Не сложилась потому, что ей так и не довелось испытать счастье в любви. Влюблённый в неё Поленов оказался ей не мил. А театральный ловелас, заставивший пылать её сердце, сам остался равнодушным к её чарам, добившись лишь обычной для себя победы над очередной обманутой барышней. Эта драма так и осталась лежать тяжёлым камнем в её душе.

Она долго добивалась выгодного замужества, а добившись его, поняла, что счастье вовсе не в знаменитом и богатом супруге, что счастье в чём-то совершенно ином — в любви! Она пела партию Татьяны, тоже вышедшей замуж за богатого, нелюбимого человека, с такой пронзительностью, что завоевала бурю оваций. Так ведь она пела о своей жизни, о своей судьбе. Разница была лишь в том, что у Татьяны не было выбора — она полюбила, но любовь была отвергнута. Её выдали замуж, как выдавали многих и многих дворянских дочерей, за богатого, достойного жениха, который был гораздо старше.

Мария Николаевна выбирала сама и могла лишь себя корить за благополучие и неблагополучие в супружестве. Благополучие как раз было. Не было любви.

В молодости она искала любовь. Она искала её и во время своего замужества. Недаром, как отмечено в биографии, состояла в любовной переписке с Антоном Павловичем Чеховым. Она искала искренности, искала чего-то такого, о чём много слышала, много читала, даже порой играла такие сцены, но сама так и не испытала по-настоящему.

Она прожила долгую жизнь.

Она умерла 25 января 1946 года в Париже в возрасте 89 лет, значительно пережив мужа и всех своих любимых и нелюбимых героев романов.

Чайка русской сцены и солнце России

Вера Комиссаржевская (1864–1910) в драмах любви на сцене и в жизни

Тайное венчание родителей

Великую русскую актрису Веру Фёдоровну Комиссаржевскую называли «чайкой русской сцены» и «солнцем России». На спектакли с её участием невозможно было достать билеты. Зрители неистовствовали в зале. Она не просто играла — она жила на сцене. И очень немногие знали, что в драматических, исполненных трагизма спектаклях она играла себя, играла свои драмы, проживала снова и снова свою жизнь, которая была лишена счастья.

Вера Комиссаржевская родилась в Санкт-Петербурге 27 октября 1864 года в семье артиста оперы и музыкального педагога Фёдора Петровича Комиссаржевского (1838–1905). Это был признанный лирико-драматический тенор, популярный в XIX веке. Сам он получил прекрасное музыкальное образование в Италии и мечтал, что его дочери Вера (1864–1910), Надежда (1868–1958) и Ольга (1869—?) примут его эстафету на русской сцене. Но Вера в детские и юношеские годы совсем не стремилась на сцену. Она видела оборотную сторону театральной деятельности. Ей хотелось не этого, ей хотелось прожить обычную жизнь у домашнего очага, жизнь, наполненную семейным счастьем, чтобы рядом был любимый муж и обожаемые дети.

Она знала, сколь удивительна, сколь необычна история любви ее родителей. Отец Веры был человеком неординарным. Мало того, что он, учась в Италии, поразил своими способностями своего наставника Пьетро Репетто, он уже в те годы выступал на сценах Рима, Милана, Опорто. Выступал успешно. Но он вдруг совершенно неожиданно для окружающих, а может быть, и для себя принял участие в восстании революционера Джузеппе Гарибальди (1807–1882), знаменитого итальянского полководца и политического деятеля. Гарибальди привлёк его тем, что был образован. Писатель, мемуарист — он пером и шпагой служил Италии. Фёдор Комиссаржевский доказал в боях, что и музыкант может держать в руках не только смычок.

И вот он, овеянный ветрами жестоких боёв и дерзких рейдов воинства Гарибальди, вернулся в Петербург. На одном из балов он увидел красавицу, которая заставила загореться его сердце. Попросил представить. Это была Мария Шульгина, дочь высокопоставленного военного. Иногда её называют дочерью командира Преображенского полка, однако среди командиров полка с момента основания в XVII веке и до расформирования в годы Гражданской войны, командира по фамилии Шульгин не было.

В конце концов, суть не в должности отца Марии Николаевны Шульгиной, а в том, что высокородные родители категорически воспротивились её замужеству. Не исключено, что сыграло роль и то, что Комиссаржевский успел принять участие в революционном движении.

Едва она только заикнулась, что они с Фёдором Петровичем Комиссаржевским любят друг друга, как ему отказали от дома, а ей категорически запретили видеться с ним.

Что делать? Против воли родительской в ту пору выступать официально было бесперспективно. Но недаром же Фёдор Петрович прошёл огни и воды в Италии, недаром участвовал в боевых действиях, где не раз показал мужество и отвагу. А что же здесь? И сравнивать нечего.

Он задал своей возлюбленной лишь один вопрос. Готова ли она пойти на любые испытания, чтобы быть с ним вместе. И получил ответ: готова. Ну а далее была уже проторенная дорожка. Не им, Комиссаржевским, проторенная, а другими. Сколько известно случаев тайных венчаний! Полна ими и художественная литература.

Ф. П. Комиссаржевский

Комиссаржевский поведал свой план. Под утро, когда сон у прислуги, да и у родителей крепок, он подъедет к дому с чёрного хода. Ей останется только быстро собраться и потихоньку пробраться к выходу. А там кони залётные помчат их в Царское Село. Фёдор Петрович уже договорился со священником одной из небольших церквушек. И взнос предварительно сделал.

Волновались. Конечно же волновались. Много подобных браков свершалось, а сколько срывалось из-за бдительности домочадцев. Родителей ли, нянечек ли, дворовых ли, но срывалось.

Подкатил он на коляске, как и условились, под утро. Всё тихо! Да и кто мог ожидать этакой прыти от обыкновенного музыканта. Да, конечно, где-то там в революционном движении участвовал, но вряд ли было доподлинно известно, как участвовал, и что сам Гарибальди не раз отмечал его удаль.

Венчание — клятва перед Богом. Обет любви перед Богом. Уговаривая священника свершить обряд, готовя всё необходимое, Фёдор Петрович нет-нет да и подумывал о том, для чего всё это. Заронил Гарибальди со своим учением сомнения во многом — и в строе существующем, и в религии — именно в религии, но не вере. Запомнилось, что частенько говаривал этот отважный политик, воин, литератор, сумевший руководить крупными воинскими формированиями. А говаривал он следующее:

«Я за веру в Бога, но не за веру в священников, потому что Бог хочет, чтобы все люди стали братьями и были счастливы, а священники вовлекают нас в ад».

Но традиции есть традиции, да и не было на Руси другого способа оформления супружеского союза.

Вышла Мария, кутаясь в плащ, скрывая плащом белое платье — подвенечное, нет ли — уж какое есть.

Кучер чуть слышно подал лошадям команду, двинулись с места и, лишь отъехав на приличное расстояние, пустились едва ли не в галоп.

Сердце готово было выскочить из груди — и из его груди, и из её груди. Что-то будет.

Вот и храм Божий. Фёдор Петрович повёл свою возлюбленную под руку, а Мария от волнения еле ноги передвигала. Впору хоть взять на руки да нести.

Священник уже ждал и был готов к обряду. Стояли оба ни живы ни мертвы. Сознавали ли, что сделали? Это ему, Фёдору Петровичу, терять нечего. Известно выражение, что пролетариату нечего терять, кроме собственных цепей. А что терять артисту? Всё его достояние в его собственном таланте.

Ну вот — дело сделано. Что же теперь? Может, всё-таки броситься к родителям в ноги? Думали-гадали. Не решились. Написала письмо юная супруга актёра, просила простить и принять её с суженым.

А ответ ошеломил — отец знать больше не хотел доченьку, так опозорившую его, генерала. Нужно же такое учинить?! Дочь генерала, и вдруг за лицедея замуж вышла.

Понадобилось время, чтобы такое понять и принять. А время шло, и многое менялось в обществе. Вот уже и великие князья, представители монаршего рода, стали лицедейками увлекаться. На балеринах жениться!

Простили доченьку, тем более семья сложилась добрая, патриархальная, можно сказать, семья, по крайней мере на первых порах. Хорошая, счастливая семья — добрый пример для детей.

Первая в 1864 году появилась дочь, которую назвали Верой. Два года спустя, в 1868 году, снова дочь. Что там за Верой следует? Надежда? Надеждой и назвали. Правда, третью, родившуюся спустя год после Надежды, Любовью называть не стали — Ольгой назвали.

Вера радовалась и нарадоваться не могла родительскому счастью. Старалась перенять от матери её поведение, её поступки. Мать не раз говорила ей, что доля женщины — хранить и беречь семейный очаг.

Подрастала Вера, всё больше впитывая от матери такое, что пригодится для счастливой семьи.

Вот и Вера хотела такого же семейного счастья. Женихов было предостаточно, потому что была она необыкновенно красива какой-то необычной, притягивающей красотой.

С детских лет Вера охотно участвовала в домашних спектаклях и своим пением покорила даже часто бывавшего в гостях у Комиссаржевских композитора Модеста Петровича Мусоргского (1839–1881), члена знаменитой в то время «Могучей кучки».

Отец, радуясь этому, прочил дочери карьеру оперной певицы и даже пытался отдать её учиться пению, но Вере быстро наскучивали занятия, и в конце концов пришлось заняться её домашним образованием.

Когда же умер отец Марьи Николаевны, решено было на деньги, которые он оставил в наследство, приобрести поместье под городом Вильно. Вскоре мать отдала Веру в Институт благородных девиц и поселилась поблизости, не желая оставлять дочь без внимания и опеки.

И вдруг страшный удар. Муж, любящий муж, который пошёл на такие испытания при женитьбе, полюбил другую. Что ж, оставшийся один в Петербурге среди цветника Мариинки, но не мог устоять. Мария Николаевна потому и не слишком винила его, поскольку считала, что нельзя было жить врозь, нельзя было создавать условия для измены. Развод привёл к расходам, и пришлось продать имение. Средств на существование не осталось.

Мария Николаевна учила дочерей, что предназначение женщины — семья, что главное в жизни — это обеспечение супругу возможности спокойно работать, не отвлекаясь на семейные заботы. Вера впитала эти нравоучения настолько, что не хотела получать никакой профессии, а мечтала о хорошей, доброй, прочной семье и верила в возможность создания такой семьи.

Для неё было ударом случившееся с родителями. Но мать сама и убедила её, что отец не очень виноват, что нельзя было оставлять его одного в столице, где столько соблазнов. Он же не просто артист, он — блестящий оперный певец. Он пользовался большим успехом у женщин. Вера приняла эти объяснения, поскольку всегда по своему характеру была более расположена к отцу, хотя и любила мать. Но вот отец оставил семью и женился на другой женщине.

Блестящий жених из блестящей семьи

Настало время и Вере Комиссаржевской подумать о семье.

Претенденты, просившие её руки, были один другого лучше. В девятнадцать лет она наконец сделала выбор в пользу человека не только привлекательного, но и достаточно состоятельного. Это был двадцатидвухлетний граф Владимир Леонидович Муравьёв (1861–1940), вольноприходящий ученик Академии художеств. Он ещё не получил известность, он просто был представителем блестящей светской молодёжи, которой всё доступно.

Вера Комиссаржевская

Сын герольдмейстера Леонида Михайловича Муравьёва и внук первого графа Муравьева, получившего свой титул за подавление восстания в Польше, Владимир Муравьев мог рассчитывать на великолепную карьеру. Но ещё в 1881 году, до знакомства в Верой Комиссаржевской, ушёл из Пажеского корпуса и предпочёл ему Петербургскую академию художеств.

Почему он решил жениться на девушке, не равной ему по положению? Быть может, подкупало то, что эта красавица предпочла его другим? Но он сделал предложение, получил согласие, и в 1883 году состоялось бракосочетание. Казалось, юная Вера обрела счастье, о котором мечтала. Красавица, которая могла быть желанной второй половинкой для многих, очень многих молодых людей, действительно мечтавших о семье, а не о броской супруге, ради зависти окружающих, сделала большую ошибку.

Почему? Очень просто. Знаменитый русский историк Василий Осипович Ключевский (1841–1911) недаром говаривал: «Обыкновенно женятся на надеждах, выходят замуж за обещания. А так как исполнить свое обещание гораздо легче, чем оправдать чужие надежды, то чаще приходится встречать разочарованных мужей, чем обманутых жен».

Первые месяцы после свадьбы Вера Федоровна светилась от счастья. После праздничных застолий молодые отправились в имение Владимира Муравьёва. С собой взяли Верину мать, Марию Николаевну, и её сестёр Надежду, которой едва исполнилось пятнадцать лет, и четырнадцатилетнюю Ольгу.

Родные Веры Фёдоровны не мешали молодожёнам. Мать старалась сделать так, чтобы они почаще были вместе, потому что это сплачивает семью, скрепляет брачные узы.

На даче, а если точнее, в загородном имении молодых окружали красоты природы. А Владимир Муравьев тонко чувствовал эту красоту. И он с необыкновенной энергией взялся за работу. Его картины были посвящены охоте, но ведь охота — это долгие переходы по лесам, полям, перелескам, выслеживание дичи и зверья. И не всегда охотник стремится разрядить ружьё в зверушку. Порой, залюбовавшись пейзажем, спешит взяться за кисть. Во всяком случае, такой охотник, который не лишён дарований художника. На первых порах Владимир Муравьёв брал с собой на прогулки молодую супругу. Просто на прогулки. Иногда ставил где-то на опушке или на полянке мольберт. И Вера Фёдоровна терпеливо наблюдала, как он творит. Её радовали такие прогулки, радовало и то, что, возвращаясь домой, он часто звал её в свою мастерскую, показывал картины, делился планами, просил советов.

Вера Фёдоровна была хорошо образована. Она знала работы многих русских и зарубежных мастеров. С ней можно было обсудить шедевры, покритиковать неудачные работы того или иного живописца.

И Муравьёву это нравилось. Но… Нравилось на первых порах. Когда, при каких обстоятельствах он переменился, когда и почему вдруг такое общение с женой стало раздражать?

Блистательный Владимир Муравьёв вдруг перестал дорожить супругой и своей семьёй. Почему же разочаровался и что ждал от своей женитьбы? Наверное, только исполнения замысла, столь трудно исполняемого. Сколько вокруг соперников! И он победил. А победив, считал, что теперь будет наверху счастья. Но он не представлял себе, что такое семья, что такое семейная жизнь. То, что он получил, разочаровало. А ведь до бракосочетания казалось, что можно рассчитывать на счастливую семью. Но, по меткому выражению известного французского писателя Андре Моруа (1885–1967), «удачный брак — это строение, которое нужно каждый день реконструировать».

А реконструировать не хотелось. Прошло совсем немного времени, Муравьёва вновь потянуло к друзьям, в оставленные им ради женитьбы светские компании. Он рвался на свободу, брачные узы стесняли его, а желание супруги создать домашний уют раздражало.

Вера Фёдоровна продолжала жить жизнью супруга, интересовалась учёбой, планами работы.

Но он стал отвечать всё более неохотно, рассеянно. Перестал спрашивать совета, не спешил показать новые картины, которые, кстати, появлялись всё реже и реже. Жаловался, что иссякло вдохновение.

Вера Фёдоровна не сдавалась. Однажды она вбежала в мастерскую со свежим номером журнала, в котором была критическая статья о художественной выставке.

— Представляешь, представляешь, что пишут! Нет, я не согласна. Вот этот пейзаж…

Он не дал договорить. Отбросив кисть, с которой бесцельно стоял возле мольберта, грубо заявил:

— Не мешай. Слышать не хочу твои бредни. Что ты вообще понимаешь в искусстве? Твоё место — дом, вот и наводи красоту в гостиной. Да занимайся своими туалетами, что тебе ещё нужно?

Когда всё началось? Судя по воспоминаниям и самой Веры Фёдоровны, и её младшей сестры Надежды, не прошло и года после венчания, как добрые поначалу отношения в семье стали стремительно рассыпаться.

А сестра «обмирала от страха» и… любви

Сестра Надежда, которая была моложе Веры на четыре года и которой во времена начала раздоров было всего 15–16 лет, впоследствии вспоминала ужасающие вещи:

«Забившись на чердачок пригородной дачи, принуждая себя не слышать тяжёлых столкновений… я, бывало, обмирала от страха. Мне чудилось, что вот-вот наступит мгновение… и одному из двоих — или ему, или Вере — не станет места на земле…»

Ну что же, ещё английский философ Фрэнсис Бэкон (1561–1626) писал: «Если семья не заполняется детскими криками, они с лихвой компенсируются взрослыми».

А детей не было. Отчего? Это осталось за кадром. Может быть, Муравьёв не хотел связывать себя столь крепкими узами, поскольку понял, что ошибся в выборе? Ведь сама Вера, стараясь следовать примеру матери, стремилась к созданию хорошей, прочной семьи.

Удивляет во всей этой истории одно обстоятельство. Описывая ужасы семейной жизни сестры, Надежда Фёдоровна сама отчего-то не страшилась общения с Муравьёвым, мало того, даже кокетничала с ним, причём кокетства её порой выходят за рамки приличия.

Конфликты между супругами проходили на глазах всей семьи, причём если поначалу Вера Фёдоровна стремилась скрывать их и потихоньку сглаживать, да и сам Муравьёв не стремился к огласке, то постепенно разлад в семье стал достоянием родственников.

И вот тут младшая сестра Веры Фёдоровны Надежда вместо того, чтобы постараться приложить хоть какие-то усилия для примирения враждующих сторон, стала демонстрировать Муравьёву своё к нему расположение. Она старалась принимать его сторону, даже если приходилось говорить наедине, опускалась до осуждений сестры.

В большом господском доме всегда можно найти уголок для уединения. Сначала взгляды, просто выражающие неподдельный интерес, потом проявление симпатии. Ну а что же Вера Фёдоровна? Неужели не замечала, что сестра всеми силами старается обратить на себя внимание её супруга?

Ну, во-первых, она просто не могла ожидать этакого предательства ни со стороны мужа, ни со стороны сестры. Когда вышла замуж, была полна надежд на счастье, да ведь и Муравьёв не сразу изменился. Какое-то время в семье царило некоторое подобие счастья. Ну а сёстры Веры Фёдоровны были слишком малы, чтобы можно было вообще подумать о том, что Муравьёв мог ими заинтересоваться.

Но годы шли. И вот уже Надежде исполнилось шестнадцать, затем семнадцать…

Муравьёв всё чаще уезжал из дому и подолгу пропадал где-то. Он говорил, что ему нужно вновь обрести вдохновение, а потому необходимо ездить с друзьями на охоту. Но на какую охоту он ездил на самом деле, Вере Фёдоровне было неведомо. Она не была чрезмерно ревнивой, но как же тут можно было оставаться спокойной, если супруг намеренно лгал, что было видно невооружённым глазом.

Возвращаясь домой, он пресекал всякие разговоры по поводу того, чем он занимается. Особенно его бесили упрёки в том, что увяло творчество и давно уже не выходило из-под его кисти новых картин.

Минуло два года после свадьбы. И однажды Муравьёв, возвратившись с очередной «охоты», застал дома одну Надежду.

— А где же все? — с удивлением поинтересовался он у неё.

— Ушли в храм на службу.

— А ты, Наденька, что не пошла?

— Вас ждала, Володя. Каково домой возвращаться, когда никто не ждёт. Вот и решила подождать…

Яснее не скажешь. Ведь язык девятнадцатого века — язык особый. Больше недомолвок, меньше прямых заявлений, когда речь идёт о столь деликатных вещах.

Муравьёв всё понял. Он и раньше ловил на себе томные взгляды девушки. Да и сам не прочь был полюбоваться ею. Отмечал про себя: «Молодость, свежесть!»

А жена, разве она не молода? Разве она не свежа?

Но что-то случилось в душе — там словно выключатель повернули и отключили те чувства, которые переполняли в период ухаживаний.

Что же всё-таки случилось? Кто повинен в том, что произошло? Многие биографы склонны винить только одного Владимира Муравьёва. Немецкий мыслитель, композитор и поэт Фридрих Ницше (1844–1900) считал, что «хороший брак покоится на таланте и дружбе».

Талант налицо. Дружба? Ведь и дружба была в самом начале семейной жизни. Но вернёмся к таланту. Общепризнано, что Владимир Муравьёв был талантливым живописцем, а Вера Комиссаржевская, безусловно, талантливой актрисой. Но тут сразу оговоримся… Когда она стала актрисой? Ведь в ту пору, когда встречалась с Владимиром Муравьёвым, когда выходила за него замуж, она ещё, можно сказать, была никем.

Замуж Вера Фёдоровна вышла в 1883 году, а впервые вышла на сцену, причём на сцену любительскую, в Морском собрании Флотского экипажа, в 1891 году, в 1893 году была приглашена в Новочеркасск, в антрепризу Н. Н. Синельникова, в 1894–1896 годах работала в Вильно и лишь в 1896 году дебютировала на сцене Мариинки, где расцвёл её необыкновенный сценический талант. То есть в годы замужества она никак и ничем не проявляла свой талант — была обычной супругой, хранительницей очага, что было ново и быть может даже приятно на первых порах, но наскучило Муравьёву довольно скоро.

Но если это так, то почему же тогда Владимир Муравьёв увлёкся Надеждой? Она тем более с этой точки зрения ничего собой не представляла.

Непонятно и её поведение. Приходила в ужас от семейных скандалов, которые были у сестры, а потом бросилась в объятия главному виновнику этих скандалов?

На что она надеялась? На то, что Муравьёв переменится, что будет любить её и в семье у неё будет счастье?

Поначалу встречи были тайными — загородный дом, прекрасный большой участок, множество строений различного назначения, всё это позволяло не быть замеченным довольно продолжительное время. Но, как говорят, шила в мешке не утаишь. Застала их Вера Фёдоровна в самый неподходящий момент, в такой момент, когда какие-либо оправдания бессмысленны и объяснения бесполезны.

Вот тогда-то и заявила Надежда своей старшей сестре, что любит её супруга и ждёт от него ребёнка.

Ребёнок! Вот что подействовало на Веру Фёдоровну! Для неё это было преградой для любых разборок и для каких-либо попыток сохранить семью.

Несмотря на то что отношения в семье давно уже были самыми ужасными, Вера Фёдоровна была потрясена и тяжело пережила разрыв. Она вспоминала впоследствии: «Тогда случилось со мной что-то ужасное. Я сошла с ума и была в сумасшедшем доме целый месяц».

Её взяли на лечение, поскольку оставлять дома не было никакой возможности — Вера Фёдоровна готова была наложить на себя руки.

И, несмотря на такое своё состояние, она показала своё превосходство над теми, кто предал её, кто растоптал её и её чувства. Она дала согласие на развод и для облегчения расторжения брака взяла на себя вину за расстройство семьи.

Узнав об этом её поступке, Муравьёв был в свою очередь поражён случившимся, примчался к ней и, встав на колени, с мольбой произнёс слова раскаяния:

— Разве я могу, узнав тебя, любить кого-то другого!

Но Вера Фёдоровна была холодна и непреклонна — она для себя всё решила, сделав выводы на всю жизнь.

Впрочем, Владимир Муравьёв быстро утешился с Надеждой Фёдоровной. Он снова обратился к творчеству, словно для того только и нужно было избавиться от брачных уз. Его картины снова стали появляться на выставках, он вступил в Санкт-Петербургское общество художников и Общество русских акварелистов. И вскоре женился на Надежде.

Но к чему же это привело? Удивительно, фактически отобрав мужа у старшей сестры, Надежда не добилась счастья. К сожалению, о том, что происходило в новой семье Муравьёвых, мы знаем только из воспоминаний Надежды Фёдоровны, уже поведавшей о несчастье сестры и затем рассказавшей о своих бедах.

Она вышла замуж за человека, по её словам, издевавшегося над её старшей сестрой, словно для того лишь, чтобы тоже подвергнуться издевательствам. В своих воспоминаниях Надежда Фёдоровна показала Муравьёва разнузданным хамом. Она рассказывала, что он наводил на неё револьвер, обещая нажать на спуск, жёг «нагретыми щипцами для волос». Затем хватал кинжал, приставлял его к груди, угрожая зарезать.

Тем не менее Надежда продолжала терпеть. Муравьёву нужна была податливая супруга, которая бы радовалась лишь тому, что является его второй половинкой, и не вмешивалась в его жизнь. Жизнь же его состояла из кутежей в весёлых компаниях и охоты, которая увлекла его с ранних лет.

Учёба тоже наскучила. Он перестал посещать академию, заявив, что его там ничему не учат и что он сам с усам.

В 1890 году брак с Надеждой Фёдоровной был расторгнут. Муравьёв окунулся в работу, прерываемую частыми кутежами. Тем не менее вскоре пришёл успех — картины, посвящённые природе севера, охоте, быстро приобрели коммерческий успех. В начале ХХ века он стал популярнейшим художником в среде тех, кого занимала такая тематика.

Нервный срыв привёл на сцену

После развода у Веры, потрясённой наглым и коварным предательством мужа и родной сестры, случился нервный срыв. Её положили в психиатрическую больницу, и лечащий врач сразу заявил, что необходимо срочно отвлечь от мыслей о произошедшем. Найти какое-то важное дело.

Но прежде предстояло завершить лечение. Ну и, конечно, неплохо было бы осмотреться вокруг, ведь иногда новая любовь помогает забыть старую, исчерпавшую себя. Впрочем, Вера Фёдоровна после перенесённой драмы, связанной с первым, неудачным замужеством, не спешила раскрывать своё сердце. Всё произошло случайно…

В 1887 году Вера Фёдоровна по рекомендации врачей отправилась в Липецк на воды. Как-то этот город не очень принято считать курортным, во всяком случае упоминания о нём как о курорте крайне редки. Известен с давних времён в большей степени как промышленный центр, который 16 сентября 1779 года по указу Екатерины II из слободы Липские заводы был преобразован в уездный город Тамбовского наместничества с названием Липецк. Но, как явствует из его истории, «к последней трети XIX века профиль услуг курорта», созданного по указу императора Александра I от 25 мая 1805 года, под названием Липецкие минеральные воды на берегу Петровского пруда, значительно расширяется: «Появляется грязелечение (лечебные грязи добывали со дня Петровского пруда), торфолечение (железистый торф был найден на территории Нижнего парка) и кумысолечение». Именно в этот период и отправилась Вера Фёдоровна Комиссаржевская на воды и для лечения кумысом. Город стал популярным среди светской публики, поскольку представлял собой один «из самых „по-европейски“ устроенных городов с красивой купеческой архитектурой».

Ехала по сравнительно недавно построенной Елецко-Грязинской железной дороге, через впоследствии известный своим знаменитым пассажиром Иваном Алексеевичем Буниным Грязинский железнодорожный узел до станции Липецк.

Мерный перестук колёс немного успокоил, и она вышла на станции в более или менее сносном настроении. Читатели, побывавшие в курортных городах, знают ту неповторимую обстановку, которая окружает уже с привокзальной площади. Нет столичной, ну или там губернской суеты, нет спешащих куда-то транспортных средств — в ту пору ещё, конечно, извозчиков. И люди другие, и поведение их иное, и даже воздух иной. Можно сказать, воздух, напоенный любовью. Курорт — лучшее место для заведения лёгких, особенно не обязывающих ни к чему серьёзному любовных романов.

Вера Фёдоровна взяла извозчика и велела везти её на Соборную площадь, где у подножия Соборной горы, напротив входа в Нижний парк Липецких минеральных вод, находилась небольшая гостиница, имевшая всего 34 номера. То есть очень уютное место отдыха, где все обитатели вскоре становились добрыми знакомыми, ежели не более того.

Вечерком вышла прогуляться в парк. Конечно, в ту пору спонтанные знакомства не были приняты, но тем не менее ничего не было особенного в том, что остановившийся в той же гостинице офицер счёл возможным сопровождать на прогулке только что прибывшую в город даму.

Офицер представился:

— Сергей Ильич Зилоти! — и спросил: — Не будете возражать, если я вам составлю компанию на прогулке?

Вера Фёдоровна, которая ещё сутки назад ответила бы отказом, поскольку дичилась молодых людей из-за своей острой душевной травмы, нанесённой бывшим супругом, успокоенная и поездкой, и тишиной гостиницы с очень мило обставленным уютным номером, ответила:

— Отчего же… Я не возражаю, — и в свою очередь назвала себя: — Вера Комиссаржевская…

А через несколько минут Сергей Ильич Зилоти (1862–1914) уже казался давним знакомым, поскольку с ним было просто и спокойно. Вера Фёдоровна сразу определила, что он начитан, что знает и любит книги, разбирается в живописи и музыке. Скоро и объяснение нашлось — он оказался выпускником Морского кадетского корпуса, а кадеты Российской империи демонстрировали самые лучшие качества. Мало того, он был двоюродным братом композитора Сергея Васильевича Рахманинова (1873–1943), в ту пору только начинавшего свой блистательный путь в музыке, но уже известного среди представителей культурного слоя русского общества.

Стояло лето. Прогулки по живописному парку, вечера в беседке на берегу озера — всё это настолько умиротворяло, что заставляло все реже и реже думать о прошедшем аде разлома супружества.

Через пару недель они уже почти не расставались, хотя Вера Фёдоровна и придерживалась очень строго назначенных процедур.

И однажды Сергей Зилоти мягко и даже несколько робко сказал:

— Я бы хотел представить вас своим родителям!

— Для чего же? — спросила Вера Фёдоровна, чувствуя, как замирает сердце, ведь вопрос-то задала совершенно излишний.

Он не ответил, он понял бессмысленность вопроса. Просто крепко сжал её руку.

А через несколько дней они отправились в родовое имение Зилоти Знаменка Тамбовской губернии.

Родители Сергея Ильича радушно приняли гостью. А его четыре брата и две сестры сразу приняли её в свою юношескую весёлую компанию. Особенно быстро Вера Фёдоровна подружилась с младшей сестрой Сергея Ильича Машенькой, причём дружбу с ней сохранила на всю оставшуюся жизнь. Тёплыми летними вечерами они пели с ней цыганские песни, и вся семья Зилоти с удовольствием слушала их замечательный дуэт.

С. И. Зилоти

Предложение сделано. Предложение принято. Уже собирались готовить свадьбу. Но надо было ещё побывать в Петербурге. Расставались они с женихом ненадолго, но, как оказалось, расстались навсегда. На пути к счастью снова стали преграды, связанные с профессией. А Вера Фёдоровна уже подумывала о театре…

Как бы то ни было, встреча с Сергеем Зилоти вернула её к жизни.

Когда приехала домой, отец, вспомнивший об участии Веры в детских домашних спектаклях, решил начать обучение дочери театральному искусству. В педагоги выбрал актера Мариинского театра Владимира Николаевича Давыдова. Владимир Давыдов — сценический псевдоним. Настоящие имя и фамилия — Иван Николаевич Горелов (1849–1925). Давыдов был не только актёром, но и театральным режиссёром, педагогом. Среди его учеников такие актёры, как Константин Зубов, Юрий Озаровский, Николай Ходотов, Леонид Вивьен. В дореволюционное время он стал заслуженным артистом Императорских театров, а после революции — народным артистом республики.

После первых же занятий он объявил отцу Веры, что у неё определённый талант и его необходимо развивать. Посоветовал определить дочь в театральное училище.

Удивительное совпадение. В том же 1890 году, когда Муравьёв развёлся с Надеждой Фёдоровной, отец, Владимир Петрович Комиссаржевский, добился расторжения брака со своей второй женой и занялся дочерьми, которые нуждались в родительской помощи. Он забрал их к себе.

Вера стала помогать отцу в работе с учениками и сама учиться играть на гитаре.

А однажды — это было в 1890 году — один из учеников отца, уже работавший на профессиональной сцене, неожиданно спросил у Веры Фёдоровны, сможет ли она попробовать себя на сцене — предстояло срочно найти замену заболевшей актрисе.

— А где спектакль? — поинтересовалась Вера Фёдоровна.

— В Охотничьем клубе.

Ну что ж, хоть и не знаменитый театр, а всё же профессиональная сцена. Пора было рискнуть.

Отец засомневался. Спектакль. Обычный спектакль, а он мечтал сделать дочь оперной певицей. Но решил, что попробовать можно.

И вот первый успех, можно сказать, триумф. Двадцатидевятилетняя дебютантка покорила зрителей. Отец ещё некоторое время пытался отстаивать свою линию. Продолжал заниматься оперным пением. Но Вера Фёдоровна уже почувствовала стремление к драматической деятельности. Она порой даже плакала на занятиях пением.

Отец восклицал:

— Либо петь, либо реветь!

— Но у меня боли в горле, когда пою! — говорила дочь.

Решили показаться врачу. Всё стало ясно. Приговор врача был окончательным: хронический катар горла. С пением пришлось покончить, к огорчению отца и к радости Веры Фёдоровны.

А вскоре новый триумф. Она блестяще сыграла роль Бетси в спектакле «Плоды просвещения», который ставился в училище, где преподавал отец. Затем, в 1891 году Вера Фёдоровна вышла на сцену в Санкт-Петербурге в Морском собрании Флотского экипажа. Там она исполняла роль Зины в пьесе «Горящие письма» П. П. Гнедича.

Успех окрылил. Она стала участвовать в спектаклях Общества искусства и литературы в Москве. Руководил этим обществом Константин Станиславский.

Но общество просуществовало недолго. Задушили финансовые проблемы. И тут повезло. Приятель отца, актёр Иван Платонович Киселевский (1839–1898), выпускник Морского кадетского корпуса, пришедший на столичную сцену через провинцию, заметив её на сцене, пригласил сыграть у него в спектакле, в Кускове.

Киселевский своевременно поддержал Веру Фёдоровну, но так до конца и не оценил её талант, предлагая ей комические роли и не разгадав в ней талантливую драматическую актрису.

Вот в 1893 году Вера Фёдоровна получает приглашение на работу в антрепризе Николая Николаевича Синельникова в Новочеркасске. Синельников в 1891–1894 годах возглавлял антрепризу. Дебют Веры Фёдоровны состоялся 19 сентября 1893 года, она играла роль Альмы в пьесе Г. Зудермана «Честь».

А потом началась работа буквально на износ. Только за первые пять месяцев пришлось сыграть 58 ролей. Вполне понятно, что времени на подготовку ролей катастрофически не хватало. Учиться же можно было разве что у актёров, принимавших участие в антрепризе, но среди них были и талантливые, и бесталанные. Да и такая молотилка не способствовала освоению техники игры. Ведь порой приходилось играть по два спектакля в день, а каково это, если роли разные?

Но талант уверенно пробивал себе дорогу, несмотря на все невзгоды и трудности.

Вера Фёдоровна нашла наконец себя в жизни. Постепенно забывались семейные неурядицы. Но появились новые неприятности. Она познала тяжесть интриг театрального общества.

Каждый новый успех приводил в бешенство некоторых её коллег по антрепризе. Неудачи Веры Фёдоровны многих радовали, а успехи вызывали зависть и желание помешать им. Именно интриги товарок помешали продлить контракт на следующий год работы. Конечно, имело значение и то, что Вера Фёдоровна стала требовать для себя серьёзных ролей. А когда в антрепризу вернулась актриса, которую заменяла она, Синельников объявил, что больше в её услугах не нуждается.

Что же делать? Снова поиск работы, и снова помог случай. Веру Фёдоровну пригласило на работу Тифлисское артистическое общество. Пригласило принять участие в гастролях, во время которых ей дали 12 ролей. Среди постановок были такие, как комедии «Сорванец», «Денежные тузы» и другие.

Наконец после гастролей Вера Фёдоровна вернулась в Москву. Увы, сразу найти работу не удалось. Её пока ещё не признали, как талантливую актрису.

Но словно какая-то невидимая сила вела её по жизни. Актер из Тифлисского общества пригласил принять участие в антрепризе, которая ставила спектакли в Озерках и Ораниенбауме. В ту пору работа на сцене была едва ли не самой сложной и изнурительной. Вере Фёдоровне пришлось за три месяца работы сыграть 14 новых ролей. И в каких пьесах! «Коварство и любовь» Ф. Шиллера, «Василиса Мелентьева» А. Н. Островского, «Степной богатырь» И. А. Салова.

Шаг за шагом она обретала известность, которая приходила к ней вместе с мастерством. Пока ей не удалось попасть в основной состав какого-то театра. Её спасением были антрепризы. Удалось устроиться в антрепризу антрепренёра и театрального режиссёра Константина Николаевича Незлобина. Незлобин, настоящая фамилия Алябьев (1857–1930), известен как создатель профессиональных русских театров в Риге и Вильно в начале XX столетия.

Тут уже были обозначены некоторые контуры постоянной сцены — Незлобин создал в Москве частный театр. Вера Фёдоровна пришла работать в него, но мечтала, конечно, о сцене Мариинского театра. Попасть туда было крайне сложно, почти невозможно. В 1896 году, когда наконец ей удалось пробиться на самую первую роль в театре, её было уже 32 года — слишком поздно началась артистическая карьера. Времени для разгона уже было мало. И вот ей дали сыграть в дебютной пьесе «Бой бабочек».

Успех был полный. Началась работа в Мариинке. Она играла главные, знаковые роли — Лариса в «Бесприданнице», Нина Заречная в «Чайке», Дездемона в «Отелло», Марикка в «Огнях Ивановой ночи», Маргарита в «Фаусте».

И хотя роль, сыгранная в «Чайке», привела в восторг автора пьесы Антона Павловича Чехова, зрители встретили постановку весьма и весьма прохладно. И для Комиссаржевской, и для Чехова это было ударом.

Чехов писал об этом провале Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко уже из Мелихова:

«Да, моя „Чайка“ имела в Петербурге, в первом представлении, громадный неуспех. Театр дышал злобой, воздух сперся от ненависти, и я — по законам физики — вылетел из Петербурга, как бомба. Во всем виноваты ты и Сумбатов, так как это вы подбили меня написать пьесу!»

Вскоре Комиссаржевская узнала, что в Москве, во МХАТе, у «Чайки» был удивительный успех, подлинный триумф. Чехов понял, что в этом, конечно, немалая заслуга Книппер. Именно Ольге Леонардовне суждено было найти ту изюминку в чеховских героинях, которую не находили до неё актрисы, исполнявшие роли «чеховских женщин». Сказалась школа Станиславского. Ольга Леонардовна не просто играла роль — она проживала её на сцене. Критики отмечали особую, «аристократическую манеру исполнения», что сразу же отметил и Антон Павлович Чехов.

Но провал не повлиял на сценическую деятельность. Вера Фёдоровна играла главные или по крайней мере ведущие роли в чеховских спектаклях. В 1898 году блистательно исполнила роль Аркадиной в «Чайке», в 1899 году роль Елены Андреевны в пьесе «Дядя Ваня», в 1901 году она играла Машу в «Трёх сестрах», Сарру в спектакле «Иванов» и Раневскую в знаменитой пьесе «Вишнёвый сад». Антон Павлович Чехов восхищался:

«Комиссаржевская играет изумительно… Никто так верно, так правильно, так глубоко не понимает меня, как Вера Фёдоровна. Она — чудесная актриса».

Особенно удалась роль Сашеньки в пьесе Чехова «Иванов», а когда сыграла роль Наташи Бобровой в спектакле «Волшебная сказка», артист Николай Фёдорович Сазонов (1843–1902), первый исполнитель роли Тригорина в «Чайке» А. П. Чехова, сказал о ней:

«Её Наташа была вся порыв и протест. Воздействие Комиссаржевской на зрителя можно было сравнить только с воздействием на общество Льва Толстого и А. П. Чехова. Писатели покоряли ум читателя; Комиссаржевская неотразимо действовала на чувство. Она заставляла чужие сердца биться так же страстно и негодующе, как билось её собственное сердце».

Вера Фёдоровна переписывалась с Антом Павловичем и по поводу неудавшегося спектакля, и вообще по многим театральным вопросом.

Чехов был влюблён в Комиссаржевскую, но, видимо, не пользовался взаимностью.

Она жаловалась Чехову на репертуар, который был у неё в театре. Ей выделяли роли безобразных, капризных, глупых девиц. Роли, которые не позволяли полностью раскрыться таланту актрисы.

«Я играю без конца, играю вещи, очень мало говорящие уму и почти ничего душе, — последняя сжимается, сохнет, и если и был там какой-нибудь родничок, то он скоро иссякнет».

Несчастливые романы

Во многих биографических очерках скупо упоминается о том, что у Веры Фёдоровны Комиссаржевской был роман с «каким-то артистом Н. П. Рощиным-Инсаровым».

А ведь это не просто роман — это трагическая история, которая тоже вся насквозь из театральной жизни и главными героями которой являются как возлюбленный Комиссаржевской Николай Петрович Рощин-Инсаров, так и героиня его «артистического романа» актриса Анна Александровна Пасхалова вместе со своим мужем Маловым, театральным художником-декоратором. И история эта целиком и полностью относится к любовным драмам русских актрис.

Итак, у Веры Фёдоровны Комиссаржевской был роман с артистом Рощиным-Инсаровым. Настоящая фамилия его — Пашенный. Николай Петрович Пашенный (1861–1899) с детства, которое он провёл в Париже, увлекался театром и даже участвовал в некоторых домашних постановках. Тем не менее, когда родители привезли его в Россию, он пошёл в армию и стал корнетом 1-го Сумского гусарского полка. Служба нравилась, но тянула и сцена. В 1881 году Николай Пашенный подал в отставку и посвятил себя театру, взяв сценический псевдоним Рощин-Инсаров. До сцены императорских театров добраться ему так и не удалось. Играл в частных московских театрах, в том числе и знаменитом театре Корша, на базе которого впоследствии возник МХАТ. Затем была поездка в Астрахань, где он работал в театре П. М. Медведева, и, наконец, в 1895 году осел в Киеве, став актёром театра Н. Н. Соловцова.

Этот театр — один из первых стационарных в Киеве — был основан в 1891 году актёром, театральным режиссёром и антрепренёром Николаем Николаевичем Соловцовым (1857–1902). Соловцов собрал хороший коллектив, и театр стал самым престижным в ту пору в городе. Помещался он в красивом здании на Николаевской площади. Впоследствии эта площадь стала носить имя Спартака, а позднее — Ивана Франко.

На гастроли в театр приезжали известные артисты из Москвы и Петербурга. Побывала там в середине девяностых и Вера Фёдоровна Комиссаржевская.

Тогда-то и произошла у неё встреча с Николаем Петровичем Рощиным-Инсаровым. Её поразило, что Николай Петрович бросил службу ради театра, а вот её прежний возлюбленный Николай Ильич Зилоти не пошёл на такую жертву ради любви к ней. Вряд ли она тогда могла понять причину. Ведь поступивший в корнеты Николай Петрович так и не стал настоящим офицером, которым стал морской кадет Николай Ильич Зилоти. Каждый кадет помнит священный девиз: «Жизнь Родине — честь никому!»

Трудно сказать, какова была бы судьба романа Комиссаржевской и Рощина-Инсарова. Гастроли в конце концов окончились, а разлука не всегда скрепляет любовь. Но в данном случае всё оборвала вовсе не разлука.

Николай Петрович Рощин-Инсаров нравился женщинам, и, вполне возможно, роман с Комиссаржевской не был единственным, хотя и казался окружающим весьма и весьма жарким.

Его друг писатель Влас Дорошевич писал о нём:

«Добродетельнейший из актеров — чудовищнейший „обыватель“.

Стоило задать вопрос:

— Отношение Рощина к женщинам?

Если взять Рощина отдельно, — получится картина, которая ужаснёт добродетельные сердца. Если взять его в той обстановке, в которой он жил, в той среде, в которой он вращался, — вы увидите, что Рощин вовсе не был „чудовищем“, что он был лучше и скромнее многих и многих.

Н. П. Рощин-Инсаров

Ведь вон после его смерти один из известных артистов уверял же, что артист „должен“ прельщать дам, иначе он не будет иметь никакого кредита у публики, как jeune-premier (любовник-премьер — франц.). Что jeune-premier должен кружит дамам головы, чтоб „тренироваться“.

При всем веселом отношении покойного Рощина к жизни, — у него никогда не было такого циничного взгляда на „связи“ с женщинами. Он искренно увлекался и увлекал. Он любил женщин, и женщины любили его. Разве это так ужасно!»

В середине девяностых поступила в театр Соловцова актриса Анна Александровна Пасхалова (1867–1944), воспитанница Петербургского театрального училища, до 1895 года состоявшая в труппе Александринского театра. Анна Александровна приехала с мужем художником и декоратором А. К. Маловым (1861–1909), ужасным ревнивцем.

Ещё в Петербурге были известны выходки ревнивца. Писатель, критик и публицист Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) записал 1 мая 1896 года в своём дневнике:

«С. И. Смирнова рассказывала вчера, что Малов, муж Пасхаловой, опять её бил головой об стену, ни за что, ни про что, ревнуя её. Горничная вступилась и отняла свою госпожу. Хорошо быть актрисой, имея такого ревнивого и сумасшедшего супруга. Вероятно, он убьёт её когда-нибудь».

Он ошибся — погибнуть суждено было не Пасхаловой. Если в Петербурге ей попадало «ни за что ни про что», то в Киеве, очевидно, причина для ревности появилась, поскольку за ней стал ухаживать Рощин-Инсаров.

Влас Дорошевич отметил, что о его друге могли сказать, мол, его романы рассеяны по всей России! И объяснил:

«Но он и скитался по всей России. Здесь проживет несколько месяцев, там блеснёт мишурной роскошью костюма, красивой, пылкою тирадой роли, искренним, неподдельным чувством, — и исчезнет. Актер — это эпизод в жизни женщины-обывательницы. И вся его жизнь — это пестрая цепь эпизодов. Такова участь».

И ставит вопрос в очерке:

«Увлекался ли покойный Рощин г-жой Пасхаловой?»

Поначалу нет. Он даже сделал реплику в отношении Пасхаловой, приглашённой из Петербурга в театр на выгоднейших для неё условиях:

«Хоть бы пригласили что-нибудь интересное!

Это был первый отзыв Рошина о приглашенной…»

Но произошло чудо, которое нередко происходит по причинам, названным Власом Дорошевичем:

«Г-жа Пасхалова дебютировала с огромным, — прямо — с колоссальным успехом. Петербуржцы, видевшие её в „экзотическом“ репертуаре литературно-артистического театра, — не узнали бы г-жи Пасхаловой. С артистами это бывает. У многих артистов есть города, где они „не могут играть“. Здесь её что-то давило, там она развернулась и играла, например Маргариту Готье, так, что публика цепенела в потрясающих местах драмы. Это была другая артистка! Все были поражены, Рощин больше всех:

— Какая артистка! Какая артистка!

Увлекающийся, с пылким воображением, он уже ставил ее „выше Дузэ, выше Сарры Бернар“. Они играли вместе „Защитника“. Рощин действительно никогда так хорошо не играл, с таким увлечением.

— Да я другим человеком на сцене себя чувствую! Я никогда так не играл».

«Артистический роман» начался.

И далее из очерка Дорошевича становится ясно, что «артистический роман» — это вовсе не то же самое, что классический любовный роман. Рощин с восторгом принимал различные маленькие неприятности и колкости от Пасхаловой, а, по словам Дорошевича, «если уж человек начал восторгаться теми неприятностями, которые ему делает женщина, — значит, первая глава романа пишется».

Это действительно был роман, который нельзя назвать романом в полном смысле слова, но не такой ли роман ещё более обиден для ревнивца-мужа? Вот как описывает восторженные отношения между артистами Влас Дорошевич:

«Оставалась ли г-жа Пасхалова равнодушна к этому поклонению Рощина? Не думаю. Горячие похвалы такого известного артиста, знаменитости, общепризнанного таланта, не могли оставлять ее равнодушною. Ей, несомненно, было это и приятно, и лестно. Они немножко, но совершенно искренно льстили друг другу и привыкали к этому. Их сближали эти взаимные восторги. Она благодарила его:

— Только благодаря вам я могла так провести эту сцену!

Он восторгался:

— Как вы играли! Если б вы знали, — как вы играли!

К тому же Рощин бросил кутить, — г-жа Пасхалова его спасала.

В женском сердце живёт эта потребность кого-нибудь „спасать“. Они спасают слепых котят, щенят, талантливых, но беспутных людей, безразлично кого, — но непременно „спасают“. Спасти талант, — разве это не лестно для женщины?»

Но, конечно же, всех интересовало, до каких пределов доходили отношения. Увы, это всегда в первую очередь интересует обывателей, ну а в театре просто не даёт покоя коллегам артистов.

Между тем Влас Дорошевич привёл факт, который может пролить свет на характер отношений.

«Рощин до последнего дня жил вместе, на одной квартире, с какой-то хористкой, — и это знал весь театр. Согласитесь, что ни одна женщина не потерпела бы этого, если б между нею и человеком что-нибудь было, кроме увлеченья, увлеченья, быть может, сильного, но все еще держащегося только на „артистической почве“. В самый разгар этого „артистического увлеченья“ появился муж. Ревнивый, подозрительный. Это самое больное место трагедии. К этому увлеченью, ещё чистому, трепетному и робкому, он прикоснулся грубыми руками и сразу испачкал его грязными подозрениями.

С этого момента всё идёт нехорошо, странно».

Вот тут-то и возникла главная проблема. Впоследствии выяснилось, что муж господин Малов заметил, как его жена относится к Рощину, хотя признал потом, что в измену её физическую не только не верил — был убеждён, что таковой не было.

И в то же время было необходимо объясниться с Рощиным, потребовать у него, чтобы ушёл с пути, чтобы не кружил голову. Но одно дело заявлять, что не верит в измену, а другое — бояться, что ошибается. Выяснить? Но, как писал Дорошевич, «это самое страшное для таких людей, они больше всего боятся открыть истину: „А вдруг она окажется ужасной?!“»

И отмечает: «Никто не бывает так жесток, как бесхарактерные люди. Никто так резко, беспощадно не рубит Гордиевых узлов. Они режут все сразу, кончают одним махом, словно боятся, что через секунду решимость их оставит, у них снова не хватит силенок ни на что».

Что же произошло? Чем окончился этот роман не роман, эти отношения, исполненные чистоты, такой чистоты, которой, возможно, прежде никогда и не бывало у актёра Рощина? Вновь обратимся к очерку Власа Дорошевича:

«Настает канун несчастного дня. Как назло, идёт пьеса г. Боборыкина „Клеймо“. Г-жа Пасхалова, по пьесе, увлекается Рощиным-Инсаровым, и Рощин убивает её мужа. Г-н Малов вбегает после этой сцены в уборную Рощина:

— Ага! Вот, значит, как нужно поступать с мужьями, когда они мешают! Вот как!

— Он был как сумасшедший! — говорят очевидцы.

И тяжелая сцена, в которой так много больного и недоговорённого, кончается тем… что Рощин-Инсаров, по приглашению, идёт ужинать к г. Малову».

Вечером разговор не получается. Он перенесён на завтра, а между тем Малов уже хочет застрелить жену, и она вынуждена спасаться у соседей.

А наутро — развязка.

«Г-н Малов шел к Рощину, чтоб сказать:

— Ты увлекаешься и увлекаешь мою жену. Для тебя это — один из эпизодов в жизни. Для меня — вся жизнь. Оставь, не разбивай моего счастья.

Если не удастся отговорить Рощина, — он застрелится. Пусть живут! Для бесхарактерных людей нет мысли милее, как думать о самоубийстве. Только думать. Но зато они думают о нем часами, охотно, подробно, — и очень любят представлять себе, как „падут жертвами“, самоотверженными, и как на их могиле пусть вырастет чужое счастье!»

Но дома Рощин-Инсаров оказывается не один. Малов как-то упускает, что у его мнимого соперника есть женщина, что он постоянно живёт с хористкой. Когда же швейцар меблированных комнат сообщает, что Рощин-Инсаров не один, это вызывает обратную реакцию.

Влас Дорошевич описывает сцену — всё это описано именно со слов самого Малова, но, вероятнее всего, без преувеличений. Разве что с добавлением своих размышлений по поводу тех или иных поступков.

«— Как? У него нет, не может быть даже этого извинения: увлечение?! Он разбивает моё счастье, даже не увлекаясь моей женой? Он увлекает её, а сам… Нет, не может быть! Это было бы чудовищно! Хам соврал!

Г-н Малов вбегает в номер Рощина-Инсарова и рвется к нему в спальню:

— Чтоб удостовериться своими глазами!

Рощин встречает его на пороге:

— Нельзя, там женщина!

(…) Перед молодым, красивым Маловым стоял, в утреннем „неглиже“, человек, с поредевшими волосами, с чёрными зубами, с красными от кутежей глазами, с дряблой, отвисшей кожей лица.

„И на эту полуразвалину променять меня, — меня!“

— Мне надо с тобой поговорить!

— Сейчас… Я оденусь, мы пойдем, и я к твоим услугам… Здесь неудобно…

Бедняга Рощин, вероятно, больше всего боялся, чтоб его „дама“, услыхав разговор, не закатила ему потом сцены.

Рощин начал умываться. А Малов, ходя по комнате, задавал ему вопросы:

— Сколько платишь за комнату?

— Столько-то.

— Недорого.

Рощин умывался долго и старательно принялся чистить себе щеткой ногти. Это уже похоже на издевательство!

Этот jeune-premier, занимающийся чисткой ногтей в то время, как у его собеседника, — он знает, — разрывается сердце на части. Г-ну Малову особенно действовала на нервы эта чистка ногтей.

Он не выдержал…

Г-н Малов не помнит, что произошло. Он выхватил револьвер. Что-то упало. Он куда-то побежал…»

Рощин-Инсаров убит! Влас Дорошевич признает, что приведённый им рассказ о происшествии «очень хорош, психологически удивительно верен, есть черточки, прямо удивительно тонко подмеченные, но у него есть один недостаток: он принадлежит г. Малову».

И тем не менее иного уже быть не может рассказа, ибо второй участник происшествия всё случившееся унёс с собой.

Трагична судьба актрисы Анны Александровны Пасхаловой, трагична до отчаяния.

Влас Дорошевич сказал несколько слов и о ней:

«Г-н Малов любит свою жену. Несомненно. Хотя особою любовью.

Через несколько минут после убийства одним из первых его вопросов в участке было:

— А позволят жене следовать за мной в каторгу?

Г-же Пасхаловой, после убийства из-за нее ни в чем не повинного человека, г. Малов внушает, вероятно, ужас, смешанный с каким-то другим чувством. Она, ранним утром, когда в соборе никого не было, молившаяся и рыдавшая у гроба Рощина-Инсарова, ни разу не нашла в себе сил, чтоб посетить мужа в тюрьме. А когда ей передали его просьбу — хоть приехать во двор тюрьмы, чтоб он мог видеть ее хоть из окна, — она ответила:

— Довольно этих комедий!»

Об этой истории было написано много. О ней стало известно и писателю Алексею Максимовичу Горькому. В очерке «Убийцы» он, которого однажды посетил Малов, писал, сравнивая его с другими негодяями:

«Ещё более противен был художник Малов, убивший известного артиста сцены Рощина-Инсарова. Он выстрелил Инсарову в затылок, когда артист умывался. Убийцу судили, но, кажется, он был оправдан или понёс лёгкое наказание. В начале девятисотых годов он был свободен и собирался приложить свои знания художника в области крестьянских кустарных промыслов, кажется, к гончарному делу. Кто-то привёл его ко мне. Стоя в комнате моего сына, я наблюдал, как солидно, неторопливо раздевается в прихожей какой-то брюнет, явно довольный жизнью. Стоя перед зеркалом, он сначала причесал волосы головы гладко и придал лицу выражение мечтательной задумчивости. Но это не удовлетворило его, он растрепал причёску, сдвинул брови, опустил углы губ, — получилось лицо скорбное. Здороваясь со мною, он уже имел третье лицо — лицо мальчика, который, помня, что он вчера нашалил, считает, однако, что наказан свыше меры, и поэтому требует особенно усиленного внимания к себе.

Из убийства Рощина-Инсарова Малов был не прочь приготовить роман и предложил Горькому заняться этим:

— Всего мучительнее для меня был газетный шум. Писали так много. Вот, посмотрите!

Он вынул из бокового кармана толстенькую книжку, в ней были аккуратно наклеены вырезки из газет.

— Не хотите ли воспользоваться? — предложил он. — Убийство из ревности — тема для очень хорошего романа.

Я сказал, что не умею писать очень хороших романов…»

Вот такая история произошла с талантливым артистом, который зажёг на какое-то время израненное сердце Веры Фёдоровны Комиссаржевской.

У Веры Фёдоровны были также романы с драматургом и режиссером Евтихием Павловичем Карповым (1857–1926), с дипломатом Сергеем Спиридоновичем Татищевым (1846–1906) и с поэтом Валерием Брюсовым (1873–1924). Только романы. Замуж она выходить не решалась.

Увлеклась созданием собственного театра, в котором ставила те произведения, которые считала достойными зрителя. Сама играла наиболее сложные роли. Так, 10 ноября 1904 года в премьере «Дачников» Максима Горького она играла Варвару. Актриса Мария Фёдоровна Андреева (1868–1953), сожительница Максима Горького (с 1904 по 1921 год) вспоминала:

«Варвара Комиссаржевская играла совершенно изумительно. Весь зал был потрясён».

А об исполнении роли Лизы в спектакле «Дети солнца» журналист Николай Петрович Ашешов (1866–1923) писал:

«Комиссаржевская вложила в роль Лизы все свои нервы, всю вибрирующую гамму своего задушевного голоса, всю скорбь и неудовлетворенность жизнью, столь подходящие и близкие ее дарованию».

Это была необыкновенная, непохожая на других актриса. Она думала о развитии театра, думала о будущем своей театральной работы. Она презирала фальшь. В 1889 году Вера Фёдоровна писала Антону Павловичу Чехову: «Мне нечем больше жить на сцене. Я потеряла своё прежнее „я“, а нового не нажила. Играть затем, чтобы доставлять публике удовольствие, я не в силах…»

Итак, увлечения были, а вот семью создать не удавалось.

В 1898 году в Александринский театр пришёл двадцатилетний веселый, озорной актер Николай Николаевич Ходотов (1878–1932), в будущем заслуженный артист Императорских театров, а после революции заслуженный артист РСФСР. Биографы высказывали предположение, что именно он сделал счастливой Веру Комиссаржевскую. Ей нравилось играть с ним, и она всячески помогала начинающему актеру. Он восхищался ею и с удовольствием слушал советы. С её помощью стал настоящим актером и замечательным театральным драматургом. Вера Федоровна ему писала в своём письме: «Вы никогда не будете мне чужой, что-то бездонное нежное к вам срослось с моей душой, и я верю, вы чувствуете это…». А подписала письмо: «Ваш Свет…»

Ходотов был моложе Веры Фёдоровны на четырнадцать лет. Это не могло не привести к разрыву, ведь известно, что мужчины обычно стремятся к женщинам моложе себя. А тут театр. Тут это ещё более обострено.

Но о том, что это были за отношения, говорят четыреста писем Комиссаржевской, которые сохранил Николай Николаевич Ходотов.

Он не просто хранил их. Он читал и перечитывал, и нередко в его пьесах были такие сюжетные ходы, при которых сорокалетние героини страстно любили молодых людей, причём говорили они с ними на языке Веры Фёдоровны…

Вера Фёдоровна мечтала о собственном театре, и наконец мечта стала сбываться. Она стала искать соратников и летом 1806 года пригласила главным режиссёром Всеволода Мейерхольда (1874–1940), театрального режиссёра, актёра и педагога.

Но совместной работы не получилось. Комиссаржевская впоследствии вспоминала: «Мейерхольд создал в театре атмосферу, в которой я задыхаюсь все это время и больше не могу».

К тому же после прихода Мейерхольда театр перестал приносить прибыль. Одни убытки.

В журнале «Театр и искусство» появилась разгромная рецензия: «Г-н Мейерхольд довёл театр г-жи Комиссаржевской в буквальном смысле до степени „Балаганчика“, где актеры превратились в говорящих кукол и где на наших глазах гибнет своеобычное, задушевное дарование г-жи Комиссаржевской».

Андрей Белый отметил, что «…самой Комиссаржевской в этом театре нечего делать: было бы жаль губить ее талант…».

Константин Станиславский прибавил к тому: «Я заплатил бы 40 000 за то, чтобы это не показывали публике».

В 1909 году она заговорила о создании собственной театральной школы. Ей хотелось по-своему воспитывать актёров. Она писала:

«Новый театр возможен только с новыми людьми. Их надо воспитывать. Театр закрою, всю себя посвящу созданию школы драматического искусства». И прибавляла, что рассчитывает на помощь в этом Валерия Брюсова, Андрея Белого, Александра Блока.

Вера Фёдоровна Комиссаржевская ушла из жизни 10 февраля 1910 года, прожив короткую, но яркую, хоть и исполненную драматизма на личном фронте жизнь.

Валерий Брюсов отозвался стихотворением «Памяти В. Ф. Комиссаржевской»:

Как Мелизанда, и ты уронила корону в глубокий родник,

Плакала долго, напрасно клонила над влагой прозрачной

свой лик.

Встретил в лесу тебя рыцарь суровый, пути потерявший ловец.

Странницей грустной нежданно пленился,

другой тебе подал венец.

В замок угрюмый, старинный, старинный он ввел, как царицу, тебя,

Чтил он твой взор и твой голос певучий, тебе поклонялся, любя.

Но ты бежала от всех поклонений, с тоской о чудесном, ином…

Кто же сразил тебя ночью, жестокий, тяжелым и острым мечом!

Рыцарь суровый, над телом погибшей и руки ломай, и рыдай!

Верим мы все, что открыт Мелизанде желанный и радостный рай.

Герцогиня на сцене и «Леопардовна» в любви

Ольга Леонардовна Книппер-Чехова (1868–1959) в «Чайке» и в любви

А началось всё с шутки…

На сцене Московского художественного театра соперничали две актрисы — Мария Андреева и Ольга Книппер. Соперничество не достигало непристойностей и вредничаний. Просто соперничали. И охотно общались между собой. Обе молоды, обе красивы, обе — любимицы зрителей. Причём — ровесницы. Обе родились в 1868 году.

Мария Фёдоровна Андреева (урождённая Юрковская, в первом браке Желябужская; 1868–1953) отличалась утончённым лиризмом, поэтичностью и пленительной внешностью. Свою жизнь она связала с Московским Художественным театром. А в театре шли пьесы Максима Горького и Антона Павловича Чехова. (Гражданская жена Максима Горького с 1904 по 1921 год.)

Ольга Леонардовна Книппер (1868–1959) соперничала с Андреевой главным образом в исполнении ведущих ролей в пьесах именно Горького и Чехова.

Руководству театра подчас, весьма трудно было сделать выбор между двумя этими талантливыми актрисами. Ну а им и подавно нелегко было прокладывать себе путь к олимпу. Ни одна, ни другая не способны были к мелочным интригам и подсиживанию ради того, чтобы получить роль. И вот однажды Ольга Леонардовна в шутку предложила Андреевой:

— Скажи-ка, Машенька, а не разыграть ли нам с тобой наших любимых драматургов?

Ольга Книппер-Чехова

— То есть как это «разыграть»? — не поняла Мария Андреева, не сообразив, какой смысл вложен в это самое «разыграть».

Розыгрыш? Что-то этакое весёленькое? Типа какой-то шутки? И что за шутку придумала Книппер?

— Нет, нет, нет, — возразила Ольга Леонардовна. — Разыграть в том смысле, чтобы определить, кому выпадет играть пьесы Горького, а кому — Чехова.

Подумав, Мария Андреева решила, что есть в этом какое-то рациональное зерно. Обе актрисы были настолько популярны и настолько авторитетны в театральном коллективе, что с их мнением руководство театра и режиссеры, которые ставили спектакли, вынуждены были считаться.

— И как мы это сделаем? — поинтересовалась Андреева.

— Очень просто! Я сейчас возьму два листочка бумажки. На одном напишу «Чехов», а на другом «Горький», то есть сделаю фанты. Ну и будем тянуть наудачу.

Конечно, обе конкурентки на словах имели в виду только розыгрыш драматургических произведений. На словах! А что думала каждая из них? Какие планы рождались в душе? Впрочем, об этом мы поговорим позже, а пока… Пока фанты.

Актрисы зашли в гримёрную Книппер, и Ольга Леонардовна быстро приготовила фанты. Аккуратно свернула листочки в трубочки и положила в хрустальную чашу — подарок кого-то из поклонников. Поскольку писала она, правильнее было первой тянуть фант не ей. Мало ли, вдруг да запомнилась какая-то маленькая деталь, которая поможет сделать выбор между фантами.

Мария Андреева подошла к столу и со словами:

— Ну, подруга, втягиваешь ты меня в аферу — вытащила фант. Вытащила и держала в руках, не разворачивая.

— Ну же, ну! — торопила Ольга Леонардовна Книппер, сгорая от нетерпения и тоже пока не решаясь открыть оставшийся в чаше фант, который должен был открыть её сценическую судьбу. Только ли сценическую?

Андреева прочитала:

— Горький!

— Ну вот. Значит, мне достаётся Антон Павлович, — подытожила Ольга Леонардовна.

Фанты фантами, а ведь было что-то мистическое в том необычном розыгрыше. Ведь Ольга Леонардовна Книппер стала впоследствии супругой Антона Павловича Чехова. Ну а Мария Фёдоровна Андреева… Нет, женой Алексея Максимовича Горького она не стала, но сделалась даже больше, чем любовницей. Любят писать биографы, сглаживая углы, мол, стала гражданской женой. Придумали же определение! Гражданский брак. Нет. Гражданский брак — это брак, зарегистрированный соответствующими гражданскими органами и не скреплённый венчанием. А в данном случае это просто жизнь без регистрации, то есть, как тут ни крути, сожительство. Что ж, и такое в жизни случается нередко, да вот только к браку никакого отношения не имеет. В данном же случае важно, что роли распределились по фантам. Чехов целиком и полностью вместе со своими пьесами и своей судьбой достался Книппер, а Горький — Андреевой.

А вскоре пришла пора воспользоваться результатами розыгрыша. Пришло известие, что в Петербурге с треском провалилась чеховская «Чайка», провалилась, несмотря на то что главную роль играла талантливая актриса Вера Фёдоровна Комиссаржевская.

Огорчённый, Чехов в отчаянии написал о своих переживаниях Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко. Причём написал уже из Мелихова, куда уехал зализывать свои раны. Ведь автору произведения нелегко сносить обиды за произведение — своё детище. Но одно дело, если это просто печатное произведение. Где-то там печатают критики свои заключения. Хочешь — читай, хочешь — не читай. А тут всё напрямую, всё воочию. Тут либо зал ревёт от возмущения, либо встречает пьесу гробовым молчанием, которое порой бьет еще сильнее, чем гром недовольства.

Один из основателей Московского Художественного театра Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858–1943), режиссёр, педагог, драматург, писатель, театральный критик, театральный деятель, автор романов и повестей «На литературных хлебах», «Мгла», «Старый дом», «Губернаторская ревизия», «Драма за сценой», «Сны», пьес «Последняя воля», «Новое дело», «Золото», «Цена жизни», «В мечтах», которые не сходили со сцен столичной Александринки и московского Малого театра, ответил Антону Павловичу, что немедленно будет ставить «Чайку» во МХАТе.

Во-первых, он хотел поддержать уважаемого им драматурга, во-вторых, и это главное, — он не разделял недовольство петербуржцев, поскольку считал пьесу талантливой. Своё решение объявил труппе МХАТа. Ну и, конечно, ему предстояло выбрать исполнительницу главной роли. Из кого выбирать — в первую очередь, конечно, из двух актрис. В главной роли он видел либо Андрееву, либо Книппер! К ним и обратился.

В. И. Немирович-Данченко

Андреева сразу сказала, указывая на Ольгу Леонардовну:

— Чехов ей достался, ей и играть в «Чайке».

— Что значит «ей достался», не понимаю? — удивился Станиславский.

Пришлось актрисам признаваться в своём озорстве, которое, впрочем, конечно, в какой-то мере было оправдано, ибо исключало всякую вероятность размолвки. Ведь именно стремление получить ту или иную роль, которая уже досталась другой актрисе, часто приводит к ссорам и интригам, противниками которых были и Андреева, и Книппер.

Станиславский, поразмыслив, согласился отдать роль Ольге Леонардовне. Ну а сама актриса, хоть и была польщена доверием, не слишком радовалась этому. Она ценила талант Веры Фёдоровны Комиссаржевской и опасалась, сможет ли успешно сыграть то, что не удалось знаменитой актрисе.

Разумеется, за дело взялся создатель знаменитой актёрской системы, блестящий режиссёр и педагог Константин Сергеевич Станиславский (настоящая фамилия — Алексеев; 1863–1938). Это он вместе с Немировичем-Данченко основал в 1888 году Московское общество искусства и литературы, создал МХАТ.

Станиславский был учителем Ольги Леонардовны. Она запомнила его слова: «Каждый момент вашего пребывания на сцене должен быть санкционирован верой в правду переживаемого чувства и в правду производимых действий».

Ольга Книппер знала о Чехове много, восхищалась его произведениями, но до начала работы над «Чайкой» не была знакома с ним. Впервые она увидела его, когда он пришёл на репетицию. Антон Павлович сразу же отметил блестящее исполнение роли Ирины. Впоследствии Ольга Леонардовна вспоминала:

«Мы встретились впервые 9/21 сентября 1898 года — знаменательный и на всю жизнь не забытый день. До сих пор помню все до мелочей, и трудно говорить словами о том большом волнении, которое охватило меня и всех нас, актеров нового театра, при первой встрече с любимым писателем, имя которого мы, воспитанные Вл. И. Немировичем-Данченко, привыкли произносить с благоговением. Никогда не забуду ни той трепетной взволнованности, которая овладела мною еще накануне, когда я прочла записку Владимира Ивановича о том, что завтра, 9 сентября, А. П. Чехов будет у нас на репетиции „Чайки“, ни того необычайного состояния, в котором шла я в тот день в Охотничий клуб на Воздвиженке, где мы репетировали, пока не было готово здание нашего театра в Каретном ряду, ни того мгновения, когда я в первый раз стояла лицом к лицу с А. П. Чеховым.

Все мы были захвачены необыкновенно тонким обаянием его личности, его простоты, его неумения „учить“, „показывать“. Не знали, как и о чем говорить… И он смотрел на нас то улыбаясь, то вдруг необычайно серьезно, с каким-то смущением, пощипывая бородку и вскидывая пенсне и тут же внимательно разглядывая „античные“ урны, которые изготовлялись для спектакля „Антигоны“. <…>

И с этой встречи начал медленно затягиваться тонкий и сложный узел моей жизни».

Премьера чеховской «Чайки»

В тот день автор пьесы, Антон Павлович Чехов, не находил себе места от волнения. Волновалась и сама исполнительница главной роли Ольга Книппер. Волновался и Станиславский, хотя и подбадривал актрису, успокаивал Чехова.

Ольга Леонардовна Книппер вспоминала:

«17 декабря 1898 года мы играли „Чайку“ в первый раз. Наш маленький театр был не совсем полон. Мы уже сыграли и „Фёдора“ и „Шейлока“; хоть и хвалили нас, однако составилось мнение, что обстановка, костюмы необыкновенно жизненны, толпа играет исключительно, но… „актеров пока не видно“, хотя Москвин прекрасно и с большим успехом сыграл Фёдора. И вот идёт „Чайка“, в которой нет ни обстановки, ни костюмов — один актёр. Мы все точно готовились к атаке. Настроение было серьёзное, избегали говорить друг с другом, избегали смотреть в глаза, молчали, все насыщенные любовью к Чехову и к новому нашему молодому театру, точно боялись расплескать эти две любви, и несли мы их с каким-то счастьем, и страхом, и упованием. Владимир Иванович от волнения не входил даже в ложу весь первый акт, а бродил по коридору.

Первые два акта прошли… Мы ничего не понимали… Во время первого акта чувствовалось недоумение в зале, беспокойство, даже слышались протесты — всё казалось новым, неприемлемым: и темнота на сцене, и то, что актеры сидели спиной к публике, и сама пьеса. Ждали третьего акта… И вот по окончании его — тишина какие-то несколько секунд, и затем что-то случилось, точно плотину прорвало, мы сразу не поняли даже, что это было; и тут-то началось какое-то безумие, когда перестаешь чувствовать, что есть у тебя ноги, голова, тело… Все слилось в одно сумасшедшее ликование, зрительный зал и сцена были как бы одно, занавес не опускался, мы все стояли, как пьяные, слёзы текли у всех, мы обнимались, целовались, в публике звенели взволнованные голоса, говорившие что-то, требовавшие послать телеграмму в Ялту… И „Чайка“, и Чехов-драматург были реабилитированы. Чем же мы взяли? Актеры мы все, за исключением Станиславского и Вишневского, были неопытные, и не так уж прекрасно играли „Чайку“, но думается, что вот эти две любви — к Чехову и к нашему театру, которыми мы были полны до краёв и которые мы несли с таким счастьем и страхом на сцену, не могли не перелиться в души зрителей. Они-то и дали нам эту радость победы…»

Успех оказался ошеломляющим. В это трудно было сразу поверить. Чехов бросился в гримёрную Ольги Книппер, чтобы выразить свой восторг.

Ему ли было не понять, что триумф достигнут благодаря актрисе. Критика говорила, что Ольге Книппер удалось найти ту изюминку в главной героине, которую не увидела в ней талантливая и знаменитая уже в ту пору Комиссаржевская.

Ольге Леонардовне, по словам критиков, присуща была «аристократическая манера исполнения», которая и вызвала восторг у зрителей, большая часть которых происходила из аристократических кругов.

Немирович-Данченко тоже поздравил с успехом, мало того, он тут же отказался от Грибоедовской премии за свою пьесу «Цена жизни», попросив отдать её чеховской «Чайке», как более того достойной.

Ольга Леонардовна прочно заняла роль ведущей актрисы, деля её лишь с Марией Андреевой. Соперничество продолжалось.

Была и первая любовь

В начале XX века театр держался на таких актрисах, как Книппер-Чехова.

Ольга Леонардовна Книппер прожила долгую жизнь. Умерла она 22 марта 1959 года на 91-м году жизни.

Происходила она из обрусевшей немецкой семьи. Её отец Л. А. Леонард Книппер, подданный Пруссии, в то время работал инженером-технологом на Кокманском винокуренном заводе. (в селе Кокман, ныне в Красногорском районе Удмуртии).

Первая любовь озарила Ольгу Книппер в восемнадцатилетнем возрасте, в 1885 году. Она познакомилась с Владимиром Григорьевичем Шуховым (1853–1939), изобретателем, пробующим силы в создании гиперболоидных конструкций. Шухов был на 15 лет старше.

Они встречались два года, но мать Ольги, Анна Ивановна, была категорически против замужества. Считала, что Шухов не подходит дочери. Ольга так и не смогла перебороть волю матери и вынуждена была расстаться с возлюбленным, который вскоре сделался известным в России изобретателем. Уже в 1878 году — он стал автором проектов и техническим руководителем строительства первых российских нефтепроводов, а в 1896 году построил для проходившей в Нижнем Новгороде Всероссийской промышленной и художественной выставки первую в мире стальную сетчатую башню в форме гиперболоида вращения.

После революции — в 1931 году — он руководил сооружением нефтеперерабатывающего завода с первыми российскими установками крекинга нефти, участвовал в разработке нефтяной промышленности и трубопроводного транспорта.

Он стал членом-корреспондентом в 1928 году и почётным членом Академии наук СССР в 1929-м, лауреатом премии имени В. И. Ленина (1929) и Героем Труда — 23 апреля 1928 года.

Ольга Леонардовна, конечно же, знала об успехах своего несостоявшегося жениха, но она уже и сама в ту пору была известна на всю страну, да и возврат к старому невозможен.

Впрочем, это всё было после революции, а пока Ольга Леонардовна лишь вступала в жизнь, такую сложную и непонятную.

Всё началось с полотняных заводов

Летом семья Книппер нередко выезжала в имение Гончаровых — Полотняные заводы. Там Ольга впервые познакомилась с театральной сценой. В домашнем театре ставились пьесы русских драматургов, проводились концерты.

Ольга Леонардовна вспоминала:

«Но во мне вырастала и крепла прежняя, давнишняя мечта — о сцене. Ее поддержало пребывание в течение двух летних сезонов после смерти отца в Полотняном заводе, майоратном имении Гончаровых, с которыми дружили и родители, и мы, молодежь. Разыскав по архивным документам, что небольшой дом, в котором тогда помещался трактир, имел в прошлом отношение, хотя и весьма смутное, к Пушкину (его жена происходила из того же рода), мы упросили отдать этот дом в наше распоряжение, и вся наша жизнь сосредоточилась в этом доме. Мы устроили сцену и начали дружно составлять программу народного театра. Мы играли Островского, водевили с пением, пели, читали в концертах. Наша маленькая труппа пополнялась рабочими и служащими писчебумажной фабрики Гончаровых. Когда в 1898 году мы открывали Художественный театр „Царём Фёдором“, я получила трогательный адрес с массой подписей от рабочих Полотняного завода, — это была большая радость, так как Полотняный завод оставил в моей памяти незабываемое впечатление на всю мою жизнь. Мало-помалу сцена делалась для меня осознанной и желанной целью. Никакой другой жизни, кроме артистической, я уже себе не представляла».

Но для того, чтобы выйти на сцену, предстояло учиться. И вот, несмотря на протесты матери, Ольга Леонардовна тайно сдала экзамены в драматическую школу при Малом театре. Но, увы, учёба продолжалась недолго — срезалась начинающая актриса на «проверочном» экзамене уже через месяц.

Впоследствии в своих воспоминаниях она писала:

«Мой путь к сцене был не без препятствий. Я росла в семье, не терпевшей нужды. Отец мой, инженер-технолог, был некоторое время управляющим завода в бывш. Вятской губернии, где я и родилась. Родители переехали в Москву, когда мне было два года, и здесь провела я всю свою жизнь. Моя мать была в высшей степени одаренной музыкальной натурой, она обладала прекрасным голосом и была хорошей пианисткой, но по настоянию отца, ради семьи, не пошла ни на сцену, ни даже в консерваторию. После смерти отца и потери сравнительно обеспеченного существования она стала педагогом и профессором пения при школе Филармонического училища, иногда выступала в концертах и трудно мирилась со своей неудачно сложившейся артистической карьерой».

А ведь она единственная из четырёх девушек, поступавших в школу, не только не пользовалась протекцией, но поступила тайно от матери. Конечно, у матери были свои взгляды на будущее дочери, своё отношение к профессии актрисы. Но упорство дочери подкупало. Ольга Книппер коснулась в воспоминаниях этого своего самовольства:

«Потихоньку от матери подготовила я с трудом своё поступление в драматическую школу при Малом театре, была принята очень милостиво, прозанималась там месяц, как вдруг неожиданно был назначен „проверочный“ экзамен, после которого мне было предложено оставить школу, но сказано, что я не лишена права поступления на следующий год. Это было похоже на издевательство. Как впоследствии выяснилось, я из числа четырех учениц была единственной принятой без протекции, а теперь нужно было устроить еще одну, поступавшую с сильной протекцией, — отказать нельзя было. И вот я была устранена. Это был для меня страшный удар, так как вопрос о театре стоял для меня тогда уже очень остро — быть или не быть, вот — солнце, вот — тьма. Мать, видя мое подавленное состояние и несмотря на то, что до этого времени была очень против моего решения идти на сцену, устроила через своих знакомых директоров филармонии мое поступление в драматическую школу, хотя приём туда уже целый месяц как был прекращен».

Ольга Леонардовна тяжело переживала отчисление, и мать, обеспокоенная этим, решила всё-таки помочь дочери. Мать, Анна Ивановна, была профессором Московского филармонического училища. Она сумела договориться, чтобы Ольгу приняли в драматическую школу при филармонии. На прослушивании на неё обратил внимание Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Ольга Леонардовна в ту пору не сразу оценила удачу, которая улыбнулась ей. Немирович-Данченко был ещё только на взлёте, ещё только раскрывался его необыкновенный талант актёра, режиссёра и театрального педагога.

Девушка понравилась ему и своими способностями, и… он увлёкся ею. Он был на десять лет старше, что в принципе в ту пору не считалось большой разницей.

Но будущей актрисе было не до романов. Ей приходилось днём заниматься, а вечером давать уроки дворянским недорослям, чтобы заплатить за свои занятия в филармонии.

И родился знаменитый МХАТ

Ольга Книппер завершала учёбу, когда в театральном мире Москвы происходило событие, поистине историческое для культурной жизни.

К тому времени уже снискавший любовь зрителя актёр и режиссёр Константин Сергеевич Станиславский и писатель, драматург, театральный педагог Владимир Иванович Немирович-Данченко уже были знакомы и даже подружились, но великая идея пришла к ним в ресторане «Славянский базар», куда они заглянули пообедать 19 июня 1897 года.

Разговор сам собой зашёл о театре, о тех новых идеях, которые не давали покоя им обоим. Постепенно разговор вылился в обсуждение программы нового театра. Впоследствии, вспоминая эту встречу, Константин Станиславский писал: «Мы протестовали и против старой манеры игры… и против ложного пафоса, декламации, и против актерского наигрыша, и против дурных условностей постановки, декораций, и против премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров».

Принимая решение о создании нового театра — театра для народа, Станиславский и Немирович-Данченко считали необходимым многое изменить, многое усовершенствовать.

Оба были беспредельно преданы театру. К примеру, бабушка Константина Станиславского — а если точнее, то Константина Алексеева, ибо Станиславский является сценическим псевдонимом — была знаменитой парижской артисткой Мари Варлей. То есть театр — дело семейное. Он увлекался театром с раннего детства, а остальные предметы, которые вынужден был изучать, просто ненавидел.

Он вспоминал, как воспринимал учёбу: «Мешало всему лишь проклятое ученье. В ящике стола была всегда спрятана какая-нибудь театральная работа, — либо фигура действующего лица, которую надо было разрисовать и раскрасить, либо часть декорации, куст, дерево, либо план и эскиз новой постановки. На столе книга, а в ящике — декорация. Лишь только учитель выйдет из комнаты, тотчас декорация попадает на стол и прикрывается книгой или просто прячется в самое ее нутро. Пришёл учитель, я повернул страницу, и — всё скрыто. На полях тетрадей, книг рисовались планы мизансцен. Поди уличи, что это план, а не геометрический чертеж».

И тем не менее он вполне мог стать промышленником, ибо родился в купеческой семье — купцы были и первыми промышленниками. Окончив седьмой класс гимназии, Станиславский пошёл работать на отцовскую фабрику, на которой производились так называемые канители — тончайшие золотые нити.

Углубился в работу, старался всё понять и всему, чему необходимо, научиться. Сразу не понравилась организация труда на фабрике. Неслучайно ведь фабрика оказалась на грани разорения. Станиславский проехал по заграничным фабрикам, посмотрел организацию производств и уловил главное — настало время электричества. Предложил отцу вместо канители изготавливать кабель, спрос на который оказался колоссальным.

Отец Владимира Ивановича Немировича-Данченко, подполковник Русской императорской армии, служил на Кавказе и там женился на армянке Александре Каспаровне Ягубян (1829–1914). Окончил с серебряной медалью Тифлисскую гимназию и поступил на физико-математический факультет Московского университета. Точные науки не привлекали, он перевёлся на юридический факультет, но и это оказалось чуждым ему делом. В 1879 году он бросил университет, потому что любимое дело пришло само собой ещё за два года до этого решения. В 1877 году состоялась первая публикация на театральную тему. А затем он стал постоянным автором критических статей в журналах «Будильник», «Артист», «Стрекоза», газетах «Русский курьер», «Новости дня». Одно время даже работал в газете.

В 1881 году его первую пьесу, «Шиповник», взял в свой репертуар Малый театр.

И вот эти два удивительных, талантливых человека взялись за создание театра, доступного для зрителей не только из числа богатеев. Владимир Иванович Немирович-Данченко обратился в Московскую городскую думу за субсидиями: «Москва, обладающая миллионным населением, из которого огромнейший процент состоит из людей рабочего класса, более, чем какой-нибудь из других городов, нуждается в общедоступных театрах».

Дума отказала. Тогда решено было обратиться к меценатам.

Театр был создан. Его директором-распорядителем стал В. И. Немирович-Данченко, директором и главным режиссёром — К. С. Станиславский.

Первый состав набрали из воспитанников драматического отделения Музыкально-драматического училища Московского филармонического общества. Подбирал В. И. Немирович-Данченко, который преподавал там.

Среди первых актёров были Иван Михайлович Москвин (1874–1946), ставший признанным мастером художественного слова (чтецом), театральным режиссёром, а после революции лауреатом двух Сталинских премий первой степени (1943, 1946), ровесница Ольги Книппер Маргарита Георгиевна Савицкая (1868–1911), которая в 1895 году вместе с ней поступила в Музыкально-драматическое училище Московского филармонического общества, после окончания которого в 1898 году была приглашена своим педагогом Вл. И. Немировичем-Данченко в только что основанную труппу МХТ. По её поводу Станиславский сказал: «Восхитительная. Выйдет толк… Пришел в восторг от её голоса и темперамента».

Константин Сергеевич Станиславский взял в труппу и Ольгу Книппер.

Будучи не только актёром, но и театральным режиссёром, педагогом и реформатором театра, Станиславский создал свою теорию сценического искусства, целью которой было достижение перевоплощения актёра в образ. Станиславский добивался того, чтобы актёры на сцене испытывали искренние переживания того героя, роль которого они играли, чтобы в буквальном смысле жили на сцене.

Школа Немировича-Данченко

Ольге Леонардовне повезло. Она стала ученицей великого режиссёра и талантливого педагога, а это залог успеха. Она в своих мемуарах рассказывала:

«Три года я пробыла в школе по классу Вл. И. Немировича-Данченко и А. А. Федотова, одновременно бегая по урокам, чтоб иметь возможность платить за учение и зарабатывать на жизнь. Зимой 1897/98 года я кончала курс драматической школы. Уже ходили неясные, волновавшие нас слухи о создании в Москве какого-то нового, „особенного“ театра; уже появлялась в стенах школы живописная фигура Станиславского с седыми волосами и черными бровями, и рядом с ним характерный силуэт Санина; уже смотрели они репетицию „Трактирщицы“, во время которой сладко замирало сердце от волнения; уже среди зимы учитель наш, Вл. И. Немирович-Данченко, говорил М. Г. Савицкой, мне и некоторым другим моим товарищам, что мы будем оставлены в этом театре, и мы бережно хранили эту тайну… И вот тянулась зима, надежда то крепла, то, казалось, совсем пропадала, пока шли переговоры… И уже наш третий курс волновался пьесой Чехова „Чайка“, уже заразил нас Владимир Иванович своей трепетной любовью к ней, и мы ходили неразлучно с жёлтым томиком Чехова, и читали, и перечитывали, и не понимали, как можно играть эту пьесу, но всё сильнее и глубже охватывала она наши души тонкой влюблённостью, словно это было предчувствие того, что в скором времени должно было так слиться с нашей жизнью и стать чем-то неотъемлемым, своим, родным».

Она даже предположить не могла, какие впереди перипетии ждут её, какие возникнут отношения с Антоном Павловичем. В воспоминаниях признавалась:

«Все мы любили Чехова-писателя, он нас волновал, но, читая „Чайку“, мы, повторяю, недоумевали: возможно ли ее играть? Так она была непохожа на пьесы, шедшие в других театрах. Владимир Иванович Немирович-Данченко говорил о „Чайке“ с взволнованной влюбленностью и хотел ее ставить на выпускном спектакле. И когда обсуждали репертуар нашего начинающегося молодого дела, он опять убежденно и проникновенно говорил, что непременно пойдет „Чайка“. И „Чайкой“ все мы волновались, и все, увлекаемые Владимиром Ивановичем, были тревожно влюблены в „Чайку“. Но, казалось, пьеса была так хрупка, нежна и благоуханна, что страшно было подойти к ней и воплотить все эти образы на сцене… Прошли наши выпускные экзамены, происходившие на сцене Малого театра. И вот наконец я у цели, я достигла того, о чем мечтала, я актриса, да еще в каком-то новом, необычном театре».

14 октября 1898 года театр открылся постановкой трагедии Алексея Константиновича Толстого «Царь Фёдор Иоаннович». Подготовили спектакль Станиславский и Немирович-Данченко совместно. Ольга Книппер исполнила роль царицы Ирины. Иван Москвин играл царя Фёдора.

Станиславский впоследствии писал о сотом юбилейном представлении 26 января 1901 года: «Успех „Царя Фёдора“ был так велик, что сравнительно скоро пришлось праздновать его сотое представление. Торжество, помпа, восторженные статьи, много ценных подношений, адресов, шумные овации свидетельствовали о том, что театр в известной части прессы и зрителей стал любим и популярен».

Репетиции трагедии А. К. Толстого проходили почти одновременно с репетициями чеховской «Чайки». Ольга Книппер в чеховском спектакле получила роль Аркадиной. На репетициях, которые проходили 9, 11 и 14 сентября 1898 года, Чехов впервые обратил внимание на актрису. Антон Павлович заметил:

«Ирина, по-моему, великолепна. Голос, благородство, задушевность — так хорошо, что даже в горле чешется… лучше всех Ирина. Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину».

Не осталась равнодушной и Книппер. Она вспоминала о первом впечатлении, произведённом Чеховым во время репетиции «Чайки»:

«Мы все были захвачены необыкновенно тонким обаянием его личности, его простоты, его неумения „учить“, „показывать“ …Антон Павлович, когда его спрашивали, отвечал как-то неожиданно, как будто и не по существу, как будто и общо, и не знали мы, как принять его замечания — серьёзно или в шутку… С той встречи начал медленно затягиваться тонкий и сложный узел моей жизни».

Чехову было 37 лет, Книппер — 29.

Первые встречи с Чеховым

Короткие встречи в гримёрной не всегда могут вылиться во что-то серьёзное. Сколько таких встреч! Спешат поздравить актрис даже те поклонники и почитатели, которые и в мыслях не имеют завести роман, а тем паче сделать предложение.

Выразил свои восторги Чехов, и на этом вроде бы и завязалось знакомство, но знакомство довольно-таки поверхностное. Конечно, в тот момент, когда Антон Павлович благодарил актрису за блестящее представление «Чайки», она не могла не вспомнить о фантах, не могла не взглянуть на Чехова не только как на драматурга. Что ж, Чехов был красив, нравился женщинам.

Всё это так, но инициатива должна бы происходить всё-таки от мужчины.

И вдруг после одного из спектаклей актёр Александр Вишневский привёл в гримёрную Ольги Леонардовны родную сестру Антона Павловича Чехова Марию Павловну.

Мария Павловна сразу понравилась актрисе — живая, разговорчивая, добрая, внимательная. Она выразила восхищение игрой Ольги Леонардовны и заявила, что такое же восхищение всегда выражает её знаменитый брат.

Эта встреча настолько сдружила Ольгу Леонардовну и Марию Павловну, что закончилось всё приглашением актрисы погостить в Мелихово у Чеховых.

Ольга Леонардовна согласилась без долгих колебаний.

Она впоследствии вспоминала, что ехала с неясными предчувствиями. Ведь ехала к Чехову, к Чехову, который достался ей, когда они с Андреевой тянули фанты. Профессия актёров особенная. Видимо, неслучайно актёры несколько мистичны. Вот и Ольге Леонардовне Книппер не давал покоя вытянутый фант.

Ольга Леонардовна побывала в гостях у Чеховых в Мелихове. Она провела там три незабываемых дня, которые положили начало их близкому знакомству.

А потом началась переписка. Сохранились 443 письма Антона Павловича и более 400 писем Ольги Леонардовны. Это были письма и добрачные, и супружеские. Письма, письма, письма. А вот встречами судьба их не баловала.

Авилова, узнав о женитьбе Чехова на Книппер, сказала своей сестре по поводу того, может ли Книппер бросить сцену ради Чехова, если у того ухудшится здоровье: «Я уверена, что он этого и не допустит».

А со здоровьем давно уже были нелады. Вот что писал сам Антон Павлович А. С. Суворину 1 апреля 1897 года:

«Доктора определили верхушечный процесс в лёгких и предписали мне изменить образ жизни. Первое я понимаю, второе же непонятно, потому что почти невозможно. Велят жить непременно в деревне, но ведь постоянная жизнь в деревне предполагает постоянную возню с мужиками, с животными, стихиями всякого рода, и уберечься в деревне от хлопот и забот так же трудно, как в аду от ожогов. Но всё же буду стараться менять жизнь по мере возможности, и уже через Машу объявил, что прекращаю в деревне медицинскую практику. Это будет для меня облегчением и крупным лишением. Бросаю все уездные должности, покупаю халат, буду греться на солнце и много есть.

Велят мне есть раз шесть в день и возмущаются, находя, что я ем очень мало. Запрещено много говорить, плавать и проч., и проч. …».

Ольга Леонардовна играла главные или по крайней мере ведущие роли в чеховских спектаклях. В 1898 году блистательно исполнила роль Аркадиной в «Чайке», в 1899 году роль Елены Андреевны в пьесе «Дядя Ваня», в 1901 году она играла Машу в «Трёх сестрах», Сарру в спектакле «Иванов» и Раневскую в знаменитой пьесе «Вишнёвый сад».

В 1900 году Алексей Максимович Горький писал ей: «Вы — артистка, в истинном смысле слова. вы умница, вы здоровый духом человек и — что всего лучше — вы умеете чувствовать».

Чехов не планировал связать свою жизнь с актрисой супружескими узами. Достаточно вспомнить, как он затягивал решение вопроса с Ликой, как он, даже сделав ей предложение, назначил венчание сначала через год, но уже на следующий день попросил перенести дату на два года или даже на три.

А. П. Чехов

Ольга Леонардовна несколько раз гостила у Антона Павловича в Мелихове, приезжала и в Ялту. Интересно, что чеховские романы отличались одной особенностью. У него были женщины для удовлетворения определённых плотских потребностей, а вот возлюбленных, в том числе и Ольгу Леонардовну, он держал на дистанции, не переходя грань, и мог сказать по-бунински — «совсем близки мы с нею не были».

Чехов даже ухитрялся уезжать в путешествия, оставляя Ольгу Леонардовну на своих домочадцев. А она использовала время, чтобы войти в дом, в семью, покрепче там обосноваться. Она занималась домашними делами, она сдружилась с матерью Чехова и с его сестрой Марией Павловной. А уж расположение Марии Павловны завоевать было не так просто — она вела себя словно телохранитель брата, оберегая его от всяческих нежелательных знакомых.

У Книппер была своя цель — она понимала, что, став супругой уже достаточно знаменитого драматурга, и в театре займёт одно из ведущих мест. Руководство театра приветствовало этот роман, полагая, что Чехов, привязавшись к актрисе, ещё более привяжется и к театру. В то время искали таланты, в то время искали истинных драматургов, а не фантиков с большой разбойной дороги демократии. Искали драматургов с большой буквы, а не дряннотургов-невежд, переносящих на сцену лексику «народного творчества», известного нам в советское время лишь по «беседам» у пивных ларьков, по надписям на заборах, стенах подъездов и стенках лифтов. Демократия призвала всё это на телеэкраны, на страницы книг, на сцены так называемых теперь театров.

Ольга Леонардовна, видимо, быстро раскусила Чехова и поняла, что романтические отношения так и завершатся романтикой. Но она сумела переломить Антона Павловича. Она всё-таки стала его любовницей, а вскоре после того он решился на женитьбу. Не всем его близким, друзьям, знакомым, да и просто знавшим и любившим его людям было понятно, что же произошло. Ведь он был яростным противником брака…

Иван Алексеевич Бунин, которому Чехов поведал свою тайну, впоследствии вспоминал:

«В сумерках я читал ему „Гусева“, дико хвалил его, считая, что „Гусев“ первоклассно хорош. Он был взволнован, молчал. Я ещё раз про себя прочёл последний абзац этого рассказа: „А наверху в это время, где заходит солнце, скучиваются облака; одно облако похоже на триумфальную арку, другое на льва, третье на ножницы“. Как он любит облака сравнивать с предметами, — мелькнуло у меня в уме. „Из-за облаков выходит широкий зелёный луч и протягивается до самой середины неба; немного погодя рядом с этим ложится золотой, потом розовый… Небо становится нежно-сиреневым. Глядя на это великолепное, очаровательное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке назвать трудно“.

„Увижу ли я когда-нибудь его?“ — подумал я.

Индийский океан привлекал меня с детства…

И неожиданно глухой тихий голос:

— Знаете, я женюсь…

И сразу стал шутить, что лучше жениться на немке, чем на русской, она аккуратнее, и ребёнок не будет по дому ползать и бить в медный таз ложкой…

Я, конечно, уже знал о его романе с Ольгой Леонардовной Книппер, но не был уверен, что он окончится браком. Я был уже в приятельских отношениях с Ольгой Леонардовной и понимал, что она совершенно из другой среды, чем Чеховы. Понимал, что Марье Павловне нелегко будет, когда хозяйкой станет она. Правда, Ольга Леонардовна — актриса, едва ли оставит сцену, но всё же многое должно измениться. Возникнут тяжёлые отношения между сестрой и женой, и всё это будет отзываться на здоровье Антона Павловича, который, конечно, как в таких случаях бывает, будет остро страдать то за ту, то за другую, а то и за обеих вместе. И я подумал: да это самоубийство! Хуже Сахалина, — но промолчал, конечно.

Разве нормально было так легкомысленно относиться к своему кровохарканью, как он относился с 1884 года, а в 1897 году, несмотря на болезнь, поехал в Москву, чтобы повидаться с Л. А. Авиловой?..

Гиппиус уверяет, что Чехов „нормально“ ухаживал за женщиной, если она ему нравится.

Гиппиус находит, что и женитьба его была нормальна. А я нахожу, что это было медленным самоубийством: жизнь с женой при его болезни — частые разлуки, вечное волнение уже за двоих, — Ольга Леонардовна была два раза при смерти в течение 3-х лет брачной жизни, — а его вечное стремление куда-то ехать при его болезни. Даже во время Японской войны на Дальний Восток и не корреспондентом, а врачом!»

Часто цитируют слова Чехова: «Моё святое святых это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода».

Чехов так к своему телу, к себе не относился. Главным для него было творчество!

В 1895 году Чехов писал Суворину: «Извольте, я женюсь… но мои условия… дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день…»

27 сентября 1900 года он писал Ольге Леонардовне: «…А я не знаю, что сказать тебе, кроме одного, что я уже говорил тебе 10 000 раз и буду говорить, вероятно, еще долго, то есть что я тебя люблю — и больше ничего. Если мы теперь не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бес, вложивший в меня бацилл, а в тебя любовь к искусству».

Они с Книппер венчались 25 мая 1901 года в небольшой церкви на Плющихе. Венчание — вечно… мы помним, как он боялся этого «навечно». Но он был врачом, а потому понимал, что для него «вечность» очень и очень ограниченна.

Болезнь Чехова

Когда Ольга Леонардовна знакомилась с Антоном Павловичем Чеховым, он уже был болен. Он знал, что болен, но о том знали в его окружении далеко не все. Не знала и Книппер.

А между тем течение болезни неотвратимо приближало развязку. Чехов понимал, что её можно было оттянуть, но оттянуть очень ненадолго.

Возможно, пока он был полон сил, его совсем не устраивало супружество из-за необходимости постоянства, из-за того, что ограничивается свобода, а свободу творчества он любил не только в писательстве, но и в амурных делах. Но болезнь прогрессировала, накатывалась слабость. Силы были уже не те, и, вероятно, он уже не так дорожил свободой, которую ограничивали бы супружеские узы. К тому же Ольга Леонардовна не собиралась бросать сцену, да он от неё того и не требовал. Ему было достаточно сознавать, что женат, что есть семья, что переписывается он не с какой-то очередной возлюбленной, а именно с супругой. Причём с такой супругой, о которой мечтал.

Сестре Марии Павловне Чеховой он писал:

«О том, что я женился, ты уже знаешь. Думаю, что сей мой поступок нисколько не изменит моей жизни и той обстановки, в какой я до сих пор пребывал. Мать, наверное, говорит уже бог знает что, но скажи ей, что перемен не будет решительно никаких, всё останется по-старому. Буду жить так, как жил до сих пор, и мать тоже; и к тебе у меня останутся отношения неизменно тёплыми и хорошими, какими были до сих пор».

В письме к одному из знакомых признался:

«Ну-с, а я вдруг взял и женился. К этому своему состоянию, то есть к лишению некоторых прав и преимуществ, я уже привык или почти привык, и чувствую себя хорошо».

Быть может, Чехов поначалу не очень спешил связать свою жизнь с Книппер, поскольку знал, что она прежде была любовницей Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Как же теперь? Она стала его супругой, но он-то жил в Ялте, а она — в Москве. И Немирович-Данченко был её режиссёром! Мы не знаем, что по этому поводу думал Чехов, но в письмах своих до женитьбы он нет-нет да касался «шелковых муаровых отворотов на сюртуке Владимира Ивановича…».

Ольга Леонардовна старалась развеять сомнения, старалась убедить, что всё, что было до венчания, забыто, что он для неё единственный, по-настоящему любимый. Она, безусловно, знала, как высказывался Антон Павлович относительно супружеской неверности. Он твёрдо заявлял:

«Изменившая жена — это большая холодная котлета, которой не хочется трогать, потому что её уже держал в руках кто-то другой».

Ольга Леонардовна старалась исключить все поводы даже к малейшему подозрению, что их отношения с бывшим любовником могут возобновиться. Ну а Чехов верил ей, хотя понимал, что в театре всяко может быть. Антон Павлович писал:

«Жена моя остаётся в Москве одна, и я уезжаю одиноким. Она плачет, я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия».

Ольга Леонардовна с нетерпением ждала его писем из Ялты. Они были желанны, они поднимали настроение, в них сквозили самые лучшие чувства. Она понимала, что любима, и старалась сберечь любовь, несмотря на долгие разлуки.

С трепетом читала она дорогие ей чеховские строки:

«Мне кажется, что если бы я полежал хоть половину ночи, уткнувшись носом в твоё плечо, то мне полегчало бы, и я перестал бы кукситься. Я не могу без тебя, как угодно. Милая собака Олька, отчего я не с тобой?»

Ольга Леонардовна переживала, что не может быть рядом, что сцена не позволит ей в любую минуту, когда станет невмоготу, сорваться и мчаться в Ялту. Она писала Антону Павловичу:

«Я ужасная свинья перед тобой. Какая я тебе жена? Раз я на сцене, я должна была остаться одинокой и не мучить никого».

А в другом письме задавала вопрос, от которого самой становилось не по себе:

«Тебе, верно, странно думать, что где-то далеко есть у тебя мифическая жена, правда? Как это смешно. Целую и обнимаю тебя много раз, мой мифический муж».

По-разному восприняли женитьбу Антона Павловича Чехова на Ольге Леонардовне. Осуждали? Нет, тут что-то другое. Пытались понять, почему он решился на такой шаг и почему решилась она.

У Чехова в то время, помимо различных увлечений, к которым он не относился слишком серьёзно, была одна большая любовь, любовь платоническая, любовь, которую он и сам не стремился перевести в другой ракурс. Это любовь к писательнице Лидии Алексеевне Авиловой. Авилова впоследствии написала удивительную книгу, посвящённую их отношениям. Книга была чисто мемуарного жанра, но написана по всем правилам художественной литературы, даже события описаны так, что постоянно ждёшь развязки того или иного эпизода и чаще всего ошибаешься в ожиданиях.

Лидия Алексеевна Авилова фактически сотворила себе из Чехова настоящего кумира ещё до знакомства с ним. Познакомилась же благодаря своей старшей сестре Надежде, которая пригласила её в тот вечер, когда был в гостях Чехов. И вот известие о женитьбе. Надежде Алексеевне выпала судьба познакомить сестру с Чеховым, выпала и нелёгкая доля сообщить о его женитьбе. Сказав о женитьбе, она тут же выразила своё мнение, быть может, для того, чтобы сгладить впечатление о малоприятном для сестры известии.

— Нет, это не брак, — говорила Надежда. — Это какая-то непонятная выходка. Что же ты думаешь, что Книппер им увлечена? С её стороны это расчёт. А разве он этого не понимает?

Расчёт? Так ли это? В какой-то степени, возможно, и расчёт. Ведь, выйдя замуж за престижного драматурга, произведения которого не сходили со сцены МХАТа, она поднималась на более высокую ступень в неофициальной иерархии театра. Это всё так. Но разве можно исключить чувства? Ведь осталось более 400 писем из переписки с Чеховым.

Многие не понимали, как же это можно так — Антон Павлович в основном в Крыму, в Ялте. Супруга же живёт в Москве, с блеском выступает на сцене, окружена, что вполне естественно, почитателями таланта.

Правда, руководители театра Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко при первой же возможности давали ей отпуск, чтобы она могла поехать к супругу. Но такие возможности, увы, были большой редкостью, поскольку театральная жизнь, театральная деятельность не даёт актёрам передышки. На отпуск Ольга Леонардовна могла рассчитывать не более двух-трёх раз в год.

Ну а Чехову было сложно поехать в Москву не только потому, что он напряжённо работал над новыми произведениями. Главное то, что на частые поездки не хватало уже здоровья.

Оставалось бросить сцену? Но такое даже не рассматривалось, потому что подобные разговоры раз и навсегда прекратил сам Антон Павлович, во-первых, потому, что понимал — такая актриса, как его супруга, не сможет прожить без театра, а во-вторых, он знал, что при его болезни нельзя рассчитывать на долгие годы жизни. Разве ж можно вырывать супругу из того мира, в котором она живёт и без которого существовать не может?

А она рвалась к нему, и желанием увидеться были пронизаны все письма:

«Я на будущий сезон устрою себе дублёрок на каждую роль, чтобы можно было удирать к тебе».

«Только день пропустила, а кажется, что целую вечность не писала тебе, дорогой мой, милый, ласковый мой!»

8 января 1903 года Антон Павлович отвечал ей:

«Я твои письма, как это ни покажется тебе странным, не читаю, а глотаю. В каждой строчке, в каждой букве я чувствую свою актрисулю».

А 13 января успокаивал:

«Во вчерашнем письме ты писала, что ты подурнела. Не все ли равно! Если бы у тебя журавлиный нос вырос, то и тогда бы я тебя любил».

И продолжал в следующем письме 20 января:

«Ты, родная, всё пишешь, что совесть тебя мучит, что ты живёшь не со мной в Ялте, а в Москве. Ну как же быть, голубчик? Ты рассуди как следует: если бы ты жила со мной в Ялте всю зиму, то жизнь твоя была бы испорчена и я чувствовал бы угрызения совести, что едва ли было бы лучше. Я ведь знал, что женюсь на актрисе, то есть когда женился, ясно сознавал, что зимами ты будешь жить в Москве. Ни на одну миллионную я не считаю себя обиженным или обойдённым, — напротив, мне кажется, что всё идет хорошо, или так, как нужно, и потому, дусик, не смущай меня своими угрызениями. В марте опять заживём и опять не будем чувствовать теперешнего одиночества. Успокойся, родная моя, не волнуйся, а жди и уповай. Уповай, и больше ничего».

Она отвечала:

«Антонка, я тебя часто злила? Часто делала тебе неприятности? Прости, родной мой, золото моё, мне так стыдно каждый раз. Какая я гадкая, Антон».

Она упрекала себя в начале января 1803 года.

«Я не смею называться твоей женой. Мне стыдно глядеть в глаза твоей матери… Раз я вышла замуж, надо забыть личную жизнь и быть только твоей женой… Я очень легкомысленно поступила, по отношению к тебе, к такому человеку, как ты. Раз я на сцене, я должна была оставаться одинокой и не мучить никого».

Она писала в отчаянии 4 февраля 1903 года: «…Главное, мне надо видеть тебя. Я готова негодовать и громко кричать сейчас. Театр мне, что ли, к черту послать! Никак не выходит жизнь».

А уже 11 февраля говорила о желании всё переменить:

«…Надо жизнь изменить… Надо бы свить гнездо под Москвой, с мамашей и Машей…»

27 февраля снова говорила о необходимости быть вместе:

«Я больше не могу жить с сознанием, что ты где-то, далеко от меня, влачишь жизнь, тоскуешь, терпишь. Я этого не могу. А что надо делать, тоже не знаю. Но так — немыслимо. Ты это понимаешь?»

«Хочется иметь полунемчика»

Известна истина — семью скрепляют дети. Да и вообще ведь в основе любого замужества присутствует желание женщины иметь детей. Ольга Леонардовна, судя по её письмам, очень хотела детей. Да, конечно, нужно признать, что жизнь актрисы, а популярной актрисы в особенности, не слишком располагает к тому. Но ведь даже прославленные балерины, которым оторваться от сцены во много раз труднее, и то не останавливались ни перед чем, чтобы родить ребёнка. Взять хоть Матильду Кшесинскую! В самом зените своей славы она оторвалась от балетных постановок и родила сына. Но что же Ольга Леонардовна? Да, она хотела ребёнка и писала о том Антону Павловичу:

«А как мне, Антонка, хочется иметь полунемчика! Отчего я так много прочла в твоей фразе: „полунемец, который бы развлекал тебя, наполнял твою жизнь?“»

Почему полунемчика? Вспомним, родители-то Ольги Леонардовны — выходцы из Германии.

А ведь Чехов прежде не раз говаривал, что не хотел бы, чтобы от творчества его отрывали дети, он хотел бы такую семью, в которой «не станет ползать ребенок и бить в медный таз ложкой…».

Но тут иное! Одно дело говорить абстрактно, другое — любить и быть любимым, иное, когда семья, когда рядом — пусть хоть иногда рядом — супруга.

В 1901 году случилось то, что вселило радостные надежды и в Ольгу Леонардовну, и в Антона Павловича. Супруга неожиданно объявила, что ждёт ребёнка. Возможно, она даже волновалась, зная отношение Чехова к этому вопросу, но он был очень рад известию. Да вот только радоваться пришлось недолго. Однажды Ольга Леонардовна почувствовала себя плохо. Больница, доктора, попытки что-то сделать, но, увы, беременность прервалась.

Переживали вместе. Переживали и теперь уже мечтали о маленьком «немчике». В 1902 году появилась новая надежда. И всё развивалось нормально. Значит, всё-таки здоровье не помеха. Значит, первая неудача не отразилась на возможности стать матерью.

Ольга Леонардовна продолжала работать, продолжала играть на сцене, оттягивая свой уход в отпуск. Ведь на этот раз отпуск должен быть не слишком коротким. В мечтах были — ребёнок, рядом любимый супруг, Крым, Ялта…

Очередная репетиция. Выход на сцену… Несколько шагов, чтобы начать диалог, и вдруг — словно разверзлась земля. Ничего не понимая, Ольга Леонардовна рухнула вниз. Это уже потом выяснилось, что рабочие сцены, готовя декорации к репетиции, забыли закрыть люк.

Сколько несчастий с этими люками, сколько несчастий из-за халатности!

В первый момент показалось, что особенно не пострадала. Но вскоре началось… Снова прерывание беременности. И теперь уже приговор врачей — детей иметь не может.

Получив сообщение, Антон Павлович переживал. Он писал письмо за письмом, желая поддержать, успокоить:

«Здравствуйте, милая, драгоценная, великолепная актриса! Здравствуйте, моя верная спутница на Ай-Петри и в Бахчисарай! Здравствуйте, моя радость!»

Иногда он касался её театральной жизни:

«Ваше дело работать исподволь, изо дня в день, втихомолочку, быть готовой к ошибкам, которые неизбежны, к неудачам, одним словом, гнуть свою актрисичью линию, а вызовы пусть считают другие. Писать или играть и сознавать в это время, что делаешь не то, что нужно — это так обыкновенно, а для начинающих — так полезно!»

И прибавлял:

«Мне уже наскучило моё одиночество. Я Иоганнес без жены, не учёный Иоганнес и не добродетельный».

А Ольга Леонардовна, зажав в кулак своё горе, с новой силой окунулась в работу. Она старалась не вспоминать о свалившейся беде, она писала о театре, театре, только о театре. Торопила с творческой работой:

«Пьесу ты должен писать, несмотря на приезд именитых гостей. Ты должен писать, должен знать, что это нужно, что этого ждут, что это хорошо».

А между тем уже шёл 1903 год. Она знала, что болезнь не отпускает, что ведёт медленное и неудержимое наступление, знала и подбадривала:

«Ты как литератор нужен, страшно нужен, нужен… чтоб люди помнили, что есть на свете поэзия, красота настоящая, чувства изящные, что есть души любящие, человечные, что жизнь велика и красива».

Чехова не нужно было торопить. Он всю жизнь работал, работал, работал. Творчество для него — всё, как тоже всё для его супруги сцена. Старался не жаловаться лишний раз. Но любящую супругу не обманешь. Ольга Леонардовна с волнением писала:

«Как ты? Что ты? Впрочем, чего я спрашиваю? Ведь я всё знаю, всё. Как ты сидишь в кресле и смотришь в камин, и мне кажется, что этот камин для тебя что-то живое; как ты бродишь, как останавливаешься у окна и смотришь вдаль, на море, на крыши домов. Как садишься на постель около стола, когда принимаешь порошок какой-нибудь. Мне кажется, что я знаю всё, о чем ты думаешь. То есть я не могла бы рассказать, но чувствую твои мысли. Ты смеешься? У тебя лицо, верно, теперь хмурое, то есть безразличное. Когда ты со мной, ты мягкий и улыбаешься».

Подгонять Чехова не было нужды, скорее даже надо было притормозить работу, чтобы найти время на врачей. Тщетно. Он отдался в руки медицине лишь после того, как сдал срочную работу — пьесу, которую ждали.

Начало двадцатого века… Диагноз зазвучал привычнее. Теперь уже чахотку именовали туберкулёзом. Но название не меняло того, что накатывалось на больного. Сам врач, он не спешил к врачам, поскольку понимал, что в его положении нельзя сказать, мол, упущено время. Оно упущено однажды и навсегда ещё в самом начале. Исцеление от чахотки — редчайшее чудо.

Болезнь наступала, а Чехов боролся с ней один на один. Многие осуждали Ольгу Леонардовну за то, что не помчалась к нему, бросив всё. Не каждому было известно, что он сам не позволял этого.

Лидия Алексеевна Авилова в книге «Чехов в моей жизни» в отчаянии писала:

«Я узнала, что он один в Ялте, а Книппер в Москве, и я сделала вот что: я написала записочку, в которой передавала просьбу нашей общей знакомой, А. А. Луганович, переслать её письмо П. К. Алехину, адрес которого Антону Павловичу, наверное, известен. Письмо Луганович я положила в отдельный конверт. Луганович писала Алехину, что узнала об его женитьбе и горячо, от всего сердца желает ему счастья. Она писала, что и сама успокоилась и, хотя вспоминает его часто, вспоминает с любовью, но без боли… Она счастлива и очень хотела бы знать, счастлив ли также и он».

Потом Алехина благодарила его за всё, что он ей дал.

«Была ли наша любовь настоящая любовь? Но какая бы она ни была, настоящая или воображаемая, как я благодарю вас за неё! Из-за неё вся моя молодость точно обрызгана сверкающей, душистой росой. Если бы я умела молиться, я молилась бы за вас. Я молилась бы так: Господи! пусть он поймет, как он хорош, высок, нужен, любим. Если поймёт, то не может не быть счастлив».

И получила ответ:

«Низко, низко кланяюсь и благодарю за письмо. Вы хотите знать, счастлив ли я? Прежде всего я болен. И теперь я знаю, что очень болен. Вот вам. Судите, как хотите. Повторяю, я очень благодарен за письмо. Очень.

Вы пишете о душистой росе, а я скажу, что душистой и сверкающей она бывает только на душистых, красивых цветах.

Я всегда желал вам счастья, и, если бы мог сделать что-нибудь для вашего счастья, я сделал бы это с радостью. Но я не мог. А что такое счастье? Кто это знает? По крайней мере, я лично, вспоминая свою жизнь, ярко сознаю своё счастье именно в те минуты, когда, казалось тогда, я был наиболее несчастлив. В молодости я был жизнерадостен — это другое.

Итак, ещё раз благодарю и желаю вам и т. д. Алехин».

Таким вот замысловатым способом удалось в предпоследний раз написать Чехову и получить от него ответ. Было и ещё одно её письмо, и был его ответ уже в 1904 году, но там речь шла о благотворительной деятельности во время войны с Японией.

А. П. Чехов с О. Л. Книппер-Чеховой

После успешной постановки «Вишневого сада», ради которой Антон Павлович провёл в Москве всю зиму 1903–1904 годов, он почувствовал себя хуже. Врачи рекомендовали срочно ехать на лечение в Германию, в Шварцвальд. На этот раз Ольга Леонардовна, не задумываясь, попросила отпуск. И никто не посмел отказать. И Станиславский, и Немирович-Данченко понимали весь трагизм ситуации. Они не были врачами, а потому не могли предполагать, что состояние не просто плохое — оно катастрофическое.

И вот они вместе — Антон Павлович и Ольга Леонардовна. Надолго ли? Конечно, полны надежд, что надолго — она искренне, он — делал вид, ради неё.

В июне 1904 года выехали на курорт Баденвейлер.

Позади остались Москва, МХАТ, сцена. Впереди! Что впереди? Пока она была счастлива уже тем, что едет вместе с супругом. И, конечно, какие-то заботы, какие-то планы. Ольга Леонардовна вспоминала о трагедии:

«В канун того дня я ездила во Фрайбург. Антон Павлович попросил заказать для него светлый фланелевый костюм».

В такие минуты память цепко хватается за какие-то мысли, поступки, события, которые свершались в те часы и минуты, когда ещё не грянул гром и когда никто не мог сказать, когда он грянет

Купила костюм, который уже не понадобился…

2 июля 1904 года сердце Антона Павловича перестало биться. Его перевезли в Москву и похоронили на Новодевичьем кладбище.

Казалось, вся Москва пришла проститься с великим писателем и драматургом. Рассказывали, что даже матери Чехова и его сестре с большим трудом удалось пробиться к гробу. Приходила и Лика Мизинова, но ей удалось проститься с Антоном Павловичем лишь издалека. Тогда она уже была замужем, но, кажется, не слишком удачно.

Навсегда только — Книппер-Чехова

Ольга Леонардовна осталась одна — одна после недолгого брака. Конечно, замужество помогло актрисе приобрести в театре ещё более надёжное и твёрдое положение. Она ведь и без того была одной из ведущих актрис, а тут ещё супруга самого Чехова!

И вот она вдова. Как-то не очень подходило к ней это слово, но тем не менее это так. Актрисе тридцать шесть лет… Через два месяца будет тридцать семь. Совсем ещё молодая женщина, можно сказать, в самом расцвете сил. Возраст любви, уже не юношеской пылкой, но вполне взвешенной, зрелой. И что же? Она принимает решение на всю жизнь остаться в гордом одиночестве, остаться не кем-то, а Чеховой! Пусть и с добавлением — Книппер, но всё-таки Чеховой, причём никто её так и не назвал вдовой. Все называли супругой знаменитого или даже великого Чехова.

Ольга Леонардовна пережила мужа на 55 лет. Биографы считают, что у неё было несколько продолжительных романов, но замуж она больше так и не вышла.

Посмотрим на всё это глазами самого Антона Павловича. На слова в рассказе «Дама с собачкой», приведённые ниже, обратил внимание Иван Алексеевич Бунин, когда писал книгу о Чехове. Вот они:

«У каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая интересная жизнь».

Иван Алексеевич отметил, что во время написания книги он эти слова «по-новому понял».

После революции Ольга Леонардовна Книппер-Чехова продолжала свою жизнь в театре. При советской власти она буквально купалась в лучах славы ушедшего в мир иной знаменитого супруга, поскольку творчество Чехова было признано советским правительством. Его записали чуть ли не в революционеры. Хотя как можно поручиться, что он, если бы дожил до революции, принял её столь же безоговорочно, как эта власть приняла его. Ведь мы забываем, что были разные, почти диаметрально противоположные периоды. Быть может, и Иван Алексеевич Бунин не уехал ьы, если бы всё было так, как в предвоенные тридцатые, военные и послевоенные годы. То есть в те годы, когда «окаянные дни», как метко назвал время красного террора Иван Алексеевич Бунин, сменились таким временем — пусть ныне и оболганным либералами, — в которое была выкована сталь… Снова приходит на память меткое название книги Николая Островского «Как закалялась сталь».

По-разному отнеслись к советской власти актрисы Императорских театров. Многие покинули страну. Но Ольга Леонардовна Книппер советскую власть приняла, быть может, именно потому, что была не просто Книппер, а Книппер-Чехова. Приняла во многом и потому, что власть приняла её как Чехову!

Она много и горячо работала на сцене, создавая великолепные образы, и в 1943 году стала лауреатом Сталинской премии. За свою театральную деятельность Ольга Леонардовна Книппер-Чехова была награждена советским правительством четырьмя орденами, два из которых — ордена Ленина — являлись высшей наградой СССР.

Антон Павлович Чехов ещё до встречи с Ольгой Леонардовной писал брату:

«Жениться интересно только по любви: жениться же на девушке только потому, что она симпатична, это то же самое, что купить себе на базаре ненужную вещь только потому, что она хороша. В семейной жизни самый важный винт — это любовь, половое влечение, едина плоть, всё же остальное — ненадежно и скучно, как бы умно мы ни рассчитывали. Стало быть, дело не в симпатичной девушке, а в любимой; остановка, как видишь, за малым».

Была ли у Антона Павловича и Ольги Леонардовны настоящая любовь, судить не нам. Их переписка полна нежности, а нежные слова в письме, если отсутствуют чувства, не пишутся. Ольга Леонардовна была не только актрисой с большой буквы, она была особенным человеком — женщиной с большой буквы. Её называли за аристократизм на сцене Герцогиней, а за жизненную хватку Ольгой Леопардовной. Герцогиня отличалась ещё и тем, что не подходили ей роли революционерок в кожанках, истребляющих безвинных людей ради прихоти, не подходили и женщин нового типа — строителей коммунизма, не вдохновляли её образы крестьянок и работниц советских предприятий, хотя она и приняла в целом революцию как освобождение не от самодержавия, а от барства и гнёта тех, кто обсел царский престол и забрался в самые доходные места управления, работая не на Россию, а на себя.

Она была самокритична…

В 1908 году, уже показав свой талант в создании образов Маши, Раневской, Насти, Лоны, Терезиты в «Драме жизни», она писала младшему брату: «Во мне самой что-то перерабатывается, довольно мучительно. Десять лет я актриса, а по-моему, я совсем не умею работать, создавать, как-то не углублялась, не относилась вдумчиво к себе и к своей работе. Хочется другого. Чувствую пустоту, неудовлетворенность и большую дозу избалованности; и когда чувствуешь, что молодость прошла, делается стыдно».

И позднее она признавалась Станиславскому во время репетиций «Дядюшкиного сна» Фёдора Михайловича Достоевского, что неожиданно «почувствовала, что ничего нет, ничего не умею, ничего не понимаю, не умею сделать того, что должна уметь каждая молодая актриса, дошла до холодного отчаяния».

Романы были. Ею увлекались актёры, с которыми она играла в театре, в частности Василий Иванович Качалов, но замуж она не вышла, о чём говорила: «Я никого не могла представить себе на месте Антона».

Уже упоминалось, что Ольга Леонардовна приняла революцию, потому что была не просто Книппер, но Книппер-Чеховой. Нужно добавить, что она приняла её ещё и потому что понимала гибельность буржуазного пути развития искусства. В 1905 году, когда всё гремело и грохотало вокруг, когда к власти рвались подонки и ублюдки, руководимые хитроумными разрушителями России, она тем не менее не стремилась защищать обуржуазившийся старый строй. В сентябре этого рубежного года потрясений она писала брату: «Только ищи своего и не принимай буржуйного в искусстве и не мирись с тем, что раз это существует, то, значит, это хорошо».

А о революции заявляла:

«Всё перевернулось, идёт новая жизнь, и всюду должно быть обновление, и люди должны новые появиться, и в искусстве уже надвигается перелом…»

Да, планка в искусстве, литературе, поэзии, живописи, театре стала опускаться. Люди творческие стали творить на потребу дня. Появились новые уродливые течения, всякие модернизмы, футуризмы. Чаще всего это происходило не от стремления к новаторству, как у талантливых поэтов, а от бездарности и серости массы, рвущейся на сцену. Против этих бездарностей нужен был всплеск, нужна была встряска.

Она писала брату: «Какая жизнь, какие чувства! Кончился век нытиков, подавленности, идет громада, надвигается. Боже мой, во всех пьесах Антона пророчества этой жизни! С совсем новым чувством я играю „Вишневый сад“».

Чехов осуждал не самодержавный строй, а серость, тупость, чванство, мещанство. Но он осуждал пороки человеческие, которые присущи практически любому строю — важно то, какой строй и как с ними будет бороться. Но тут при советской власти немного всё подправили и стали говорить, что он осуждал пороки именно самодержавного строя.

Стремление к новизне и переменам несколько снижалось тем, что творилось в годы революции вокруг. Позднее, в годы революции, которая смела старый строй, Бунин был потрясён безобразиями взбесившейся черни — именно черни, а не здоровых сил народа, которые на время затаились и лишь позднее сказали своё слово, обратив окаянства нового строя в его достоинства.

Всякий новый строй таит в себе немало подводных камней. Что-то улучшается, дабы привлечь на свою сторону массы, а что-то ухудшается незаметно, и эти массы оказываются в ловушке.

Ольга Леонардовна признавалась в письмах:

«Временами так бывало тяжело, что хотелось бросить всё и идти в революционную партию и всё крушить. Своим делом трудно было заниматься и трудно было относиться платонически к движению, хотелось идти действовать. Но эти горячие минуты прошли. Хочется не революции, а свободы, простора, красоты, романтизма. Я с наслаждением говорю вместе с Анной Map: „Мы живем в великое время“».

Она безгранично любила Россию.

Находясь на гастролях, остро тосковала по Родине. В 1921 году писала брату из Праги:

«Только в природе — в лесу, в поле, в божьем просторе, когда кругом много воздуха, много неба — делается легче на душе и забываешь весь ужас нашего невольного изгнания».

В 1923 году из Нью-Йорка сетовала: «…Зачем-то я опять в Америке, опять смотрю на всю эту суету, на все это железо, бетон, машины, прыгающие ослепительные огни по вечерам, разодетых женщин…»

Она тосковала по красавице Москве, в ту пору не изуродованной демократами на западный лад:

«Я часто мысленно хожу по скверным тротуарам с Пречистенского бульвара в Камергерский и с любовью вспоминаю каждую колдобину… И дверь в нашу контору, и всё… всё…»

На всю жизнь она сохранила любовь к Крыму, к чеховскому Крыму, и в сентябре 1950 года, будучи уже в преклонном возрасте, писала из Гурзуфа:

«Я вот сижу сиднем, читаю и все на окружающую меня красоту любуюсь как дура».

Она любила и Подмосковье с его неповторимой природой. В мае 1947 года восторгалась Барвихой:

«Утро пасмурное, накрапывает дождичек, а нужен земле дождь, большой, с размахом, чтобы поля и огороды утолили жажду… Вчера ходила вечером, часов в девять — в лесу было чудесно: перекликались птицы, укладываясь на ночлег, но солиста-соловья не было слышно. А кругом зелёная кружевная глубина леса, и я почему-то волнуюсь, ощущая всю эту красоту».

В тридцатые годы уже зрелая актриса писала молодому актёру-мхатовцу Владимиру Ивановичу Москвину (1904–1958), ученику великого Евгения Вахтангова:

«Жизнь — вечное движение по круговой линии, от самого дня рождения и до последнего. Двигаешься по этой линии, и жизнь влечёт и кажется всё шире, всё богаче, всё более содержательной и насыщенной, и прошлое приобретает всё более определённую форму, и ценишь жизнь больше, чем в молодости, правда?»

Удивительная судьба племянницы

У Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой была племянница, тоже Ольга и тоже вышедшая замуж за Чехова. То есть она носила такое же имя Ольга и такую же фамилию — Книппер-Чехова, и лишь отчества были разные. Племянница — дочь родного брата Ольги Леонардовны — была Ольгой Константиновной. Родилась она 13 апреля 1897 года, прожила долгую жизни и ушла в мир иной в 1980 году в Мюнхене.

У Ольги и братья были, и племянница эта не единственная, и быть может, не стоило бы уделять ей внимание, если бы не обстоятельства весьма любопытные. Ну, во-первых, она стала так же, как её тётка, актрисой. Среди своих родных сестры и брата она выделялась красотой, умом, сообразительностью и необыкновенной артистичностью. Ну а поскольку любила театр, родители при достижении ею шестнадцатилетнего возраста отправили её в Москву к тётке, Ольге Леонардовне, уже знаменитой актрисе.

О. Л. Книппер-Чехова в последние годы жизни

Ну а тётка, послушав её, посмотрев на артистичность, определила в студию при Художественном театре.

Началась учёба. И тут встретился Ольге-племяннице племянник Антона Павловича Михаил Александрович Чехов (1891–1955), который был на шесть лет старше и уже играл на сцене МХАТа. Ему прочили большое будущее. Он тоже сразу увлёкся племянницей Ольги Леонардовны.

Евгения Михайловна Чехова (1898–1984), племянница Антона Павловича, привела в своих воспоминаниях интересный эпизод, связанный с Ольгой Леонардовной и её племянницей Ольгой Константиновной Книппер:

«Родители Оли жили в Петербурге и в эту же зиму 1914 года отпустили дочь погостить к тётке. В Москве Оля, имевшая некоторые способности к рисованию, поступила в мастерскую художника Юона по классу рисования и лепки. Она была очень увлечена своей работой и даже принимала какое-то участие в художественном оформлении „Сверчка“. Ей было 17 лет, и она была очень хороша собою. Двоюродные братья Миша и Володя скоро влюбились в неё оба, но Володя, очень любивший Мишу и уже тогда преклонявшийся перед его талантом, великодушно уступил ему дорогу. Однако произошёл „скандал“, подробности которого мне рассказал Володя, принимавший во всей этой истории непосредственное участие.

В одно прекрасное утро Оля, не сказав никому ни слова, ушла из дома тетки с маленьким чемоданчиком. Днем на репетиции в театре кто-то из актеров подошел к Ольге Леонардовне и стал ее поздравлять. Она не могла понять, с чем ее поздравляют.

— Да как же, ведь ваш племянник женился, — ответили ей.

— Какой племянник?

— Да Михаил Александрович!

— На ком же он женился?

— Да на вашей племяннице, Ольге Константиновне.

Не помня себя, Ольга Леонардовна бросилась домой. Так как дома Оли не оказалось, она помчалась к Мише. Оля сама открыла ей дверь. Ольга Леонардовна была так взволнована, что при виде племянницы ей стало дурно, и она упала тут же на площадке лестницы. Оля, испугавшись за тетку, свалилась рядом с нею. Прибежавшая на шум Наталья Александровна, очень слабая и нервная женщина, упала тоже. И новобрачный Миша должен был перетаскивать всех трёх дам в квартиру и оказывать им помощь один, так как Володя, бывший шафером на этой свадьбе, уже уехал домой.

Положение Ольги Леонардовны действительно выглядело очень неловким: родители доверили ей дочь, а она не усмотрела за ней. По понятиям того времени уход девушки из дому тайком, брак без согласия родителей, даже без их предварительного знакомства с женихом, считались верхом предосудительности. Кроме того, отец Оли занимал довольно важный пост в Петрограде, а Миша тогда был всего лишь маленьким актером „на выходах“. Такой „мезальянс“, конечно, был не по вкусу ни родителям, ни тетке. Именно это понятие „мезальянс“, вероятно, и сыграло решающую роль в происшедшем инциденте. Безусловно, и Миша, и Оля вполне отдавали себе отчет в том, что её родители ни за что не согласятся на этот брак. Поэтому они и предпочли поставить всех родных перед свершившимся фактом».

Михаил Александрович Чехов, смущённый тем, что произошло, хотя, конечно, реакция на его женитьбу была вполне ожидаемой, написал своей тётке, сестре Антона Павловича Марии Павловне в Ялту:

М. А. Чехов

«Машечка, хочу поделиться с тобой происшедшими за последние дни в моей жизни событиями. Дело в том, что я, Маша, женился на Оле, никому предварительно не сказав. Когда мы с Олей шли на это, то были готовы к разного рода неприятным последствиям, но того, что произошло, мы все-таки не ждали. Всех подробностей дела не опишешь, и я ограничусь пока главными событиями… Итак: женились. В вечер свадьбы, узнав о происшедшем, приехала ко мне Ольга Леонардовна и… требовала, чтобы Оля сейчас же вернулась к ней. Затем приезжал от нее Сулер (Леопольд Антонович Сулержицкий; 1872–1916) театральный режиссёр, художник, педагог и общественный деятель, сподвижник К. С. Станиславского и учитель Е. Б. Вахтангова с просьбой отпустить Олю к О.Л. [Ольге Леонардовне] на короткий срок поговорить. Взяв с Сулера слово, что он привезёт мне Олю назад, я отпустил. Спустя час Оля вернулась, и Сулер стал настаивать, чтобы я отпустил Олю до приезда Луизы Юльевны жить к О. Л. Оля отказалась исполнить это. О.Л. звонила по телефону, и, наконец, в 4 часа ночи приезжает Владимир Леонардович и просит ради О.Л. вернуться Олю домой. Я предоставил решить это самой Оле, и та наконец решила поехать к тётке, чтобы успокоить её… Теперь я решил отпустить Олю с её матерью в Петербург, чтобы там приготовить отца и объявить ему о случившемся. Вот в общих чертах главнейшие моменты истории. Теперь несколько слов о себе. Прости, Маша, если нескладно пишу, но я в таком состоянии, что трудно требовать от меня складной речи. Я не говорю о той массе оскорблений и волнений, которые мне пришлось и, вероятно, придется еще перенести… Прости же, Маша, что пишу тебе такое, собой заполненное, письмо, но что делать? — переживаю острый момент».

Однако примирение с родителями всё-таки произошло. Сначала приняла этот брак мать, а затем и отец. Случилось это во время гастролей в Петербурге.

Ольга Константиновна с радостью сообщила о том Марии Павловне, которая всё ещё находилась в Ялте:

«Вот уже целую неделю, как мы в Петрограде, Миша играл уже раза три. Успех у него небывалый. Впрочем, ты, верно, сама знаешь из газет. Живём мы у моих родителей. Папа к Мише очень и очень хорошо относится. Мир полный».

Написал своей любимой тетке и Михаил:

«Прекрасная Машечка, твой гениальный племянник приветствует тебя и желает сказать, что принят он здесь, у Олиных родных, чудесно… Сегодня Олины идут на „Сверчка“. Стремлюсь домой к маме, и если бы мне не было так хорошо у Олиных, то я давно погиб бы от тоски… В ожидании Вашего сиятельного ответа. Граф Михаил Чехов».

И вот в августе 1915 года радостное письмо:

«Дорогая тетя Маша! Думаю, что ты не обиделась на нас, не получая так долго от нас известий. Спасибо большое за поздравление. Вот уже месяц, как на свете существует ещё Ольга Чехова, но уже настоящая».

Мария Павловна, поздравляя счастливых родителей, заявила в письме, что будет называть их дочь «Ольга Чехова четвертая».

Ведь уже были три Ольги Чеховых. Первая, конечно же, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, вторая — мать Евгении Михайловны Ольга Германовна, ну и счастливая беглянка Ольга Константиновна. Михаил написал «настоящая», поскольку все три вышеперечисленные имели разные девичьи фамилии, а Чеховыми стали по замужеству. Ну а новорожденная Ольга Михайловна стала Чеховой уже по отцу.

Однако в 1917 году Михаил и Ольга неожиданно расстались. Ольга Константиновна уехала в Германию. Михаил стал известным актёром, женился вторично. Актёром он был разносторонним, великолепно играл как Хлестакова, так и Гамлета.

Казалось бы, что уж здесь интересного? Да вот хотя бы племянник Ольги Леонардовны Лев Константинович Книппер (1898–1974), воевавший в Гражданскую войну в армии Врангеля и эмигрировавший в 1920 году пароходом из Крыма, большего внимания заслуживает. Он в 1922 году вернулся в Советскую Россию и даже занимался творческой и пропагандистской работой в Красной армии. В Википедии говорится, что он «стал агентом НКВД. Как композитор он стал народным артистом РСФСР в 1974 году, лауреат двух Сталинских премий второй степени в 1946 и 1949 годах».

Но судьба Ольги Чеховой, а особенно её дочери Ады, особая судьба. В 1920 году Ольга Чехова-Книппер эмигрировала в Германию и начала сниматься в кино. Дебют состоялся в 1921 году в кинофильме «Замок Фогелед» Фридриха Вильгельма Мурнау. А уже в 1929 году она стала режиссёром при создании фильма «Шут своей любви», главную роль в котором получил Михаил Чехов. Ольга твёрдо осела в Германии, и в 1930 году получила немецкое гражданство. В 1936 году она вышла замуж за бельгийского промышленника Марселя Робинса, правда, снова ненадолго — всего лишь два года продолжался этот брак. Она работала в кино в довоенные и военные годы до полного поражения Германии.

Интересно, что «27 апреля 1945 года была арестована советскими оккупационными властями и на самолёте доставлена из Берлина в Москву. Два месяца спустя, 25 июня, на самолете её снова отправили в Берлин».

Это уже загадка… Тем более она как ни в чём не бывало сначала работала в театрах Восточной Германии, затем перебралась в Западный Берлин и снова работала в кино. В 1952 году вышли её книги «Я ничего не замалчиваю!», мемуарного характера, и «Женщина без возраста», представляющая собой сборник статей. Занялась предпринимательством, основала в 1955 году в Мюнхене фирму «Косметика Ольги Чеховой» с филиалами в Берлине и Милане. В 1973 году опубликовала новые воспоминания «Мои часы идут иначе». Дожила до 82 лет.

Приоткрыли завесу тайн зарубежные средства массовой информации, в которых говорилось о связях Ольги Чеховой с советской разведкой.

Ольга Чехова

Об этом же пишет в своей книге «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» писатель Владимир Богомолов. Там он цитирует отрывок из газетной статьи «Орден Ольге Чеховой», которая была опубликована в газете «Дер Курьер» от 14 ноября 1945 года: «Годами она вела свою опасную игру, не будучи открытой гестапо. Только в самые последние дни, когда Красная армия уже воевала в предместьях Берлина, шофер был арестован, а ей самой удалось избежать ареста гестапо».

Газета «Майнцер анцайгер» писала, что Сталин лично вручил ей высокую награду. В воспоминаниях Павла Судоплатова «Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля» сообщается, что «советская разведка намеревалась привлечь Чехову к покушению на Гитлера. Но план покушения был отменён лично Сталиным из-за опасения сговора между Германией и Англией». Серго Берия в книге «Мой отец — Лаврентий Берия» также говорит о разведывательной деятельности Ольги Чеховой.

Оставила воспоминания и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. В них особо отметила: «Мне только хотелось этим воспоминанием о первых наших шагах в искусстве передать вам, дорогие мои товарищи, частицу моей горячей любви к нашему театру, мое волнение за него и думу о его будущем… Пусть не ослабнет взмах крыльев нашей чайки, не прекратится беспокойный и смелый ее полет. Пусть никогда не исчезнет из жизни моего любимого театра дух творческого волнения и крепкого единства, с которым мы когда-то начинали его строить».

Над воспоминаниями работала в Крыму, куда к ней частенько приезжали в гости коллеги по Московскому Художественному театру. В гурзуфском доме Ольга Леонардовна стелила для гостей огромную скатерть, на которой каждый гость должен был оставить свой автограф. Когда гости уезжали, Ольга Леонардовна приглашала золотошвейку, и та вышивала автографы разноцветными нитками. Всего таких автографов было оставлено свыше восьми десятков.

Тогда же у неё родилась идея передать этот дом МХАТу. Сохранилось её письмо, адресованное артисту театра Николаю Ивановичу Дорохину (1905–1953):

«Обращаюсь к тебе с серьёзным и срочным делом: меня очень волнует и беспокоит судьба моего гурзуфского домика… Я хочу обратиться к кому-нибудь из крупнейших наших, описать красоту, которой наделила природа этот живописный мысок, и просить передать домик, арендуемый Томашевскими, театру, которому я еще при жизни передаю свой домик. В моем владении есть довольно большой незастроенный участок… мое желание — чтобы этот чудесный мыс перешел к Художественному театру как память об Антоне Павловиче Чехове и об актрисе Книппер-Чеховой».

Своё желание она исполнить не успела. Дом Антона Павловича был передан Художественному фонду. А вот ялтинский дом стал Домом-музеем Антона Павловича Чехова. Музей разрастался и в конце концов поглотил в себя гурзуфскую дачу Чехова, ставшую филиалом музея.

Ольга Книппер-Чехова ушла из жизни 22 марта 1959 года в Москве и была похоронена на Новодевичьем кладбище.

Княгиня «полицейской крови»

Лидия Яворская (1871–1921) в супружествах и порочной «дружбе с первого взгляда»

Из «Мёртвой царевны» в сценическую жизнь

На сцене Первой Киевской демократической гимназии шёл спектакль, в котором будущая актриса Яворская, а в ту пору Лидочка Гюббенет, играла Мертвую Царевну. Весь гимназический зал аплодировал маленькой актрисе, которой было всего 9 лет. Друзья и даже учителя — преподаватели гимназии восхищались её талантом.

В зале гимназического театра — высокие гости, родители, в зале и отец Лидочки, киевский полицмейстер Борис Яковлевич фон Гюббенет (1828–1898). Отец — по одним данным — потомок выходцев из Франции, по другим — выходцев из Германии, так же как и мать, происходившая из «почтенного немецкого семейства». Тем не менее род отца не только давно обрусевший, но и занявший в России высокое положение. Он пришёл на гимназический праздник и теперь внимательно смотрел на сцену, хотя и не мог понять, хорошо ли то, что происходит. Ведь он определял свою дочь Лидию в Первую Киевскую гимназию не для того, чтобы она лицедействовала на сцене. Он в ту пору, когда она начинала учёбу, вовсе не думал о том, какую профессию выберет. Ведь отдавали учиться вовсе не для обретения специальности. Разве плохо семье, когда мать семейства хорошо воспитана и высоко образована?

Ну а Киевская гимназия считалась учебным заведением весьма и весьма престижным и, что важно, дававшим действительно хорошее образование. Принимали туда детей из высшего общества.

Гимназия была учреждена указом императора Александра I от 5 ноября 1809 года на базе Главного народного пятиклассного училища. Вскоре после преобразования — 13 октября 1811 года — Первая Киевская гимназия специальным указом императора была приравнена к высшим учебным заведениям Российской империи. В том же указе определялось, что датой основания считать именно 13 октября 1811 года. Ну а в честь столетия гимназии в 1911 году император Николай II повелел именовать её Императорской Александровской гимназией. Имя Александровская она получила в честь своего создателя. Но это было уже позднее.

Неудивительно, что чиновник столь высокого ранга, выбрал для дочери это учебное заведение. Родители рассуждали так: уж если захочет она не замыкаться в будущих делах семейных, если захочет пойти на службу государственную, то служба эта должна быть в учреждениях важнейших, а может, даже и при дворе.

Заоблачные мечты? Вовсе нет. Гюббенеты достигли в службе высот немалых. Вот отец — в его подчинении все полицейские чины и учреждения города. Его обязанность — обеспечение благочиния, добронравия и порядка в городе, исполнение распоряжений высших властей, судебных приговоров и других задач подобного характера.

То есть Борис Яковлевич фон Гюббенет далеко не последний в Киеве чиновник. А его братья — один старший и два младших, тоже верные слуги престола.

Старший брат — Христиан Яковлевич Гюббенет (1822–1873), врач, профессор хирургии в Киевском университете, статский советник. Его называли вторым медицинским символом медицины севастопольской обороны (1854–1855). Вторым, после знаменитого Николая Ивановича Пирогова.

Младшие братья тоже занимали высокие положения в структуре власти. Адольф Яковлевич фон Гюббенет (1830–1901) — статс-секретарь, член Государственного совета, сенатор. Он был предшественником знаменитого Сергея Юльевича Витте в управлении по Министерству путей сообщения. Следующий по старшинству брат — Оскар Яковлевич фон Гюббенет (1835–1906) — генерал от инфантерии.

Какой отец! Какие дядюшки! И вдруг дочь полицмейстера и племянница таких знаменитостей вышла на сцену.

Училась Лидия Яворская достаточно ровно. За неё родителям стыдно не было, а потому они пришли в гимназию в праздничный день совершенно спокойно, ожидая просто поприсутствовать на торжествах.

Но оказалось, что пригласили их на спектакль гимназического театра. Причём в пьесе «Сказка о мёртвой царевне» главную роль исполняла их дочь Лидия.

Ну что ж, спектакль так спектакль. Мало ли что приходилось делать гимназисткам — и петь, и рисовать, ну и на сцену выходить. Это ничего не означало. Сцена-то любительская. Ведь и в помещичьих усадьбах домашние театры устраивались, где играли домочадцы. И из того не следовало, что они потом станут профессиональными актёрами.

Но спектакль превзошёл все ожидания. Зал аплодировал Лидии, и родители слышали сквозь хор лестных отзывов пожелания стать знаменитой актрисой.

А после спектакля к Борису Яковлевичу Гюббенету подошла классная дама и, ужасно робея, ведь перед ней был не кто-то, а глава полиции, попросила уделить ей несколько минут.

Робела неслучайно. Полицмейстер — фигура в Киеве одиозная. Всякое про него говорили. Горделив, честолюбив, в обращении с подчинёнными резок, иногда груб.

Не слишком она понимала сути одного происшествия, но слушать слушала. Когда произвели Гюббенета в чин действительного статского советника, соответствующего по табелю о рангах армейскому генеральскому званию, он заказал себе форменную шинель на оранжевой подкладке. По его полицейскому званию таковая подкладка не полагалась. Для чего же заказывать — подкладки-то не видно, когда шинель надета. Так ведь он любил прогуливаться по городским улицам в сопровождении городовых, один из коих должен был нести его шинель, перекинув её через руку непременно так, чтобы видна была яркая оранжевая подкладка. Если же городовой случайно брал шинель так, что подкладки не видно, Гюббенет осыпал его весьма и весьма отменной бранью, не стесняясь в выражениях.

«Отличился» полицмейстер и в «борьбе» с киевскими проститутками. С теми, что не просто так шастали по улицам, а получали регистрацию для как бы официальной деятельности. Он распорядился, чтобы они в обязательном порядке носили национальную одежду. Для чего? Современники считали, что это оригинальная форма борьбы с национализмом. Мол, вот глядите, кто радеет за самостийность! Ну и, глядишь, иные откажутся от национальных нарядов — государство-то единое было, не существовало в ту пору деления на республики.

Не только в выражениях не стеснялся полицмейстер, но и в действиях своих — тоже. Киевский богатей, купец, домовладелец Николай Григорьевич Хряков, выбившийся из простых крестьян и имевший норов, не пожелал исполнить одно из распоряжений полицмейстера. А распоряжение было, как считал Гюббенет, весьма и весьма важным — домовладельцам предписывалось привести в порядок территорию, примыкающую к строениям, очистить тротуары ото льда.

Хохряков где-то среди своих заявил:

— Полиции нужно. Пущай сами городовые чистят.

Гюббенету тут же донесли на Хохрякова. Тот велел вывести на уборку территории возле особняка купца. Когда работа была выполнена, Гюббенет лично явился в особняк и гаркнул:

— Откройте. Полиция!

Едва дверь отворилась, как в дом ворвались полицейский, а за ними арестанты с кусками грязного льда. Ледяные глыбы они сбросили в вестибюле особняка.

Неслучайно полицмейстера побаивались, и всё же классная дама решилась поговорить с ним. Чтобы никто не помешал разговору, пригласила в один из пустующих классов. Занятий в тот день не было.

Классная дама одета строго, и причёска у неё аккуратная, волосы собраны в пучок. Заговорила серьёзно, убеждённо:

— У вашей дочери врождённый талант. Да вы и сами сегодня, наверное, убедились в этом.

— Талант? Какой же ещё талант?

— Вы же видели, — повторила классная дама, — видели, как она сегодня исполнила роль «Мёртвой царевны».

— И что же? Что из того следует?

— Я бы вам посоветовала подумать о будущем Лидии, о её будущей профессии.

— Я вас не понимаю, — сказал полицмейстер. — О какой профессии вы ведёте речь?

— О профессии актрисы!

— Что?! — воскликнул полицмейстер. — Это что же за профессия такая? Лицедейство сплошное. Нет, я хочу, чтобы дочь была живой царевной, а не мёртвой. Я знаю порядки в театрах, знаю кое-что из жизни артистов. По должности своей знаю. Так что моя дочь актрисой не будет никогда. Да и о чём говорить? Ей всего девять лет!

— Извините, но я должна заметить, что вы не правы, — мягко возразила классная дама. — У вашей дочки большой талант. И возраст здесь ни при чём! Талант уже проявился! Как же вы не понимаете, что сцена может стать её жизнью.

Полицмейстер едва сдерживался от грубости. Всё же не в полицейском участке, а в гимназии, да какой! Процедил сквозь зубы:

— Повторяю: дочь никогда не будет лицедейкой. Ишь чего выдумали! Талант? Повторяю — она ещё ребёнок. Я тоже в детстве музицировал, и говорили — неплохо, а потом всё прошло, и, как видите, стал полицмейстером и о том не жалею. Да и супруга моя — мать Лидии — прекрасно играет на фортепьяно, замечательно поёт, но это не значит, что ей надо было идти на сцену.

— Жаль, что вы меня не услышали, — вздохнула классная дама. — Очень жаль. Лидочка могла бы найти себя…

— Найдёт! Но не в театре. Знания хорошие даёте. Так пусть детям своим передаёт. А захочет служить, найдём место достойное.

Сурово сверкнув глазами, он вышел, оставив классную даму в трепете. Ей оставалось только благодарить Бога, что пронесло и обошлось без причуд полицмейстера, которые могли ей дорого стоить.

А в это самое время в коридоре ждала отца Лидия Яворская. Её окружили подруги, расхваливали на все лады, искренне восхищались — бывает уровень успеха столь высоким, что даже зависть головы не поднимает и интриги не родятся. Ну а Лидия уже показала свои способности в некоторых сказочных спектаклях, а ныне — просто покорила всех.

Одна из подружек спросила:

— Ты мечтаешь стать актрисой?

Лидия отшучивалась:

— Мечтаю, что меня увезёт в роскошный дворец храбрый витязь на белом скакуне.

— И неужели не мечтаешь о театре, о сцене? Ну а о сказочных принцах мы все мечтаем.

Лидочка поняла, что отнекиваться бессмысленно. Кто-то из подруг догадывался о том, какую профессию она хочет выбрать. Кто-то просто сделал вывод что иного и не дано.

Лидия Гюббенет действительно мечтала стать актрисой. Просто не хотела афишировать эту мечту, хотя понимала, что шила в мешке не утаишь. И так видно, что неслучайны её успехи.

Наконец в коридоре появился отец. Он был чем-то взбудоражен и раздосадован.

Дочь пошла навстречу. Она уже собралась домой. Отца дождалась, чтобы ехать с ним вместе. Но отец был хмур. Кивнул ей и сказал:

— Завезу тебя, и на службу. Дела есть.

— Тебе понравилось моё выступление? — беззаботно, ничего не подозревая, спросила Лидия.

Отец крякнул. Начинать серьёзный разговор здесь, в стенах гимназии, не очень хотелось.

— Дома поговорим, — резко оборвал он.

— О чём? — удивилась Лидия.

— О делах твоих ли… — он хотел сказать «лицедейских», но вовремя остановился — действительно, не место и не время, а потому повторил резко: — О делах актёрских дома поговорим!

— Я мечтаю выступать на большой сцене, — говорила Лидия. — Я добьюсь, что меня возьмут в театр…

— Какая сцена?! Не быть тебе лицедейкой! — раздражённо спросил отец, но снова сдержался, повторив: — Дома поговорим.

Настало время Лидии нахмуриться, надуться. В карете она слова не произнесла. Молчал и отец. Зато дома они с матерью высказали дочери всё, что наболело у них за день.

— Позор! Моя дочь на сцене?! Моя дочь лицедействует! Не бывать такому! — сурово говорил отец.

— Я тоже считаю, эта профессия не для тебя, — более мягко убеждала мать.

Поняв, что родителей не убедить, Лидия пошла на попятную и даже сделала вид, что согласилась с ними. Во всяком случае, возражать перестала. Не знали родители причину покладистости. Лидия решила добиться своего во что бы то ни стало и поняла, что, возражая родителям слишком категорично, только себе всё испортит. А если прикинуться, что согласна с ними, то можно время потянуть, да и сделать затем всё по-своему. Главное быть твёрдой и не сдаваться.

Она ушла в свою комнату, взяла вышивку и стала выполнять задание, которое получила в гимназии. Мать неслышно зашла к ней, постояла в дверях, стараясь не мешать. Лидия улыбнулась ей, стараясь показать всем своим видом, что больше не будет мечтать о том, о чём родители даже думать запрещают.

Вопрос о профессии она больше не поднимала, прилежно училась, и родители решили, что сумели перебороть её. Решили и как-то забыли о том разговоре после спектакля.

Но Лидия не забыла о своей мечте и о своём триумфе в роли «Мертвой царевны».

Прошло ещё семь лет. Лидии Гюббенет исполнилось шестнадцать. Возраст в ту пору таков, что девицы на выданье. Правда, в семье полицмейстера, конечно, о том речи не было. Даже поиском женихов пока не занимались. Сами найдутся. Гюббенет-то уж статский советник!

В лапах растлителей молодёжи

Лидочка продолжала учёбу. Гимназия жила своей жизнью; когда гимназистки переходили в более старшие классы, у них появлялись новые преподаватели, приносившие в классы знания по новым предметам.

Однажды в гимназии появился новый преподаватель, профессор Алексеев, который относился к движению шестидесятников.

Шестидесятники — это одно из направлений в российском революционном движении, в котором участвовали революционеры-разночинцы. К этому направлению относились также некоторые русские писатели-публицисты, популярные в конце 50-х и в 60-х годах XIX века. Это было направление, ориентирующееся на идеи скрывавшегося в Лондоне лютого врага России А. И. Герцена и своего вождя Н. Г. Чернышевского. Из наиболее известных ныне писателей того времени к шестидесятникам относились Д. И. Писарев, Н. Ф. Анненский и В. Г. Короленко… Основной движущей силой движения была интеллигенция. Движение отличал так называемый политический радикализм. Они считали революцию единственным средством для достижения своих целей. Именно из недр движение шестидесятников выросло, начавшее свою деятельность в 1861 году тайное общество «Земля и воля», которое взяло курс на подготовку народного восстания.

Профессор Алексеев активно работал в обществе. Его лекции отличались вольным толкованием предмета и критическим отношением к существующему строю. Разумеется, он не переходил опасных граней в своих выступлениях, а касался тех проблем, которые наиболее волновали учащихся гимназии. Фактически, если перевести на язык XX века, это был диссидент. Цель его деятельности — перемена существующего строя и развал империи. В этой среде безусловно были и закоренелые враги России, и люди, попавшиеся на удочку коварной и хитрой пропаганды.

Алексеев внимательно присматривался к своим ученикам. Ему нужно было пополнять ряды своей революционной организации и будоражить студенческие массы. В этой деятельности активно участвовал писатель Писарев. Его последователи получили название нигилистов (от лат. nihil — ничего). Это как бы предваряло известный лозунг, прозвучавший позднее в тексте песни «Интернационал», ставшей сначала гимном Советской России, а с 1943 года оставшейся в качестве гимна компартии. Деятельность шестидесятников описана в художественной литературе. В частности, касался её в своих романах Иван Сергеевич Тургенев. Принцип идей шестидесятников заключался в отрицании искусства и философии в угоду развития естественных наук. То есть считалось, что общественные науки бесполезны, а конкретную пользу приносят науки естественные.

Впрочем, главнейшей целью было уничтожение самодержавной власти и Российской империи.

Лидии Гюббенет лекции Алексеева нравились. Профессор заметил это и решил привлечь дочь полицмейстера к деятельности общества. Шестидесятникам было выгодно иметь в своих рядах выходцев из знати, причём выгодно по разным причинам. Конечно, это давало некоторое прикрытие. Ну а главное — подрывало авторитет власти. Что говорить о простом народе, если отпрыски слуг престола выступают против царя.

Лидия Яворская

Профессор Алексеев пригласил Лидию к себе домой, познакомил с супругой, с дочерьми. Она стала частой гостьей профессорской квартиры. Она не понимала, что общается с ярыми представителями общества, которое является враждебным государству, а следовательно, и её отцу.

Лидия не понимала, что делает, а между тем наносила вред своему будущему, ведь впоследствии…

Отец, разумеется, не знал о контактах дочери с разбойниками-революционерами, с которыми он был призван бороться по долгу службы.

А у той в мыслях завихрения только множились. Повторяла как попугай за профессором:

— Нужно освободить человечество от рабства. Буду бороться за свободу народа.

А в семье профессора уже всё по-новому — и наряды европейские, и девицы на мальцов похожи. Дочери подстрижены как новобранцы.

Лидия и к этому безобразию приобщилась. Взяла да отрезала свою великолепную косу. Тут уже сурового разговора с родителями избежать не удалось.

Попыталась объяснить, что долг каждого служить угнетённому человечеству.

Не подумала, что такие лицемерные заявления можно делать разве что перед «бесами», как метко назвал эту свору Фёдор Михайлович Достоевский, даже вынеся это точное определение в название романа. Но не перед отцом, преданным самодержавию и России.

Конфликт!

Но у будущий актрисы норов! Пошла на конфликт с родителями, отстаивая своё «я».

В ту пору появились среди барышень, рвущихся на свободу от опеки родителей, так называемые спасительные браки. Ну, конечно, в первую очередь касалось это девиц из состоятельных семей. Ну а шестидесятники тут как тут. Проповедуя свободу от всего на свете — от долга, чести, совести, от семейных уз, от послушания родителей, — они придумали этакую форму.

Заключались фиктивные брачные союзы. То есть венчались девицы с молодыми людьми из числа «бесов» и покидали родительский дом. Причём зачастую уезжали либо в Петербург, либо и вовсе за границу. Ну а там брак расторгался. Так что заявления некоторых биографов о том, что Лидия Борисовна ошиблась в выборе мужа, что к разводу привели семейные неурядицы, вряд ли справедливы. Скорее всего, ни о какой семейной жизни и речи не было. Венчалась, вырвалась из дому, да так, что и отец по закону не мог ничего сделать, даже если и знал о сути дела. Преследовать молодого мужа? А поди-ка докажи, что это не любовь, а сделка?! Такой бесовский вой поднимется!

Вышла Лидия за учителя словесности своей гимназии. Он преспокойно остался преподавать, ну а она умчалась в столицу на поиск приключений.

Её подруга актриса Татьяна Львовна Щепкина-Куперник в мемуарах «Дни моей жизни» сообщила, что Лидия «успела выйти замуж прямо с гимназической скамьи за учителя словесности, разойтись с ним и уехать в Петербург на драматические курсы».

О драме любви — ни слова. Выпускница той же Киевской гимназии Татьяна Щепкина-Куперник, правнучка знаменитого русского актёра Михаила Семёновича Щепкина (1788–1863), которая была на три года моложе Лидии, но помнила её по гимназии, знала, о чём писала.

Что ж, гимназия, несмотря на такой вот поворот в судьбе, к которому привело знакомство с бесами, дала очень много. Татьяна Щепкина-Куперник недаром отметила в Лидии, теперь уже Яворской, что характеризовали её «блестящее умение говорить, живость, какая-то змеиная грация, свободное, слегка властное обращение с окружающими».

Отметила она и необычайную работоспособность будущей актрисы, её самоотверженность в достижении сценического мастерства.

По воспоминаниям Татьяны Щепкиной-Куперник, Яворская не была красива, но была привлекательна.

На пути в театр

После развода она отправилась в Петербург, где поступила на драматические курсы В. Н. Давыдова. Владимир Николаевич Давыдов — это сценический псевдоним. Настоящие имя и фамилия талантливого актёра, режиссёра и театрального педагога — Иван Николаевич Горелов (1849–1925).

Окончив курсы, Лидия — теперь уже Яворская — отправилась в Александринский театр. Ну что ж, выпускники драматических курсов Петербургского театрального училища вполне могли оказаться на сцене этого храма культуры, делившего главные места с московским Большим театром.

В театре, конечно, надо было себя показать. Уж что там произошло, судить сложно, только в приёме на сцену Александринки отказали. Мол, учитесь, барышня, учитесь!

И она отправилась учиться, отправилась по совету самого Давыдова в Париж. Именно Давыдов рекомендовал её знаменитому в ту пору французскому актёру и педагогу парижского театра «Комеди Франсэз» Франсуа Жюлю Эдмону Го (1822–1901). Опытный актёр, выступавший в этом театре целых 50 лет, с 1844 по 1894 год, безусловно, дал ей очень многое. Она же всегда помнила наказ своего первого учителя В. Н. Давыдова: «Талант — это только полдела, надо ещё уметь и любить работать». Она была настойчива в учёбе, потому что любила свою работу.

В. Н. Давыдов (Горелов)

Вернувшись в Россию, Яворская оказалась в Ревеле, где и состоялся в 1893 году её дебют в водевиле Чехова «Медведь». Ревель — прежнее название Таллина. В театре обратили внимание и на трудолюбие актрисы, и на её умение одеваться по последней моде, и на стройную грациозную фигуру.

Результат — Лидия Яворская только в самый первый свой театральный сезон в Ревеле сыграла с восемнадцать ролей в различных спектаклях.

Успех окрылил, но подниматься к высотам театральной профессии Лидия Яворская решила постепенно. Конечно, стремилась она в Петербург, в Мариинку. А вдруг снова неудача? И она решала начать с Москвы, куда отправилась уже следующим летом. Летом 1893 года её приняли в театр Корша.

Этот театр был открыт в Москве в 1882 году на базе разорившегося Пушкинского театра. Поручили возглавить его драматургу и антрепренёру Фёдору Адамовичу Коршу (1852–1923). Корш начал работу по созданию театра вместе с ведущими актёрами Модестом Ивановичем Писаревым (1844–1905), педагогом и известным в ту пору критиком Василем Николаевичем Андреевым-Бурлаком (1843–1888), талантливым чтецом и писателем. Уже в 1883 году Корш руководил театром сам без помощников, став его хозяином. В значительной степени помог утвердиться театру купец, собиратель театральной старины и меценат Алексей Александрович Бахрушин (1865–1929). В первые годы театр располагался в здании, в котором ныне находится МХАТ, но затем для него А. А. Бахрушин выделил земельный участок, при этом выделив для строительства огромную по тем временам сумму 50 рублей.

Среди состава театра был и первый наставник Лидии Яворской В. Н. Давыдов. Он помог попасть в труппу театра своей ученице.

Здание театра, выстроенное на средства А. А. Бахрушина, отличалось комфортом и многими только что входившими новшествами. Фойе, зрительный зал, гримёрные освещались электричеством, что в ту пору было ещё редкостью.

Ведущая актриса театра и театральный педагог Александра Яковлевна Барышева (1859–1942), известная под псевдонимом Глама-Мещерская, тоже, кстати, связанная в своей судьбе с Киевом, а потому тепло принявшая Лидию Борисовну Яворскую, так вспоминала о театре:

«Это тогда было новостью необыкновенной, и даже в Большом и Малом театрах ещё пользовались газом; правда, новое освещение было далеко не совершенно. Лампочки давали свет желтоватый и горели ненадёжно… Тем не менее впечатление новое освещение производило огромное… Большим газетным шумом сопровождалась одна из коршевских премьер, когда была показана новая комедия Lolo „Вечный праздник“. Успех этот объяснялся не особыми достоинствами пьесы, а одним необычным для того времени постановочным эффектом: декорация 2-го акта представляла собой разрез вагона, мчащегося в составе курортного поезда в Кисловодск. Под вагоном вращались колёса, за окнами пролетали телеграфные столбы и проходила движущаяся панорама. При подходе к станции панорама и колёса замедляли движение, в окна вплывали станционные постройки и перроны с пассажирами и усатыми жандармами. Звуковое оформление довершало иллюзию».

Театр быстро завоёвывал популярность, и к тому моменту, когда в него пришла Лидия Яворская, полюбился театральной публике. К примеру, русский советский актёр, мастер художественного слова и театральный режиссёр Иван Михайлович Москвин (1874–1946) писал в своих воспоминаниях, что в молодости своей был «буквально отравлен» театральными постановками именно благодаря театру Корша, поскольку только этот театр «за 20 копеек давал возможность посмотреть первоклассную труппу во главе с В. Н. Давыдовым». И неслучайно. Труппа театра работала споро, поскольку руководство требовало, чтобы каждую пятницу в репертуар вводилась новая постановка, а это означало, что подготовить её нужно было за три, максимум четыре репетиции. Для такого ритма работы Лидия Яворская была уже подготовлена — её работоспособность поражала, ведь, как уже говорилось выше, она могла выучить новую роль буквально за ночь.

Постановки тщательно просеивались. Не совсем удачные немедленно удалялись из репертуара, но те, что приходились зрителям по вкусу, ставились годами.

Лидия Яворская пришла в театр, когда он буквально блистал. В 90-годы на сцене ставились новинки и отечественной и зарубежной драматургии, причём многие зарубежные драмы не только выходили почти одновременно, что на Западе, но даже публиковались раньше, чем там, поскольку Корш сам выезжал с помощниками и помощницами в европейские города, и там во время спектаклей стенографировались тексты, которые затем, дома, быстро переводились и редактировались. Причём в переводах, как правило, тексты звучали гораздо лучше, чем на языке автора.

Театр Корша стал настоящей школой для актрисы. Правда, открытие в 1898 году МХАТа перетянуло на новую сцену не только зрителей, но и многих популярных драматургов. Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко были подлинными мастерами своего дело, необыкновенно талантливыми режиссёрами, театральными педагогами и руководящими деятелями театра.

Лидия Яворская заняла в театре достойное место. О ней писали, что она на репетициях работала так, что от её крика раскачивались подвески люстр. Она только что не пела — голос не позволял, потому что был глухим и далеко не сценическим. Но отмечалось и то, что был он «способным обвораживать», а это оказывало сильнейшее воздействие на мужчин.

А там встретила свою соученицу по Киевской гимназии Татьяну Щепкину-Куперник, которая так вспоминала об их встрече через годы после выпуска:

«Нас связала горячая „дружба с первого взгляда“. Над нами смеялись и подтрунивали наши друзья, уверяя, что мы прямо влюблены друг в друга и жить одна без другой не можем, да и правда — в таких молодых дружбах есть всегда какой-то привкус романтизма и восхищения друг другом. Мы с каждым часом открывали друг в друге что-нибудь новое; не прошло двух-трёх недель, как у нас все было общее: знакомые, времяпрепровождение, вкусы, развлечение и даже работа.

Лидия была не красавица, но очень интересна. Поклонники воспевали её в прозе и стихах, говорили, что у неё „глаза страдающей и счастливой вакханки“, „русалки“ и т. п., — эти сравнения были тогда в моде: у нее действительно были великолепные серо-голубые глаза и рот, умевший быть и нежным, и жестоким. Она была очень оживленна, всегда вся горела, любила и умела кокетничать. Ее отличительной чертой, как на сцене, так и в жизни, было полное неумение находиться в покое… И глаза у нее казались невинными, как у ребенка. Очень странные у нее были глаза: в них чувствовалась какая-то пустота, словно их ретина не отражала и не воспринимала внешнего мира».

Разумеется, книга воспоминаний писалась несколько позже. А пока они были молодыми актрисами. Впрочем, иметь надёжную подругу в раздираемом интригами театральном коллективе — это, наверное, удача, если не сказать более.

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874–1952) была моложе Лидии Борисовны Яворской на три года. Если Лидия вышла на сцену в девять лет, то Татьяна тоже, можно сказать, отличилась в детстве. Ей было 12 лет, когда она написала первое стихотворение, посвящённое памяти своего прадеда Михаила Семёновича Щепкина. Родилась она в Москве. Отцом её был знаменитый в то время адвокат Лев Абрамович Куперник. Потом семья оказалась в Киеве, а оттуда Татьяна перебралась в Москву, где в 1892 году была поставлена на сцене Малого театра её первая пьеса «Летняя картинка».

Тогда же, в 1892 году, начала сотрудничать с театром Корша, куда спустя год помогла попасть и Лидии Яворской.

В биографии сказано, что её с Яворской «в это время связывал дружеский флирт с Антоном Чеховым, которого они прозвали Авеланом в честь адмирала Авелана». Генерал-адъютант, адмирал (с 1905 года полный адмирал) Фёдор Карлович Авелан (1839–1916) происходил из дворян Великого княжества Финляндского.

Почему подруги звали его именем Антона Павловича Чехова, сказать трудно. В описываемый период адмирал с 9 июля по 1 августа 1893 года являлся младшим флагманом эскадры Средиземного моря. А с 1 августа того же года он — командующий эскадрой Средиземного моря. Возможно, обратило их внимание то, что Авелан командовал русской эскадрой во время её визита во Францию. А это событие в ту пору широко освещалось в прессе.

Но вернёмся к Лидии Яворской…

Когда она вышла на сцену театра Корша, театральная критика сразу отметила своеобразность поведения молодой актрисы на сцене. Если в России скромность ещё не была отринута, если и одевались, не забывая о приличии, и вели себя сдержанно, то на Западе давно уже были отброшены многие нормы, признанные химерами. Ну а Лидия Яворская приехала из самого законодателя разврата — Парижа. Что же тут удивляться, что критика, да и, конечно, зрители сразу заметили развязность и пренебрежение к «мелодии жестов», ну и ещё то, что актриса отличалась говором «совсем не сценическим, неподатливым, меньше всего ласкающим, способным обвораживать».

Ну и вскоре, как отмечено современниками, об актрисе заговорили в прессе «много и даже азартно». Чего больше было в статьях, «восхваления или порицания», сразу и не разобрать, отмечено что она вскоре стала «законодательницей в театре».

Вот тут и подруга Татьяна Щепкина-Куперник постаралась. Она организовывала овации и осыпания цветами после завершения спектаклей.

Т. Л. Щепкина-Куперник. Художник И. Е. Репин

Критики порой приходили в замешательство — они чувствовали, что актриса нередко доходит до «откровенной халтуры» в исполнении, что зачастую где нужно и где не нужно играет голосом, обрушивая на зрителей «мелодекламации с рыданиями в голосе», чтобы добиться успеха не совсем честными методами. Известно ведь, что люди, собранные в одном большом помещении, находятся под каким-то мистическим воздействием среды. И порой бывает достаточно подготовить неких заводил, которые обеспечат и рукоплескания, и восторженные выкрики, да так, что даже те, которые с сомнениями отнеслись к спектаклю с самого начала, присоединятся к общему хору голосов.

Ну и тут обрушивались на зрителей непривычные для русской сцены вольности. Так, издатель «Нового времени» Алексей Сергеевич Суворин, знаменитый в ту пору театральный критик и театральный директор, отметил в одной из своих статей следующее:

«Яворская в „Маскараде“ умирала изумительно: она стала на четвереньки, лицом к публике, и поползла, в это время груди вырвались у неё из-за корсета. Реально!» Правда, он же отозвался о ней весьма сурово, воскликнув: «Какое лживое созданье!» Но это было сделано по определённому поводу, которого мы ещё коснёмся на последующих страницах.

А вот Антон Павлович Чехов отозвался об актрисе в присущей ему иронической форме:

«Она интеллигентна и порядочно одевается, иногда бывает умна. Московские газетчики всю зиму травили её, как зайца. Но она не заслуживает этого. Если бы не крикливость и не некоторая манерность (кривлянье тож), то это была бы настоящая актриса. Тип во всяком случае любопытный. Обратите внимание».

«В артериях… кровь актёрская, а в венах полицейская»

Антон Павлович Чехов оказался к актрисе более снисходителен, нежели Суворин, но, вполне возможно, на то были особые причины. О Чехове ведь злые языки говорили, что у него в жизни было 30 романов. Так это или не так, но то, что он нравился женщинам, что в него порой просто влюблялись, достаточно известно.

Ну а что касается Лидии Яворской, то познакомился он с нею осенью 1893 года.

Она тут же обратилась к Антону Павловичу с просьбой написать что-то непосредственно для неё. Обратилась неслучайно. На 18 февраля был назначен её бенефис. Вот она и просила написать «хотя бы одноактную пьесу». Вполне понятно, если бы Чехов откликнулся на эту просьбу, она бы прибавила актрисе популярность, причём значительно. Ведь это же Чехов!

— Пожалуйста, — просила она, — сделайте что-нибудь, но не позднее восьмого февраля. Девятого должна быть вывешена афиша!

Чехов от ответа уклонился. И обижать актрису не хотелось, и делать ей пьесу не считал возможным. По этому поводу писал приятелю, ходатайствовавшему за неё:

«Лидия Борисовна отличный человек и чудесная артистка, и я готов сжечь себя на костре, чтобы ей было светло возвращаться из театра после бенефиса, но прошу вас на коленях, позвольте мне не участвовать в подношении».

Яворская не сдавалась. Ей нужен был Чехов. Точнее, конечно, всё-таки нужно было его творчество.

И тут Лидии Борисовне стало известно, что Суворин планирует открыть в Петербурге собственный Литературно-артистический театр. А она так мечтала о Мариинке. Вот и решила, что путь в Мариинку может лежать и через какой-то другой театр, но именно в столице.

И снова она обратилась к Антону Павловичу, зная, что тот в приятельских отношениях с Сувориным.

— Ну хорошо, одноактную пьесу вы мне не хотите сделать, — говорила она. — Ну хотя бы представьте Суворину. Мне это просто необходимо. Ну обещайте же.

И Антон Павлович обещал. Поддался на уговоры, хотя не слишком надеялся, что выйдет толк. Ну а обещания свои он привык выполнять. И вот 30 марта 1895 года отправил письмо, в котором писал:

«На Святой в Петербурге будет оперировать труппа Корша.

Сей тенором говорящий антрепренёр, вероятно, приедет приглашать вас. Побывайте на Маdаmе Sans Gеnе и посмотрите Яворскую. Если хотите, познакомьтесь. Она интеллигентна… Это дочь киевского полицмейстера Гюббенета, так что в артериях её течёт кровь актёрская, а в венах полицейская».

Тем не менее он заявил, что Яворская неплохая актриса и на неё стоит обратить внимание.

В апреле 1895 года Суворин побывал на спектаклях с участием Лидии Яворской. В восторге от них он не был. Тем не менее согласился с Чеховым, что из артистки может выйти толк. Ну и пригласил её в свой театр на сезон 1895/96 года.

Лидия Борисовна действовала быстро. Она тотчас попыталась расположить к себе и Суворина. Но он сразу сообразил, что основа характера актрисы — стремление к славе. Обратил внимание на необыкновенную самовлюблённость. По этому поводу писал Антону Павловичу Чехову:

«Вчера, когда я ехал с ней, она мне говорила, что её поклонники постоянно угрожают застрелиться, когда она не отвечает на их любовь. „Да Вы бы им сказали: `Стреляйтесь`. Охотников не нашлось бы“».

Возвратившись в Москву, Яворская снова стала искать встреч с Антоном Павловичем и в конце 1895 года, возможно, даже несколько преуспела. Сохранились записочки, подобные этой:

«Милая Дуся, мне скучно без вас. Приезжайте. Гости съезжаются. Я в ожидании. Приезжайте. И салату нет. Закажите. Я целую вас крепко, Лидия». В других записочках она даже объяснялась в любви и звала писателя в гости, обещая ему «неземное блаженство».

Конечно, в артистическом и литературном мире обороты, подобные тем, что использовала Яворская, могут вовсе не свидетельствовать о каких-то уж очень близких отношениях. Но кто знает? Всё-таки Чехов нет-нет да помогал актрисе. Возможно, питал к ней чувства несколько большие, нежели только дружеские.

Подобные обращения, впрочем, вообще были в характере Яворской. Это её стиль общения. Недаром Татьяна Щепкина-Куперник говорила, что её подруга на мужчин «производила сильное впечатление» и хотя подобные вольности кого-то отталкивали, но ведь кого-то и привлекали, и в то же время «никто не оставался к ней равнодушным».

Вот и Антон Павлович Чехов совершенно неожиданно устроил первое чтение только что завершённой пьесы «Чайка» именно у Лидии Борисовны Яворской. Это случилось в декабре 1895 года.

Относительно успехов в соблазнении Антона Павловича Чехова что-то определённое сказать трудно. Но достаточно хорошо известно, что критики считали Лидию Яворскую прототипом актрисы Аркадиной в пьесе Антона Павловича «Чайка».

Ну а то, что Чехов писал, что «в артериях ее течет кровь актерская, а в венах полицейская», вряд ли соответствует истине, ведь ещё в юности Лидия Борисовна занималась отнюдь не полицейской, а антигосударственной и, стало быть, антиполицейской деятельностью.

О её романе с Чеховым действительно говорили, но не она ли сама распускала эти слухи? Биографы Чехова полагают, что Яворской было просто необходимо сойтись с Чеховым, он был нужен ей прежде всего как известный драматург.

Не только в «Чайке» Антон Павлович Чехов изобразил Яворскую. Он сделал её прототипом и главной героини рассказа «Ариадна». Собственно, рассказ и назван именем этой героини. Вот вам характеристика «Ариадны»:

«Но любить по-настоящему, как я, она не могла, так как была холодна и уже достаточно испорчена. В ней уже сидел бес, который день и ночь шептал ей, что она очаровательна, божественна, и она, определенно не знавшая, для чего, собственно, она создана и для чего ей дана жизнь, воображала себя в будущем не иначе как очень богатою и знатною, ей грезились балы, скачки, ливреи, роскошная гостиная, свой salon и целый рой графов, князей, посланников, знаменитых художников и артистов, и всё это поклоняется ей и восхищается ее красотой и туалетами… Эта жажда власти и личных успехов и эти постоянные мысли всё в одном направлении расхолаживают людей, и Ариадна была холодна: и ко мне, и к природе, и к музыке. Время между тем шло, а посланников всё не было, Ариадна продолжала жить у своего брата спирита, дела становились всё хуже, так что уже ей не на что было покупать себе платья и шляпки и приходилось хитрить и изворачиваться, чтобы скрывать свою бедность».

Жажда власти? Так об этом говорил Суворин. Холодность? Многим поклонникам довелось испытать её.

Ну а далее проницательный Чехов говорит о мечтах героини, мечтах о титуле, то есть он в 1895 году, когда писал «Ариадну», словно предполагал, что Яворская выйдет замуж за князя, что и случилось уже в 1896 году.

«…Ласки без любви причиняют… страдание»

«Как нарочно, когда она ещё жила в Москве у тётки, к ней сватался некий князь Мактуев, человек богатый, но совершенно ничтожный. Она отказала ему наотрез. Но теперь иногда её мучил червь раскаяния: зачем отказала. Как наш мужик дует с отвращением на квас с тараканами и все-таки пьет, так и она брезгливо морщилась при воспоминании о князе и все-таки говорила мне:

— Что ни говорите, а в титуле есть что-то необъяснимое, обаятельное…

Она мечтала о титуле, о блеске, но в то же время ей не хотелось упустить и меня. Как там ни мечтай о посланниках, а всё же сердце не камень и жаль бывает своей молодости. Ариадна старалась влюбиться, делала вид, что любит, и даже клялась мне в любви. Но я человек нервный, чуткий; когда меня любят, то я чувствую это даже на расстоянии, без уверений и клятв, тут же веяло на меня холодом, и когда она говорила мне о любви, то мне казалось, что я слышу пение металлического соловья. Ариадна сама чувствовала, что у неё не хватает пороху, ей было досадно, и я не раз видел, как она плакала. А то, можете себе представить, она вдруг обняла меня порывисто и поцеловала, — это произошло вечером, на берегу, — и я видел по глазам, что она меня не любит, а обняла просто из любопытства, чтобы испытать себя: что, мол, из этого выйдет. И мне сделалось страшно. Я взял ее за руки и проговорил в отчаянии:

— Эти ласки без любви причиняют мне страдание!

— Какой вы… чудак! — сказала она с досадой и отошла».

Конечно, писатель в произведении, где хочет показать события, с ним происходящие, всё же не может следовать описанию их с документальной точностью. Не думаю, что Чехов мог дать такую же характеристику князю Барятинскому, какую дал князю Мактуеву. А вот относительно отношения Яворской к себе он ошибался, видимо, не слишком сильно. Были ли в отношениях с Яворской поцелуи реальные или существовали лишь виртуальные, в качестве обещания в письмах, мы не знаем, ровно как не знаем, каким всё-таки был роман. А ведь всё проще простого… Достаточно взять и прочитать рассказ, который посвящён этому роману. Возможно, Антон Павлович Чехов в «Ариадне» и не следовал событиям с той документальной точностью, в которой следовал им Иван Сергеевич Тургенев с своей повести «Первая любовь», но всё же какие-то факты можно почерпнуть, даже если взглянуть через призму вымысла, необходимого для любого художественного произведения. Ведь тем и отличаются художественные произведения от документалистики, что в них писатель поднимается над фактом и рисует события с иных позиций. Ну а в данном случае, работая над рассказом, Чехов стремился прятать концы в воду, чтобы не получилось скандала.

Читатели, особенно те, кто хорошо знал Чехова, называли целый ряд прототипов, но в конце концов вскоре все сошлись на том, что у героини рассказа очень большое сходство с актрисой Лидией Яворской. Многие находили это сходство именно в характере Яворской, которая часто бывала неискренней, играла не только на сцене, но и в жизни в отношениях с людьми, презирала духовность и нравственность. Ну а такие черты Ариадны, как желание первенствовать, привлекать к себе внимание и стремиться к успеху, к власти над людьми, очень точно рисуют образ Лидии Яворской.

Нельзя забывать и о том, что писатель зачастую вкладывает в образ героини характеристику не одного, а нескольких прототипов. Некоторые литературоведы полагали, что в Ариадне, а точнее, в её истории есть что от событий, связанных с неудачной попыткой Антона Павловича жениться на графине Кларе Ивановне Мамуне, подруге его сестры Марии Павловны.

Правда, в 1895 году, в тот период, когда Чехова буквально атаковала Лидия Яворская, он писал 21 января Суворину: «Фю, фю! Женщины отнимают молодость, только не у меня. В своей жизни я был приказчиком, а не хозяином, и судьба меня мало баловала. У меня было мало романов, и я так же похож на Екатерину, как орех на броненосец… Я чувствую расположение к комфорту, разврат же не манит меня…»

Рассказ «Ариадна» пришёлся по душе Лидии Яворской, а если точнее, разговоры о нём ей были на руку. Не важно, как там выглядела героиня, важно, что размышления читателей, а особенно критиков прибавляли популярности. Тут и несостоявшаяся — по воле самого Чехова — невеста Лика Мизинова напомнила о себе, заявив, что узнаёт себя в Ариадне.

Правда, это случилось в ноябре 1896 года, когда Яворская уже стала княгиней Барятинской, то есть как бы место прототипа отчасти освободилось. Лика Мизинова написала Чехову письмо, в котором была строка из рассказа: «Отвергнутая вами», добавлено «два раза», а подпись сделана так: «Ар., т. е. Л. Мизинова». И кроме того «Ар.» перечёркнуто. Мало того, Лика Мизинова ещё и прибавила: «Да, здесь все говорят, что и „Чайка“ тоже заимствована из моей жизни».

Лика Мизинова, кстати, совершала поступки, подобные Ариадне.

Кстати, ведь именно из-за Лики Мизиновой едва не произошла дуэль между Антоном Павловичем Чеховым и художником Левитаном.

Антон Павлович тянул с женитьбой на Лике. Он вообще побаивался этого серьёзного акта. А тут как раз Левитан отправился на этюды, причём взял с собой свою любовницу Софью Петровну Кувшинникову, жену флегматичного полицейского врача, настолько погрязшего в работу, что не замечавшего ничего вокруг. Выехали на Волгу и пригласили с собой Лику. Для чего? Ну понять Лику ещё можно. Она хотела как-то заставить беспокоиться Антона Павловича и, может быть, принять наконец решение. Левитан же явно хотел досадить Чехову. Иначе как объяснить его странное письмо:

«Пишу тебе из того очаровательного уголка, где всё, начиная с воздуха и кончая, прости Господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею — божественной Ликой! Её ещё пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета».

Чехов, как могло показаться поначалу, стерпел, но вскоре в журнале «Север» появился его достойный ответ на нанесённую обиду. Это был рассказ «Попрыгунья».

В рассказе, разумеется, ситуация была показана не в прямую, но трудно было не догадаться, что имеет в виду писатель. Прототипом главной героини явилась Лика, которой Чехов ещё и судьбу Кувшинниковой «подарил». Левитан же изображён развратным художником, совратившим молодую женщину, недавно вышедшую замуж. Чехов присоединил и ещё одну историю — в этой поездке Левитан вместе со своей компанией свернул с пути истинного молодую жену купца-старообрядца, да так, что та бежала из дому в столицу. Очень узнаваемо был показан в рассказе и муж Кувшинниковой.

«Её муж, Осип Степаныч Дымов, был врачом и имел чин титулярного советника. Служил он в двух больницах: в одной сверхштатным ординатором, а в другой — прозектором. Ежедневно от 9 часов утра до полудня он принимал больных и занимался у себя в палате, а после полудня ехал на конке в другую больницу, где вскрывал умерших больных. Частная практика его была ничтожна, рублей на пятьсот в год. Вот и всё».

Уж яснее не скажешь.

Когда Левитан прочитал рассказ, о нём уже говорили все его знакомые. Он понял, что Чехов сделал его посмешищем, и разбушевался настолько, что собрался вызвать его на дуэль. Тем более подливала масла в огонь Кувшинникова, которая буквально билась в истерике.

И. И. Левитан. Автопортрет

Чехов же посмеивался и заявлял:

«Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине „Попрыгуньи“. Главная улика — дама пишет красками, муж у неё доктор, и живёт она с художником».

На вызов Левитан всё-теки не решился. Дуэль — не прогулка на Волгу с двумя пассиями. Но рассорился с Чеховым, как казалось, окончательно. Ну а что же Чехов? Он не отказался совершенно от решения жениться на Лике, которая была очень довольна случившимся, поскольку отнесла рассказ на счёт чеховской ревности.

Чехов же перед тем, как принять решение окончательно, по мнению некоторых биографов, всё же откликнулся на настоятельные ухаживания Лидии Яворской и Татьяны Щепкиной-Куперник. В какой форме, мы не можем судить, но что-то было, потому что Лика, узнав о том, уехала за границу с литератором из окружения Антона Павловича, чем обеспечила себе попадание в качестве частичного прототипа главной героини рассказа «Ариадна».

Но как же быть со ссорой Чехова и Левитана? Тут как раз и взялась за дело Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. Она устроила как бы случайную встречу писателя и художника в Мелихове и сумела помирить их, тем более Левитан уже был совершенно болен, а Чехов как врач даже осматривал его, хотя и его собственное здоровье было уже сильно подорвано.

Княгиня Барятинская

Но вернёмся к Лидии Яворской, которой надо было наконец устраивать свою личную жизнь. Первый брак был фиктивным. До каких пределов доходила эта «фиктивность», сказать трудно. Заподозрить такую барышню в традиционном русском благочестии вряд ли возможно. К тому же она стремилась в театр, а театр уже тогда не отличался патриархальностью и высокой нравственностью своих актёров, режиссёров и прочих работников.

И вдруг в 1896 году театралов поразила новость. Лидия Яворская вышла замуж за князя Барятинского, не только блестящего офицера, но ещё и писателя, поэта, драматурга, уже получившего известность в стране.

Вот тогда-то Суворин и не удержался от восклицания о лживости актрисы. Он заявил:

«Получил телеграмму, что Яворская женила на себе князя Барятинского. Она старше его и не любит его. Если она не родит от него, то не уживётся с ним долго, или он не уживётся с ней. Какое лживое созданье! Она вся состоит из притворства, зависти, разврата и лжи. А муж в ней души не чает. Если б он знал хоть сотую часть её жизни…»

Брак был, прямо скажем, необычный, ведь супруг происходил из знаменитейшего княжеского рода. Его дедом был генерал-лейтенант, генерал-адъютант князь Анатолий Иванович Барятинский (1821–1881), двоюродным дедом — наместник Кавказа генерал-фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879), отцом — генерал от инфантерии, генерал-адъютант, состоявший при императрице Марии Фёдоровне, князь Владимир Анатольевич Барятинский (1843–1914).

Могла ли Лидия Борисовна мечтать об этом, будучи гимназисткой, в какой-то степени даже нигилисткой, готовой бороться с существующим строем. Теперь нужды в том не было — она сама приблизилась к сильным мира сего, олицетворяющим этот строй.

Теперь уже и Антон Павлович Чехов не стал ей настолько нужен, как раньше. Ведь она обрела с помощью замужества не только высокий титул, но и известного в ту пору литератора, неплохого драматурга. Не сразу, постепенно, но Барятинский включился в её работу. В 1899 году он написал пьесы «Во дни Петра», «Перекаты», «Последний Иванов», «Пляска жизни», «Светлый царь» и целый ряд других, которые были с успехом поставлены на сцене.

Когда наметился успех, она стала уговаривать супруга создать свой театр, который назвать весьма одиозно — «Новый театр». Барятинский пошёл навстречу, и такой театр был создан в 1901 году. Но из этой затеи ничего путного не получилось. Критика сразу набросилась на театр, даже театром его не именуя: «…Труппа Яворской составлена, за малыми исключениями, из ничтожеств и бездарностей».

Тем не менее на сцене были поставлены комедии «Перекаты», «Карьера Наблоцкого» (1901), «Последний Иванов» (1902), «Пляска жизни» (1903), историческая драма «Светлый царь» (1904), стихотворный перевод шекспировской «Бури» (1901).

Особенно успешно прошли постановки «Перекаты», «Карьера Наблоцкого», «Пляска жизни». К примеру, «Пляска жизни» выдержала за 4 месяца более ста постановок.

Вот так, а в критике говорилось, что это всего лишь труппа. Досталось, как обычно, и самой Лидии Борисовне. Критик заявил:

«Г-жа Яворская судорожно хватается за всё, что ей попадается, и всё с треском проваливает. Неудачен Телль, попробуем Чехова. Мало ли чего не бывает, а вдруг хорошо сыграем Чехова».

Словом, отмечено было, что хватается актриса за всё подряд и не пытается стать только певицей лишь потому, «что с её голосом это невозможно».

Ради популярности Лидия Борисовна была готова на всё. Она даже участвовала в весьма сомнительных для того времени мероприятиях.

Ныне конкурсами красоты уже никого не удивишь. Эти безобразия, на которых представляют безмозглых, но смазливых девиц в тазобедренных повязках как расхожий товар на рынке сексуальных услуг, вошли в обиход ровно так же, как выставки собак, кошек и прочих животных. Возможны ли были такие мероприятия в патриархальной России начала ХХ века? Думаю, что многие скажут — нет, никак невозможно. Увы… в Петербурге 7 декабря 1901 года появились афиши с этаким вот текстом:

«В Михайловском манеже с благотворительной целью — первый в России конкурс красоты с выдачей премий! Первая премия — бриллиантовая брошь, вторая — бриллиантовый браслет, третья — золотая медаль!»

Разумеется, столичная творческая интеллигенция — писатели, поэты, публицисты художники, артисты — откликнулись на это мероприятие восторженно. Жюри было составлено во многом из этих самых представителей интеллигенции. Повторяю, интеллигенции, но не культурного слоя общества. Различие же между интеллигенцией и представителями культурного слоя общества огромно. Культурный слой общества патриотичен, ратует за правильное воспитание народа, а интеллигенция как интеллектуальная агентура Запада стремится к разложению населения и нигилизму.

Вот и конкурсы красоты люди творческие, не растерявшие ради гешефта свою нравственность, не поддержали. К организаторам же и участницам этого конкурса вполне можно применить пословицу: «Чует кошка, чьё мясо съела». Понимали эти деятели, что вершат дело заведомо отвратительное. Потому-то участницы конкурса выступали анонимно. И вот итог. Было объявлено, что первая премия присуждена баронессе «Л», второе место заняла Лидия Яворская, третье место — «шатенка в розовом декольте», а четвёртое — «блондинка в голубом».

Так и объявлено было — второе место присуждено Лидии Борисовне Яворской. Но отчего же она не обозначена псевдонимом или каким-то шифром? Оказывается, она единственная из всех участниц отказалась скрывать своё имя, поскольку хотела использовать конкурс для удержания своей популярности, которая пошатнулась после создания своего собственного театра. Конечно, в какой-то степени в развенчании популярности была повинна пресса, набросившаяся на новоиспечённую княгиню, которая, по словам критиков, набрала труппу из «ничтожеств и бездарностей».

Лидия Борисовна была раздосадована. Она очень рассчитывала именно на первое место в конкурсе. Да и вполне могла занять его.

Не добившись значительных успехов на петербургской и московской сценах, попробовала себя в провинции. В 1907 году выехала на гастроли сначала в Ставрополь, затем в Батум и Тифлис, а вернулась в Москву через Воронеж. Спектакли проходили ни шатко ни валко. Тогда попробовала себя за границей. Выступала в Лондоне, Париже, Вене, причём играла роли на английском и французском языке. Особенно хорошо удавалось на французском. В гимназии языкам учили блестяще, но во французском языке она ещё и совершенствовалась во время учёбы в Париже.

Супруг везде, всегда и во всём помогал ей. Но насколько сильны были её чувства к нему, сказать сложно. Не титул ли привлёк в первую очередь при замужестве?

Брак внешне казался прочным, но оборвался в 1916 году, для окружающих неожиданно. Лидия Борисовна пыталась опротестовать решение Святейшего Синода, принятое по ходатайству князя Владимира Барятинского, который, очевидно, всё-таки узнал подноготную супруги. Вспомним, что писал по этому поводу Суворин: «…А муж в ней души не чает. Если б он знал хоть сотую часть ее жизни…» Тайное же всегда становится явным.

Желая вернуть супруга и сохранить статус княгини, отвергнутая супруга направила императору Николаю II жалобу на действия мужа и решение Святейшего Синода. Но рассмотреть её государь не успел. Началась революция.

До революции Яворская оставалась в России, а потом уехала в Лондон, ещё раз доказав, что юношеская связь с шестидесятниками была не более чем данью глупой моде, привлекавшей молодежь чем-то таинственным, чем-то необычным, а в особенности отрицанием своих обязанностей перед обществом, долгом перед Отечеством.

За границей Яворская снова вышла замуж, за баронета Фредерика Джона Поллока. Это случилось в 1920 году.

Ну а её бывший супруг князь Барятинский вскоре женился на Ольге Алексеевне Берестовской (1896–1974). В годы революции эмигрировал в Берлин, где родился в 1919 году сын Михаил, оттуда семья перебралась в Париж. Там в 1921 году появился на свет сын Владимир. В эмиграции Барятинский продолжал литературную деятельность, написал и издал свои мемуары «Догоревшие огни», десятки рассказов и очерков.

Умер в Париже 7 марта 1941 года, пережив Лидию Яворскую почти на 20 лет, и был погребён на знаменитом кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа.

Яворская умерла в 1921 году.

Театральный критик, драматург и историк театра Николай Эфрос (1867–1923) в некрологе написал:

«Она жадно, со всем напряжением громадной энергии, с затратою всех сил, и сил недюжинных, стремилась к определённым целям, — и именно от такого стремления к ним цели отходили всё дальше и дальше, каждый такой шаг к мучительно прельщавшей славе разменивал эту славу и приближал к разбитому корыту».

Он хотел сказать, что, оторвавшись от родных корней, покинув Отечество, Яворская, как и многие, кто эмигрировал, потеряла не только связь с родной землей, но лишилась и той славы, которую завоевала своим трудом.

Их связала горячая «дружба с первого взгляда»

О Лидии Борисовне Яворской было немало написано, относительно её отношений с Татьяной Львовной Щепкиной-Куперник, писательницей, драматургом, поэтессой и переводчицей.

Остановимся на этих, порой, кажущихся весьма странными отношениях, тем более Татьяна Львовна хоть и не стала профессиональной актрисой, но случалось, что выходила на сцену в юности, увлечённо исполняя роли мальчиков и девочек, причём исполнение ролей мальчиков нравилось ей даже больше. В молодости, в период сотрудничества с театром Корфа, тоже играла некоторые роли, а значит, и её любовные драмы вполне соответствуют тематике данной книги.

Она и в дальнейшем, когда перестала играть, не утратила связь с театром, сочиняя пьесы и делая переводы иностранных. Причём перевела около 60 пьес.

В 90-е годы, то есть в период сближения с Лидией Яворской, Татьяна Львовна уже твёрдо ступила на литературную стезю. Её стихи и проза печатались в периодических изданиях «Артист», «Русские ведомости», «Русская мысль», «Северный курьер», «Новое время». Выходили её произведения и в отдельных авторских сборниках.

Так, в 1903 году поэтический сборник «Мои стихи», вышедший в 1901 году, и сборник «Из женских писем», изданный в 1903-м, были удостоены «почётного» отзыва Пушкинской премии Академии наук, а в 1907 году был отмечен сборник «Сказания о любви».

Но бунтарский интеллигентский дух заставлял работать не во имя поэзии, то есть разговора образами о прекрасном, а идти на пролом против властей, причём идти, рифмуя клеветнические передёргивания исторических фактов. Таким пасквилем явились графоманские рифмовки, названные стихотворением «На Родине» и написанные в 1905 году. Революционные круги даже сделали это сочинение песней, обозвав её народной, а на самом деле украв мелодию песни «По диким степям Забайкалья»

От павших твердынь Порт-Артура,

С кровавых маньчжурских полей

Калека-солдат истомлённый

К семье возвращался своей.

Спешил он жену молодую

И милого сына обнять,

Увидеть любимого брата,

Утешить родимую мать.

Пришёл он… В убогом жилище

Ему не узнать ничего:

Другая семья там ютится,

Чужие встречают его…

И стиснула сердце тревога:

Вернулся я, видно, не в срок.

«Скажите, не знаете ль, братья,

Где мать?.. где жена?.. где сынок?..»

— «Жена твоя… Сядь… Отдохни-ка…

Небось твои раны болят?..»

— «Скажите скорее мне правду…

Всю правду!» — «Мужайся, солдат…

Толпа изнурённых рабочих

Решила пойти ко дворцу

Защиты искать… с челобитной

К царю, как к родному отцу…

Надевши воскресное платье,

С толпою пошла и она,

И… насмерть зарублена шашкой

Твоя молодая жена…»

«Но где же остался мой мальчик?

Сынок мой?..» — «Мужайся, солдат…

Твой сын в Александровском парке

Был пулею с дерева снят…»

— «Где мать?..» — «Помолиться к Казанской

Давно уж старушка пошла…

Избита казацкой нагайкой,

До ночи едва дожила…»

— «Не всё ещё взято судьбою!

Остался единственный брат,

Моряк, молодец и красавец…

Где брат мой?..» — «Мужайся, солдат…»

— «Неужто и брата не стало?

Погиб, знать, в Цусимском бою?»

— «О нет… Не сложил у Цусимы

Он жизнь молодую свою…

Убит он у Чёрного моря,

Где их броненосец стоит…

За то, что вступился за правду,

Своим офицером убит…»

Ни слова солдат не промолвил,

Лишь к небу он поднял глаза…

Была в них великая клятва

И будущей мести гроза.

Эти рифмы сплетены во имя тех же идей, что отстаивали шестидесятники со своим нигилизмом. Правда, к тому времени, как Татьяна Львовна Щепкина-Куперник окончательно взяла курс на революцию, её подруга стала княгиней Барятинской и вряд ли разделяла ее мечты. Зачем же ей из «всем» превращаться в «ничем».

А в целом это в какой-то степени даже тематический плагиат стихотворения Генриха Гейне «Гренадеры»:

Во Францию два гренадера

Из русского плена брели,

И оба душой приуныли,

Дойдя до немецкой земли.

Придётся им — слышат — увидеть

В позоре родную страну…

И храброе войско разбито,

И сам император в плену!

Печальные слушая вести,

Один из них вымолвил: «Брат!

Болит моё скорбное сердце,

И старые раны горят!»

Другой отвечает: «Товарищ,

И мне умереть бы пора;

Но дома жена, малолетки:

У них ни кола, ни двора.

Да что мне? Просить Христа ради

Пущу и детей, и жену…

Иная на сердце забота:

В плену император! В плену!

Исполни завет мой: коль здесь я

Окончу солдатские дни,

Возьми моё тело, товарищ,

Во Францию! Там схорони!

Ты орден на ленточке красной

Положишь на сердце моё,

И шпагой меня опояшешь,

И в руки мне вложишь ружьё.

И смирно, и чутко я буду

Лежать, как на страже, в гробу…

Заслышу я конское ржанье,

И пушечный гром, и трубу.

То он над могилою едет!

Знамёна победно шумят…

Тут выйдет к тебе, император,

Из гроба твой верный солдат!»

Здесь представлен перевод, сделанный в 1846 году поэтом и переводчиком Михаилом Илларионовичем Михайловым (1829–1865).

Тем не менее очередную свою награду Татьяна Львовна Щепкина-Куперник получила опять-таки за лирику, далёкую от политики.

В том же 1905 году она написала стихотворение, ставшее романсом:

В одни глаза я влюблена,

Я упиваюсь их игрою;

Как хороша их глубина!

Но чьи они — я не открою…

Едва в тени густых ресниц

Блеснут опасными лучами —

И я упасть готова ниц

Перед волшебными очами.

В моей душе растёт гроза,

Растет, тоскуя и ликуя…

Я влюблена в одни глаза…

Но чьи они — не назову я.

Считается одним из самых удачных её стихотворение «На кладбище»:

Мы шли на кладбище. Осенний день был светел,

Деревья — пурпуром и золотом горя —

Стояли пышные… В стенах монастыря

Нас хор торжественно и величаво встретил.

Опущен в землю гроб. Рыдавшая вдова

Со стоном ужаса упала на колени…

Священник говорил напутствия слова,

Кругом монахини темнелись, точно тени.

Осенний ветерок, так шаловливо-свеж,

Играя складками печальными вуали,

Ласкаясь, пробегал сквозь траурный кортеж…

И, равнодушные, как он, к слезам печали,

Недвижно темные монахини стояли.

Обряд окончился — надгробный хор утих,

И плавно двинулись монахини… меж них

Две — юные совсем, — ступая тихо рядом,

Вдруг подняли глаза — и обожгли нас взглядом.

Потом скользнул их взгляд по каменным стенам —

Стенам монастыря, спокойным и холодным…

— Они мучительно завидовали нам —

Страдавшим, плакавшим, рыдавшим — но свободным.

Оно написано несколько раньше, в 1901 году.

«Тройственный союз» с Крестовской и Картавцевым

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник перевела на русский язык пьесу «Сирано де Бержерак», автором которой был французский поэт и драматург Эдмон Ростан (1868–1918). В России многие хвалили перевод, считая, что сделан он на высоком уровне, а сам автор счёл, что пьеса даже выиграла от перевода. Ему понравилось её звучание на русском языке настолько, что он выучил несколько отрывков и с удовольствием читал их вслух. Однако Антон Павлович Чехов был такого мнения: «У неё только 25 слов. Упоенье, моленье, трепет, лепет, слёзы, грёзы. И она с этими словами пишет чудные стихи».

Но отчего же Татьяну Львовну называли «Сапфо Петербурга номер один»?

Дело в том, что британский литературовед и профессор русской и грузинской литературы Дональд Рейфилд (род. 1942), автор переведённых на русский язык книг о А. П. Чехове, назвал Щепкину-Куперник «самой известной петербургской лесбиянкой».

Ну а что означает Сапфо? Сапфо (640–570 гг. до н. э.) древнегреческая поэтесса и музыкант, автор монодической мелики (песенной лирики). В Википедии говорится: «Центром поэзии Сапфо является любовь и страсть к разным персонажам обоих полов. Слово „лесбиянка“ происходит от названия её родного острова Лесбос, а в английском языке также используется образованное от её имени слово „сапфический“. Оба этих слова стали применяться для обозначения женской гомосексуальности только в XIX веке. Лирические героини многих её стихотворений говорят о страстной влюблённости или любви (иногда взаимной, иногда нет) к различным женщинам, но описания телесного контакта между женщинами встречаются редко и являются спорными. Неизвестно, были ли эти стихи автобиографичными, хотя упоминания о других сферах жизни Сапфо встречаются в её произведениях, и её стилю бы соответствовало поэтическое выражение также и этих интимных переживаний».

Необходимо добавить следующее: «Социальный статус женщины на о. Лесбос (и вообще в Эолиде) отличался большей свободой, чем в прочих областях греческого мира. Женщины в социальной активности здесь не имели почти никаких ограничений; часть семейного имущества, например, могла передаваться по женской линии; вместе с мужскими гетериями на острове сохранялись фиасы (фиас, греч. thiasos — собрание, процессия), аналогичные содружества женщин. Сапфо возглавляла такой фиас — культовое объединение, посвящённое Артемиде, а также Афродите…»

Е. Э. Картавцев

В ту пору, когда Лидия Яворская пришла в театр Корфа, в котором уже год работала Татьяна Щепкина-Куперник, поползли слухи о их жарком романе. Слухи или правда, кто скажет. Говорили, будто их даже попросили убраться из московских гостиниц — одну из гостиницы «Лувр», другую из гостиницы «Мадрид». Можно бы отнестись к этим слухам настороженно, поскольку Яворскую называли любовницей руководителя и владельца тетра Фёдора Корша, однако Татьяна Щепкина-Куперник, правда уже в более поздние годы, засветилась в тройственном романе с Марией Всеволодовной Крестовской (1862–1910), «русской романисткой», дочерью известного в ту пору прозаика, поэта и литературного критика Всеволода Владимировича Крестовского (1839–1895), автора (среди прочих произведений) нашумевшего романа «Петербургские трущобы», по которому в начале 1990-х был снят сериал «Петербургские тайны».

Мария Крестовская мечтала быть актрисой и даже играла в нескольких частных театрах, но затем вдруг перешла к литературной деятельности и напечатала в различных изданиях роман «Артистка» (1889), повесть «Ранние грозы» (1886), несколько рассказов и очерков, в том числе и посвящённых театру, как, например, «Уголки театрального мира».

Её муж, Евгений Эпафродитович Картавцев (1850–1932), был управляющим Акционерным обществом Северо-Западных железных дорог, директором Крестьянского поземельного банка. Он тоже брался за перо и даже написал путевые заметки (1870–1890).

А вот отрывок из воспоминаний Татьяны Щепкиной-Куперник о Марии Крестовской:

«М. В. Крестовская была дочерью известного писателя Всеволода Крестовского, автора „Петербургских трущоб“. Ее родители разошлись, когда она была ещё ребёнком, и девочка была предоставлена сперва старой бабушке, а потом самой себе.

Юность была трудная, заброшенная, скудная… И всё-таки она обмолвилась прелестной фразой в одном из своих рассказов: „О юность, юность! Сколько поэзии в твоей прозе, сколько света в твоих серых днях!“ Талантливая, живая девушка лет семнадцати пошла на сцену — поступила в Москве к тому же Коршу. Там — неудачный роман с немолодым художником, ребёнок. Художник был женат, а кроме того, очень легкомыслен. Он оставил девочку-мать и ребёнка на произвол судьбы, исчезнув бесследно.

Надо было знать, что такое было в то время понятие „незаконный ребёнок“. Но она не испугалась, стала воспитывать ребенка. Сперва билась как рыба об лед. Но скоро выбилась на дорогу. Среди её знакомых был редактор „Русского вестника“ Клюшников, обративший внимание на её литературные способности и поддержавший её на этом пути. С тех пор она бросила сцену и ушла в литературу. Переехала в Петербург. Когда её мальчику было уже лет восемь, она встретилась с Е. Э. Картавцевым, бывшим в то время казначеем Литературного фонда. Он сошёлся с Крестовской, любил ее глубоко и серьезно, но долго не решался жениться на ней, разделяя всецело предрассудки тогдашнего „общества“ — девушка с ребёнком, писательница, богема… Её — при всей любви к нему — оскорбляло его колебание и нерешительность, в которых она видела недостаток любви. Наконец чувство взяло верх, он женился на ней, усыновил мальчика и этим дал ему возможность поступить в Морской корпус. А её ввёл в своё общество. Из большой гордости она все сделала, чтобы „быть на высоте“, и стала играть роль светской женщины с таким же увлечением, как раньше писала свои романы.

М. В. Крестовская

Роль свою она играла мастерски, но это очень мешало её литературной деятельности, и после нашумевшего романа „Артистка“, которым зачитывались с увлечением вся Москва и весь Петербург, гадая, кого она хотела изобразить: Ермолову или Савину (а она никого не хотела изобразить, кроме своих личных переживаний, расцвеченных литературными узорами), — она долго ничего не писала. Слишком много времени и энергии брала роль светской женщины. В её отношениях с мужем была трещина — она подсознательно не могла забыть его колебаний и связанных с этим своих страданий самолюбия и оскорбленной гордости… Ее горячая душа не способна была долго довольствоваться одним и тем же. Всегда хотелось чего-то нового. Очередным увлечением была вилла „Мариоки“, построенная ею в Финляндии».

Татьяна Львовна вышла замуж за Николая Борисовича Полынова (1873–1939), присяжного поверенного и присяжного стряпчего. Замужество прогремело на всю столицу, поскольку и она была дамой одиозной, и он личность известная — первый донжуан Петербурга. Со времени замужества Татьяна Львовна носила его фамилию, оставив в качестве литературного псевдонима фамилию прадеда, которую писала через дефис с девичьей — Щепкина-Куперник.

Называют и ещё один роман Татьяны Щепкиной-Куперник. Она коротко сошлась с актрисой Маргаритой Николаевной Зелениной (1877–1965), урождённой Шубинской, переводчицей пьес и мемуаристкой.

Зеленина была дочерью знаменитой актрисы Ермоловой.

Очень близкие, дружеские отношения были со знаменитой Александрой Михайловной Коллонтай.

И при всём при этом она продолжала самые добрые отношения с мужем. Мало того, однажды даже спасла его от верной смерти. Это случилось в Крыму, в годы Гражданской. Случился инфаркт, и Полынов впал в кому. Врач, оказавшаяся рядом, заявила, что необходимо положить на грудь лёд. Татьяна Львовна бросилась в ледник, ухватила огромную глыбу и с помощью врача принесла её в дом. Этот народный метод спас Полынова, и тот прожил после этого ещё пятнадцать лет.

Она сразу приняла революцию. Вспомним её стихотворение, ставшее народной песней, посвящённое событиям 9 января 1905 года. В советское время это было оценено, и даже назначена пенсия.

Вот стихотворение, написанное в 1919 году:

Судьба плетет узоры смело,

И цель рисунка не видна.

Сегодня ужасы расстрела,

А завтра — мир и тишина.

Сегодня — красная основа,

А завтра — белый весь уток,

А там… а там, быть может, снова

Кровавых мутных дней поток.

Но в этой страшной пестрой ткани

Прядется золотая нить:

Дар не презреть чужих страданий,

Способность горячо любить.

И кто постиг чужое горе,

Кого порыв любви увлек —

Тот начертал в живом узоре

Незабываемый цветок.

Симеиз, сентябрь 1919

А в 1922 году писала о России:

И опять покаянная бродит,

И места себе не находит,

Причитает по-бабьему в голос —

И не знает сама — за что так недавно боролась?..

Как всё было перепутано в людях…

После революции она выехала в Крым. Кстати, там ей довелось встречаться в Иваном Алексеевичем Буниным. Тогда многие решали, что делать, оставаться ли в России или бежать за границу. Бунин был потрясён тем, что увидел перед отъездом из Москвы, и впоследствии отобразил в своих «Окаянных днях».

Ивану Алексеевичу Бунину Татьяна Львовна рассказывала об Александре Коллонтай, безоговорочно принявшей революцию. Своё мнение он составил о ней именно по рассказам Щепкиной-Куперник, которые были весьма откровенны и натуралистичны. А та, не стесняясь, делилась впечатлениями о том, как Александра Михайловна приходила к ней в гости после бурных и жарких дебатов в рабочих кружках, забиралась к ней в постель и говорила:

И. А. Бунин

— А теперь мы заживём настоящей жизнью, поболтаем, милый дружочек.

Щепкина-Куперник осталась в Советской России, вероятно, потому советская власть приняла её как правнучку великого актёра, а быть может, и ходатайство Александры Коллонтай помогло.

Но творчество угасло… Несколько стихотворений, которые и показать-то было боязно, три книги воспоминаний, но о давнем времени. Писать о революционных вихрях тоже было опасно. К тому же к её порочной ориентации при советской власти отношение было более чем отрицательное.

Авторских пьес больше не написала, поскольку не подходила ей советская тематика. Продолжала заниматься переводами зарубежных произведений.

Умерла Татьяна Щепкина-Куперник в 1952 году.

Content

Александра Шахмагонова
Актрисы старой России
От Асенковой до Комиссаржевской

Дышали милые черты счастливым детским смехом Варвара Асенкова (1817–1841) в любви зрителей и ненависти коллег

Государь удостоил милости

Отец чудом «избавлен от смертной казни»

Незаконнорожденные мать и дочь

«На глазах просыпался талант…»

Травля за триумф

От «Собора Парижской богоматери» осталось только название

Мотив любви никто не отменял

«Какое счастье жить семьей»

Похищение актрисы

«Их говор лишь тогда затих, как смерть тебя сразила…»

Алмаз и жемчуг русской сцены Вера и Надежда Самойловы «В душевной памяти и любви»

Выбор: любовь или служба

«Дом… был наполнен взаимной любовью…»

Огонь и «Плакучая ива»

«Хороший полковник дороже талантов»

«Искусство в том, чтоб скрыть искусство»

Ей посвящали романсы и вальсы Оперная певица Дарья Леонова (1829/34/35–1896) в кругу композиторов и поэтов

«Если у неё голос, то голоса нам нужны…»

Первая любовь

Случай — псевдоним бога!

Фантазия любви

Концерта вам не будет

Всего два слова о замужестве

На учёбу за границу

Как бороться с интригами?

Подарок на ёлку

«У великого артиста нет маленьких ролей»

«С твёрдой уверенностью в свои силы…»

Были мужья, но была ли любовь?

На сцене «Горькая судьбина», а в жизни горькая судьба Как Полина Стрепетова (1850–1903), «можно только переживать, а не играть…»

У «горькой судьбины» счастливая судьба!

«Я хочу быть актрисой!»

«Сегодня будешь играть Лизавету!»

Актриса с норовом

Сначала Стрельский, затем Писарев

На сцене «так можно только переживать»

Ей нравилось «сходить с ума и стреляться»

Замуж за юнца и два самоубийства

«Одной дружбы для счастья мало…» Мария Гавриловна Савина (1854–1915) в любви на сцене и в жизни

Симпатичный, элегантный «дедушка» Тургенев

Маленькая Эсмеральда

От «бедовой бабушки» к «доходному месту»

Семейные неурядицы

Поклонники на столичной сцене

А ведь могла стать княгиней Голицыной

И Всеволожский, и Тургенев

Так любовь или просто дружба?

В гостях у милого дедушки

И всё-таки Всеволожский

«Не на радость вернулась в Петербург»

Стыдитесь, вы Рюрикович, Всеволожский!

«Одной дружбы для счастья мало!»

И всё-таки встретила счастье

Страсти оперной певицы Мария Клементова (1857–1946) в поисках знаменитого спутника жизни

Встреча в купе поезда

Мистика знакомства

Когда сердце свободно от любви

Переписка с Чеховым была любовной?

«Для берегов отчизны дальной… покидала край чужой»

В эмиграции

Чайка русской сцены и солнце России Вера Комиссаржевская (1864–1910) в драмах любви на сцене и в жизни

Тайное венчание родителей

Блестящий жених из блестящей семьи

А сестра «обмирала от страха» и… любви

Нервный срыв привёл на сцену

Несчастливые романы

Герцогиня на сцене и «Леопардовна» в любви Ольга Леонардовна Книппер-Чехова (1868–1959) в «Чайке» и в любви

А началось всё с шутки…

Премьера чеховской «Чайки»

Была и первая любовь

Всё началось с полотняных заводов

И родился знаменитый МХАТ

Школа Немировича-Данченко

Первые встречи с Чеховым

Болезнь Чехова

«Хочется иметь полунемчика»

Навсегда только — Книппер-Чехова

Удивительная судьба племянницы

Княгиня «полицейской крови» Лидия Яворская (1871–1921) в супружествах и порочной «дружбе с первого взгляда»

Из «Мёртвой царевны» в сценическую жизнь

В лапах растлителей молодёжи

На пути в театр

«В артериях… кровь актёрская, а в венах полицейская»

«…Ласки без любви причиняют… страдание»

Княгиня Барятинская

Их связала горячая «дружба с первого взгляда»

«Тройственный союз» с Крестовской и Картавцевым