Александра Шахмагонова

Любовные драмы русский принцесс

От Екатерины I до Николая II

Научно-популярное издание

Знак информационной продукции 16+

© Шахмагонова А. Н., 2020

© ООО «Издательство „Вече“», 2020

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2020

* * *

Дочь Екатерины и внучка Бецкого

Елизавета Григорьевна Тёмкина (1775–1854)

Она не получила титула великой княжны, несмотря на то что была родной дочерью императрицы, причём дочерью, рождённой в законном, хотя и в тайном, или, как тогда говорили, морганатическом браке. И она не претендовала на какое-то особое к ней отношение, а тем более на звание великой княжны и возможной, при известных обстоятельствах, претендентки на российский престол.

А ведь европейская мошенница, впоследствии названная княжной Таракановой, не имея вовсе никакого отношения к царствующей династии, рвалась на российский трон, объявляя, что является дочерью императрицы Елизаветы Петровны, причём дочерью, рождённой неведомо от кого.

Княжна Тараканова, правда, упоминала в качестве отца Алексея Григорьевича Разумовского, но если тайный брак Екатерины и Потёмкина, заключённый в начале июня 1774 года в храме Святого Сампсония на Неве, имел документальные подтверждения, а в тайну его были посвящены некоторые придворные, то относительно венчания Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского в Москве, в церкви в Перово, были только слухи. Да и Разумовский в отличие от Потёмкина, стоявшего рядом со своей венчанной супругой у государственного руля, был далёк от политики и управления державой.

Тем не менее княжна Тараканова грозилась свергнуть императрицу Екатерину и сесть на престол русских царей, а Елизавета Тёмкина, вполне имевшая право именоваться великой княжной если и не по имени, то по существу, никогда о подобных правах не заявляла.

Княжна Тараканова. Художник К. Д. Флавицкий

Да и знала ли она, кто её родная мать? На этот вопрос ответ она могла дать лишь сама. Впрочем, мы попытаемся поразмыслить над возможным ответом в данном очерке.

Относительно того, кто был отцом, Елизавете Григорьевне, скорее всего, сообщили, поскольку воспитывалась дочь императрицы Екатерины II в семье Александра Николаевича Самойлова, который приходился племянником морганатическому супругу государыни Светлейшему князю Григорию Александровичу Потёмкину-Таврическому. Во всяком случае, дети и внуки её недвусмысленно высказывались по данному поводу.

Фамилия — Тёмкина — также указывала на отцовство светлейшего. В России в ту пору было принято детям, либо незаконнорожденным, либо таковым, которым по каким-то причинам высшего порядка нельзя было дать свою фамилию, давать фамилию усечённую. Так, сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого — Иван Иванович — стал Бецким, сын Репнина получил фамилию Пнин, и так далее. Были и исключения. К примеру, знаменитому нашему поэту Василию Андреевичу Жуковскому, рождённому от пленной турчанки, его отец, помещик Бунин, дал фамилию разорившегося «бедного дворянина», проживавшего у него в поместье. Разумеется, с согласия того дворянина и без его претензий на отцовство. Видимо, не хотел сложностей. Тем не менее судьба будущего поэта сложилась так, что он был принят супругой помещика как её родной сын, поскольку родной сын безвременно покинул сей мир.

Но я немного отклонилась от темы. Пора, наверное, сказать, кто же она, родная дочь государыни, получившая фамилию Тёмкина.

Не будем вдаваться в подробности, как получилось, что Потёмкин и Екатерина II стали законными, хотя и морганатическими супругами. Это всё достаточно полно описано в книгах, выпущенных издательством «Вече», «Екатерина Великая в любви и супружестве» (серия «Любовные драмы») и «Екатерина Великая» (серия «Лучшие биографии»).

Венчались императрица Екатерина II и Григорий Александрович Потёмкин в начале июня 1774 года. А спустя год с небольшим в Москве происходило празднование полной победы над Османской империей в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов, завершившейся заключением Кучук-Кайнарджийского мирного договора.

Празднование было ярким, торжественным. Чествовали победителей, и в первую очередь главного виновника полного разгрома Османской империи генерал-фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского. На праздновании императрица Екатерина была рядом со своим венчанным супругом и соправителем Григорием Александровичем Потёмкиным, пока ещё не Таврическим (титул получил после присоединения Крыма), но уже и князем, и генерал-фельдмаршалом. Потёмкин в одержанную победу вложил очень большую и серьёзную лепту. Ведь он почти безотлучно находился на театре военных действий с весны 1769 года и по декабрь 1773 года, причём не просто находился, а одержал ряд блестящих побед, а осенью 1773 года едва не погиб при осаде турецкой крепости Силлистрия.

И вдруг в самый разгар празднеств императрица Екатерина не появилась на публике. Её не было день, не было два, три…

Царедворцы в замешательстве. Что делать? Как объяснить то, что императрица исчезла? Выход нашли. Во всём обвинили немытые фрукты. Мол, поела государыня разных заморских лакомств — а их в те дни в Москве было море, — ну и отравилась немного.

Особенно переживал Иван Иванович Бецкой, знаменитый Бецкой, как никто другой близкий к престолу.

Он забрасывал письмами из Петербурга, полными тревоги за здоровье государыни, а возможно, зная истинные причины этого «нездоровья», переживал и за судьбу ребёнка — ведь он был…

Впрочем, сначала одно из писем, датированное 21 июля 1775 года:

«Я не в силах выразить овладевшее нами удручающее беспокойство. Признаюсь Вам, я был даже готов сам ехать в Москву; первое известие было не настолько удовлетворительно, чтобы меня успокоить. Слава Богу, теперь мы вздохнули… я дрожу ещё и теперь при одной мысли…»

Письмо рядового придворного высокого ранга? А если вам станет известно, что в знаменитом словаре Брокгауза и Ефрона о Бецком сообщается:

«Выйдя в отставку, он (Бецкой И. И. — А. Ш.) путешествовал по Европе и, между прочим, в Париже был представлен герцогине Ангальт-Цербстской — Иоганне Елизавете (будущей матери будущей императрицы Екатерины II), которая и в то время, и впоследствии относилась к нему очень милостиво…»

Портрет И. И. Бецкого. Художник А. Рослин

Казалось бы, что здесь такого? Милостиво относилась… Ну и что? Но могли ли авторы словаря сказать более прозрачно и определённо. Нет. Они сказали ровно столько, сколько могли сказать, учитывая серьёзность издания. Ну а нам остаётся прикинуть, что скрывается за «милостивым отношением» небогатой супруги заштатного коменданта заштатного прусского города? Чай не королева, не императрица, когда милостивое отношение даёт какие-то вознаграждения, продвижения по службе. У равной к равному вовсе не милости — в данном случае авторы словаря имели в виду не что иное, как любовь.

Но этого факта, конечно, недостаточно для утверждений. Рассмотрим и некоторые другие — повторяю, лишь некоторые, поскольку удивительных свидетельств море.

Известный мемуарист Николай Греч, «весьма компетентный вследствие своего тесного взаимодействия с III Отделением Его Императорского Величества канцелярии, где ему были открыты многие документы», в своих записках указал:

«Немецкая принцесса (София-Фредерика Ангальт-Цербстская — А. Ш.) происходила от русской крови. Принц Ангальт-Цербстский был комендантом в Штеттине и жил с женой в разладе. Она проводила большую часть времени за границею, в забавах и развлечениях всякого рода. Во время пребывания в Париже, в 1728 г., сделался ей известным молодой человек, бывший при прусском посольстве, Иван Иванович Бецкой, сын пленника в Швеции князя Трубецкого, прекрасный собой, умный, образованный. Вскоре, по принятии его в число гостей княгини Ангальт-Цербстской, она отправилась к своему мужу в Штеттин и там 21 апреля 1729 г. разрешилась от бремени принцессою Софиею-Августою, в святом крещении Екатерина Алексеевна. Связь Бецкого с княгинею Ангальт-Цербстской была всем известна».

А вот публицист Борис Алмазов сделал и ещё одно удивительное заявление, сделанное в журнале «Чудеса и приключения»:

«В начале 1729 года Ивана Бецкого срочно отзывают в Россию из Парижа, а 4 марта 1729 года у Иоганны Елизаветы родилась девочка, получившая при крещении имя Софья-Фредерика-Августа».

Императрица Екатерина Великая родилась не 4 марта, а 21 апреля того же, 1729 года. И далее там же:

«Когда София-Фредерика-Августа стала российской великой княгиней, немецкие историки перерыли все штеттинские архивы в поисках материалов о жизни её родителей в этом городе и не нашли ничего, даже метрических записей о рождении Ангальт-Цербстской принцессы. При немецком „орднунге“ (порядке) такого не может быть, потому что не может быть никогда! Однако все материалы просто-напросто исчезли. Единственной причиной этого исчезновения историки посчитали тайну рождения принцессы и были правы…»

Так что же произошло в июле 1775 года во время празднования мира с Турцией? Что случилось с государыней? Ларчик просто открывался. Обнаружить в ту пору невооружённым глазом беременность не всегда удавалось, поскольку платья-то носили пышные. Это теперь тощие будущие мамочки вышагивают на спичках, словно воткнутых в огромный шар. И всё это обтянуто столь невероятно сильно, что кажется, вот-вот полопается по швам. А тогда колыхались платья с оборочками, спадая до самой земли. Где там увидишь характерно увеличенный живот?!

Этакие фокусы часто в ту пору случались. Порой и на балах начинались схватки, и уходили с бала срочно те, которые должны были вот-вот стать матерями.

Ушла таким вот образом и Екатерина, ушла, и 13 июля 1775 года в Пречистенском дворце появилась на свет девочка, которую нарекли в честь императрицы Елизаветы Петровны Елизаветой. Первую дочь Екатерины Алексеевны, которую она родила ещё в бытность великой княгиней, назвали Анной. Но Анне не суждено было долго радовать мать — она покинула сей мир в младенчестве.

Но что же по этому поводу говорят видные исследователи екатерининского времени?

Историк, публицист, создатель ряда фильмов о времени Екатерины Великой и его героях, автор-составитель фундаментальных трудов «А. В. Суворов. Письма» и «Екатерина II и Г. А. Потёмкин. Личная переписка 1769–1791)», изданных «Наукой», и ряда исторических монографий, Вячеслав Сергеевич Лопатин так объясняет происшедшее:

«Торжества 10 июля потребовали от неё (императрицы Екатерины II. — А. Ш.) напряжения всех физических и духовных сил. 12 или 13. VII Екатерина подарила своему мужу девочку. Это был пятый, последний ребёнок Екатерины. Первым был Павел, второй Анна (дочь Понятовского), затем дети от Григория Орлова — сын Алексей (будущий граф Бобринский) и, если верить слухам, дочь Наталья (будущая графиня Буксгевден). И, наконец, дочь Елизавета, рождённая в законном браке от горячо любимого мужа. Елизавета Григорьевна Тёмкина воспитывалась в семье племянника Потёмкина А. Н. Самойлова, одного из трёх свидетелей тайного брака её родителей».

Перед нами цитата из уже упомянутого — выпущенного издательством «Наука» в 1997 году — объёмного, почти в тысячу страниц, тома «Екатерина II и Г. А. Потёмкин. Личная переписка 1769–1791». В. С. Лопатин в комментариях к письмам раскрывает многие тайны государыни, в том числе и тайны рождения её детей, причём раскрывает не по источникам «чбс», коими обычно пользуются те, кто описывает личную жизнь императрицы, а по самым неопровержимым документам, коими являются письма. Этот грандиозный труд добросовестного исследователя помогает восстановить историческую правду, понять, где недобросовестные биографы, историки и авторы исторических романов пошли на сделку со своей совестью, строя свои лживые умозаключения в угоду читателей не самого культурного слоя.

В комментариях к письмам из указанного выше издания В. С. Лопатин указал следующее:

«Во время шествия в Кремль и обратно к Пречистенским воротам в народ бросали серебряные и медные монеты. На площадях было выставлено питье и угощение. Праздники должны были длиться две недели. Большое народное гуляние предполагалось устроить на Ходынском поле, где архитекторами В. И. Баженовым и М. Ф. Казаковым были сооружены павильоны, представлявшие „на твердой земле Черное море со всеми приобретениями России“. Неожиданно для всех 12. VII было объявлено, что торжество на Ходынке в связи с болезнью императрицы переносится на 21-е число. В письмах к Гримму, госпоже Бьельке, лифляндскому генерал-губернатору графу Ю. Ю. Броуну Екатерина шутливо писала (для предотвращения ложных слухов дома и за границей) о том, что у неё была дизентерия, которую удалось вылечить кровопусканием… До 18. VII Екатерина не выходила из внутренних покоев Пречистенского дворца. Торжества были прерваны рождением дочери (скорее всего — 12. VII), названной в честь покойной императрицы Елизаветой. Девочка росла в семье А. Н. Самойлова. Ее имя ни разу не встречается в переписке Екатерины и Потёмкина. Хотя в середине XIX в. о Елизавете Григорьевне Тёмкиной (в замужестве Калагеорги) знали, что она дочь Потемкина, но кто была ее мать, не знали. Расточительная и непрактичная Елизавета Григорьевна не оставила детям (шесть или семь сыновей и дочерей) большого наследства».

Противники фактов, свидетельствующих о том, что матерью Елизаветы Тёмкиной является государыня, подкрепляли свои соображения надуманными соображениями. Заявляли, что вот, мол, Людовик XVI заявил с сарказмом: «Госпоже Потёмкиной добрых сорок пять: самое время детей рожать».

Но что касается возраста императрицы Екатерины II, в котором она пошла на рождение ребёнка, то рождение детей в такие лета не было каким-то большим исключением, ибо примерно за сто лет до того первая супруга царя Алексея Михайловича Мария Ильинична, урождённая Милославская (1624–1669), родила последнего, тринадцатого по счёту ребёнка, Евдокию, в 1669 году, когда ей было 45 лет.

Ну а тут случай особый. Все добросовестные и честные исследователи жизни и деятельности императрицы Екатерины II с уверенностью утверждают, что Потёмкин — главная любовь в её жизни, по словам русской публицистки Анны Кашиной, он не любовник, не фаворит, а горячо любимый супруг, соединяя свою жизнь с которым Екатерина «впервые узнала, что значит любить по-настоящему». Анна Кашина с убеждением писала, что «любовь к нему заполняет её (Екатерины. — А. Ш.) жизнь», что императрица понимает: «Уже никогда больше она не полюбит так, как она любит сумасшедшего, но гениального Потёмкина» и заключает: «При желании дать какое-то определение любви Екатерины к Потёмкину я бы сказала: суеверная любовь…» Любовь, которую императрица пронесла через всю свою жизнь!

Так как же она могла при такой любви не завести от возлюбленного мужа ребёнка?!

Ну а теперь вернёмся всё-таки к тревогам Ивана Ивановича Бецкого, того Бецкого, карета которого во время коронации была поставлена самой государыне в царский поезд сразу за каретой цесаревича Павла Петровича, того Бецкого, которому императрица Екатерина II, прощаясь, целовала руки! Об этом сообщили потомки слуги Ивана Ивановича, слуга которого, когда императрица приходила в дом к Бецкому для работы с документами по налаживанию образования и воспитания в империи, имел права один оставаться там и который видел, как здоровались, как прощались его хозяин и государыня, а также слышал, как Бецкой обращался к ней просто: «Государыня-доченька!»

То есть Иван Иванович Бецкой, находясь во время празднования мира с Турцией в Петербурге, тревожился о здоровье своей родной дочери по крови Екатерине и ребёнка, который, как он, конечно, знал, должен был родиться. Родилась его внучка, которую назвали Елизаветой, дали отчество Григорьевна и фамилию Тёмкина. У девочки была богатейшая родословная со стороны матери и деда, ведь Иван Иванович являлся потомком знаменитого рода князей Трубецких, рода, восходящего к Рюриковичам, рода, один из представителей которого был в числе кандидатов в цари на соборе 1613 года.

Из пансионата замуж…

Итак, дочь Екатерины и Потёмкина появилась на свет. Григорий Александрович сразу же отвёз девочку к своей сестре, Марии Александровне, в замужестве Самойловой. А когда Елизавета немного подросла, её передали в семью сына Марии Александровны и племянника Потёмкина Александра Николаевича Самойлова, которого назначили её опекуном.

Позднее в воспитатели был определён лейб-медик Иван Филиппович Бек, придворный врач, лечивший впоследствии цесаревича Павла и его детей, то есть внуков государыни.

Бек жил и работал в России с 1755 года. Сначала слушал лекции в лекарской школе при Санкт-Петербургском сухопутном госпитале, после чего был произведён в подлекари, а затем, в 1757 году, и в лекари Санкт-Петербургского адмиралтейского госпиталя. С 1758 года участвовал в Семилетней войне в составе обсервационного корпуса, лечил раненых в сражениях при Цорндорфе, Пальциге и Франкфурте. Благодаря своим способностям выдвинулся на службу при главной артиллерии, а вскоре стал гофхирургом при Высочайшем дворе. В 1773 году, когда умер лейб-хирург, состоявший при наследнике престола Павле Петровиче, Бек был назначен на его место. В 1781 году государственная медицинская коллегия «в уважение долговременной практики и особливых дознаний» возвела его в доктора медицины без зашиты диссертации.

И вот в ноябре 1786 года он, назначенный лейб-медиком при великих князьях и княжнах, был одновременно определён в воспитатели Елизаветы Тёмкиной.

Елизавета начала свой жизненный путь, показав себя жизнерадостным и жизнеспособным ребёнком. Фамилию ей, как уже говорилось, дали Тёмкина, ну а отчество — отчество, как и полагалось, Григорьевна!

Удивительной и драматичной была судьба Елизаветы Григорьевны, хоть и не наименованной великой княжной, но по крови-то ею всё же являвшейся. Как против этого возразить? Опять же укажем на княжну Тараканову — она-то без всяких на то оснований, не имея никакого отношения ни к Елизавете Петровне, ни к Разумовскому, нарекла себя великой княжной, да мало того, её таковой признали на Западе. Конечно, Запад есть Запад, там всё, что угодно, признают, лишь бы направлено было против России. Но ведь признали! Отчего же и нам не рассказать о Елизавете Тёмкиной в книге, посвящённой великим княжнам Дома Романовых.

Известно, что государыня не слишком доверяла домашнему образованию, а тем более воспитанию.

Сын Елизаветы Григорьевны — Константин Иванович — указал в своей книге, что и его матери пришлось воспитываться в одном из закрытых учебных заведений, хотя формально она и оставалась в семье Александра Николаевича Самойлова, кстати, свидетеля тайного венчания своих родителей.

Константин Иванович Калагеорги писал:

«Елизавета Григорьевна воспитывалась в Петербурге, в лучшем тогда пансионе Беккера и прямо из пансиона выдана замуж за моего отца, бывшего тогда товарищем детства великого князя Константина Павловича, и получила от Потёмкина обширные поместья в Новороссийском крае».

Известно также, что императрица пожаловала дочери поместья в Херсонской губернии, в краях, управляемых Потёмкиным.

Что же касается образования и воспитания, то Императрица полностью разделяла взгляды Ивана Ивановича Бецкого на заботу о создании в России нового поколения людей. Бецкой убеждал в том, что необходимо дать преимущества воспитательным учреждениям, которые способны создать рукотворные препятствия, чтобы «на воспитываемое поколение не могли повлиять поколения старшие, зверообразные и неистовые в словах и поступках».

Недаром Жан-Жак Руссо, труды которого были известны в России, в своей знаменитой «Исповеди» писал, что «нет врождённых пороков и злодейств, но дурные примеры их внушают».

Опекуном Елизаветы Тёмкиной до её замужества оставался Александр Николаевич Самойлов (1744–1814).

Самойлов в России человек более чем известный, поскольку с 1792 по 1796 год был генерал-прокурором Правительствующего сената.

Службу он начал в 1760 году рядовым лейб-гвардии Семёновского полка, в канун Первой Турецкой войны в царствование императрицы Екатерины II (1768–1774) получил производство в первый офицерский чин и принял активное участие в боевых действиях, причём «за храбрость и мужество в боях при Силистрии», где служил под командованием своего дяди, в ту пору генерал-поручика Григория Александровича Потёмкина, был награждён орденом Св. Георгия 4-го класса.

Когда Потёмкин в декабре 1773 года срочно выехал в Петербург по вызову государыни, он взял с собой племянника, сделав его своим адъютантом. В чине адъютанта и воинском звании поручика лейб-гвардии Преображенского полка Александр Николаевич и присутствовал на венчании своего дяди с императрицей в светлую июньскую ночь в храме Святого Софрония Страстоприимца на Неве. А в 1775 году при назначении опекуном Елизаветы Тёмкиной был пожалован придворным чином камер-юнкера и назначен правителем дел Императорского совета.

Придворные дела не отвлекли от военной службы. Самойлов участвовал в комиссии по осуждению Пугачёва и его сообщников, затем снова командовал частями и соединениями, а в 1781 году был назначен командиром Таврического егерского корпуса. Корпус сражался в 1782 году на Перекопе с крымскими татарами, затем в 1783–1784 годах воевал с горцами на Кубани и на персидской границе.

Стал Самойлов, уже генерал, активным участником и Второй Турецкой войны в царствование императрицы Екатерины II (1787–1791).

Причём именно он во время осады Очакова принял в командование 28 июля 1788 года после ранения Суворова левое крыло русских войск, осаждавших турецкую крепость. Во время штурма 6 декабря одним из первых ворвался в крепость через пролом, устроенный русской артиллерией, за что получил в награду орден Св. Георгия 2-го класса. В 1789 году командовал отрядом на Днестре. Затем с отличием и храбростью командовал войсками при взятии ряда турецких крепостей, за что был удостоен орденом Св. Александра Невского. Командовал одной из главных наступающих колонн русский войск и при штурме Измаила в декабре 1790 года, за что получил в награду орден Св. Владимира 1-й степени. Участвовал в переговорах с турками в Яссах и даже руководил ими после смерти Потёмкина вплоть до прибытия канцлера А. А. Безбородко, а затем был направлен в столицу с известием об успешном окончании переговоров и заключении выгодного Ясского мирного договора, за что получил высший российский орден, Св. Андрея Первозванного. Ему были пожалованы также золотая шпага, украшенная алмазами, с надписью «За храбрость» и огромная по тем временам сумма 30 тысяч рублей.

А. Н. Самойлов. Художник И.-Б. Лампи Старший

17 сентября 1792 года стал генерал-прокурором и государственным казначеем, сменив на этом посту неподкупного, как говорили о нём современники, Александра Алексеевича Вяземского (1727–1793).

В 1793 году был возведён «с нисходящим его потомством, в графское Римской империи достоинство».

Именно Александр Николаевич Самойлов заказал ныне известный портрет Елизаветы Григорьевны Тёмкиной знаменитому в то время художнику Владимиру Лукичу Боровиковскому (1757–1825), признанному мастеру портрета, академику Императорской академии художеств.

Он дал задание изобразить 22-летнюю Елизавету Григорьевну следующим образом:

«Пускай Елизавета Григорьевна будет написана таким образом, чтоб шея была открыта, а волосы растрёпанными буклями лежали на оной без порядку».

Для работы Боровиковскому потребовался целый год. Сделал он параллельно и миниатюрную — размером в открытку — овальную копию на цинке. Причём изобразил Елизавету Григорьевну в образе богини Дианы, с обнажённой грудью, с украшением в виде полумесяца в причёске.

В те годы императрица Екатерина Великая была серьёзно озабочена осуществлением грандиозного Греческого проекта, которым её по-хорошему заразил Григорий Александрович Потёмкин.

Греки стали весьма частыми гостями при русском Императорском дворе. Даже в воспитательницы внука государыни Константина Павловича была определена гречанка Елена. А сын греческого дворянина Иван Христофорович Калагеорги преподавал Константину греческий язык. Он был старше великого князя, но сдружился с ним, и эту дружбу они пронесли сквозь годы, о чём будет сказано ниже.

При дворе и произошло знакомство Калагеорги с Елизаветой Тёмкиной, которая, хоть и воспитывалась не в самом дворце, часто бывала там и сдружилась со своими племянниками, детьми великого князя Павла Петровича, приходившегося ей родным братом по матери.

Знакомство Елизаветы Тёмкиной с будущим супругом произошло неслучайно. Сын греческого дворянина, как уже упомянуто выше, Иван Христофорович Калагеорги тоже находился при дворе.

То есть наверняка не без участия Екатерины состоялось знакомство её дочери и гвардейского офицера Калагеорги.

Возможности для знакомства и завязывания отношений, конечно, были. Елизавета Тёмкина и Иван Калагеорги имели возможность видеться на различных дворцовых мероприятиях, вполне могли прогуливаться по дворцовому парку. Были и темы для разговоров. Елизавета много читала, разбиралась в живописи, музыке, интересовалась и греческим языком, которому Калагеорги с успехом учил великого князя Константина.

Елизавета была красива. В этом можно убедиться, если взглянуть на её портрет кисти Боровиковского. Молодой человек влюбился в неё, и она ответила чувствами.

Но что же делать? Елизавета Григорьевна догадывалась, что находится на особом положении при дворе и что её положение ко многому обязывает — во всяком случае, ей давно уже дали понять, что она не вольна распоряжаться своей судьбой, что судьба её в руках государыни.

После объяснений в любви с Иваном Калагеорги она решилась написать письмо самой государыне. Вот это письмо:

«Отпустите, Всемилостивейшая Государыня! Несчастной, которая приемлет дерзновение изъявлять Вашему Императорскому Величеству всеподданнейшую благодарность. В злополучии моём удостоили Ваше величество обратить на меня милосердые взоры… около года тому назад. Но благоволите ныне осчастливить меня монаршим на просьбу мою вниманием.

За год пред сим лишилась я благодетеля моего бригадира Фалеева, который не переставал удовлетворять моим потребностям, и около уже года предана забвению и оставлена. Никто не печётся о моём пенсионе, содержании и об учителях. Генерал Самойлов, сестра его, господин Высоцкий обещали снабдить меня приданым, есть ли кончится дело о наследстве после покойного светлейшего князя; но Богу известно, когда оное решится, а между тем я не имею ничего. Удостойте всем: Государыня, устроить жребий мой, рассеяв сомнения беспомощной…

Ваше Императорское Величество не оставляли никогда щедротами вашими мне подобных, и не одна я буду оными взыскана. Благоволите переменить указ о покупке крестьян, но повелите употребить сию сумму на доставление меня домиком, в котором жила бы я с тем моим покровителем, какового угодно было Вашему Императорскому величеству мне назначить».

Вполне понятно, что в письме не только просьба о приданом, но и тайный намёк на желание получить высочайшее благословение на супружество.

Не дремал и жених. Сохранилось письмо к генерал-адъютанту князю Платону Зубову, в котором Иван Калагеорги благодарит за участие в его судьбе и содействие в подготовке к бракосочетанию с Елизаветой Тёмкиной.

«Ваше Высочество!

Примите моё почтение Вашему Высочеству в нынешних обстоятельствах, от которых зависит моя счастливая жизнь. Это благодаря Вам, мой генерал, я смог добиться надежды на руку настоящей дочери покойного князя Потёмкина. Вы начали меня поддерживать, я Вас умоляю соблаговолить и продолжить. Генерал Самойлов сообщил мне, что господин Попов получил от Всемилостивейшей Государыни согласия на мою женитьбу, и обещал составить часть приданого девицы, и говорить об этом с Её Величеством. Господин Попов, которому Императрица поручила устройство молодой персоны, ждёт, что господин Самойлов решится, и дело остаётся в том же этом состоянии. Я осмеливаюсь Вас умолять, мой генерал, соблаговолить сказать слово благосклонности обо мне господину генерал-прокурору. Я был убеждён, что, если Ваше Высочество изъявит совсем лёгкое желание, это дело завершится, я немедленно прекращу пребывать в ужасной тревоге. Я присоединяю новый знак милости к тому, которым Вы меня уже удостоили.

С глубочайшим уважением к Вашему Высочеству Иван Калагеорги».

Упомянутый в письме Попов — знаменитый секретарь светлейшего князя Потёмкина, Василий Степанович Попов, после смерти Григория Александровича был назначен статс-секретарём Императрицы.

Началось томительное ожидание. Не знали влюблённые, что государыня заранее предполагала такой поворот дел. Иначе бы она легко прервала встречи своей дочери с Иваном Калагеорги.

Подключился к решению вопроса и Александр Николаевич Самойлов. В один из тех дней ожидания он попросил Елизавету зайти к нему в кабинет. Елизавета переступила порог ни жива ни мертва.

— Лизонька, ты действительно любишь Ивана Калагеорги? — прямо спросил Самойлов. — Ты уверена в своих чувствах?

— Да, да, мы с Иваном любим друг друга, мы ждем только матушкиного благословения.

— Что ж, остаётся назначить день помолвки, — с улыбкой сказал Самойлов, давая понять, что высочайшее благословение получено.

А вскоре было объявлено о помолвке во дворце, и государыня поручила Александру Николаевичу подготовить всё необходимое к свадьбе своей дочери.

Свадьбу назначили на 4 июля 1794 года.

Обряд венчания состоялся в петергофской церкви. Примечательно, что двадцать лет назад — двадцать лет и один месяц, если точно — состоялось венчание императрицы Екатерины и Григория Потёмкина. Правда, оно было в храме, построенном в честь победы в Полтавской битве и названном именем Сампсония Странноприимца.

Присутствовавший на венчании Александр Николаевич Самойлов во время обряда не мог отделаться от воспоминаний, воспоминаний очень приятных, ибо они касались и его собственной ранней молодости, и молодости его дяди, Григория Александровича, которому шёл тогда тридцать пятый год, императрице же — сорок пятый.

Он вспоминал, как светлой июньской ночью императрица, Потёмкин в сопровождении нескольких придворных сели в лодки, добрались по Большой Невке до храма Святого Сампсония, где их уже ждал духовник государыни настоятель храма.

Ввиду того, что привлекать к обряду лишних людей было нежелательно, дьячка не было, и его роль выполнял Самойлов, в ту пору поручик лейб-гвардии Преображенского полка и адъютант своего дяди.

Нужно было читать некоторые каноны по обряду. И когда Самойлов прочитал нараспев: «Жена да убоится мужа», его оторопь взяла. Замер и священник — ведь жена-то сама государыня. И вдруг Екатерина кивнула с улыбкой и сделала мягкий жест: мол, всё верно!..

Счастье в краю, возрождённом отцом

После венчания супруги отправились в свадебное путешествие, в Херсон, где, по завещанию Потёмкина, Елизавете Григорьевне принадлежали солидные имения.

Херсон молодой, перспективный город. Всего лишь полтора десятилетия назад — 18 июня 1778 года государыня по представлению Потёмкина подписала указ об основании крепости и верфи, названной так в честь Херсонеса-Таврического. А уже спустя пять лет крепость превратилась к цветущий город, о котором Кирилл Григорьевич Разумовский, побывавший там, написал с восторгом, как, собственно, и обо всём крае, его окружавшем:

«В сделанном мною в Херсоне вояже я ощущал особливое удовольствие, ибо неточию в путешествии сем не имел никакого беспокойства, но зрение мое беспрестанно занималось приятным удивлением, поколику на самой той ужасной своею пустотою степи, где в недавнем времене едва кое-где рассеянные обитаемы были ничего не значущие избушки, называемые от бывших запорожцев зимовниками, на сей пустоте, особливо по Херсонскому пути, начиная от самого Кременчуга, нашёл я довольные селения верстах в 20, в 25 и не далее 30, большею же частью при обильных водах. Что принадлежит до самого Херсона, то, кроме известного великолепного Днепра, северный берег которого здесь оным населяется, представьте себе множество всякий час умножающихся каменных зданий, крепость, замыкавшую в себе цитадель и лучшие строения, адмиралтейство с строящимися и построенными уже кораблями, обширное предместье, обитаемое купечеством и мещанами разнородными с одной стороны, казармы, около 10 000 военнослужащих в себя вмещающие, с другой. Присовокупите к сему почти перед самым предместием и видоприятный остров с карантинными строениями, с греческими купеческими кораблями и с проводимыми для выгод сих судов каналами. Все сие вообразите, и тогда вы не удивитесь, когда вам скажу, что я и поныне не могу выдти из недоумения о толь скором возращении на месте, где так недавно один токмо обретался зимовник. Не говорю уже о том, что сей город, конечно, в скорости процветет богатством и коммерцией, сколь то видеть можно из завидного начала оной. Херсон для меня столь показался приятен, что я взял в нем и место для постройки дома на случай хоть быть там некогда и согражданином. Скажу вам и то, что не один сей город занимал моё удивление. Новые и весьма недавно также основанные города Никополь, Новый Кондак, лепоустроенный Екатеринославль.

К тому же присовокупить должно расчищенные и к судоходству удобными сделанные Ненасытицкие пороги с проведенным и проводимым при них с невероятным успехом каналом, равно достойны всякого внимания и разума человеческого…»

Херсон с самого своего рождения сделался колыбелью и первой базой Черноморского флота, экономическим и политическим центром края. Основателем города, а впоследствии его генерал-губернатором стал Г. А. Потёмкин. Строительство крепости и города было возложено на генерал-цейхместера И. А. Ганнибала. А под руководством А. Н. Сенявина был построен первый командный пункт и казармы для матросов. Именно по предложенной им схеме (строить на верфи корпуса судов, спускать их в лиман и уже там оснащать орудиями, мачтами и такелажем) строили корабли в Херсонском адмиралтействе. Адмиралтейство находилось в Херсоне вплоть до 1827 года. 16 сентября 1783 года со стапелей адмиралтейской верфи был спущен на воду первый большой 66-пушечный корабль «Слава Екатерины». В городе возвели, кроме здания адмиралтейства, военный Екатерининский собор, арсенал, монетный двор, великолепный дворец Потёмкина.

История Херсона связана с именами великих современников Екатерины II и её дочери Елизаветы Григорьевны. В годы Русско-турецкой войны (1787–1791) строительством оборонительных укреплений руководил А. В. Суворов, затем строительство продолжил по собственным проектам И. М. Дерибаса.

В городе был построен первый на Чёрном море литейный пушечный завод. Важным было значение Херсона и как морского порта. В конце XVIII века здесь швартовались торговые суда из Франции, Италии, Испании, Англии и других стран. В 1803 году Херсон стал центром Херсонской губернии.

Именно в это время, в самом начале XIX века, семья Калагеорги окончательно обосновалась в Херсоне. Иван Калагеорги получил место в Херсонской казённой палате, а в 1809 году стал вице-губернатором.

В Новороссийском крае у Елизаветы Григорьевны Калагеорги, урождённой Тёмкиной, было немало недвижимого имущества, дарованного её отцом светлейшим князем Григорием Александровичем Потёмкиным-Таврическим и матерью — государыней.

Г. А. Потемкин-Таврический. Неизвестный художник

Только в одной Херсонской губернии ей принадлежало село Балацкое, в котором «числилось 42 двора, 103 м. п. и 84 ж. п. душ».

В Википедии приведено описание села:

«Село Балацкое, статской советницы Елизаветы Григорьевны Кологеоргиевой с выделенной церковной землею. Село при озере Болацком; церковь каменная во имя Верховных апостолов Петра и Павла; две ветряных мукомольных мельницы, каждая об одном поставе. Церковная земля по обе стороны балки Добринской, и дача речки Ингула на левой, и по обе стороны балок Дорышевой, Хреновой, Добренькой, на коей три пруда: Холтаревой и Кошиноватый, от вершинова Дорошева и Добренького и многих безыменных озера Хренового, 4-х протоков безымянных и при озере Балацком описания реки, озера. В них рыба, грунт земли; хлеба, сенных покосов. Лес — в нем звери, в полях и при водах птицы и промыслы крестьян: промышляют хлебопашеством, женщины сверх полевой работы прядут шерсть, ткут холсты и сукна для себя».

Супружество Елизаветы Григорьевны и Ивана Христофоровича оказалось счастливым и плодовитым. У них родились девять детей — четыре сына: Александр, Григорий, Николай, Константин и пять дочерей: Варвара, Екатерина, Вера, Настасья и Софья.

Елизавета Григорьевна поддерживала самые добрые отношения со своим двоюродным братом и недавним опекуном Александром Николаевичем Самойловым.

Сохранились её письма к брату:

«Херсон 1810 г. сентября 8

Милостивый государь Александр Николаевич!

Приношу мою благодарность за поздравление Ваше меня с именинами. Напрасно изволите беспокоиться, что ничего не посылаете, я и не ожидала. Позвольте Вам сказать, вспомните то письмо, которое Вы мне изволили писать в бытность мою в деревне, оное наполнено колкими укоризнами и огорчительными упреками за сделанное Вами мне благодеяние, после этого могу ли я принять от Вас какого ни есть подарка. Есть ли Вы думаете, что я неблагодарна, то оставили бы на мою совесть, а попрекать, уже это не благодеяние; но Вы меня напрасно щитаете неблагодарною, сие не доказательство, что я не приехала с Вами проститься, не могла тогда и теперь не могу описать все притчины, которые задержали меня ехать к Вам. Вспомните, что я неоднократно, когда мне можно было, приезжала из Херсона к Вам нарочно поздравить Вас с именинами Вашими, думая чрез то сделать Вам угодное, но Вы и виду не показывали, что Вы етим довольны; а в маленькой невольной моей ошибке тотчас даёте знать Ваше негодование.

Имела честь получить бумагу на мальчика и девочку для доставления Сухопрудской, за что чувствительно благодарю, и прошу Вас простить меня, есть ли я Вас с сим обеспокоила.

В протчем, желаю душевно Вам совершенного здравия. Имею честь пребыть с глубочайшим моим почтением Вашего сиятельства покорная слуга Е. Калагеоргиева».

Фамилия Калагеорги иногда произносилась именно так — Калагеоргий или Калагеоргиева.

Письма, которые Елизавета Григорьевна посылала Александру Николаевичу Самойлову, были наполнены любовью, участием и заботой о брате.

Вот ещё одно из немногих сохранившихся писем:

«Херсон 1812 г. января 18

Милостивый государь Александр Николаевич!

Имела честь получить письмо Ваше, но крайне и душевно сожалею, что Вы часто бываете нездоровы, берегите себя, Вы всегда пренебрегаете своим здоровьем и не бережетесь в пище. Надеюсь, что Вы получили мое последнее письмо, надеюсь также, Вы простите меня, что беспокою Вас моею просьбою, но верьте, что крайне нуждаюсь в деньгах. Уверена в Ваших милостях ко мне, осмеливаюсь Вас еще утруждать. Несколько писем получаю от госпожи Сухопрудской, просит крепости на мальчика и девочку, Вам мне пожалованные, которых я ей уступила; она показала у себя их по теперешней ревизской сказке купленных от Вас, она имеет свидетельство на их от Вас, но она очень недовольна мальчиком, который пренегодный, ворует и несколько раз уже бежал от нее, так как она очень недостаточна, то хочет продать его, но без купчей крепости не может ни к чему приступить. Прошу Вас, Александр Николаевич, сделать милость и оную прислать, дабы могла я ей сим сделать большое удовольствие.

Желая душевно быть Вам здоровым, целую Ваши ручки. Остаюсь навсегда покорная, Ваша Елисавета Калагеоргиева».

Елизавета Григорьевна была внимательна, не забывала поздравлять с праздниками:

«Херсон 1813 г. января 8

Милостивый государь Александр Николаевич!

Надеюсь, что Вы последнее моё письмо получили, в котором поздравляла Вас с праздниками Рождества Христова, теперь позволите Вас поздравить с Новым годом и пожелать Вам всех благ на свете. Благодаря Бога, до нас не дошла чума, и там, где есть, начинает прекращаться. Я бы давно у Вас была, есть ли бы не помехою сия болезнь, где в многих местах надо выдерживать карантины.

За обязанность поставляю, так как Вы, Александр Николаевич, истинной мой благодетель, уведомить Вас, что вторую мою дочь сватает один помещик в 30 верстах от Новомиргорода именем Лутковской, родной племянник княгини Кудашевой, что тоже возле Миргорода. Человек молодой, предостойной, имение очень изрядное, служил он в военной службе, потом в отставку для домашних обстоятельствах отставлен подполковником. По-настоящему, должно бы не согласиться, пока старшая наша не выдет, но, мне кажется, в нашем состоянии не должно иметь предубеждения.

Я надеюсь на Бога, что и Варинька моя уйдёт своей судьбы, есть ли мы станем выбирать, то могут они просидеть, а я больше ничего не желаю, как видеть их щастливыми в супружестве и не нуждаться в своей жизни.

Итак, мы решились и дали слово, я хотела ехать на контракты, ибо нужно делать покупки, где гораздо дешевле, нежели у нас, да и достать многого нельзя, но не могу никак отлучиться теперь. Я дала комиссию одному туда ехавшему кое-что нужное искупить.

Позвольте мне прибегнуть к Вам, как к отцу, не оставить меня в теперешнем моем положении, из контрактов прислать, что Вам заблагорассудится, дочери моей всякая милость от Вас для нас дорога и примется как от отца. Попросите от себя и Катерину Николаевну (Самойлова Екатерина Николаевна (1750–1825), сестра Александра Николаевича — А. Ш.), и к ней буду писать и уведомлю ее. Надеюсь, что Вы не прогневаетесь на меня, что я так чиста, сердечно смею Вам открыться.

Целую Ваши ручки, желаю, чтобы Вы здоровы были. Имею честь быть на века покорная Ваша Е. Калагеоргиева.

P. S. Забыла я Вам написать, что на сих днях ожидают князя Куракина в Екатеринослав, куда и Иван Христофорович хочет отправиться; я думаю, Вы известны, что князь сделан начальником для прекращения моровой язвы».

Семья прожила в Херсоне до 1816 года и переехала в Екатеринослав, когда Иван Калагеорги стал губернатором Екатеринославской губернии.

Ожидание же «бед и напастей»

Между тем, переселившись в Варшаву, цесаревич Константин Павлович не забыл своего учителя греческому языку и старого друга Ивана Христофоровича Калагеорги. В 1816 г. он принял участие в его судьбе, рекомендовав его начальнику бессарабскому губернатору Бахметьеву как человека, «коего я, по нахождению при мне с малолетства, знаю как отличного, достойного и честного человека…».

В семье Калагеорги хранились письма цесаревича за 1815–1822 годы. Видимо, Иван Христофорович нередко обращался к цесаревичу Константину Павловичу по поводу устройства своих сыновей, особенно старших — Александра и Григория. Иван Христофорович хотел, чтобы они начали службу в лейб-гвардии Конном полку, в котором начинал незадолго до переворота их дед Григорий Александрович Потёмкин и на присяге в котором познакомился с императрицей Екатериной II. Поскольку времена изменились и требовалось образование, чтобы стать офицером, цесаревич определил Александра и Григория Калагеорги в 1-й Кадетский корпус.

Правнук Елизаветы Тёмкиной, Дмитрий Овсяников-Куликовский, литературовед и лингвист, почётный член Петербургской академии наук, с 1917 года Российской академии наук, в своих мемуарах писал, что большое семейство Калагеорги «жило дружно, весело и шумно, но вместе с тем как-то очень беспокойно, ожидая по временам всяких бед и напастей». Что же касается главы семьи, Ивана Христофоровича Калагеорги, то он, по отзывам современников, «добрейший человек и благодетель».

Ожидание же «бед и напастей» оказалось не беспочвенным. Но обо всём по порядку…

Я уже упоминала, что добрые отношения с великим князем Константином, в ту пору цесаревичем, продолжались. Кто бы мог подумать, что именно они принесут беду, причём вовсе не по вине цесаревича или самого Ивана Христофоровича. Беда пришла нежданно и оттуда, откуда её совсем не ждали.

Однажды Константин Павлович пригласил Ивана Христофоровича к себе в гости, в Варшаву, где он, оставаясь генерал-инспектором всей кавалерии, стал главнокомандующим польской армии, точнее, всеми армиями и корпусами, размещенными на территории Польши.

Удивительно, что Елизавета Григорьевна была против этой поездки, словно предчувствовала недоброе.

Великий князь Константин Павлович. Неизвестный художник

Но как откажешь другу детства, да тем более, вполне возможно, будущему императору. О планах передать престол не ему, а Николаю Павловичу тогда ещё никто не подозревал.

Калагеорги уехал в Варшаву отмечать Рождество. Год, к сожалению, не указан, но это было где-то между 1816 и 1819 годами.

Константин Павлович, воспитанный в Гатчине, любил воинский строй, обожал парады. Вот и в тот раз не мог отказать себе в удовольствии пригласить на парад друга детства. Да вот только Калагеорги не рассчитал время и прибыл на строевой плац слишком рано. А погода выдалась морозной, к тому же дул пронизывающий ветер. Целый час пришлось ждать торжеств. Калагеорги на холодном ветру сильно замёрз.

Да и во время смотра не было возможности согреться. Надо внимательно наблюдать за происходящим и периодически вытягиваться в струнку, когда перед трибуной проходят торжественным, в ту пору именуемым церемониальным, маршем войска.

Когда смотр окончился, цесаревич Константин вместе со своим приятелем и со свитой вернулись во дворец. Продрогший Иван Калагеорги едва дождался, когда за ним закрылись двери и он оказался в хорошо натопленном вестибюле. Вот тут и случилась беда… Он хотел ответить на какой-то вопрос цесаревича, заданный по поводу парада, но почувствовал, что язык не слушается. В ответ смог промычать лишь что-то нечленораздельное. Язык отнялся.

Цесаревич обеспокоенно переспросил, заметив неладное, встряхнул приятеля за плечи, мол, что с тобой. И тут же распорядился пригласить немедленно лекаря.

Ивана Христофоровича хотели проводить в отведённые ему покои, но тут он стал опускаться на пол, и его едва успели подхватить офицеры свиты цесаревича. Стало ясно, что вдобавок ещё отнялись ноги.

Отнесли в комнату, уложили в постель. Лейб-медик осмотрел Калагеорги, но тот ничего не мог понять. Решил собрать консилиум. Но ничего не дал. Никто из лекарей ничего не мог понять.

Необходимо лечение, срочное лечение, но какое, где?

Калагеорги написал на бумажке, что хочет лечиться только в России. Решили отправить его в Железноводск. В ту пору курорты Кавказских минеральных вод только начинали свою работу.

Некоторое время Иван Христофорович остался в гостях у цесаревича, а в 1820 году, когда общее состояние позволило сделать переезд, его отправили на лечение в Железноводск. Лечение помогло лишь частично — Калагеорги смог нормально ходить, боли в ноге прекратились, говорить он тоже мог, но тихо, а память полностью не восстановилась. Пришлось подать прошение об отставке. Отставка была принята. Император назначил вполне достойную пенсию.

Известно, что Елизавета Григорьевна ухаживала за супругом в Железноводске. Сначала она вывозила полюбоваться живописными окрестностями в коляске, а затем выводила на прогулки. Сложная местность для прогулок. Ведь все лечебные учреждения, как правило, размещались на склонах горы Железной в Железноводске и горы Машук в Пятигорске. Разве что Ессентуки на равнинной местности. Но там курорты возникли чуть позже. Так что прогулки давались нелегко, но уход за больным был обеспечен самый лучший. Император постоянно интересовался состоянием здоровья. Часто присылал курьеров с подарками и письмами цесаревич Константин Павлович, но Иван Христофорович никак не реагировал на это и не мог уразуметь, кто проявляет о нём заботу.

К сожалению, подробностей о том, что было дальше, не сохранилось. Поправился ли Калагеорги? Вернулся ли к государственной службе?

Ну а что касается самой Елизаветы Григорьевны, то известна, например, история с её портретом, написанным знаменитым художником Боровиковским по заказу Александра Николаевича Самойлова. Об этом портрете я упоминал в начале очерка.

Так вот сын Елизаветы Григорьевны, Константин Иванович Калагеорги, заявил однажды, что на портрете изображена его родная «мать — дочь Светлейшего князя Потемкина-Таврического, а со стороны матери — тоже высокоозначенного происхождения».

Что бы там ни говорилось, но ни сама Тёмкина, ни её дети не могли не знать правды о том, кто была их мать и бабушка. Такое скрывалось от общества, но скрыть от самих детей и внуков вряд ли можно было, поскольку сам Александр Николаевич Самойлов был весьма близок ко двору. Он ведь присутствовал на венчании своего дяди и государыни.

Сын Елизаветы Григорьевны, Константин Иванович, в 1880-е годы решил продать, что поначалу оказалось делом почти невозможным. Купить его тогда никто не решался. Позднее этим занялся внук Тёмкиной, мировой судья Николай Константинович, который снова обратился к Третьякову: «Портрет моей бабушки имеет втройне историческое значение — по личности художника, по личности моей бабушки и как тип красавицы восемнадцатого столетия, что составляет его ценность совершенно независимо от модных течений современного нам искусства».

Портрет Боровиковского интересен тем, что художник, в манере письма которого было уделено особое внимание деталям, особенно украшениям на портретах, цепочка на шее Тёмкиной выписана так, что сам медальон скрыт одеждой. Это говорит о том, что художник указал на какую-то тайну. Тайну же эту он не мог не знать, ведь он столько написал портретов самой государыни. Вячеслав Сергеевич Лопатин отметил, что на двух портретах, написанных Боровиковским, «мы видим молодую женщину, черты лица которой напоминают отца, фигура — мать». То есть черты лица напоминают Григория Александровича Потёмкина, а фигура — императрицу Екатерину II. Боровиковский случайностей в своих портретах не допускал.

Наконец сын написал самому основателю знаменитой картинной галереи Павлу Михайловичу Третьякову, который в 1881 году открыл для народного посещения свою знаменитую картинную галереи, ныне всем известную как Государственная Третьяковская картинная галерея.

«Имея великолепный портрет моей матери работы знаменитого Боровиковского и не желая, чтобы это изящное произведение осталось в глуши херсонских степей, я совместно с сыном моим решились продать этот фамильный памятник и сделать его доступным, как для публики вообще, так в особенности для молодых художников и любителей живописи. Ваша галерея картин известна всем, а потому обращаюсь к вам с предложением, не угодно ли вам будет приобрести эту драгоценную вещь».

Но и тут всё сложилось не сразу. Живопись XVIII века была в то время не в моде. Лишь в 1907 году вдова Константина Ивановича Калагеорги сумела продать портрет видному московскому коллекционеру И. Е. Цветкову. В 1925 году портрет Е. Г. Тёмкиной был передан в Государственную Третьяковскую галерею. А в 1964 году Третьяковской галереей был приобретён и портрет Елизаветы Григорьевны, именуемый «Портрет Тёмкиной в образе Дианы».

Портрет Елизаветы Григорьевны Темкиной. Художник В. Л. Боровиковский

Елизавета Григорьевна Тёмкина умерла на 79-м году жизни 25 мая 1854 года. Дата кончины её супруга неизвестна. В Википедии говорится лишь, что умер он не ранее 1841 года.

По данным Вячеслава Сергеевича Лопатина, «потомство её (Тёмкиной-Калагеорги. — А. Ш.) живёт и по сей день».

Трагическое супружество старшей внучки Екатерины II

Великая княжна Александра Павловна (1783–1801)

На Санкт-Петербург опустилась мартовская ночь 1801 года. Промозглая ночь, ветреная, ненастная. Постепенно затихал Михайловский замок, ещё толком не обжитый, пропахший свежими красками, пугающий причудливыми переходами. Замок угрюмый и мрачный, хотя вот уже второй месяц обживала его императорская семья, перебравшаяся сюда в начале февраля трагического 1801 года.

В покоях императрицы Марии Фёдоровны всё погрузилось в сон. Прочитав молитву, императрица с трудом прогнала от себя мысли о старшей дочери Александре, находившейся в далёкой, чужой стране и носящей странное наименование палатины венгерской.

Потоком шли письма о том, что находится старшая дочь в тяжёлом состоянии.

Беспокоили мысли и о державном супруге, императоре Павле Петровиче. Что-то вокруг него творилось непонятное, пугающее. Чувствовала она сердцем, что плетутся какие-то интриги, что окружают государя люди бесчестные, жестокие и бессовестные. Вот и дверь к нему в покои несколько дней назад зачем-то забили — объяснили, что по его личному распоряжению. Так ли это?

Истекал день 11 марта. Мария Фёдоровна, перекрестив небольшой портрет дочери Александры, забылась наконец тревожным сном.

Портрет императрицы Марии Фёдоровны. Художник В. Л. Боровиковский

Она не слышала, как в час ночи, уже 12 марта, в покои буквально ворвался офицер и, разбудив шталмейстера Сергея Ильича Муханова, состоявшего при её особе, доложил взволнованно, срывающимся голосом:

— Император умер!

— Что? Что вы говорите? — с ужасом спросил Муханов, пытаясь осмыслить сказанное. — Что случилось?

— Апоплексический удар! — пояснил офицер.

Наконец смысл слов дошёл до Муханова, и тот махнул рукой — мол, свободен. Встал, привёл себя в порядок. Нужно было докладывать императрице. Самому? Нет, сам идти не отважился, решил разбудить старшую статс-даму графиню Шарлотту Карловну Ливен, воспитательницу детей императорской четы и ближайшую подругу Марии Фёдоровны, особу, по словам современника, «большого ума и твёрдого характера, одарённую почти мужскою энергией».

Ей сподручнее докладывать о случившемся императрице, теперь уже вдовствующей. Какое страшное слово! Какое нелепое слово! Вот ведь только несколько часов назад было всё иначе… А вот теперь графине Ливен нужно идти сначала обрушить ужасную весть, а затем утешать Марию Фёдоровну. Да легко ли утешить?!

Графиня Ливен отреагировала на сообщение сдержанно и тотчас стала собираться к императрице. Было уже около двух часов ночи, когда она вошла в опочивальню к Марии Фёдоровне и, остановившись у постели, осторожно тронула за плечо.

Императрица вздрогнула, приподняла голову, воскликнув:

— Кто это? Что случилось?

— Это я, ваше величество!

— О-о-о… Всё ясно, — проговорила она скорбно. — Из Венгрии весть. Александра умерла…

— Нет, государыня, не она…

— О-о-о! — снова протянула императрица, почти с ужасом. — Тогда император!

Графиня не ответила, только кивнула головой.

Мария Фёдоровна тут же поднялась с постели и бросилась к двери, которая вела в спальню императора, даже не надев башмаки и чулки. Графиня побежала за ней и набросила салоп на плечи. И тут вспомнила, что дверь в спальню уже несколько дней как заколочена. Она не знала, что сделано это по наущению фон дер Палена, которому Павел Петрович слишком доверял. Она выскочила в другую комнату, через которую можно было попасть на внутреннюю лестницу и в кабинет государя, но там стоял пикет лейб-гвардии Семёновского полка, и перед ней часовые скрестили штыки, не допуская в покои государя.

— Пустите меня, пустите! — восклицала государыня, но часовые, несмотря на то что у них самих на глазах были слёзы, лишь отговаривались тем, что пускать не велено.

Капитан Волков, лично известный императрице и пользовавшийся «особым её покровительством», был вызван часовыми, но только руками развёл — не в его силах было нарушить приказ своего начальника — участника заговора.

Но он, по крайней мере, вёл себя уважительно, а вот услышавший шум и выглянувший из императорской опочивальни Платон Зубов грубо крикнул, хотя и узнал Марию Фёдоровну:

— Вытащите вон эту бабу.

Великан Евсей Горданов подхватил императрицу и вынес прочь, отправив назад, в её покои.

Она снова сделала попытки прорваться к мужу, но тут снова в нужный момент оказался омерзительный тип барон Беннигсен, высокий, сутуловатый, с неприятным, отталкивающим лицом. Он нагло и цинично заявил:

— Мадам, не играйте комедию.

Оставим удручённую горем императрицу перед пикетом гвардейцев и обратим внимание на странную её фразу, касающуюся дочери — великой княгини Александры Павловны.

Гвардейский полковник Николай Александрович Саблуков, реставрировавший в своих воспоминаниях события той страшной для императорской семьи ночи, пояснил эти слова императрицы Марии Фёдоровны так:

«Около этого времени великая княгиня Александра Павловна, супруга эрцгерцога Иосифа, палатина венгерского, была при смерти больна, и известие о её кончине ежечасно ожидалось из Вены…»

И далее он рассказал о том, что Мария Фёдоровна с часу на час ждала известие о судьбе дочери Александры. Уже совсем скоро стало известно, что ждала неслучайно. Сердце матери — вещун. 11 марта 1801 года великой княгини (в замужестве ставшей палатиной венгерской) уже не было в живых — она ушла в мир иной 4 марта, за шесть дней до гибели своего отца от рук заговорщиков. Просто известие ещё не успело дойти из далёкого Будапешта до стен Петербурга. Александра Павловна ушла в мир иной, подтвердив печальное пророчество своей великой бабки императрицы Екатерины II относительно судеб русских великих княжон, между прочим, сделанного именно по поводу её рождения. А сказала государыня, что «ничего не может быть несчастнее российской Великой Княжны».

Старшая внучка императрицы Александра родилась 29 июля 1783 года, и великая бабушка, которая полностью управляла всем, что касалось потомства своего сына, назвала её в честь любимого своего внука Александра Павловича Александрой Павловной.

Вскоре после рождения Александры Екатерина II писала своему постоянному европейскому корреспонденту барону Гримму:

«Моя заздравная книжка на днях умножилась барышней, которую в честь её старшего брата назвали Александрой. По правде сказать, я несравненно больше люблю мальчиков, нежели девочек…»

Но отчего же такая немилость к дочерям сына, к своим внучкам? Нет, вовсе это не немилость, а что-то другое. Здесь скорее переживание за их тяжёлые судьбы, в которых повинны весьма и весьма немилосердные и к ним, да и к их братьям законы Российской империи, заведённые ещё императором Петром I.

Екатерина, ни словом не осуждая тех законов, на что, увы, не имела права, предвидела, что у её сына Павла Петровича «дочери все будут плохо выданы замуж», умалчивая, что к такому именно повороту приводит требование дурного закона. И будут им сопутствовать драмы и трагедии, «потому что ничего не может быть несчастнее российской Великой Княжны».

А всего у Павла Петровича и Марии Фёдоровны было четыре сына и шесть дочерей. Правда, одна из дочерей, Ольга Павловна (1792–1795), умерла в трёхлетнем возрасте. Смерть детей в ту пору не была большой редкостью. В младенчестве дети умирали часто, порой и не по одному ребёнку в семьях. А поскольку детская смертность была высока, в младшем возрасте документы на детей выдавались при достижении ими пяти лет.

Предубеждение против внучек у императрицы было настолько сильным, что это на первых порах отразилось на её отношении к Александре Павловне, во всяком случае, если даже и не на отношении, то на отзывах о ней. Так, кабинет-секретарь императрицы Александр Васильевич Храповицкий (1749–1801), действительный тайный советник, сенатор, в своих записках отметил, что она об Александре Павловне говорила, мол, растёт «ни рыба ни мясо», притом прибавляя: «Александра Павловна существо очень некрасивое, особенно в сравнении с братьями». И оценивала выше вторую свою внучку Елену, которую считала «гораздо умнее и живее» в полугодовалом возрасте, в отличие от двухлетней Александры.

Но к четырём годам Александра словно незримо переродилась, и государыня изменила своё отношение к ней, даже стала писать ей коротенькие записочки — свидетельство тому, что великая княжна уже в 4 года разумела грамоту. Во всяком случае, читать небольшие тексты была в состоянии. Сохранилась записочка государыни-бабки от 12 марта 1787 года — Александре три года и восемь месяцев:

«Александра Павловна, приятно мне всегда, что ты умница, не плачешь, но весела; будешь умна, тобою будут довольны. Спасибо, что ты меня любишь, я сама тебя люблю…»

А в письме к барону Гримму Екатерина Алексеевна сообщила об Александре:

«Меня она любит более всех на свете, и я думаю, что она готова на всё, чтобы только понравиться мне или хоть на минуту привлечь моё внимание».

Своему сыну за рождение старшей внучки государыня сделал царский подарок — имение Гатчину, которое выкупила у наследников князя Григория Григорьевича Орлова, рано покинувшего сей мир.

Когда же Александра Павловна подросла ещё немного — спустя два года, — императрица отметила:

«До шести лет она ничем не отличалась особенным, но года полтора тому назад вдруг сделала удивительные успехи: похорошела, выросла и приняла такую осанку, что кажется старше своих лет. Она говорит на четырёх языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, поёт, танцует, понимает всё очень легко и обнаруживает в характере чрезвычайную кротость. Я сделалась предметом её страсти, и, чтобы мне нравиться и обратить на себя моё внимание, она, кажется, готова кинуться в огонь!»

Старательность и трудолюбие маленькой великой княжны Александры отметила и её мать, в ту пору великая княгиня Мария Фёдоровна, супруга наследника престола. Она писала в 1787 году, что четырёхлетняя дочь «продолжает быть прилежной, делает заметные успехи и начинает переводить с немецкого». Это в четыре-то года! Мало того, открылись большие способности к живописи, и Мария Фёдоровна отметила, «кажется, она имеет к этому искусству большие способности». Ну и в музыке и пении «обнаружила замечательные способности».

Великая княжна Александра Павловна души не чаяла в своей державной бабушке.

Ну а что касается внешности, то с годами внучки государыни, особенно поначалу старшие, расцвели необыкновенно. Вот что об этом писала известная мемуаристка фрейлина императорского двора Александра Осиповна Смирнова-Россет:

«Две старшие дочери великой княгини были необыкновенной красоты, стройные, как пальмы».

«Такая женщина мне и нужна…»

Но откуда же такие успехи и в воспитании, и в знании иностранных языков, и в рисовании, и в танцах, и в музыке, и в прочем?

Воспитанием и образованием внуков и внучек императрица Екатерина II занималась очень и очень серьёзно. Никто из них бы не сказал, что, к примеру, римский Колизей — это «домик без стёкол, которые выбили лет тридцать назад», как недавно поведало нам телевидение в небольшом сюжете о псевдорусских пассиях олигархов, и никто не потупил бы взор на совсем простые вопросы из русской истории. Сама государыня получила хорошее образование под эгидой императрицы Елизаветы Петровны, ну и сына своего Павла Петровича постаралась образовать на высоком уровне, мало того, не упускала из виду и второго своего сына, рождённого от Григория Орлова Алёшу Бобринского. Он был определён в кадетский корпус — лучшее учреждение по образованию и воспитанию. Ну а уж законных внуков и внучек сам бог велел подготовить к государственному служению самым лучшим образом.

Что касается воспитания внучек, и в первую очередь старшей, которой ранее других предстояло вступить во взрослую жизнь со всеми вытекающими последствиями, то императрица произвела целый поиск таковой воспитательницы, которая могла бы удовлетворить всем её очень высоким требованиям. Что бы там ни говорили о царствовании Екатерины Великой и нравах при дворе, но именно целомудрие и благонравие стремилась положить государыня в основу воспитания внучек. Понимая же, сколь сложна работа с высокородными воспитанницами, она искала женщину, подходящую для этой роли.

В ту пору, когда пришла пора дать внучкам хорошую воспитательницу, в Риге служил губернатором русский генерал-аншеф ирландского происхождения, в 1774 году возведённый императрицей в графское достоинство, Юрий Юрьевич Броун (1698–1792). Современники назвали его «бессменным губернатором». Да и лет ему в 1791 году, когда императрица решила к нему обратиться, было очень даже немало — за девяносто перевалило! Ирландец-то ирландцем, а на русской службе, на которую поступил 32-летним молодым человеком, уже почти шесть десятков лет состоял. Начал службу аж в 1730 году капитан-лейтенантом в лейб-гвардии Измайловском полку, но вскорости попросился в настоящий армейский строй, боевой строй — гвардия-то всё же не так часто в боевых действиях участвовала, а Броун рвался в бой. Вот и оказался по собственному ходатайству премьер-майором в Нарвском пехотном полку. Ну а далее поколесил он по театрам военных действий. И в Русско-турецкой войне 1735–1739 годов участвовал, во время которой при осаде Азова ранение получил, и в давнем 1738 года штурме Очакова проявил себя. В конце войны в плен к туркам угодил, трижды его продавали как невольника, так ведь не только бежал, но ещё и доставил в Петербург важные разведывательные материалы, за что был произведён в генерал-майоры.

Во время войны со шведами отличился в 1742 году и стал генерал-поручиком. Участвовал во всех самых важных сражениях Семилетней войны, причём в ходе сражения при Цорндорфе, командуя Обсервационным корпусом, лично водил кавалерию в атаку против прусской кавалерии и получил свыше десяти сабельных ран. После окончания войны в 1762 году состоялось его назначение рижским генерал-губернатором. Императрица Екатерина II относилась к нему с глубоким уважением и мнение его ценила. В отставку, несмотря на настоятельные просьбы, не отпускала. И вот настало время обратиться к старому генералу за помощью.

Написала ему письмо: «Дорогой Броун, пришлите мне хорошую гувернантку для моих внучек».

И нужно же было такому случиться. Едва Броун записку прочитал, как ему доложили, что требует немедленно его приёма некая баронесса фон Ливен.

Выслушав с любопытством сообщение, Броун воскликнул:

— Просите!

Вошла весьма привлекательная внешне дама лет пятидесяти, высокого роста, статная. Он предложил сесть и услышал заявление весьма настоятельное:

— Я только что приехала из Херсонской губернии с тремя сыновьями и двумя дочерями. Похоронила мужа, распродала всё имущество, и сюда. Да вот только оплатить весьма скверную фуру нечем — все деньги истратила по дороге. Так что прошу вас посодействовать в скорейшем получении моей пенсии.

— Будет исполнено, — обещал Броун и поинтересовался планами баронессы.

— Хочу открыть в Риге небольшой пансион для воспитания девочек, чтобы там дочерей своих обучать и воспитывать, ну а сыновей определить в гимназию. Хочу нанять учителей русского языка, прежде всего русского, потому как мы ведь русские подданные, а говорят дочери мои, увы, совсем неважно. А уж потом всякие там французские и прочие языки, по которым в России с ума сходят.

Броун тут же приказал расплатиться с возчиком, не дожидаясь, когда выдадут даме пенсию, и стал расспрашивать её о взглядах на воспитание и образование. Ответы понравились.

— Хорошо! Я найду вам место! — решил Броун, незаметно поглядывая на записку государыни и подумывая о том, что, может статься, перед ним как раз та дама, которая и нужна.

Баронесса показала и знания обширные и необыкновенный свой ум продемонстрировала, что не так уж часто можно было встретить. А главное — твёрдость, уверенность в себе!

Спустя три дня Броун пригласил к себе баронессу и без всяких предисловий объявил:

— Место я вам нашёл. Государыня просила рекомендовать ей воспитательницу для великих княжон. Думаю, что вы вполне подходите на эту роль!

— Но я ж совсем не говорю по-французски?! — почти с ужасом воскликнула баронесса.

— Главное, что по-русски отлично говорите. А учителя у великих княжон будут. От вас же нужно твёрдое нравственное воспитание. Это — главная задача.

Александра Осиповна Смирнова-Россет рассказала в мемуарах о том, что происходило дальше:

«Баронессу и её детей одели, нашли служанку, которую я ещё знала, купили карету и повезли к государыне баронессу Ливен, рожденную Поссе (она была курляндская уроженка, из числа древних мещанских фамилий, которых не гнушались гордые бароны наших остзейских провинций). Она ехала на шестерке с чином генеральши и с запиской Броуна прямо в Царское Село. (…)

Екатерина была милостива, тотчас оценила приезжую, пригласила её обедать и убедилась, что лучшего выбора нельзя было сделать. Сыновей баронессы определили в кадетский корпус, тогда Пажеский корпус не был особым заведением. Ангальт из кадет выбирал лучших в пажи. Они жили в особом доме по поступлении их в пажи. А дочерей пустили с баронессой в Гатчину. Она произвела самое приятное впечатление на великого князя и великую княгиню, сделалась доверенным лицом и другом и оказала им величайшие услуги. Она одна умела постоянно сглаживать спор между обоими дворами. Ее дочери оставались у великих княжон (эту историю мне рассказывал Александр Федорович Барятинский, он и теперь еще нашим консулом в Лондоне. От него я узнала очень интересные вещи. Он человек умный, образованный, не знаю, зачем его не назначили давно уже посланником куда-нибудь)».

Императрица сразу обратила внимание на сильный волевой характер баронессы, особенно подкупило то, что даже перед ней Ливен не боялась отстаивать своё мнение, если считала, что права. Она не боялась и о самой государыне сказать то, что о ней думала. И однажды сказала, хотя не могла не понимать, что уж при дворе точно передадут её слова.

И конечно же, передали, да вот только реакция государыни оказалась неожиданной. Она заявила:

— Вот именно такая женщина мне и нужна в воспитатели великих княжон.

Считается, что желательно строить воспитание соответственно возрасту детей. До пятилетнего — ну или около этого — возраста можно воспитывать мальчиков и девочек вместе, но затем мальчикам необходимо мужское воспитание. Императрица прекрасно понимала это и завела строгий порядок. До семилетнего возраста внуки и внучки воспитывались и обучались вместе, причём находились все вместе под опекой и острым глазом Шарлотты Карловны Ливен.

Затем, когда великим князьям исполнялось восемь лет, их отделяли от сестёр и отправляли «под мужское воспитание», где вплоть до пятнадцатилетнего возраста они находились «в чину учимых». Далее начинался уже особый период подготовки и к государственной службе, и к военной, ну и к предстоящей женитьбе, которая чаще всего совершалась в интересах государственных.

Великие же княжны оставались на воспитании Шарлотты Ливен вплоть до замужества.

Об этой системе вспоминал впоследствии император Николай Павлович в своих записках:

Ш. К. Ливен. Художник Дж. Доу

«Образ нашей детской жизни был довольно схож с жизнью прочих детей за исключением этикета, которому тогда придавали необычайную важность. С момента рождения каждого ребёнка к нему приставляли английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырёх нянек или горничных, кормилицу, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев и восемь истопников. Во время церемоний крещения вся женская прислуга была одета в фижмы и платья с корсетами, не исключая даже кормилицу. Представьте себе странную фигуру простой русской крестьянки из окрестностей Петербурга в фижмах, в высокой причёске, напомаженную, напудренную и затянутую в корсет до удушья…»

Вот и Александра Павловна оставалась в ученицах и воспитанницах Шарлотты Ливен до своего замужества, к которому, правда, пришлось ей идти путём тернистым.

В 1794 году Александре Павловне исполнилось 11 лет. Это теперь возраст детский. А в ту пору… Ну вспомним хотя бы Пушкина, вспомним, что говорила няня Татьяне Лариной:

Мой Ваня моложе был меня, мой свет,

а было мне тринадцать лет.

Конечно, роман «Евгений Онегин» вовсе не показатель. Но нужно заметить, что в императорских семьях и лета исчислялись иначе. Где ещё в четыре года говорили и читали на нескольких языках?! Да и Александра Павловна уже разумела не только по-русски, но и по-немецки!

Недаром в том самом 1794 году государыня сказала о ней, что Александра «с нынешнего лета считается взрослой девицей».

Женихов придётся поискать днём с огнём

Порядок-то был жёстким — выдавать замуж за иноземцев. Правда, государыне жалко было отпускать внучек из России, и она даже подумывала, как бы этак сделать, чтобы, напротив, привлекать, как она выражалась, «безземельных принцев», чтобы они переезжали в Россию, где им будут созданы все условия службы и для обретения новой родины.

Женив внуков, императрица писала барону Гримму:

«Теперь женихов у меня больше нет, но зато пять невест, младшей только год, но старшей пора замуж. Она и вторая сестра — красавицы, в них всё хорошо, и все находят их очаровательными. Женихов им придётся поискать днём с огнём. Безобразных нам не нужно, дураков — тоже; но бедность — не порок. Хороши они должны быть телом и душой».

Великие княжны должны были служить государственным интересам России — таковы сложились традиции. И эти традиции приводили к любовным трагедиям и драмам.

Ещё в 1794 году императрица начинает задумываться о дальнейшей судьбе великой княжны. Недаром она говорила, что Александре Павловне уже исполнилось одиннадцать лет и «с нынешнего лета считается взрослой девицей». В письмах тех лет Екатерина высказывает идею о привлечении в Россию «безземельных принцев», которые после женитьбы на её внучках получили бы положение и средства для жизни на новой родине.

Вот тут-то и возник на горизонте жених для старшей внучки, да такой, что государыня нисколько не возражала и даже стремилась устроить эту свадьбу.

В 1790 году окончилась очередная Русско-шведская война, и снова окончилась победой России. Турки напали на Россию в 1787 году, шведы тут же воспользовались этим и начали боевые действия в 1788-м. Вполне естественно, императрица Екатерина Великая не питала никаких добрых чувств к шведскому королю Густаву III. Тем не менее, чтобы упрочить послевоенный мир — ну сколько можно воевать с северным соседом, — она не возражала против начала переговоров по поводу сватовства сына Густава к своей старшей внучке Александре Павловне. Этот вопрос императрица обсудила со шведским королём Густавом III, причём дело не расстроилось и после того, как год спустя король был убит в результате заговора и престол занял как раз четырнадцатилетний названый жених, ставший королём Густавом IV. Переговоры вошли в серьёзную стадию осенью 1793 года во время свадебных торжеств по поводу женитьбы старшего внука императрицы Александра Павловича. Юный король прибыл в Россию на торжества, правда, сказать, что он очень стремился к брачному союзу с русской великой княжной, нельзя. К этому подталкивал назначенный при нём регентом до совершеннолетия его родной дядя герцог Карл Зюдерманландский. Герцог Карл осознал бесперспективность военных столкновений с Россией и ратовал за бракосочетание. Он даже способствовал принятию нового закона, который позволял шведам вступать в браки, невзирая на вероисповедание, ведь юный король был лютеранином, а императрица Екатерина сразу и твёрдо заявила, что её внучки и внуки веру менять не будут.

Великую княжну Александру немедленно начали учить шведскому языку. Конечно, императрице хотелось, чтобы брак этот не был браком по принуждению, а потому всё было направлено на то, чтобы вызвать у девочки интерес, а потом и симпатию к будущему супругу. На то, что она полюбит эгоистичного, взбалмошного супруга, никто особо не рассчитывал. Тем не менее подготовка оказалась более чем успешной — Александра Павловна буквально влюбилась заочно в будущего супруга, тем более ей показывали его портреты, на которых он выглядел весьма и весьма привлекательно.

Подействовала и переписка, тоже успешно организованная теми, кто занимался вопросами заочного сближения жениха и невесты. Письма Густаву Александре диктовала сама императрица, а известно, что она была неплохим литератором, автором многих пьес и даже замечательных сказок. Густаву письма помогал писать его учитель словесности.

Неведомо, какие чувства испытал Густав, но Александра действительно полюбила его или по крайней мере считала, что полюбила.

Всё шло успешно, даже в Стокгольме по просьбе императрицы и при её содействии была устроена домовая православная церковь. Единственным препятствием оставался пока возраст Александры Павловны. Незадолго до своей гибели король готов был устроить бракосочетание, но государыня не спешила — жалела ещё неокрепшую внучку, хотя и говорила представителю короля, что считает союз самым желательным, «как с политической, так и с семейной точки зрения». Не действовали даже советчики, которые высказывали опасения, что, если затянуть время, молодой Густав может и переменить решение отца. Барону Гримму она высказывала эти опасения:

«Покойный король желал женить сына на старшей из моих внучек; он и сыну внушил такое сильное желание, что тот только об этом и мечтал. Девица моя может терпеливо ждать решения своей участи до совершеннолетия короля, так как ей всего одиннадцать лет. Если же дело не уладится, то она может утешиться, потому что тот будет в убытке, кто женится на другой. Я могу смело сказать, что трудно найти равную ей по красоте, талантам и любезности, не говоря уж о приданом, которое для небогатой Швеции само по себе составляет предмет немаловажный. Кроме того, брак этот мог бы упрочить мир на долгие годы. Но человек предполагает, а Бог располагает: обидами да оскорблениями мира им не купить, да, кроме того, еще нужно, чтобы король ей самой понравился…»

О том, как отнёсся будущий жених юный король Густав IV, рассказала в своих воспоминаниях художница Элизабет Виже-Лебрен. Густав увидел портрет в её мастерской:

«Ему было только семнадцать лет; он был высок ростом и, несмотря на свой юный возраст, его приветливый, благородный и гордый вид невольно внушал к нему уважение. Получив тщательное воспитание, он был в высшей степени вежлив. Великая княжна, с которой он должен был вступить в брак, была всего четырнадцати лет от роду; она была прекрасна, как ангел, так что он сразу полюбил ее. Помню, как он, приехав ко мне взглянуть на портрет своей будущей супруги, до того загляделся на него, что даже выронил шляпу из рук».

Но портрет портретом. А что дало личное знакомство? Оно прошло на балу. На балах не удавалось о чём-то серьёзно и обстоятельно поговорить. Не то место. Шум, суета. Постоянно на людях. А вот внешность и жениха, и невесты представить как раз самое время. И в первую очередь, конечно, внешность невесты, особенно если заслуживает восторга. На то и был расчёт императрицы. На балу сложнее вскрыть и истоки подготовки к замужеству. Императрица понимала, что при встрече и разговоре наедине молодые вполне могли коснуться своей переписки. Вот тут-то и могло выясниться, что переписывались вовсе не они сами. Ведь каждый помнил, что читал в письмах другого, но это было совсем не то, что писал сам. Ведь письма переписывались, усиливали, лакировались. Одним словом, авторами писем великой княжны были её учитель словесности и государыня. Всё вышло как нельзя лучше, как, собственно, и предполагала государыня.

Известная мемуаристка, художница и любимая племянница знаменитого графа Ивана Ивановича Шувалова фрейлина Варвара Николаевна Головина отметила в своих мемуарах:

«Король был очень занят Великой Княжной Александрой. Они, не переставая, разговаривали. Когда ужин кончился, Государыня позвала меня, чтобы спросить у меня о моих наблюдениях. Я сказала ей… что Король не ел и не пил, а насыщался взглядами. Все эти глупости очень забавляли Императрицу».

Итак, поначалу всё шло благополучно. Варвара Николаевна Головина рассказала о том, что происходило далее:

«Вошёл король. Государыня была приветлива с ним, сохраняя известную меру и достоинство. Их Величества присматривались друг к другу, пытаясь проникнуть в душу. Прошло несколько дней, и король завёл разговор о своем желании вступить в брак. Государыня, не высказав согласия, пожелала сначала договориться относительно главных пунктов. Переговоры и обсуждения следовали одно за другим; разъезды министров и договаривающихся сторон возбуждали любопытство при дворе и в городе. В большой галерее Зимнего дворца был дан бал. В этот вечер король еще не был осведомлен об отношении к нему Великой Княжны Александры. Это очень беспокоило его. На следующий день было большое празднество в Таврическом дворце, я сидела рядом с Государыней, и король стоял перед нами. Княгиня Радзивилл принесла Её Величеству медальон с портретом короля, сделанным из воска художником Тонса, выдающимся артистом. Он сделал портрет на память, видев короля всего только один раз на балу в галерее.

— Очень похож, — сказала Государыня, — но я нахожу, что граф Гага изображён на нём очень печальным.

Король с живостью заметил:

— Это потому, что вчера я был очень несчастен. Благоприятный ответ Великой Княжны был ему объявлен только утром…»

Такой новостью императрица не могла не поделиться с бароном Гриммом. Она сообщила:

«Бал был очень весёлым, прошёл слух, что обо всём договорились окончательно на словах. Не знаю уж, как это случилось, из озорства или ещё как, но, танцуя, влюблённый решил слегка пожать ручку суженой. Побледнев как полотно, она сказала гувернантке:

— Вы только представьте себе, что он сделал! Он пожал мне руку во время танца. Я не знала, как поступить.

А та спрашивает:

— И что же вы сделали?

Девочка отвечает:

— Я так испугалась, что чуть не упала!»

Написала императрица и о Густаве: «Похоже, что ему здесь очень нравится. Он приехал только на десять дней, но живёт уже три недели, и до сих пор день отъезда еще не назначен, хотя осень близко… Все замечают, что Его Величество всё чаще танцует с Александрой и что разговор у них не прерывается… Кажется, и девица моя не чувствует отвращения к вышеупомянутому молодому человеку: она уже не имеет прежнего смущенного вида и разговаривает очень свободно со своим кавалером. Должна сказать, что это такая парочка, которую редко можно встретить. Их оставляют в покое, никто не мешает, и, по-видимому, дело будет слажено или, по крайней мере, условлено до отъезда Его Величества, которому уезжать не хочется, хотя 1 ноября он должен быть объявлен совершеннолетним. Кто-то спросил у одного из наиболее влиятельных лиц в свите короля, нравится ли великая княжна графу Гаге, тот ответил прямо: „Нужно быть дураком, чтобы в неё не влюбиться“».

Но ведь известно — всё могут короли, всё… А вот что касается женитьбы по любви, то в этом как раз вся сложность. Как будто бы всё сложилось. Но сложилось ли? Действительно ли король был влюблён? Или пережил всего лишь лёгкое увлечение, вызванное и удивительной поездкой в Россию, и торжествами в Петербурге? Ну а при дворе короля тоже по-разному относились к этому браку. Были и такие вельможи, которые только и искали зацепки, чтобы разрушить его.

25 августа 1796 года Екатерина писала сыну Павлу Петровичу, неотлучно пребывавшему у себя в Гатчине:

«Вчера после обеда я вышла в сад и села на скамью под деревом. Молодой король пришёл туда же и сел подле меня… После некоторых приветственных слов и небольшого замешательства он очень ясно высказал мне свою склонность к вашей дочери и своё желание получить её в супруги, если она не будет против».

В письме к генералу Будбергу государыня в тот же день написала:

«Король просил меня узнать от моей внучки, не чувствует ли она к нему отвращения, так как ему кажется, что она его избегает».

Итак, императрица была расположена к браку. Цесаревич Павел Петрович и супруга его Мария Федоровна дали согласие. Великая княжна Александра Павловна и король Густав проявили друг к другу, казалось бы, более чем просто симпатии. Никаких препятствий для брака не было, и их нарекли женихом и невестой.

И тут активизировались шведские придворные партии, которые были категорически против брака. Нашли зацепку, которая, казалось бы, была преодолена — вероисповедание. По наущению противников его женитьбы на русской великой княжне король Густав объявил, будто желает, чтобы жена исповедовала одну с ним веру. Указ его отца относительно возможности брака между людьми разной веры был тут же забыт. Король потребовал, чтобы Александра Павловна приняла лютеранство. А это для православной княжны, естественно, было неприемлемо. Екатерина разъяснила это Густаву, по обычной своей привычке перемежая материнские увещевания с политическими угрозами, и, как ей показалось, король смирился с тем, что невеста его останется православной.

Барону Гримму императрица писала обо всем подробно: «Двадцать четвертого августа шведский король, сидя со мной на скамейке в Таврическом саду, попросил у меня руки Александры. Я сказала ему, что он не может ни просить у меня этого, ни я его слушать, потому что у него есть обязательства к принцессе Мекленбургской. Он уверял меня, что они порваны. Я сказала ему, что я подумаю. Он попросил меня выведать, не имеет ли моя внучка отвращения к нему, что я и обещалась сделать и сказала, что через три дня дам ему ответ. Действительно, по истечении трех дней, переговорив с отцом, с матерью и с девушкой, я сказала графу Гага на балу у графа Строганова, что я соглашусь на брак при двух условиях: первое, что мекленбургские переговоры будут совершенно закончены; второе, что Александра останется в религии, в которой она рождена и воспитана. На первое он сказал, что это не подвержено никакому сомнению; относительно второго он сделал все, чтобы убедить меня, что это невозможно, и мы разошлись, оставаясь каждый при своём мнении. Это первое упорство продолжалось десять дней, но все шведские вельможи не разделяли мнения короля. Наконец, я не знаю как, им удалось убедить его. На балу у посланника он сказал, что устранили все сомнения, которые возникли в его душе относительно вопроса о религии. На балу в Таврическом дворце шведский король сам предложил матери обменяться кольцами и устроить обручение. Она сказала мне это: „Я говорила с регентом, и мы назначили для этого четверг. Условились, что оно будет совершено при закрытых дверях, по обряду греческой церкви“».

«…Дочери должны быть все нездоровы простудою!»

Тем не менее императрице король Густав обещал одно, а на празднике у генерал-прокурора Александра Николаевича Самойлова, племянника светлейшего Потёмкина и свидетеля венчания своего дядюшки с государыней, заявил, что «по долгу честного человека он обязан объявить… что законы Швеции требуют, чтобы королева исповедовала одну религию с королём».

Король Густав прекрасно знал, кому это говорит, и, видимо, делал это вполне продуманно и намеренно, продолжая зондировать возможность завершить брачные дела по-своему.

Подковерная борьба нарастала, но великая княжна Александра Павловна даже не подозревала о ней. На её глазах в императорском дворе в Петербурге полным ходом шла серьёзная и обстоятельная подготовка к свадьбе. Переговоры же и различного рода согласования продолжались где-то за кулисами на протяжении всей этой подготовки.

Между тем снова, как показалось, дело продвинулось, и, наконец, 2 сентября 1796 года буквально за два месяца до кончины государыни, было получено окончательное согласие короля на сохранение Александрой Павловной православного вероисповедания в браке. 6 сентября императрица Екатерина II благословила свою внучку — великую княжну Александру Павловну на бракосочетание с Густавом.

Подготовка к свадьбе достигла завершающей стадии, торжества планировали необыкновенные и, как всегда, широкомасштабные. Гавриил Романович Державин сочинил «Хор для концерта на помолвку короля шведского с великой княжной Александрой Павловной».

Государыня, весь императорский и, конечно, сама великая княжна ждали 11 сентября — дня помолвки.

Ничто не предвещало драмы. Да, именно драмы, ибо то, что произошло, конечно, было настоящей драмой для юной великой княжны, ещё не испытавшей в жизни крупных неприятностей, разочарований, ещё не перенёсшей незаслуженных обид.

И вот наступило утро 11 сентября 1796 года. Помолвка была назначена в Тронном зале Зимнего дворца. По существовавшим правилам нужно было прежде, чем начать обряд, подписать брачный договор. Подписание обряда императрица поручила генерал-адъютанту Платону Зубову и дипломату графу Аркадию Моркову (Маркову).

Зубов и Морков-Марков прибыли к королю, но тот к ним не вышел. Они пытались выяснить, в чём дело. Но король заперся в своей комнате и никого не принимал. Доложили государыне. Та пришла в ужас, ведь великая княжна Александра Павловна уже была облачена в наряд невесты.

Выслушав доклад Зубова о поведении короля Густава, императрица велела Маркову ещё раз отправиться к нему и потребовать объяснений по поводу уклонения от подписания брачного договора.

На этот раз король принял Маркова. Он как-никак находился в России, в гостях. Принять-то принял, но снова стал юлить. Он рассыпался в любезностях:

«Я торжественно обещаюсь предоставить Её Императорскому Высочеству Великой Княгине Александре Павловне, моей будущей супруге и королеве Швеции, полную свободу совести и отправления религии, в которой она рождена и воспитывалась, и я прошу Ваше Императорское Величество смотреть на это обещание как на акт наиболее обязательный, какой я мог дать».

Однако договор снова подписывать не стал.

Портрет П. А. Зубова. Художник И. Е. Эггинк

А между тем невесте пришлось ждать в брачном наряде более четырёх часов. Можно себе представить её состояние, состояние государыни, затеявшей весь этот акт, превратившийся в балаган.

Любезности любезностями, но вслед за обещанием, данным Маркову, король снова стал выдумывать всякие препятствия и наконец сказался больным.

Великая княжна Александра Павловна разрыдалась, и её долго не могли успокоить. Государыня была оскорблена, мало того, она была обижена за внучку. В конце концов ей стало плохо. Подозревали даже апоплексический удар. Появились даже опасения за жизнь.

И тогда пришлось объявить, что помолвка отменяется по причине болезни… Нет, не императрицы. По причине внезапной болезни шведского короля.

12 сентября 1796 года давали бал по случаю дня рождения супруги великого князя Константина Павловича великой княгини Анны Фёдоровны, урождённой принцессы Юлианны-Генриетты-Ульрики Саксен-Кобург-Заальфельдской.

Король был приглашён на бал, но встретили его на этот раз исключительно сухо и холодно. Он искал глазами Александру Павловну, даже поинтересовался, как её можно увидеть, поговорить с ней. Тогда ему объявили, что она на бал не пришла. Государыня заглянула на бал лишь ненадолго и тоже удалилась.

Король погостил в Петербурге ещё десять дней, какие-то переговоры о браке ещё продолжались, но была очевидна их бессмыслица. Стало ясно одно — на короля оказывается сильное давление, и он не может принять самостоятельного решения.

Отъезд его был назначен на 22 сентября. Государыня пригласила к себе цесаревича Павла Петровича и сказала ему твёрдо:

— Король будет прощаться с вашими сыновьями. Не препятствуйте. Но ваши четыре дочери должны быть все нездоровы простудою!

Попытки короля ещё раз повидать великую княжну Александру Павловну не удались. Цесаревич Павел Петрович был сух и твёрд не только потому, что получил повеление матери. Он и сам не мог простить королю столь хамского поведения и оскорбления великой княжны.

А вскоре — уже 6 ноября — императрица Екатерина Великая покинула сей мир. Говорили, что сентябрьские события, связанные со срывом помолвки, а следовательно, и бракосочетания внучки, сильно подействовали на неё и в какой-то мере привели к ухудшению самочувствия. А она и так ведь была уже нездорова. К примеру, летом она не смогла выстоять полностью обряд крестин только родившегося внука великого князя Николая Павловича (будущего императора Николая I), и её вынуждены были проводить в покои. В тот нелёгкий для неё год она уже не могла без посторонней помощи подняться на второй этаж во дворце.

Императрица неслучайно переживала разрыв столь остро. Причём переживала, конечно, далеко не только по политическим мотивам. Самое главное, что тревожило и огорчало её — состояние внучки, на которую сильно подействовало случившееся. Тут уж, конечно, она и себя винила. Ведь сколько было приложено усилий к тому, чтобы, как говорится, влюбить дочь в этого негодяя шведского короля — уточним, оказавшегося негодяем, хотя, судя по отзывам современников, порядочным человеком его можно было назвать с огромной натяжкой, даже скорее и вовсе нельзя было назвать таковым.

Императрица пыталась успокоить внучку, но и самой было ей очень и очень плохо. Некоторые историки даже полагают, что переживания явились причиной или одной из причин удара, который вскоре свёл в могилу государыню.

Правда, есть все основания полагать, что она всё-таки была отравлена за приверженность русским интересам, за приверженность русскому миру, за то, что, разобравшись в самой сути и задачах масонства, повела непримиримую борьбу разраставшимися в России ложами. Во всяком случае, факт отравления государыни доказывал в своей книге «Русская интеллигенция и масонство от Петра I до наших дней» В. Ф. Иванов, активный участник белого движения, идеолог-пропагандист при правительстве адмирала Колчака, затем бывший министром внутренних дел в дальневосточном правительстве братьев Меркуловых и председателем совета управления ведомствами приамурского временного правительства.

Но это уже другая история.

Что же происходило с королём Густавом, понять было крайне сложно. Ведь, несмотря ни на что, даже после кончины государыни ещё какое-то время протекали переговоры о браке великой княжны Александры Павловны с Густавом. Правда, протекали очень вяло и напоминали демонстрацию. Переговоры вели в основном дипломаты, а продолжались они до тех пор, пока в Петербург не пришло сообщение о бракосочетании шведского короля Густава с принцессой Фредерикой Баденской. К несчастью, она приходилась младшей сестрой супруге цесаревича Александра Павловича, чем сильно подорвала авторитет и положение при дворе ни в чём не повинной Елизаветы Алексеевны, у которой впереди и так было немало испытаний.

Особенно гневалась на неё Мария Фёдоровна, да и Павел Петрович не удерживался от всяческих колкостей.

Понять их можно — на их глазах очень сильно переживала случившееся их родная дочь великая княжна Александра Павловна.

Но для чего же понадобилось искать жениха именно в Швеции? Ответ мы найдём в письме императрицы Екатерины II барону Гримму, отправленном ещё в апреле 1795 года.

«Я могу смело сказать, что трудно найти равную ей (великой княжне Александре Павловне. — А. Ш.) по красоте, талантам и любезности, не говоря уже о приданом, которое для небогатой Швеции само по себе составляет предмет немаловажный. Кроме того, брак этот мог бы упрочить мир на долгие годы».

Настало время установить добрые отношения с северным соседом. Ведь только в XVIII веке Россия воевала со Швецией трижды. С 1700 по 1721 год была наиболее продолжительная война, наименованная Северной. Затем снова грянула уже более короткая война Русско-шведская (1741–1743). И уже в царствование императрицы Екатерины II пришлось снова воевать с 1788 по 1790 год. Три войны в общей сложности продолжались около четверти века.

Ну что ж, брак со шведским королём не состоялся. Нужно было думать о каком-то другом варианте, разумеется, полезном для России — такова участь великих княжон, недаром названная императрицей тяжёлой.

Великая княжна Александра Павловна действительно переживала очень сильно. Конечно, выходить замуж, тем более в другую страну, боязно. Но ведь великих княжон — русских принцесс — воспитывали в соответствующем духе. Это их долг и священная обязанность.

Весьма, конечно, сомнительно, что подобные браки могли упрочить отношения между странами. Порой ведь и сами монархи невластны что-то переменить, ибо западные, да и скандинавские в том числе, монархи никогда полной властью не обладали, о чём вразумительно писал ещё Иоанн Грозный, мягко говоря, критикуя английскую королеву за то, что она не является хозяйкой в своей стране.

Портрет великой княжны Александры Павловны. Художник В. Л. Боровиковский

А всё же как ни крути, монархи своё влияние на события могли оказывать, потому и рассчитывала императрица Екатерина Великая упрочить союз со Швецией с помощью супружества своей внучки со шведским королём.

И вот всё рухнуло. Что же делать?

Александра Павловна неожиданно ушла в творчество. В 1796 году, в свои тринадцать лет, она сделала два перевода французских произведений — «Бодрость и благодеяние одного крестьянина» и «Долг человечества», которые были напечатаны в журнале «Муза» под псевдонимом «А.».

Ростопчин: «…Из всех сестёр будет выдана наименее удачно!»

Что же касается судьбы великой княжны, то после ухода в мир иной императрицы Екатерины Великой её решали император Павел I и его супруга императрица Мария Фёдоровна.

Существуют данные, свидетельствующие о том, что следующий жених уже объявился сам, объявился по инициативе венского двора. О том же, в частности, сообщается и в Википедии, где сделано предположение, что «австрийский дом, ввиду опасности, угрожавшей Австрии со стороны французской республики, искал всеми средствами сближения с Россией», с которой, впрочем, был в тесном союзе в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 годов.

Широко известно, как реагировал император Иосиф II на сообщение о нападении Османской империи на Россию. Он тут же написал императрице Екатерине Великой: «Получив известие, что один из слуг Ваших в Константинополе посажен в семибашенный замок, я, другой слуга Ваш, посылаю против мусульман всю мою армию».

Император Иосиф II был надёжным союзником России. Австрийские войска вместе с русскими не раз били турок. Достаточно сказать, что в знаменитых Фокшанском и Рымникском сражениях австрийские войска действовали под командованием Александра Васильевича Суворова. Но после смерти Иосифа II на престол вступил его младший брат Леопольд II — у Иосифа детей не было, — и союз дал трещину. Добивала Османскую империю в той войне Россия уже в одиночестве, а Леопольд вёл политику недружественную.

Леопольд умер 1 марта 1792 года, и на престол вступил его племянник император Франц I. Ему было суждено стать последним императором Священной Римской империи. 6 августа 1806 года она была упразднена окончательно.

Но в описываемый период империя ещё существовала и даже можно сказать процветала. Недаром же венский двор начал сватовство эрцгерцога палатина венгерского Иосифа к великой княжне Александре Павловне. По конституции Венгерского королевства, входившего в состав Священной Римской империи, была должность, высшая после короля, которая совмещала функции премьер-министра и верховного судьи королевства. Называли лицо царствующей фамилии, её занимающее, палатином, а иногда вице-королём.

В ту пору в австрийской армии служили братья императрицы Александры Фёдоровны Фердинанд и Александр. В 1798 году они прибыли в Петербург как представители императора Франца, который искал тесного союза с Россией в преддверии наполеоновской угрозы. Он-то и предложил своего брата эрцгерцога Иосифа в качестве жениха великой княжны Александры Павловны. Этот брак, по его мнению, мог упрочить союз против Наполеона.

Уже 2 февраля 1799 года состоялось обручение, по поводу которого был дан бал. На этот раз договор о свободе вероисповедания для Александры Павловны был подписан сразу.

Правда, Фёдор Васильевич Ростопчин не разделял общей эйфории и предупреждал императорскую чету:

«Поверьте мне, что не к добру затеяли укреплять союз с австрийским двором узами крови… Из всех сестёр своих она (Александра Павловна. — А. Ш.) будет выдана наименее удачно. Ей нечего будет ждать, а детям её и подавно».

Но его не послушали, и уже 25 сентября был подписан высочайший указ о титуле Александры Павловны, по которому её после замужества следовало именовать: «Ея императорское высочество великая княгиня эрцгерцогиня австрийская».

Венчание и свадебные торжества состоялись 19 октября 1799 года.

Ну что ж, породниться с представителем Священной Римской империи было в какой-то степени выгодно. Священная Римская империя основана была в 962 году восточно-франкским королём Оттоном I Великим и считалась правопреемницей античной Римской империи и франкской империи Карла Великого. С 1512 года в названии произошло некоторое изменение. Она стала официально именоваться Священной Римской империей германской нации, правда, это добавление было малоупотребительно и таким образом малоизвестно.

Весной 1799 года эрцгерцогом австрийским Иосифом был подписан контракт о браке его с великой княжной Александрой Павловной.

Бракосочетание состоялось в Гатчине 19 октября 1799 года.

Пророчество уже ушедшей к тому времени в мир иной императрицы Екатерины II относительно судьбы её внучек начало сбываться…

В Википедии говорится: «В замужестве великая княгиня Александра Павловна прожила только 15 месяцев, испытав такие огорчения, которые могли бы сломить и всякую другую, сильнейшую и более приготовленную к борьбе натуру».

Но что же произошло? Ну, во-первых, конечно, переориентация с одного бракосочетания на другое дело далеко не простое. Забыть мечты о предыдущем женихе, воспитанные, кстати, государыней, было нелегко. Понадобилось несколько лет. Но ведь надо было полюбить или по крайней мере хоть как-то расположиться к жениху новому.

Иосиф Австрийский (палатин Венгрии). Художник М. Барабаш

Трудно сказать, что было на самом деле на душе у Александры Павловны. Она была спокойна, уравновешенна, казалось, что следует своим обязанностям великой княжны, и только. Расположение или любовь к жениху? Во всяком случае, неприязни не проглядывалось, избегала она и подозрений в равнодушии. Хотя многие понимали, что поступает так, потому что так надо.

И вот настал час расставания с Отечеством, пределы которого ей пока покидать не доводилось.

И тут она неожиданно обратилась к духовнику своих родителей Павла Петровича и Марии Фёдоровны — протоиерею Русской православной церкви Андрею Афанасьевичу Самборскому (1732–1815).

Великая княжна попросила его поехать с ней в королевство. В Википедии говорится, что «в 1782 году Екатерина II назначила протоиерея Андрея Самборского духовником цесаревича Павла Петровича и его супруги. В этом звании ему поручили сопровождать молодую чету в путешествии по Европе. После возвращения в Россию в 1783 году на Самборского императрицей собственноручно был возложен особый крест из синей финифти, осыпанный бриллиантами, на голубой ленте».

Императрица отметила добрую службу отца Андрея Самборского назначением законоучителем и преподавателем английского языка к великому князю Александру Павловичу и его брату Константину Павловичу, а позже и к великим княжнам — Александре, Елене и Марии Павловнам.

Самборский горячо принялся за дело. «Так как эта должность имеет важнейшее значение для нашего Отечества и, можно сказать, для всего человечества, — писал он супруге, — то я обязан пройти чрез самое строгое самоиспытание… Со всевозможным усердием и бдительностью должен я начать мою священную обязанность».

Священная обязанность! А не в окормлении ли нуждающихся заключается она? Да, Александра Павловна нуждалась в этом особенно. Ведь ей уже довелось пройти через испытания. И предстояли новые — отправиться в Венгрию, входившую в состав Священной Римской империи. Самборский согласился и стал духовником великой — теперь уже — княгини, ставшей палатиной венгерской. Кроме того, он был назначен настоятелем ей домовой церкви.

21 ноября 1799 года новобрачная чета выехала в Австрию.

Графиня Головина вспоминала, что Александра Павловна была грустна, а отец — император Павел I «беспрестанно повторял, что не увидит её более, что её приносят в жертву».

В Википедии на основе воспоминаний современников рассказывается:

«Первое появление Александры Павловны при венском дворе не предвещало ничего доброго. Император Франц I, поражённый сходством палатины со своей покойной первой супругой (Елисаветой, принцессой виртембергской, родной сестрой императрицы Марии Фёдоровны), не мог скрыть волнения от ревнивых взоров императрицы Терезии, которая возненавидела великую княгиню. Эрцгерцог Иосиф не мог оградить, по слабости характера, свою супругу от оскорблений новой родни. Обещания относительно свободы вероисповедания оказались ложными».

Снова вопросы вероисповедания выходили на первое место. Неслучайно Александра Павловна попросила сопровождать её именно протоиерея Самборского!

Прибыли в Буду, западную часть венгерской столицы Будапешта, располагавшуюся на правом берегу Дуная. Это как бы отдельный в ту пору город, название которого произошло от славянского «буда» — «дом, строение, селение». Город стоял на лесистых холмах и утопал в сочной яркой зелени. Всё красиво, всё прекрасно.

Палантин рассказывал супруге об истории города, о том, что в четырнадцатом веке Буда была столицей Венгрии, пока столицу не перенесли в шестнадцатом веке в Пожонь (ныне Братислава).

В семнадцатом веке Буда была захвачена Австрией и освобождена лишь в 1703 году. Наконец, в 1784 году она стала венгерской столицей, причём за год до того объединились в один город Пешт, Буда и Обуда. Так появился город Будапешт.

Невесело началась жизнь юной великой княгини, ставшей палатиной венгерской. Новая родня придиралось ко всему, к чему можно придраться, а тут ещё упорство Александры Павловны в вопросе сохранения веры отеческой, православия, в чём её твёрдо поддерживал и духовник. Венский двор был возмущён тем, что Александра Павловна не желает принять веру своего супруга.

Далее говорится: «Кардинал Батиани и целый сонм иезуитов старались совратить великую княгиню в католицизм. Иезуиты всячески притесняли о. Самборского, обвиняли его в неуважении к католической церкви и препятствовали устройству православного храма в Офене, резиденции палатины венгерской. Несмотря на все происки, православная церковь была освящена и, посещаемая в праздничные дни великой княгиней, наполнялась православными из славянского населения Венгрии. Это до такой степени раздражало австрийское правительство, что, например, в первые дни Пасхи 1800 года полиция под предлогом многочисленного стечения народа разогнала почти всех православных из храма».

А тут ещё стали множиться и развиваться славянские национальные движения в империи, сотканной из разных лоскутков, трудно сочетавшихся между собой. Венский двор жёстко подавлял все выступления. И в этот момент Самборский стал открыто поддерживать славян. И мало того: его действия полностью одобряла и палатина Александра Павловна. Это буквально выводило из равновесия руководство империи.

Как известно из истории, на Западе с неугодными стремились расправляться во все времена, причём не стесняясь в средствах. Старались, конечно, завуалировать всё под смерти естественные, но стоило приглядеться, и становилось ясно — убийство.

Ну а форма применялась начиная от прямого убийства и отравления до действий, направленных на то, чтобы человек ушёл из жизни как бы естественным путём. Сочинялись болезни, использовались даже якобы неудачные роды. К тому времени были усовершенствованы косвенные содействия гибели, скажем, неоказание своевременной медицинской помощи, назначения либо врачей-убийц, либо просто никчёмных лекарей. Вновь обратимся к фактам, изложенным в Википедии:

«При беременности Александра Павловна была доверена невежественному и грубому доктору, по приказанию императрицы Терезии. Советы к сбережению здоровья палатины давались совершенно наперекор гигиеническим условиям. Беременность Александры Павловны внушала австрийскому двору опасения из соображений политических. Рождение младенца мужеского пола могло повлечь за собой (по мнению венского кабинета) отложение Венгрии от австрийского владычества. При разрешении великой княгини от бремени уход был, по мнению о. Самборского, намеренно плохой. Младенец (девочка) жил только несколько часов. На девятый день Александре Павловне позволено было встать, а на другой день, 4 марта 1801 г., она скончалась от молочной горячки…»

Одним словом, налицо было умышленное убийство, завуалированное под неудачные роды. И если бы рядом не было отважного и твёрдого духовника, у которого не было средств повлиять на сами по себе роды, но который сумел во всяком случае вскрыть подлые замыслы, то так бы и сошло — умерла от родов, да и все дела.

И тут же были пущены слухи, что перед смертью палатина Александра Павловна добровольно перешла в католичество.

В Универсальной энциклопедии говорится: «Самборскому стоило больших усилий настоять на подобающей высочайшей особе торжественности погребения и опровергнуть распространённое повсюду иезуитами известие, будто покойная перед смертью приняла католицизм. С этой последнею целью Самборский успел издать гравированное изображение отпевания великой княгини в православной церкви».

Даже за место упокоения Александры Павловны Самборскому пришлось бороться. Он отказался поместить гроб в недостойное для усопшей помещение:

«Это был малый погреб, имеющий вход с площади, на которой бабы продавали лук, чеснок и всякую зелень, и что сверх продажи оставалось, то они в том мрачном и тесном погребу по денежному найму хранили, отчего там и был пренесносный смрад. Таковое унижение терзало мою душу…»

Похоронили великую княгиню — палатину венгерскую — Александру Павловну на капуцинском кладбище. Позже было произведено перезахоронение в деревне Ирём, в предместьях Буды. Старший брат, став императором, построил там православную церковь во имя мученицы царицы Александры.

Говорили в ту пору, что извели Александру Павловну в чужой земле. Хотя можно предположить, что как раз сам супруг не был заинтересован в убийстве Александры Павловны. В письме к императору Павлу, отцу усопшей своей супруги, эрцгерцог писал:

«Я имел непоправимое несчастие потерять жену мою. Её уже нет, и с нею исчезло всё моё счастье».

Письмо датировано 16 марта 1801 года. Эрцгерцог ещё не знал, что Павла Петровича нет в живых.

Известие о кончине Александры Павловны обрушилось на семью императора почти одновременно с сообщением о его «апоплексическом ударе», поскольку великая княжна, ставшая палатиной венгерской, ушла из жизни за неделю до гибели отца 4 марта 1801 года.

В. А. Жуковский посвятил ей стихи:

И ангел от земли в сиянье предо мной

Взлетает; на лице величие смиренья;

Взор в небо устремлен; над юною главой

Горит звезда преображенья.

Славянка тихая, сколь ток приятен твой,

Когда, в осенний день, в твои глядятся воды

Холмы, одетые последнею красой

Полуотцветшия природы.

(…)

Воспоминанье здесь унылое живёт;

Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою,

Оно беседует о том, чего уж нет,

С неизменяющей Мечтою.

Все к размышленью здесь влечет невольно нас;

Все в душу томное уныние вселяет;

Как будто здесь она из гроба важный глас

Давно минувшего внимает.

Сей храм, сей темный свод, сей тихий мавзолей,

Сей факел гаснущий и долу обращенный,

Все здесь свидетель нам, сколь блага наших дней,

Сколь все величия мгновенны.

(…)

И ангел от земли в сиянье предо мной

Взлетает; на лице величие смиренья;

Взор к небу устремлен; над юною главой

Горит звезда преображенья.

Помедли улетать, прекрасный сын небес;

Младая Жизнь в слезах простерта пред тобою…

Но где я?.. Все вокруг молчит… призрак исчез,

И небеса покрыты мглою.

Одна лишь смутная мечта в душе моей:

Как будто мир земной в ничто преобратился;

Как будто та страна знакомей стала ей,

Куда сей чистый ангел скрылся.

Ну а в ту тяжелейшую для императрицы Марии Фёдоровны ночь убийства императора события развивались неблагоприятно. Жизнь всей семьи была на волоске. Потом уже стало известно, что заговорщики, которые, разделившись на несколько групп, перед походом на Михайловский замок, хорошо сдобрили себя горячительными напитками, и в их рядах появились призывы покончить не только с государем, но и со всеми — с императрицей Марией Фёдоровной, перебить дочерей и сыновей, среди которых были Николай, которому шёл пятый год, и Михаил, которому лишь месяц назад исполнилось три года.

Посчитали, что пока ни народ, ни светское общество не готовы к подобному акту. Но те, кто замышлял в России кровавые смуты, с тех пор стали задумываться над этой преступной идеей. Задумывались и декабристы, даже обсуждали уже более серьёзно такое предложение, озвученное Пестелем. В следственных документах сохранились чертежи «экономической виселицы». Пестель предлагал повесить на высокой корабельной мачте императора, к его ногам привязать верёвки для повешения императрицы и цесаревича, ну и далее, привязывая уже к их ногам, великих князей и княжон, вплоть до младенцев.

Вид на Михайловский замок. Художник Ф. Я. Алексеев

Позднейшие выдумки, что шли свергать императора, не лезут ни в какие рамки — шли убивать, жестоко, безжалостно, шли те, кого, по словам вещего Авеля, пригрел на своей груди вовсе не жестокий — что нагло выдумано, — а милосердный и человеколюбивый Павел Петрович.

Императора изуродовали настолько, что не решились пустить к его телу Марию Фёдоровну. Остановленная часовыми, она не смогла убедить их пропустить к государю. Николай Александрович Саблуков рассказал:

«Тогда она опустилась на пол и, обнимая колена часовых, умоляла пропустить её. Грубые солдаты рыдали при виде ея горя, но с твёрдостью исполнили приказ. Тогда императрица встала с достоинством и твердою походкой вернулась в свою спальню. Бледная и неподвижная, как мраморная статуя, она опустилась в кресло, и в таком состоянии её одели.

Муханов, её верный друг, был первым мужчиною, которого она допустила в своё присутствие, и с этой минуты он постоянно был при ней до самой смерти».

Говорят: пришла беда — открывай ворота. Ещё не успели оплакать Павла Петровича, когда пришло и ещё одно горькое известие. Примчался гонец из Будапешта с сообщением о кончине Александры Павловны. Она умерла в Вене 4 марта 1801 года.

«…В честь троянской красавицы Елены Прекрасной»

Великая княжна Елена Павловна (1784–1803)

Второй по старшинству дочери императора Павла I и внучке Екатерины Великой Елене Павловне суждено было выйти замуж на неделю раньше своей старшей сестры Александры Павловны, хотя это и не было в семейных правилах.

Не её в том вина — вина, как мы уже видели, шведского короля Густава III, сорвавшего бракосочетание с Александрой Павловной, которое могло состояться ещё в 1796 году. Ну и всё отложилось до 1799 года.

Обручение великой княжны Елены Павловны с наследным принцем Фридрихом Людвигом Мекленбург-Шверинским состоялось 5 мая 1799 года, а венчание и брачные торжества прошли 12 октября 1799 года в Гатчине.

Торжества были необыкновенны и длительны. Едва завершились одни, как спустя неделю начались другие — уже праздновалось бракосочетание Александры Павловны.

Итак, 12 октября 1799 года в Гатчине Елена Павловна вышла замуж за наследного принца Фридриха Людвига Мекленбург-Шверинского, и в Камер-фурьерском журнале этому событию была посвящена запись: «Двенадцатого октября. День бракосочетания ея императорского высочества великой княжны Елены Павловны с наследным принцем Мекленбург-Шверинским Фредериком. При пении „Тебе Бога хвалим“ произведён был 101 пушечный выстрел…»

Но если бы жизнь и судьба зависели от того, как отпразднована свадьба! Увы. Осиротевшая императорская семья пережила трагедию Александры Павловны, а впереди ожидала трагедия Елены Павловны, к которой, казалось бы, никаких предзнаменований не было.

Портрет Александры Осиповны Смирновой-Россет. Художник А. Г. Варнек

Родилась Елена Павловна 13 декабря 1784 года. Взглянув на неё, Екатерина Великая сразу дала имя: Елена! И пояснила: «Малютка эта — чрезвычайной красоты, вот почему я назвала её Еленой, то есть в честь троянской красавицы Елены Прекрасной».

А спустя несколько месяцев императрица сообщила барону Гримму, что «прекрасная Елена процветает и ей-ей в шесть месяцев она уже умнее и живее старшей сестры, которой на той неделе будет два года».

Александра Осиповна Смирнова-Россет посвятила немало страниц в своей книге великим княжнам:

«Две старшие дочери великой княгини (Марии Фёдоровны. — А. Ш.) были необыкновенной красоты, стройные, как пальмы, и когда Александре Павловне исполнилось семнадцать лет, Екатерина вызвала наследника шведского престола в надежде, что он женится на ней. Все знают, что этот брак не состоялся, потому что принц, обещавший, что великой княгине будет церковь, вдруг отказался от своих слов. Когда Густав должен был бежать, в отмщение за обиду бабки и сестры император поддержал Бернадота. И с вступлением новой династии Швеция лишилась поддержки Франции и сделалась совершенно безопасна для России».

Портрет великой княжны Елены Павловны. Художник В. Г. Боровиковский

Великая княжна Елена Павловна настолько поражала всех своей красотой, что её портреты писали лучшие мастера того времени: Левицкий, Боровиковский, Виже-Лебрен, Й. Грасси.

Судьбы русских принцесс таковы, что они, подобно королям, в адресованной им песне по поводу женитьбы, тоже ведь не могли выйти замуж по любви. При выборе жениха руководствовались соображениями политическими и дипломатическими.

«…Невежественный, но добрый малый…»

В ту пору существовало в лоскутной Европе крохотное государство, которое называлось герцогством Мекленбургским. Оно было основано в древние времена в самом центре Европы, что приводило к постоянным набегам на него неспокойных соседей. Во время Северной войны 1701–1725 годов оно даже в течение двух лет — в 1716 и 1717 годах — находилось по союзному договору под протекторатом России. Государство было слабым, постоять за себя не могло, но его расположение привлекало уже сложившихся в начале века противников, и наполеоновскую Францию, и противостоящую её агрессивной политике Россию. Российская дипломатия сделала соответствующие выводы, поступили соответствующие доклады императору, и вот возникло решение выдать юную красавицу Елену Павловну, которой едва исполнилось пятнадцать лет, за принца Мекленбург-Шверинского.

Принцы Фредерик и Карл были приглашены в Петербург. О женихе, Фридерике (Фридрихе), Фёдор Васильевич Ростопчин отозвался так: «Принц — человек жеманный, в сущности простоватый и невежественный, но добрый малый…»

История отношений династии Романовых с этим герцогством не всегда была благоприятной. Екатерина Иоанновна, дочь царя Иоана V, брата Петра I, с которым они некоторое время до кончины Иоанна царствовали вместе, была выдана за герцога Леопольда Мекленбургского. Но герцог оказался невоспитанным хамом, беспробудным пьяницей. Однажды, подхватив свою дочь Анну, Екатерина Иоанновна бежала в Россию к своей сестре императрице Анне Иоанновне, которая и сама осталась уже без мужа, но уже по другой причине. Петр I, выдавая свою племянницу Анну замуж, устроил такой пир, что молодой супруг, едва пережив обильные возлияния, находясь в России, по дороге домой умер. Говорили, что именно обильное питие и послужило причиной. Ну а история Анны Леопольдовны, увезённой в Россию в малолетстве, известна. Вступив на престол в результате переворота, императрица Елизавета Петровна отправила всё «брауншвейгское семейство» в ссылку, а вскоре Иоанна Антоновича и вовсе заточила в Шлиссельбургскую крепость, прознав, что на него делают ставку те, кто хочет снова поменять власть в России и устроить смуту.

Впрочем, то были дела давно минувших даже не лет, а десятилетий. Теперь иное время, иные обстоятельства.

Свадебные торжества буквально ослепили своим великолепием, и вскоре новобрачные отправились в своё герцогство Мекленбургское. Удивительно то, что хоть и выбирали жениха по политическим мотивам, равно как и он по тем же причинам искал невесту, молодые полюбили друг друга со всей искренностью и чистотой.

Счастливый принц привёз супругу в Берлин, где она быстро очаровала всё берлинское общество. Шестнадцатилетняя красавица, по мнению и опасениям многих, вполне могла стать соперницей 25-летней прусской королевы Луизы, которой, как известно, даже русский император был сильно увлечён. А король Пруссии Фридрих Вильгельм II, встретив на балу семнадцатилетнюю Луизу в марте 1793 года вместе с младшей её пятнадцатилетней сестрёнкой Фредерикой, записал в дневнике: «Как увидел я двух ангелочков в первый раз, то было у входа в комедию, так сразили они меня своей красотой настолько, что был просто вне себя, когда бабушка представила мне их. Я очень желаю, чтобы их увидели мои сыновья и влюбились в них».

Вскоре была сделана очередная запись о состоявшемся уже знакомстве сыновей с ангелочками:

«Я сделаю всё возможное, чтобы они виделись почаще и хорошо познакомились».

И наконец свершилось:

«Они (сыновья. — А. Ш.) дали своё согласие, и скоро состоится сговор, предположительно в Мангейме. Старший женится на старшей, а младший — на младшей».

Красавицы, как известно, обычно не терпят себе равных. Частенько можно видеть подружек, из которых одна — весьма и весьма миловидна, а вторая, мягко говоря, не очень. И реже, когда дружат между собой красавицы.

Что же могло ожидать Елену Павловну в Европе, которая славилась жестокими и коварными интригами, где ревность сильных мира сего заканчивалась кровью соперников и соперниц.

При первой встрече королевы Луизы и великой княгини Луизы можно было ожидать всего, чего угодно. Принц хоть и не слишком был сообразителен, но всё же волновался.

И вот они были представлены друг другу. Окружающие следили за происходящим, затаив дыхание. И вдруг великая княгиня Елена Павловна буквально обезоружила королеву своей милой, тёплой, обворожительной улыбкой, ну и, конечно, несколькими добрыми, идущими от сердца своими фразами.

И Луиза, которая, казалось, была в некотором напряжении, придирчиво рассматривая русскую красавицу, тоже подарила своей возможной сопернице обворожительную улыбку.

Современники отметили, что «открытый, добрый характер Елены расположил к себе королеву Луизу, и они стали лучшими подругами. Их даже назвали четой роз».

На новобрачную пару было не нарадоваться. А уже через год шестнадцатилетняя Елена родила первенца, которого назвали Пауль Фридрих Мекленбург-Шверинский (1800–1842). Имя ему дали в честь русского деда Павла Петровича (Пауль) и герцога Фридриха Франца.

Пауль Фридрих, когда вырос, и вовсе соединил в близком родстве свою мать и королеву Луизу, женившись на принцессе Александрине Прусской (1803–1892), дочери королевы Луизы и прусского короля Фридриха Вильгельма III, крестнице императора Александра I, как уже отмечалось, обожавшего королеву Луизу. Свадьба их состоялась в Берлине 25 мая 1822 года.

Великие княжны Александра и Елена Павловны. Художник Э. Виже-Лебрен

О Пауле, впрочем, существуют различные мнения. К примеру, фрейлина и известная мемуаристка Александра Осиповна Смирнова-Россет, посетившая Берлин проездом в 1833 году, вспоминала: «В это время жил в отеле принц Павел Мекленбургский, офицер белых улан, белобрысый урод, вечером на лестнице всегда был кавардак. Пьяный Павел Мекленбургский, муж принцессы Александрины, и его двоюродный братец кого-то прибили, и хозяин их разнимал».

В феврале 1837 года Пауль Фридрих стал великим герцогом Мекленбург-Шверинским.

Кроме Пауля Фридриха у Елены Павловны спустя три года после него на свет появилась дочь.

Казалось, жизнь Елены Павловны складывалась совершенно не так, как у старшей сестры. Любящий муж, прекрасный приём у него на родине. Рождение сына и дочери. Всё удачно, так счастливо…

Но ей было не суждено увидеть то, о чём только что сказано, не суждено стать свидетельницей женитьбы сына на дочери своей новой подруги королевы Луизы.

Судьба к Елене Павловне, так же как и к её старшей сестре, была немилосердна.

Где, каким образом подстерегла её страшная и неизлечимая в ту пору болезнь, именуемая чахоткой. Она буквально выкашивала людей, независимо от их происхождения и статуса.

Родным и близким оставалось только с ужасом и печалью ожидать того дня, когда болезнь, восторжествовав окончательной, унесёт в мир иной очередную жертву.

Роковой час для великой княгини Елены Павловны настал 24 сентября 1803 года, когда ей не исполнилось ещё и девятнадцати лет.

Судьба королевы Луизы в судьбе Престола русских царей

Ненадолго пережила Елену Павловну и королева Луиза (1776–1810). Она умерла в тридцать четыре года, причём последние годы были связаны со всё нарастающей борьбой с Наполеоном. Уже в октябре 1806 года французы разгромили прусскую армию в двух сражениях при Йене и Ауэрштедте.

Королева Луиза не только не отстранялась от борьбы, но и занимала в ней ключевое место. В Википедии об этом говорится: «12 июля 1806 года в Париже был заключён договор об учреждении Рейнского союза. Наполеон значительно расширил сферу своего влияния на германских землях. Пруссия расценила происходящее как провокацию, но король по-прежнему не мог принять решение. Лишь по настоянию нескольких советников — министра фон Штейна, генерал-лейтенанта Эрнста фон Рюхеля и принца Луи Фердинанда и под влиянием своей супруги, считавшей Наполеона „моральным чудовищем“, он определился и 9 октября 1806 года объявил войну Франции. Луиза, занимавшая центральное место в так называемой „партии войны“, достигла, вероятно, пика своего политического влияния. Спустя всего пять дней плохо управляемые, несогласованно воевавшие прусские части потерпели унизительное поражение в битве при Йене и Ауэрштедте. Резервная армия в Галле была разбита, и почти все укреплённые города сдались без боя. 27 октября 1806 года Наполеон с триумфом вступил в Берлин».

Луиза Мекленбургская. Художник И.-М. Грасси

Суровые испытания выпали на долю королевской четы: «Фридрих Вильгельм III и Луиза находились недалеко от поля битвы, в хаосе разгрома они были вынуждены спасаться разными дорогами. Луиза с детьми, своим личным врачом Кристофом Вильгельмом Гуфеландом и графиней Фос с многочисленными остановками в Ауэрштедте, Веймаре и Бланкенхайне добралась до Кёнигсберга. Там она тяжело заболела „нервной горячкой“, как тогда называли тиф. Пока Луиза болела, Наполеон со своей армией вышел на Кёнигсберг. Гуфеланд предложил остаться с королевой, но она отказалась: „Я лучше отдам себя в руки божьи, чем этого человека“. Дальше бежать оставалось только в Мемель, находившийся на крайнем севере страны. В сильный мороз и метель тяжелобольная Луиза с детьми и обслугой отправилась в путь по практически непроходимой в зимнее время Куршской косе. Через три трудных дня и холодные ночи путники достигли места назначения, и Гуфеланд с удивлением даже констатировал некоторое улучшение в состоянии королевы. Этот эпизод, наряду с её встречей с Наполеоном, рассказываемый и изображаемый с большей или меньшей долей драматизма, прочно вошёл во все биографии и легенды, посвящённые королеве Луизе».

Конечно, всё это подорвало здоровье королевы Луизы, ставшей непоколебимой, в отличие практически от всех монархов Европы, противницей Наполеона и снискавшей за это славу и уважение.

Биограф писал о ней: «Безвременно ушедшая из жизни королева осталась в памяти следующих поколений молодой и красивой. Ещё при жизни королева Луиза стала объектом почти культового почитания, ещё больше распространившегося после её кончины. Королева Луиза стала символом нового подъёма Пруссии и становления Германской империи. Её значение в истории Германии превзошло то влияние, которым она фактически обладала в статусе королевы Пруссии».

30 июня 1810 года слегла в постель. Был сильный жар, начались приступы удушья и обнаружилось нарушение кровообращения. Врачи не могли точно поставить диагноз, и утром 19 июля 1810 года королева Луиза умерла.

Она была не только необыкновенной красавицей, не только деятельной королевой, проявившей свою волю, характер и твёрдость в годы Наполеоновских войн, она была примерной матерью, что для красавиц тоже большая редкость. За шестнадцать с небольшим лет супружества она подарила мужу десять детей, причём семь из них выросли и достигли высот в государственной деятельности. Три ребёнка умерли в младенчестве. Все дети были всегда при матери, она находила время для участия в их воспитании.

Конечно, нельзя обойти вниманием старшего сына королевы Луизы, ставшего в 1840 году прусским королём Фридрихом Вильгельмом IV и правившим страной вплоть до 1861 года, и следующего по старшинству сына, принявшего престол у старшего брата, ставшего в 1861 году прусским королём, а в 1871 году провозглашённого первым германским императором Вильгельмом.

Но нас в большей степени интересует третье по старшинству чадо — старшая дочь королевы Луизы Фридерика Шарлотта, которая в 1817 году была выдана замуж за наследника российского престола Николая Павловича. Ей суждено было стать русской императрицей Александрой Фёдоровной, матерью императора Александра II, бабушкой императора Александра III и прабабушкой последнего русского императора Николая II.

В своём дневнике она записала после родов:

«В 11 часов утра (17 апреля 1818 года. — А. Ш.) я услыхала первый крик моего первого ребёнка. Ники целовал меня… не зная ещё, даровал нам Бог сына или дочь, когда матушка, подойдя к нам, сказала: „Это сын“. Счастье наше удвоилось, однако, я помню, что почувствовала что-то внушительное и грустное при мысли, что это маленькое существо будет со временем Императором».

Почувствовала, а ведь это ещё не было известно. Ведь наследником престола всё ещё был Константин Павлович.

Дочь поэта Тютчева Анна Федоровна, фрейлина цесаревны Марии Александровны, в своих воспоминаниях писала об императрице: «Император Николай I питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золочёных решеток своей клетки».

Александра Фёдоровна приходилась матерью и бабушкой русских принцесс, с которыми мы ещё встретимся на последующих страницах книги.

Приходилась она и бабушкой Николаю Михайловичу Пржевальскому, рождённому от искромётного июльского романа цесаревича Александра Николаевича с первой смоленской красавицей Еленой Алексеевной Каретниковой.

Но всё это было позднее, а в 1803 году и русский и прусский дворы оплакивали красавицу Елену, безвременно покинувшую этот мир.

В Википедии отмечено, что Елене Павловне повезло значительно больше, нежели её старшей сестре:

«В отличие от судьбы её старшей сестры Александры судьба Елены Павловны, казалось, была к ней благосклонней. Хотя обе княжны росли вместе, были почти неразлучны, в одно время выданы замуж, в одно время покинули родину, последовав за своими мужьями. Даже жизни их были на удивление схожими по своей краткости и прервались по одной и той же причине: Александра Павловна, как и её младшая сестра, скончалась после родов. Но всё же младшая сестра на второй своей родине была окружена людьми благожелательными. Герцог-свёкор относился к ней по-отечески внимательно, двор и прислуга тоже любили наследную герцогиню (всё это разительно отличалось от холодного и чопорного австрийского двора)».

Но судьбы их стали одинаково трагичны.

Да, действительно, пришла беда — отворяй ворота… Можно представить себе, каково было Марии Фёдоровне, потерявшей сначала в 1795 году двухлетнюю дочь, затем в течение трагической мартовской недели 1801 года супруга и старшую дочь, и вот теперь лишившейся второй дочери.

А Веймар ждал «новой звезды с Востока»

Великая княжна Мария Павловна (1786–1859)

Невольно возникает вопрос, неужели не было ни одного счастливого брака у российских принцесс?

Такие браки случались, но, увы, не часто. И об одном из них наш рассказ.

Третьей дочерью императора Павла Петровича была великая княжна Мария Павловна. Она родилась 4 февраля 1786 года.

Мария с детства выделялась среди своих сестёр твердостью воли, прямотой и искренностью. За эти черты характера её очень любил отец, Павел Петрович.

Ну а бабушка императрица Екатерина II писала о ней:

«Вот этой нужно было родиться мальчиком… она сущий драгун, ничего не боится, все её склонности и игры мужские; не знаю, что из неё выйдет. Любимая её поза — упереться обоими кулаками в бока, и так она расхаживает».

И далее добавила после её болезни оспой уже с сожалением: «Третья внучка моя неузнаваема: она была хороша как ангел до прививания, теперь все её черты погрубели, и в эту минуту она далеко не хороша».

Да, оспа оставила некоторые следы на лице Марии Павловны, которые, кстати, со временем изгладились, и она стала, по отзыву современников, «жемчужиной семьи». В 1795 году державная бабушка отозвалась о ней более определённо:

«…Сарти говорит, что у неё замечательный музыкальный талант, и кроме того, она очень умна, имеются способности ко всему и будет со временем преразумная девица. Она любит чтение и, как говорит генеральша Ливен, проводит за книгой целые часы… Притом она очень веселого, живого нрава и танцует как ангел».

После того как вышла замуж Елена Павловна, стал решаться вопрос и замужества Марии Павловны. В 1800 году император Павел Петрович выбрал ей в женихи старшего сына владетельного герцога Саксен-Веймарского герцогства — маленького государства, входящего в состав Священной Римской империи. Это небольшое герцогство к концу XVIII века управлялось Анной Амалией Брауншвейгской, назначенной императрицей Марией Терезией регентом при малолетнем принце Карле Августе. Анна Амалия оказалась весьма деятельной правительницей. Она значительно повысила роль герцогства на международной арене. Её сын Карл Август продолжил дело матери и, кроме того, сделался покровителем литературы и искусства. В герцогство потянулись ведущие художники, музыканты, литераторы. На всю Европу зазвучали имена Иоганна Вольфганга фон Гёте, Фридриха Шиллера и Иоганна Готфрида Гердера, нашедших приют в герцогстве и ставших основателями так называемого веймарского классицизма.

Император Павел I выбрал в женихи великой княжны Марии Павловны именно сына Карла Августа Карла Фридриха, поскольку этот брак был выгоден Российской империи. Но сам император, как известно, был убит 11 марта 1801 года. Брачные дела пришлось завершать вдовствующей императрице Марии Фёдоровне.

В 1803 году она пригласила в Россию жениха, причём пригласила надолго, на целый год, чтобы лучше узнать его, чтобы не было повторения трагедии, случившейся со старшей дочерью Александрой Павловной. Да и хотелось, чтобы великая княжна привыкла к будущему супругу.

Всё было переплетено в Доме Романовых, почти все были родственниками, кто дальними, а кто и не совсем. К примеру, тёткой Карла Фридриха была ушедшая в мир иной первая супруга императора Павла I, Наталия Алексеевна. А супруга императора Александра I, императрица Елизавета Алексеевна, была ему сестрой. Да и сами жених с невестой приходились друг другу четвероюродными братом и сестрой. Церковь допускала такое родство.

23 июля 1804 года состоялось бракосочетание.

После венчания молодых у многих сложилось впечатление о том, что Мария Павловна с большим удовольствием, с радостью едет на новую родину с любимым супругом. Но сохранилось одно её письмо, в котором были и такие строки:

«Этим утром в церкви воспоминание о том, что случилось со мной восемь дней назад, все мои потери, мои сожаления вернулись ко мне; судите о моём состоянии, о том тягостном принуждении, с которым меня заставили смириться, о чувствах, которые меня одолевают».

И просьба к родным, особенно к старшему брату, писать ей чаще и писать именно на русском языке, который ей особенно дорог воспоминаниями об Отечестве.

О письмах же родных она говорила:

«Это вызвало у меня такую радость, которую я не в состоянии Вам описать, в особенности когда я увидела Ваш почерк и адреса на конверте, написанные по-русски, умоляю, пишите на этом столь дорогом для меня языке так часто, как только вы можете».

Путешествия в ту пору были длительными. К тому же новобрачные делали остановки для отдыха и для того, чтобы навестить бесчисленных родственников, правящих лоскутными государствами, встречающимися на пути следования.

Гёте, Шиллер, Виланд и внучка Екатерины Великой

Супруг, получавший корреспонденцию из дому, сообщил, что ждут её, юную русскую принцессу, Гёте, Шиллер, Виланд.

Мария Павловна тоже ждала этих встреч — ведь столько слышала и о знаменитом немецком писателе, мыслители, естествоиспытателе и государственном деятеле Иоганне Вольфганге Гёте, и о Фридрихе фон Шиллере, писателе и философе, и о Кристофе Мартине Виланде, немецком поэте и прозаике, издателе журнала «Германский Меркурий», который ей доводилось читать у себя дома.

В Риге была сделана первая долгая остановка у Александра Вюртембергского и его супруги Антонии. Герцог Александр Фридрих Карл Вюртембергский, впоследствии активный участник Наполеоновских войн, австрийский и российский генерал от кавалерии, военный губернатор Белоруссии, член Государственного совета, приходился ей дядей, поскольку был родным братом императрицы Марии Фёдоровны.

А впереди Германия — родина многих её предков, но пока совершенно чужая страна.

Первым на пути новобрачной четы оказался немецкий город Шнейдемюль.

При въезде увидела Мария Павловна всадников в расшитых мундирах. Встречать новобрачных выехал правящий герцог Саксен-Веймарский Карл Август. Тем самым он продемонстрировал не только уважение к невестке, но и своё отношение к России и союзу с ней, ведь в Европе уже гремели Наполеоновские войны, и монархи дрожали от приближения диктатора, слывшего непобедимым.

9 ноября 1804 года герцогский поезд в торжественной обстановке въехал в Веймар.

Веймар — старинный город. Впервые он упомянут в документах середины X века. Здесь, на этой территории, располагалось с 946 по 1364 год графство Веймар-Орламюнде. Позже, в 1573 году, Веймар превратился в главный город герцогства Саксен-Веймар. Таковым и увидела его Мария Павловна.

Торжества были великолепны, они потрясали воображение. Огромное стечение народа.

По заказу директора веймарского театра Иоганна Вольфганга Гёте Фридрих Шиллер сочинил пьесу для приветствия великой княгини Марии Павловны.

В Википедии сообщается:

«За четыре дня Шиллер создал „Приветствие искусств“ в честь юной супруги наследного принца. На титульном листе было написано: „Почтительнейше посвящено Её императорскому высочеству Марии Павловне, наследной принцессе Веймарской, великой княгине Российской“. Представление состоялось в Королевском театре Веймара 12 ноября 1804 года. Все содержание небольшой пьесы заключалось в том, что поселяне сажают в землю чужестранное благородное деревце — померанец, „чтобы с нашим краем породнилось оно“, подчёркивая связь иноземной принцессы с новой родиной.

Деревцо страны иной,

Пересаженное нами,

Вырастай, примись корнями

В этой почве, нам родной!

Это произведение, которое сам Шиллер называл „произведением минуты“, стало его последним законченным творением. Юная же наследная принцесса была тронута таким приемом до слёз».

Немецкий писатель Кристоф Мария Виланд так отозвался о Марии Павловне:

«Она невыразимо обаятельна и умеет соединить прирожденное величие с необыкновенной любезностью, деликатностью и тактом в обращении. Нельзя не удивляться, как она в первые же часы после приезда, когда ей были представлены придворные, тактично обращалась с каждым из них… С неё, наверное, начнется новая эпоха Веймара. Она… продлит и доведёт до совершенства то, что Амалия начала сорок лет тому назад».

Большая любовь в письмах

Прежде чем прикоснуться к письмам, надо вспомнить, что Европу сотрясали так называемые Наполеоновские войны. Военная обстановка разлучила супругов. Их долгое время связывали только письма. Письма, проникнутые взаимными чувствами любви. Ныне, в пору кратких, бестолковых смс, изобилующих ошибками, кажется невероятным, что люди писали друг другу о любви, и писали искренне, писали с душой.

Вот письма Марии Павловны к супругу.

«Пятница 6/18 января 1805 года. 10 часов утра.

Мой лучший Друг! Когда я писала Вам вчера вечером, я не получила ещё Вашей записки из Эрфурта: мне трудно было бы описать все то удовольствие, которое я испытала при его получении. Любезный Шарль, в этом знаке внимания весь Вы, и Ваша жена испытывает к Вам за то благодарность, какую вообще только можно испытывать. (…) мне Вас очень не хватало за завтраком, раз двадцать я уже готова была сказать Бойе (видимо, какому-то служителю), чтобы он послал за Вами».

Портрет великой княжны Марии Павловны. Художник В. Л. Боровиковский

Марии Павловне словно казалось, что любимый супруг где-то рядом, что он просто вышел из комнаты. И он был с ней рядом, потому что был в её душе, и она в тот же день в 2 часа снова писала ему:

«Любезный Друг, в это мгновение я получаю Ваше утреннее письмо. О! Мой добрый Друг, какую радость оно мне доставило, любезный Шарль, ты любишь меня! Считаешь ли ты, что это взаимно, или нет! Мой добрый Друг, приезжай, приезжай скорее, прошу тебя, мне кажется, что уже вечность, как я тебя не видела… Прощайте, мой любезный и добрый Друг, вспоминайте иногда Вашу преданную Жену и Друга, Мари».

Прекрасны слова любви, прекрасны восклицания о желании увидеться скорее, просьбы «приезжай скорее».

«Воскресенье, 15/27 октября 1805 года, вечер.

Любезный Друг! Сегодня утром я получила твое письмо из Арнштадта (город в земле Тюрингия. — А. Ш.). Шарль, ты просто сумасшедший, что пишешь мне после такой утомительной дороги. Поверь, я до глубины души ценю это внимание, которое так тебе свойственно. (…)

Наше Дитя, любезный Шарль, чувствует себя отлично, его приносили сегодня утром ко мне, а после обеда я поднялась к нему; он немного простужен, но ничего страшного: каждый раз, как я его вижу, я целую его за тебя и за матушку. Шарль, этот малыш прелестен, твоя Сестрица долго была у меня; тебе известно, как я её люблю; (…) сейчас я болтаю с тобой, находясь наедине с тобой мысленно, я люблю оставаться одна, когда хочу посвятить себя тем, кому в особенности отдано мое сердце! Ничего не говорю о своем здоровье, я чувствую себя вполне хорошо. Прощай, мой любезный, мой лучший Друг: я не знаю, когда это письмо сможет отправиться, но я не хочу пропустить возможности рассказать тебе о том, что делает наше Дитя. Наше Дитя, любезный Друг! Люблю его от всей души. Не забывайте меня».

Какие чистые и тёплые слова любви! И сразу бросается в глаза, сколь сильнее по стилю и своей изобразительности письма Марии Павловны, воспитанной в России, впитавшей в себя ширь лугов и полей, величие рек и гладь озёр, сияние бездонных небес.

Бывало, что и не находилось времени для писем длинных, но краткие сильны своими чувствами:

«Понедельник, 16/28 октября, вечер.

Любезный Друг, пишу тебе всего два слова, Малютка чувствует себя хорошо, я тоже, целую тебя тысячу раз».

А вот письма герцога в этот период.

Май 1805 года…

«Сударыня,

Пребывая в твёрдом убеждении, что у Вашего Императорского Высочества не найдётся иных дел, кроме как прочитать это письмо, когда Ваше Императорское Высочество его получит, беру на себя смелость писать Вам, прося о неслыханной услуге известить меня о Себе, если у Вас есть на то досуг и желание; в таком случае соблаговолите писать мне на Магдебург.

Час захода солнца пробил; и я также захожу в свою постель; позвольте же поцеловать Вам ручки и просто Вас поцеловать.

Герцог».

Просто, нежно, с чувством. Супруг называет письмо супруги неслыханной услугой. А для неё это такая же радость — писать письма, — как для него их получать и отвечать на них.

Следующее письмо из Мaгдебурга:

«9/21 мая 1805 года.

Величественнейшее Величество!

Сударыня,

(…) Примите благосклонно, Сударыня, мою живeйшую благодарность за немыслимую милость, которую Вы мне оказали, преодолев столь очаровательное отвращение к тихой и мирной нации. Лавры начали произрастать у меня на лбу после того, как я положил конец визиту пяти кавалерийских полков, своими строгальными ручищами я их шлифую, пока они не становятся гладкими как слоновая кость. (…)

(…) Войска наступают, и обязанности меня призывают, я прощаюсь с Вами, дражайшая, любезная, восхитительная Принцесса, поручая себя всецело Вашему милостивому ко мне отношению, Вашей дружбе, терпению. Падаю ниц перед всеми членами моего уважаемого семейства, целую по три раза моего наследника… и дочь. (…)

Прощайте, любимейшее мое Дитя.

Герцог».

В период Наполеоновских войн Марии Павловне дважды приходилось эвакуироваться из Веймара. В 1806 году она перебиралась в Шлезвиг.

Письма супруга в 1806 года проникнуты тревогой. Пришлось оставить Веймар, из которого только что эвакуировалась его семья. Карл Фридрих сообщал супруге:

«(…) Мари, в настоящий момент только Вы должны решать, что должно делать. Вы сестра Русского Императора, и если есть политические причины, которые заставляют Его желать Вашего приезда в Петербург, при котором, по-видимому, речь идёт лишь об одной персоне, то власть мужа заканчивается, и все мы, кто Вас так любит и обожает, не можем сделать ничего лучшего, как доверить выбор пути, по которому Вы последуете, Вашему светлому уму. Мари, любезная моя Мари, мы хотим, чтобы Вы были счастливы, и это единственная причина, по которой мы оставляем за Вами решение того, как устроить сейчас Ваши дела».

На такое письмо надо решиться. Супруг в беспокойстве. Что ждёт его родину? Как быть? И он находит в себе силы сказать, что в данных обстоятельствах «власть мужа заканчивается».

О войне герцог пишет кратко, как о чём-то незримо присутствующем рядом, а ведь в это время обстановка складывалась не самая благоприятная. В следующем письме, написанном в ноябре 1806 года, приоткрывается завеса. Письмо навеяно поражением при Йене и Ауэрштедте:

«Очевидно, прекрасная моя Принцесса, любезное мое Дитя, любезнейшая Мари, что судьба посылает нам жестокое испытание! Но в конце концов, все это для того, чтобы проверить стойкость нашей души. Я уже более не говорю, что всё это мне безразлично! Но несмотря на все, клянусь Вам, все еще пребываю в хорошем настроении, которое было мне большой подмогой в весьма опасные моменты, когда мой Ангел-хранитель чудесным образом меня сохранил!»

Из письма матери Карла Фридриха видно, что Мария Павловна отказалась покидать родину своего супруга. Герцогиня Луиза Саксен-Веймар-Эйзенах 17 октября 1806 года писала своей невестке Марии Павловне:

«Любезная Дочь, какие страшные дни мы пережили. Я ожидала и уже готовилась к большим неприятностям, но не к тем несчастьям, которые пережил город, и не к тем, которые, возможно, ожидают нас еще. Я благодарю Бога, что Вы здесь не остались, потому что в ином случае как бы Вы пережили все эти сцены боли и страдания, вынести которые было для нас самих таким большим испытанием. Я надеюсь, что Вы находитесь в добром здравии, прощайте, любезная Дочь, прощайте от всего сердца».

Сам же герцог Карл Август писал императору Александру I:

«20 июля 1807 года:

Ваше Величество,

Курьер (…) принесёт, Ваше Величество, к подножию Вашего трона моё письмо, в котором я осмеливаюсь смиренно оповестить Ваше Императорское Величество о том, что был вынужден отправить в один из первых дней военных действий своего Гофмаршала Эглофштейна через Шлезвиг в Петербург, дабы искать, Ваше Величество, Вашей защиты и просить Ваше Императорское Величество соблаговолить позаботиться о благе нашей семьи в период, когда речь идёт о том, чтобы решить вопрос о нашем существовании, обратив либо плохое в худшее — либо превратив посредственное в лучшее. Моё письмо, которое курьер доставит Вашему Императорскому Величеству, даст Вам дополнительные разъяснения касательно того, что можно в настоящий момент сделать, дабы нагнать упущенное время и то, которое мы еще рискуем потерять в случае, если Ваше Императорское Величество не окажет нам Своей великодушной протекции. Эглофштейну поручено доставить все документы, касающиеся этого важного дела, а Госпожа Великая Княгиня Мария соблаговолит Сама защищать перед Вашим Императорским Величеством Ее собственные интересы и интересы её будущих детей, я оставляю все это на ее усмотрение. Не для себя обращаюсь я к Вашему Императорскому Величеству, которое никогда более не услышало бы даже и моего имени, будь я один; однако доверие, которое оказало мне Ваше Императорское Величество, позволив Госпоже Великой Княгине Марии войти в нашу Семью, вменяет мне в обязанность блюсти интересы этой Семьи, которая своё положение приобрела лишь тогда, когда Госпожа Ваша Сестра, Ваше Величество, вошла в нее и когда Ваше Императорское Величество назвало нас своими ближайшими родственниками. Если бы я был один, Ваше Величество, я бы попросил сейчас у Вашего Императорского Величества определить меня куда-нибудь на службу на границу с Китаем; я попытался бы забыть те события, которые обессмыслили моё существование».

С тоской по России

В 1825 году на престол вступил младший брат Марии Павловны, Николай I, который высоко ценил её и писал впоследствии: «Я чтил её как мать и ей исповедовал всю истину из глубины моей души».

В Википедии отмечена необыкновенная культурная деятельность Марии Павловны:

«Одарённая природным умом, а по словам Шиллера — и „большими способностями к живописи и музыке и действительной любовью к чтению“, Мария Павловна в первые годы своего замужества во многом пополнила своё образование беседами с выдающимися людьми и уроками у профессоров Йенского университета. Под руководством профессора Керстнера она серьёзно занялась логикой, историей, философией. С 1837 года читал ей книги и давал отзывы богослов и археолог С. К. Сабинин. Когда муж её стал великим герцогом, Мария Павловна приняла на себя покровительство наукам и искусствам, чем до некоторой степени вознаградила поэтов и художников Германии за утрату, понесённую ими в лице её знаменитого свекра. Трудами Марии Павловны создался не совсем обычный музей, посвященный памяти Гёте, Шиллера, Кристофа Мартина Виланда и Гердера, прославивших Веймар своей литературной деятельностью. В пристроенной архитектором Кудрэ к старому дворцу новой части были выделены покои, получившее название Dichtersale — „Залы поэтов“. Каждый из покоев был посвящён одному из четырёх поэтов. А на лестнице, ведущей в эти комнаты, стояли бюсты людей, в своё время способствовавших славе Веймара: художника Лукаса Кранаха, композитора Иоганна Себастьяна Баха, дирижера Иоганна Гуммеля. Ей же первой пришла в 1842 году мысль привлечь в Веймар Листа, что снова подняло славу небольшого города. Гёте, принадлежавший к числу друзей Марии Павловны, называл её одной из лучших и наиболее выдающихся женщин нашего времени. Уже взойдя на герцогский престол, она устраивала при дворе литературные вечера (это был знаменитый на всю Европу „веймарский кружок“), на которых йенские профессора читали лекции, обыкновенно сама Мария Павловна избирала тему чтения. Герцогиня поощряла изучение истории Веймарского герцогства и соседних с ним княжеств. Впоследствии накопившиеся материалы позволили основать в 1852 году Общество истории».

Она тосковала по России:

«В 1855 году после смерти Николая I на престол вступил его сын Александр II. Несмотря на почтенный возраст (ей шел семидесятый год), Мария Павловна отправилась на его коронацию. Это было последнее посещение родины».

А спустя четыре года, 11 июня 1859 года, Мария Павловна, несмотря на лёгкую простуду — подозревали грипп, — решила съездить в Бельведер, чтобы поздравить с днём рождения своего сына. Она заболела гриппом, но в легкой форме.

Недомогание казалось настолько незначительным, что даже врачи не возражали против поездки. Съездила, поздравила. Побыла немного в гостях и отправилась домой.

И вдруг спустя полтора часа к сыну прискакал курьер с сообщением о смерти Марии Павловны от апоплексического удара.

Мария Павловна завещала похоронить её вместе с мужем, но в то же время сделала оговорку — похоронить в русской земле. Её завещание было исполнено. Её похоронили в мавзолее, радом с мужем в земле, привезённой из России. Рядом с мавзолеем построили православную церковь Святой Марии Магдалины. Иконостас был исполнен русскими мастерами и привезён в Веймар.

Потомство Марии Павловны было по тем временам не велико, но и слишком мало — два сына и две дочери подарила она своему супругу Карлу Фридриху. Все они были внуками замечательного русского государя Павла Петровича, зверски убитого врагами России и ими же невероятно оболганного.

Старший, Павел Александр (1805–1806), названный в честь отца Павла Петровича и двоюродного брата императора Александра I, скончался в детстве.

Мария Луиза (1808–1877) вышла замуж за принца Карла Прусского.

Августа (1811–1890) стала супругой первого в будущем германского императора Вильгельма I и королевой Пруссии, супруга Вильгельма I.

Карл Александр (1818–1901) женился на своей кузине Вильгельмине Софии, дочери нидерландского короля Виллема II и великой княжны Анны Павловны.

Мария Павловна стала бабкой кайзера Фридриха III и прабабкой Вильгельма II.

Любовь и супружества «Екатерины III»

Великая княжна Екатерина Павловна (1788–1819)

Сообщение о кровопролитном сражении на берегах реки Колочи у безвестного доселе села Бородино пришло в Тверь, ненамного опередив сплошные подводы с ранеными.

В Твери уже всё было готово к встрече героев битвы с наполеоновскими полчищами, потому что организацию госпиталей взяла на себя деятельная и властная, несмотря на свои молодые годы, великая княгиня Екатерина Павловна, четвёртая по старшинству дочь императора Павла Петровича и любимая внучка императрицы Екатерины Великой, а в те страдные дни супруга принца Георгия Ольденбургского, генерал-губернатора Тверской, Ярославской и Новгородской губерний, главного директора путей сообщения Российской империи.

Великая княжна Екатерина Павловна. Художник Ф. Штирнбранд

В официальных сообщениях говорилось о жестокой сече, о больших потерях убитыми, ну а то, что раненых было очень много, видел и сам губернатор и тверичане.

Екатерина Павловна вместе с супругом прочитывала сообщения. И одно из них особенно взволновало её — это было горькое известие о тяжёлом ранении командующего 20-й русской армией генерала от инфантерии князя Петра Ивановича Багратиона.

Прочитав сообщение, Екатерина Павловна потребовала к себе курьера. Стала задавать вопросы о самочувствии князя, о характере ранения. Но курьер не мог ничего вразумительно объяснить.

— Не ведаю, ваше высочество, не ведаю подробностей. Моё дело быстро депешу доставить. Остальное… — и он только развёл руками, прибавив, правда: — Жаль, ой жаль князя! Душа человек и храбрец, каких мало.

— Но хоть что-то? — перебила Екатерина Павловна.

— Знаю токмо, что прямо с поля битвы повезли Петра Ивановича в имение князя Голицына.

— Далеко-то как! — воскликнула Екатерина Павловна. — Нет бы к нам в Тверь…

Имение Бориса Андреевича Голицына, возглавлявшего в ту пору Владимирское ополчение, располагалось в Юрьев-Польском районе Владимирской области. Подальше Твери, конечно. Да и спокойнее там. Ведь Тверь-то на пути к Санкт-Петербургу. А что, если Наполеон на столицу решит идти?! Впрочем, командованию уже тогда понятно было, что после сражения на берегах Колочи нет уже сил у французов совершать такие походы.

Екатерина Павловна отпустила курьера. Надо было остаться наедине со своими мыслями.

А подумать было над чем… Для неё князь Пётр Иванович был не просто князем, не просто генералом, ревностно служившим государю и Отечеству. Её связывали с князем тайные, едва уловимые для посторонних нити. Какие это нити? Какова сила их притяжения? Невероятно на первый взгляд! Представительница правящей династии, великая княгиня и генерал. Правда, генерал, как тогда говорили, благородных кровей — князь хоть и грузинский, но родовитой, родовитость которого признана русским обществом.

Екатерина Павловна была обеспокоена сообщением, и обеспокоена поначалу просто тем, что князь получил ранение. О трагическом не думалось. Вон сколько раненых. И ведь удалось выхаживать и возвращать в строй многих, очень многих.

Но в первые дни никаких подробностей известно не было. Сообщения о состоянии князя стали поступать позже. Сначала ей сообщили о том, что князь Голицын повелел своим крестьянам выстлать соломой дорогу от большака до своего имения, чтобы Багратион не страдал от тряски кареты на ухабах, а когда увидел, что и это не помогает, приказал нести раненого до самого имения на руках.

«Так, значит, ранение очень тяжёлое! — подумала Екатерина Павловна. — Но что же, что…»

Попытки узнать что-то более подробно пока оказывались безуспешными. Конечно, на первом месте было беспокойство за жизнь князя, но была и ещё одна причина, которая заставляла проявлять столько внимания. Это уже относилось к обстоятельствам особого характера. Доподлинно неизвестно, какие отношения связывали Екатерину Павловну с генералом, по образу и подобию Суворова — так называли в ту пору Багратиона, — но тревоги имели, видимо, под собой очень серьёзную основу.

«А если не удастся вылечить князя, если он, представить страшно, покинет сей мир? — эти мысли не отпускали ни на час. — Жаль, как же жаль его! А что будет с письмами!»

Такие мысли буквально приводили в ужас…

Сообщение о кончине князя Петра Ивановича Багратиона обрушилось как снег на голову. Лекари надеялись до последнего, а потому о тяжести ранения говорили в общих чертах. Но исход был неизбежен. Это случилось 12 сентября 1812 года, и почти тут же, едва получив известие и подробно расспросив курьера, его доставившего, курьера, который был свидетелем произошедшего, Екатерина Павловна спешно написала письмо своему старшему брату — императору Александру I:

«…Багратион умер вчера ночью; вестник видел его смерть, и один из его адъютантов сказал, что он отошёл в мир иной, итак, это правда. Вы помните о моих отношениях с ним и то, что я вам сообщила о том, что у него в руках остались документы, которые могли бы жестоко меня скомпрометировать, если бы попали к посторонним. Он клялся мне сто раз, что уничтожил их, но я знаю его характер, и это позволяет мне сомневаться в истинности его слов. Мне бесконечно важно (И вам тоже, смею заметить), чтобы эти акты остались неизвестными. Прошу вас: прикажите наложить печать на эти бумаги и передать их вам, и позвольте мне их просмотреть, чтобы отобрать те из них, что принадлежат мне. Они должны быть или у князя Салагова, который, я уверена, был их хранителем, не знающим, что ему было доверено, в прошлых кампаниях, или у него самого. Если вы найдёте, что это нельзя сделать таким образом или что есть какой-то другой способ их забрать, сделайте это, и немедленно, дело не терпит отлагательств; ради бога, пусть никто не узнает об этом, это может меня ужасно скомпрометировать. Простите, мой дорогой друг, что в такой момент я вам докучаю с такой несерьёзной просьбой…»

Ну что же, можно было бы заметить, что нет ничего удивительного в этаком письме к брату. Ничего удивительного в обстановке обычной, мирной. Но шла война, и стрелка весов пока ещё, как казалось, могла склониться в любую сторону. Да, Русь непобедима, да, русская армия не погибла, а, напротив, исчезла из поля зрения Наполеона. Наполеоновские же банды, оказавшись в Москве, предались грабежам, и дисциплина, а следовательно, боеспособность стремительно падали. Но ведь французы были в Москве, а не русские в Париже…

И в такое суровое время младшая сестра бомбила старшего брата письмами, которые отрывали от дел, от руководства страной, которые требовали каких-то серьёзных действий и решений. Казалось, император вправе просто отмахнуться от дамских фантазий и оставить всё до лучших времён. До того ли?! Но император не посчитал всё, что написано сестрой, пустыми фантазиями и уже 24 сентября написал ответ:

«…То, что вы мне сообщили в вашем письме от 13, так тронуло меня, что я тут же отложил свои дела. В тот же момент я приказал найти Салагова. Он был болен, в постели, и смог приехать ко мне лишь на следующий день, 22. Он мне сказал, что было время, когда он был хранителем бумаг усопшего, но что потом по его приказу он отдал их некоему Чекуанову, грузину, служащему псарного двора. Он предложил себя в качестве посланника к этому субъекту, утверждая, что знает шкатулку, в которой должны находиться наиболее интересные бумаги покойного. Вчера, 23, он дал мне знать, что нашёл некоторое количество бумаг покойного у этого субъекта, что он провёл остаток дня, опечатывая их, но что там были только текущие служебные бумаги и что маленькую шкатулку усопший забрал в свой последний приезд сюда. Он прибавил, что самое верное средство вернуть её обратно — это послать означенного Чекуанова с фельдъегерем в Симу, где он (Багратион) умер, чтобы забрать её, и что это единственный человек, который может её опознать. И даже что он боится, как бы семья Бориса Голицына не наложила на неё руку».

Для чего архив Багратиона князю Голицыну? Безусловно, не для каких-то крамольных целей. Голицын мог забрать его, чтобы сохранить память о великом человеке, о полководце славной суворовской школы. Но ведь могли быть и другие желающие захватить бумаги Багратиона, и, как знать, какие цели могли преследовать таковые желающие.

Прочитав письмо императора, Екатерина Павловна не перестала беспокоиться, ведь пока так и не удалось установить судьбу её писем, которые могли оказаться среди других бумаг и стать достоянием тех, кто прикоснётся к архиву. Тем не менее она поблагодарила брата:

«…У меня нет слов, чтобы сказать вам, как я тронута деликатностью, которую вы проявили, исполняя мою просьбу по поводу бумаг Б.

Вы превзошли все мои ожидания, и я за это очень признательна, только я сожалею, что мои старые ошибки доставили вам столько затруднений».

Закончился сентябрь, минул октябрь, а судьба писем всё ещё была неизвестна. Лишь в письме от 8 ноября державный братец смог успокоить сестру:

П. И. Багратион. Художник Дж. Доу

«…В то время как я послал фельдъегеря с этим грузином, Салагов принёс мне шесть громадных кип и уверил меня, что это служебные бумаги, не имеющие никакой ценности, и что они были доверены усопшим этому грузину. Поверив ему на слово, я их не коснулся, но, видя свои бесплодные поиски среди бумаг, привезённых фельдъегерем, я принялся просматривать эти шесть кип, и после того, как я занимался этим шесть дней кряду, я увидел, что Салагов прав и что там нет абсолютно ничего… Салагов сказал мне, что в бытность его в Молдавской армии он сам видел, как тот (Багратион) сжёг некоторое количество бумаг и вследствие этого всё, что не нашли, должно быть, было сожжено. Таково, друг мой, состояние дел…»

Немного отлегло от души.

«Значит, всё-таки сжёг, — думала Екатерина Павловна, — но все ли письма сжёг, все ли свидетельства уничтожил?»

Она знала, что князь Багратион постоянно возил с собой небольшую шкатулку, которую никому не показывал и заглядывал в неё, по свидетельству адъютантов, лишь тогда, когда мог позволить себе остаться один на один со своими мыслями и воспоминаниями — то есть в редкие минуты отдыха, которые выпадали нечасто.

Вскоре Екатерине Павловне стало известно, что хоть о письмах нигде не упомянуто, но шкатулку всё же после смерти князя открывали. Что же там нашли? Оказалось, что в ней хранились портреты Александра Васильевича Суворова, супруги князя Екатерины Павловны, урождённой Скавронской, и вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

Напрямую расспрашивать великая княгиня Екатерина Павловна не считала уместным, хотя знала, что Багратион хранил и её портрет, написанный с неё, когда она была ещё юной великой княжной, то есть до замужества.

В конце концов, стало известно, что среди вышеперечисленных портретов был и этот её портрет, подаренный ею князю Петру Ивановичу. О письмах не спрашивала. Зачем привлекать лишнее внимание. Но то, что о письмах её никто не упоминал, могло означать не только то, что они сожжены, но и то, что кто-то спрятал их до поры до времени.

Тайны переписки с братом по поводу каких-то писем, могущих скомпрометировать великую княгиню Екатерину Павловну, волнения её, о которых тоже стало известно некоторым царедворцам, позволили некоторым биографам и исследователям предположить, что есть что-то такое в отношениях князя и великой княгини, что необходимо было тщательно скрывать от посторонних ушей и глаз.

Так что же всё-таки было? Сразу и не ответишь. Для этого надо обозреть историю жизни Екатерины Павловны, историю того, как складывался её характер, и, конечно, историю знакомства с князем Багратионом и тех отношений, которые не были скрыты загадками и тайнами. Некоторые исследователи и биографы высказывали предположение, что великая княжна Екатерина Павловна была влюблена в князя Багратиона.

Итак, четвёртая внучка! Любимая внучка! Екатерина Павловна…

Мы познакомились с судьбами трёх старших её сестёр. Судьбы двух из них — Александры и Елены — оказались трагическими. Судьба третьей по старшинству внучки великой государыни, напротив, была счастливой.

Какова же судьба Екатерины Павловны и почему о ней говорили как о претендентке на престол, как о возможной государыне Екатерине III?

Государыня спасает внучку

11 мая 1788 года, после чреды нелёгких дней, когда обстоятельства складывались так, что великий князь Павел Петрович вполне мог вторично овдоветь, императрица Екатерина Великая, слегка оправившись от потрясений шестых уже по счёту родов своей невестки Марии Фёдоровны, написала своему супругу и соправителю Григорию Александровичу Потёмкину из Царского Села:

«Любезный друг Князь Григорий Александрович.

Вчерашний день Великая Княгиня родила дочь, которой дано моё имя, следовательно, она — Екатерина. Мать и дочь здоровы теперь, а вчерась материна жизнь была два часа с половиною на весьма тонкой нитке; видя крайность, я решилась приказать accoucheur (акушеру) спасти жизнь ей, за что теперь меня и муж, и жена много благодарят…

У нас так холодно, что я пишучи почти замёрзла…»

Потёмкин разделил радость в ответном письме от 19 мая словами:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня! Я получил о разрешении Ея Императорского Высочества и на другой день праздновал…»

Испытания позади. Но что же случилось? Что так обеспокоило императрицу и заставило её принимать экстренные меры, в ту пору ещё казавшиеся рискованными. Что означали слова о том, что жизнь матери — великой княгини Марии Фёдоровны — была «два часа с половиною на весьма тонкой нитке». А ведь все предыдущие роды — а их было уже пять — прошли нормально.

Но не изгладились из памяти события трагические, связанные с первым браком великого князя Павла Петровича. Ведь самый первый внук государыни — сын великого князя Павла Петровича — не только умер во время родов, но и увлёк за собой мать — первую супругу великого князя Наталью Алексеевну.

Императрица Екатерина II была свидетельницей той трагедии. Роды Натальи Алексеевны начались 10 апреля 1776 года, но сразу стало ясно — что-то идёт не так. Акушеров тогда приглашать было не принято, да и были ли они? Есть сведения, что завела их в России именно Екатерина Великая. Именно после той трагедии завела.

Всё шло как-то не так, как хотелось императрице. Невесту нашли, сын был доволен. Всё начиналось лучшим образом. Императрица торопила с наследником — имела на то определённые мысли, связанные с престолонаследием. И вот 15 августа 1773 года при православном крещении Вильгельмина получила имя Натальи Алексеевны, 16-го числа состоялось обручение её с цесаревичем Павлом Петровичем, а 29 сентября Павла Петровича и Наталью Алексеевну обвенчали.

И сразу же поползли весьма неприятные слухи, а иностранные дипломаты начали строчить депеши своим правительствам, сообщая, что наследник престола рогат, а его супруга, мало того, что изменяла, «управляла мужем деспотически, не давая себе даже труда выказать малейшей к нему привязанности».

Почему же великий князь Павел Петрович терпел такое отношение — пока речь лишь об отношении, ибо об измене он не подозревал, — да потому что полюбил свою супругу по-настоящему, полюбил искренне и готов был выполнять все её прихоти.

Императрица Екатерина Великая была разочарована в невестке, но что поделать, династические законы требовали терпения. Главным было для Екатерины Алексеевны, как когда-то и для Елизаветы Петровны, получить от молодой великокняжеской четы наследника престола, ну а потом — потом уже решать вопросы престолонаследия, так как было бы благоразумнее и полезнее для государства.

Великая княгиня Наталья Алексеевна. Художник А. Рослин

Невестка же не спешила родить ребёнка, зато готова была торопить события в вопросах престолонаследия. Императрице докладывали, что разговоры о незаконности её власти находят отклик в Наталье Алексеевне.

Екатерина Великая писала по этому поводу:

«Опасаясь злых, мы не доверяем целой земле. Не слушаем ни хороших, ни худых советов. До сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всём этом, и Бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают и все хотят делать по-своему».

Позднее уже заявляла более сурово:

«Спустя полтора года и более мы ещё не говорим по-русски, хотим, чтобы нас учили, но не хотим быть прилежными. Долгов у нас вдвое больше, чем состояния, а едва ли кто в Европе столько получает».

Сначала удивляло императрицу, а потом и обеспокоило то, что по прошествии двух лет у молодой четы не только не было детей, но и не предполагалось, что они будут.

Лишь в 1775 году Наталья Алексеевна наконец забеременела. Объявлено же было об этом незадолго до родов, которые начались 10 апреля 1776 года, причём начались неудачно. Несколько дней продолжались схватки, но родить великая княгиня никак не могла. Ребёнок не выдержал и умер. Врачи объявили об этом, безусловно, огорчив и императрицу, и цесаревича.

Своему статс-секретарю императрица написала:

«Дело наше весьма плохо идёт. Какою дорогой пошёл дитя, чаю, и мать пойдёт. Сие до времени у себя держи…»

То есть врачи уже предполагали, что мёртвый ребёнок инфицировал организм матери, и надежд на то, что она выживет, очень мало. Так и случилось. 15 апреля Наталья Алексеевна ушла из жизни.

Несмотря на дерзкое поведение невестки, императрица искренне переживала происходящее, сначала за ребёнка и мать, а когда стало ясно, что ребёнок не дышит, за саму Наталью Алексеевну.

Впоследствии императрица писала:

«Вы можете вообразить, что она должна была выстрадать, и мы с нею. У меня сердце истерзалось; я не имела ни минуты отдыха в эти пять дней и не покидала великой княгини ни днём, ни ночью до самой кончины. Она говорила мне: „Мы отличная сиделка“. Вообразите моё положение: надо одного утешать, другую ободрять. Я изнемогла и телом, и душой…»

Но тогда в причинах трагедии врачи разобрались. Наталья Алексеевна не могла иметь детей из-за врождённых дефектов. То есть ныне, конечно, при таком дефекте роды возможны, к примеру, с помощью кесарева сечения, а в ту пору средств спасти ни ребёнка, ни мать не существовало. Смерть наступила по причине искривления позвоночника, что и не позволило родить. В результате долгого ношения корсета после травмы, полученной в детстве, наступили некоторые необратимые изменения, причём наступили неслучайно. Лечили принцессу грубо и жёстко. Горб вправляли ударами кулака. Вправить-то вправили, но нанесли непоправимый вред позвоночнику и тазобедренному суставу. Так что повинны прежде всего родители умершей. Они жестоко лечили её, а потом выдали замуж за наследника престола. О чём думали? Основная задача супруги наследника, конечно, рождение наследников.

Так что тревоги при родах второй супруги Павла Петровича были неслучайными.

Конечно, положение было несколько иным — Наталья Алексеевна умерла при первых родах, когда никто даже не предполагал, что будут какие-то осложнения, поскольку о дефектах великой княгини никто не знал. А тут шестые роды!

И вдруг случилось непонятное. Время шло, а воз и поныне там. Не получались роды, и акушерка оказалась бессильна. Не было ещё в то время практики родовспоможения, и никто необходимыми приёмами и навыками не владел.

Хирург-акушер Ассофиер на вопросы государыни только руками разводил. И тогда государыня велела срочно позвать Иосифа Моренгейма (1759–1797), практиковавшего в Санкт-Петербурге. Ещё 1783 году его пригласили из Австрии в Россию на кафедру повивального искусства при хирургическом училище — кафедру, в общем-то только начинающую завоевывать популярность.

Императрица сообщила Потёмкину: «Я решилась приказать Ассофиеру спасти жизнь ей…» и уточнила, что «решила употребить Моренгейма и он кончил», то есть роды завершились успешно с помощью своевременно прибывшего Иосифа Моренгейма. Впоследствии роды у Марии Фёдоровны принимал только Моренгейм. Он же в 1798 году, после рождения Михаила, рекомендовал Марии Фёдоровне прекратить близкие отношения с супругом, чтобы не подвергаться опасности погибнуть, если случится очередная беременность.

Итак, только благодаря тому, что императрица взяла на себя ответственность и приказала применить родовспоможение, ещё не вошедшее в практику, роды завершились благополучно.

Конечно, радость была необыкновенная. На свет появилась девочка — четвертая внучка государыни. Дети не осиротели, великий князь не овдовел. Санкт-Петербург салютовал пушечными залпами. 21 мая состоялось крещение, причём особое доверие было оказано подруге государыни, статс-даме княгине Екатерине Дашковой, занимающей высокий пост президента. Она стала крёстной матерью.

Императрица, как это и было принято, возложила на крохотную внучку орден Святой Великомученицы Екатерины, учреждённый в 1713 году для награждения великих княгинь и дам высшего света, формально второй по старшинству в иерархии наград с 1714 до 1917 года.

И конечно же, рождение внучки нашло отражение в письмах к барону Гримму:

«О ней ещё нечего сказать, она слишком мала и далеко не то, что были братья и сестры в её лета. Она толста, бела, глазки у неё хорошенькие, и сидит она целый день в углу со своими куклами и игрушками, болтает без умолку, но не говорит ничего, что было бы достойно внимания».

Письмо датировано 1790 годом, кода маленькой великой княжне Екатерине Павловне исполнилось два года.

В феврале 1796 года Екатерина II писала барону М. Гримму:

«Вчера на маскараде великие княгини Елизавета, Анна, княжны Александра, Елена, Мария, Екатерина, придворные девицы — всего двадцать четыре особы, без кавалеров, исполнили русскую пляску под звуки русской музыки, которая привела всех в восторг, и сегодня только и разговоров об этом и при дворе, и в городе. Все они были одна лучше другой и в великолепных нарядах».

Тут надо заметить, что старшей из сестёр Александре Павловне было тринадцать, а младшей, Екатерине Павловне, восемь лет. Не танцевала из дочерей Павла Петровича только Анна, которой было тогда чуть больше года.

Ну а Екатерина Павловна в восемь лет уже танцевала наравне со старшими.

Воспитательная система Екатерины Великой

Началась учёба, и великая княжна Екатерина Павловна во всём с самых ранних лет показывала необыкновенные способности, особенно делала успехи в науках и изучении языков. Успешно овладела французским, немецким и английским языками, но что особенно важно, превосходно говорила и писала на русском, а ведь хорошие знания родного языка в ту пору в высших кругах были редкостью.

Братья и сёстры звали её Катиш.

Русский писатель и драматург-переводчик, известный главным образом своими мемуарами, Степан Петрович Жихарев, встретив однажды в Павловске великую княгиню Екатерину Павловну, с восторгом написал:

«Великая княжна Екатерина Павловна — красавица необыкновенная; такого ангельского и вместе умного лица я не встречал в моей жизни, оно мерещится мне и до сих пор… Она была совершенная красавица с тёмными каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми карими глазами. Когда она входила, делалось будто светлее и радостнее».

Сардинский посланник в России граф Жозе-Мари де Местр докладывал в Италию:

«Ничто не сравнится с добротою и приветливостью Великой Княгини. Если бы я был живописцем, я послал бы вам изображение её глаз. Вы бы увидели, сколько природа заключила в них доброты и ума».

Кстати, Катиш прекрасно рисовала, и уроки живописи давал ей мастер исторического жанра и автор целого ряда знаменитых в ту пору картин на религиозные темы Алексей Егорович Егоров, который обучал рисованию и императрицу Елизавету Алексеевну.

О своей ученице Екатерине Павловне он сказал:

«Не будь она дочерью императора, она в Италии была бы величайшей художницей».

Что ж, ведь и отец Катиш, Павел Петрович, в отрочестве своём заслужил подобную же похвалу от своего учителя математики Семёна Андреевича Порошина…

«Если б Его Высочество человек был партикулярной и мог совсем предаться одному только математическому учению, то б по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем».

Была Екатерина Павловна и приятной собеседницей, умела рассуждать на самые различные, а в том числе и политические и даже — вот уж внучка своей великой бабушки — военные темы. Ведь известно, что у императрицы Екатерины Великой был, можно сказать, полководческий ум. Ну а что касается её любимой внучки, то впереди ещё будет возможность убедиться в том, насколько прозорлива была она и в военных вопросах, причём в том числе и в вопросах стратегических.

Великая княжна Екатерина Павловна в детстве. Художник Д. Г. Левицкий

Воспитательная система была хорошо продумана императрицей. Вот только несколько особенно важных положений:

«Никаких перин — только закаливание. Едой не пичкать, за столом кормить ровно столько, сколько требует организм, а в качестве перекуса между приёмами пищи — давать только чёрный хлеб. Зато игр — сколько угодно.»

Она очень сожалела, что упустила возможность воспитать сына, точнее, не упустила, а её не допустили до воспитания. На то у императрицы Елизаветы Петровны были свои планы — не влияния Екатерины она боялась, а влияния великого князя Петра Фёдоровича. Она поручила воспитание придворным, которые, по словам Екатерины, «причинили ему несравненно больше физического и нравственного зла, нежели добра».

С первых дней после родов, отстранив её, маленького Павла так кутали, что чуть было вовсе не уморили. Екатерина говорила о том: «У сына моего плохое здоровье и негодная душа, то последствия дурного воспитания. С внуками моими будет иначе!»

Ну, в отношении души она, конечно, преувеличивала. Возможно, в детстве Павел побаивался мать, ну а потом настороженность так и не прошла.

«…Когда упадут или ударятся обо что, немного то уважать, и слезы запрещать».

Ну и в «Наставлении о воспитании великих князей Александра и Константина», написанном государыней 13 марта 1784 года, отражены следующие важные моменты.

Государыня предлагает прежде всего «не запрещать им играть, сколько хотят», ведь «детские игры не суть игры, но прилежнейшее упражнение детей». Ну и не ограничивать в играх, ибо, «дав детям в игре совершенную свободу, скорее узнать можно нравы и склонности их». А ведь зачастую старшие вовсе не знают и не понимают детей. Не верят тем, кто кристально честен, тем самым убивая эту честность.

Ну и такое требование крайне важно:

«Детей не должно унимать или выговоры им чинить ради их детской забавы и игры, или детских малых неисправностей, и за все то, что само время и рассудок исправят».

Императрица учила развивать в детях умение мыслить, рассуждать и требовала от воспитателей «с терпением слушать… детские речи и разговоры детей, разговаривая с воспитанниками дружелюбно и рассуждая с ними, о чем дело идёт, дабы дети повадились к рассуждению».

А вот это положение крайне актуально и поныне:

«Ложь и обман запрещать надлежит как детям самим, так и окружающим их, даже в шутках не употреблять, но отвращать их от лжи». И «отдалить от глаз и ушей их высочеств все худые и порочные примеры». Если вдуматься, кругом ведь двойные стандарты. Детям говорят, что нельзя пить и курить, что это вредно, а сами курят или выпивают. Ну как же это можно. А-а-а, мол, подрастёшь, тогда. А кто это определит, когда?

Известен потрясающий случай из истории создания суворовских военных училищ.

Один из уважаемых начальников, боевой генерал, вызванный с фронта и назначенный на столь ответственную должность воспитания суворовцев, обратил особое внимание на пункт положения, в котором говорилось о категорическом запрете суворовцам курить. Нарушителей наказывать вплоть до отчисления из училища!

Первое совещание с офицерами. Генерал читает положение, останавливается на пункте о запрещении курения, достаёт из ящика стола пачку папирос, комкает и бросает её в урну со словами: «Как же это можно рассуждать о запрете курева с папиросой в зубах? Пример командира!!! Я не требую от вас поступить так же, но прошу последовать моему примеру тех, кто обладает силой воли».

Несколько скомканных пачек папирос и сигарет тут же полетели в урну. Спустя минуту — ещё!

Ну представьте себе. Ребёнку, допустим девочке, говорят о благочестии, о необходимости скромного поведения, и в это же время, к примеру, старшая сестра приходит с гулянки с запашком, сигаретой в зубах, в тазобедренной повязке, да ещё вся в междометиях и неформальной лексике.

Вот государыня и требовала:

«Чтоб никто при детях не говорил грубых, непристойных и бранных слов и не сердился».

И ещё один важный пункт:

«Выговоры чинить детям наедине и всегда с степенным видом и голосом; а хвалить, когда того достойны, при свидетелях».

В армии есть железное правило, которое хочется назвать замечательным — младшего командира по званию и по должности старший начальник не имеет права отчитывать при подчинённых. А вот объявить благодарность тому же командиру — пожалуйста.

Ну что касается рядовых — их наказывают прилюдно, даже специально выводя из строя на общее обозрение. Но это несколько другое дело — воспитание наказанием и так далее.

Но согласитесь, сколь мудро ставила вопрос государыня!

Она говаривала: «Я хвалю вслух, а броню потихоньку!» То есть это касалось не только детей — она полагала, что надо заботиться о самолюбии тех, кто достоин наказания.

И это положение нам знакомо.

«Буде единожды приставники детям отказали в чём, то, чтоб криком и плачем не могли выпросить».

Так и встают перед глазами многочисленные примеры из жизни: катается ребёнок по полу, изображает истерику, а как добьётся того, чего требовал, и куда слёзы подевались?!

А с учёбой! Сколько детей бывают избиваемы у рояля или пианино?! Ну не хочет ребёнок выдалбливать все эти до, ре, ми и так далее. Найдите способ заинтересовать. Нет… в лучшем случае крик. Вот государыня и писала:

«К учению не принуждать детей и за учение не бранить. Буде учатся хорошо с охотою, тогда похвалить».

А сколько известно: отстань, некогда мне с тобой заниматься. Возьми вон книгу прочти. А теперь ещё и, мол, найди в интернете…

А государыня писала:

«Надлежит поощрять в детях любопытство и для того вопросы детей выслушивать должно терпеливо, на вопросы их ответствовать с точностью.

Не столько учить детей, колико им нужно дать охоту, желание и любовь к знанию, дабы сами искали умножить свое знание».

И о языках нашла что сказать:

«Языкам не иначе учить, как разговаривая с ними на тех языках».

Зубрёжка. Как же она вредна! А ведь часто именно к ней заставляют прибегать, хотя можно действовать через разум и понимание.

«Запрещается принуждать детей твердить много наизусть. Сие памяти не подкрепляет».

И очень метко подмечено то, что происходит, когда учиться заставляют с помощью всякого рода страшилок:

«Страхом научить нельзя; ибо в душу, страхом занятую, не более вложить можно учения, как на дрожащей бумаге написать».

Действительно, попробуйте вывести ровный текст на качающемся столе или на вибрирующей подставке.

И о том, как отвадить от какого-то занятия, написала — не запретом, а опять же безобидной хитростью.

«Буде желательно детей отвадить от игры, то на то верный способ есть — принуждать их несколько часов сряду ежедневно играть тою игрушкою».

О воспитании императрицей написано много. Она ведь не только инструкции по воспитанию внуков писала. Она создавала правила и по воспитанию принца, готовя своего сына Павла Петровича к будущему державному служению. Ведь с 1762 года, с момента прихода к власти, она уже не была стеснена в воспитании.

Начала же она воспитательную работу после ухода в мир иной императрицы Елизаветы Петровны. До этого воспитывали и обучали его те, кого выбрала императрица.

Первые потрясения

Когда умерла державная бабушка Екатерина Великая, маленькой Катиш было всего шесть с половиной лет. Конечно, это трагедия, но так устроен мир — старшие поколения уходят, оставляя на земле последующие за ними, ещё недавно бывшие средними, ну и, конечно, младшие.

Шесть с половиной лет! Смерть в этом возрасте воспринимается с болью, которую усиливает непонимание: почему, ну почему же она умерла? Боль у Катиш была усилена ещё и тем, что она уже стала любимой внучкой государыни, и совсем ещё не окрепшей, но ищущей своего места в жизни душой ребёнка она это чувствовала и оттого ещё более была привязана к бабушке, оттого ещё больше любила её.

Ток времени неумолим. Бабушка ушла. Но остались родители, и, как ни странно, в большей степени любовь бабушки заменила не материнская, а именно отцовская любовь.

Екатерина II. Художник М. Шибанов

Дочь Павла Петровича, Анна Павловна, будущая королева нидерландская, вспоминала о его отношении к детям:

«Мой отец любил окружать себя своими младшими детьми и заставлял нас, Николая, Михаила и меня, являться к нему в комнату играть, пока его причёсывали, в единственный свободный момент, который был у него. В особенности это случалось в последнее время его жизни. Он был нежен и так добр с нами, что мы любили ходить к нему. Он говорил, что его отдалили от его старших детей, отобрав их от него с самого рождения, но что он желает окружить себя младшими».

Конечно, в первую очередь шла речь о самых младших — Анна родилась в 1795 году, Николай в 1796-м и Михаил в 1798 году. Но Катиш была ближе к ним, нежели к старшим, и хотя в её воспитании успела принять участие бабушка, она после ухода государыни потянулась к отцу.

Отец, мать, семья… Братья и сёстры. Всё казалось незыблемым. Бабушка стояла в стороне, а дедушку — дедушку они и не знали, да и не принято было о нём говорить. То, что настоящий их дедушка камергер Сергей Салтыков, а не Пётр Фёдорович, вообще скрывалось самым тщательным образом, ну а о Петре Фёдоровиче тема была закрыта по известным причинам.

Бабушка ушла, но осталась семья.

Отец «окружал себя барашками», но не забывал и о Катиш. И она любила его, очень любила. Некорректен вопрос, кого больше любит ребёнок, и не каждый ребёнок может ответить на него, если находится некорректный искатель ответа, но мать была более сурова, более недоступна, во всяком случае с виду. Она, как бы сказали теперь, держала марку. Она не родилась не только императрицей, она родилась и росла даже не великой княгиней, и всё то величие, которое свалилось на неё после замужества, особенно после смерти свекрови, заставляло стараться соответствовать ему в поступках, в делах, даже в разговорах с детьми.

Отец был проще в отношениях с людьми, а потому и детям с ним было легче, возможно, кроме старших, которых бабушка отдалила от него, взяв на себя полностью их воспитание.

Словом, Катиш, хоть и была как бы посреди этой вот семейной катавасии, оказывалась ближе к родителям, и на неё с особой силой распространялось — мой дом, моя крепость.

Павловск и первая любовь к… князю Багратиону?

Это случилось в Павловске, когда Катиш было всего двенадцать лет…

Я неслучайно начала рассказ о любовных романах великой княжны Екатерины Павловны с её волнений по поводу писем, которые она писала Багратиону и которые после его смерти могли стать достоянием интриганов и сплетников, коих всегда достаточно в любом обществе.

Что это были за письма, так и осталось неизвестным, ибо их не нашли, а следовательно, князь Пётр Иванович их всё-таки уничтожил. Но о чём они? Могло быть две темы — первая, касающаяся желаний многих в ту пору видеть на престоле любимую внучку Екатерины Великой в роли императрицы Екатерины III. Хотя, конечно, в письмах такая тема вряд ли могла подниматься. Дело рискованное. Ну и вторая тема, которую, возможно, надо было поставить первой — любовь!

Была ли любовь между князем Петром Ивановичем и Катиш? И если была, когда дала свои самые первые, робкие ростки?

В 1800 году князь Пётр Иванович Багратион получил престижное назначение. Он стал шефом лейб-гвардии егерского полка. Он был любимцем самого Суворова, а когда великий полководец покинул сей мир, стал любимцем императора Павла Петровича. Мало того, государь лично, по собственной инициативе поручил Багратиону охрану своей семьи, но охрану именно в Павловске, поскольку в столице, по существующему положению, и государь, и вся его семья находились под охраной дворцовых караулов, назначаемых от гвардейских полков, ведь лейб-гвардия по назначению своему и есть охрана императора.

А вот когда императорская семья в летние месяцы переезжала в Павловск, она и оказывалась под охраной Багратиона, который был назначен военным комендантом Павловска.

Остановлюсь на Павловске. Он будет играть в моём очерке особую роль.

Теперь это один из наиболее живописных и популярных экскурсионных районов Санкт-Петербурга. А первое его упоминание относится в XIII веку, когда на этом месте новгородцы возвели деревянную крепость, назвав его Городок на Славянке. Не будем углубляться в историю. Нас интересует время екатерининского и павловского царствований. В конце 1777 года государыня подарила своему сыну Павлу земли по берегам Славянки, где располагались в ту пору две небольшие деревеньки. Всё это было названо селом Павловским. В 1778 году там построили два «усадебных дома», оба названные на немецкий лад: для Павла Петровича — Паульлюст (Павлова утеха), а для Марии Фёдоровны — Мариенталь (Марьина долина). Тогда же заложили один для обоих домов парк, доныне поражающий своим великолепием. Около усадеб разбиты небольшие садики с цветниками, от них проложены первые дорожки будущего парка. Главной улицей села Павловское стала дорога на Царское Село. В 1786 году на месте домиков был возведён прекрасный Павловский дворец, а в 1784 году завершилось строительство церкви Святой Марии Магдалины «с госпиталем и богадельней».

В 1788 году Павел Петрович, перенесший всё своё внимание на Гатчину, подарил Павловск супруге, которая в короткие сроки превратила его в подлинную жемчужину. Немецкий путешественник и учёный, ставший профессором минералогии и академик Императорской академии наук и художеств, оставил такую заметку о Павловске:

«§ 1088. Павловск, построенный его высочеством великим князем Павлом Петровичем, находится в 5 верстах от Царского Села в волнистой, маленькими холмиками, смешанным лесом покрытой стране, у вершины реки Славянки, впадающей в Неву.

§ 1091. Слобода имеет за исключением нескольких деревянные дома, принадлежащие отчасти великому князю, отчасти же обывателям, составляющие прямые улицы и коих жители суть придворные служители, ремесленники и крестьяне, числом около 300 душ.

§ 1092. В слободе и подле оной есть несколько публичных строений. Прекрасная каменная церковь во имя Святой Марии Магдалины с преимущественными святыми иконами… Каменный дом училища, в коем дети (обыкновенно числом около 40) безденежно обучаются… Каменный конюшенный двор со вторым этажом, для жительства конюшенных служителей.

§ 1093. Так называемая крепость. Она имеет некоторые укрепления… возобновлённые и увеличенные по велению великого князя для упражнения офицеров 3 батальонов, бывающих здесь во время лета. В крепости находятся офицерские жилища и 8 казарм для солдат. Каменный инвалидный дом для 20 и 30 морских инвалидов, содержится на иждивенчестве его высочества.

§ 1094. Больница с 26 постелями для больных обоего пола… Они не токмо во всём безденежно содержатся, но совершенно бедные получают ещё при входе 5 рублей в подарок.

§ 1095. Воинский гошпиталь для 40 больных из трёх батальонов, с коими великий князь воинские экзерциции производит, построен деревянный в 1793 году».

Оставил о Павловске свой отзыв и уже упомянутый прежде Николай Александрович Саблуков (1776–1848), генерал-майор, автор «Записок» о времени императора Павла I и его жестоком убийстве.

«Павловск, принадлежавший лично императрице Марии Фёдоровне, был устроен чрезвычайно изящно, и всякий клочок земли здесь носил отпечаток её вкуса, наклонностей, воспоминаний о заграничных путешествиях и т. п. Здесь был павильон роз, напоминавший трианонский; шале, подобные тем, которые она видела в Швейцарии; мельница и несколько ферм наподобие тирольских; были сады, напоминавшие сады и террасы Италии. Театр и длинные аллеи были заимствованы из Фонтенбло, и там и сям виднелись искусственные развалины. Каждый вечер устраивались сельские праздники, поездки, спектакли, импровизации, разные сюрпризы, балы и концерты, во время которых императрица, её прелестные дочери и невестки своею приветливостью придавали этим развлечениям восхитительный характер. Сам Павел предавался им с увлечением».

Князь Пётр Иванович отвечал за охрану семьи фактически с момента назначения своего в 1800 году и вплоть до 1811 года, и даже новоиспечённый император, заступивший на пост в ночь на 12 марта 1801 года, сохранил за ним эту обязанность. Ну а на время своих многочисленных боевых походов Багратион оставлял за себя наиболее надёжных помощников и контролировал их деятельность.

Зимой 1801 года князь находился в столице, но в начале марта 1801 года и его нашли возможным отправить подальше, поскольку он не только не мог быть по своему характеру, по своим честности и принципиальности, по своей преданности государю и Отечеству участником заговора, но даже и не подозревал о нём.

После трагедии 11 марта Мария Фёдоровна вспомнила о Багратионе, поскольку он оставался единственным, на кого она могла опереться и кому могла доверять.

Ну а Катиш часто видела князя, овеянного ореолом славы знаменитых суворовских побед, о которых только и говорили в те годы. Катиш видела князя, нередко даже разговаривала с ним. Восторг двенадцати-тринадцатилетней девочки понятен — это было восхищение именно подвигами, именно необыкновенной отвагой молодого генерала, по словам многих в ту пору, генерала по образу и подобию Суворова.

Княгиня Е. П. Багратион. Художник Ж.-Б. Изабе

Но в сентябре произошло событие, которое заставило дрогнуть девичье сердце. В мае Катиш исполнилось двенадцать. Ей шёл тринадцатый год. Совсем ребёнок, скажете вы?

В сентябре 1800 года великая княжна Екатерина Павловна присутствовала на венчании князя Петра Ивановича и своей двойной тёзки — Екатерины Павловны Скавронской, славившейся на всю столицу своей необыкновенной красотой.

Что более может ранить девичье сердце, как не вот этакое торжество другой барышни, происходящее на её глазах. До сих пор Катиш разговаривала с Багратионом, глядела на него лишь как на воина, хотя, как знать, какие мысли при этом тревожили детское сердце. А тут — тут у неё вдруг забрали сокровенные детские чувства, ощущения, детские пристрастия, быть может, уже даже детские мечты, и забрали, как думается в столь раннем возрасте, которому неизвестны интриги взрослой жизни, навсегда.

Великая княжна Екатерина Павловна тех детских ощущений не забыла, не забыла чувств, озаривших её, хотя, конечно, были в дальнейшем и другие увлечения, даже самая первая попытка замужества, но об этом в своё время…

Рубеж 11 марта!

1801 год, казалось, не отличался от предыдущих. Катиш подрастала, вот ей уже тринадцатый годик пошёл. 11 марта осталось два месяца до тринадцати, ведь родилась она 10 мая 1788 года.

День как день. Весенний — ранней весны — пасмурный петербургский день. Завтрак, прогулки, учебные занятия с Шарлоттой Карловной, обед, ужин. И в Михайловском замке…

В этот замок императорская семья переехала недавно, всего сорок дней назад, 1 февраля 1801 года.

Переезд осуществлялся торжественно. Шествие императора во главе всей семьи и многочисленной свиты началось в 9 часов 45 минут. Гвардейские полки с ружьями на караул приветствовали императора на всём пути следования, гремели полковые оркестры, передавая эстафету маршей, любимых государем. Петропавловская крепость салютовала громом пушек.

В замке был намечен большой приём, и там уже ожидали высшие сановники России, военачальники, представители дипкорпуса.

Катиш запомнился запах ещё не везде просохшей краски на стенах, на дверях, на перилах.

Один из современников вспоминал:

«Стоял такой густой туман, что, несмотря на тысячи восковых свечей, едва мерцавших сквозь мглу, всюду господствовала темнота», «повсюду видны были следы сырости и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшиеся сверху донизу по углам».

Всё это отчётливо врезалось в память, от всего этого было немного жутковато. Но рядом шли сёстры, старшая Мария — она была чуть больше чем на два года старше, и ей уже шёл шестнадцатый год, и младшая Анна — ей недавно исполнилось пять. Рядом были и младшие братья — четырёхлетний Николай и трёхлетний Михаил. А главное — рядом были родители, и всё шествие возглавлял отец Павел Петрович — государь!

Комнаты по сравнению с комнатами Зимнего дворца показались невзрачными, нелюдимыми, какими-то сырыми и холодными. Но сразу начали обживаться. Уже 2 февраля в замке устроили маскарад, затем балы, концерты, маскарады проводились регулярно, и последний был лишь накануне — 10 марта.

А между тем день одиннадцатого марта истекал, за окном уже стемнело, лишь переклички часовых нарушали тишину. Город затихал. Катиш услышала голос отца, который возвращался после ужина и, как всегда, направлялся к младшим детям, чтобы пожелать спокойной ночи. Катиш дождалась, когда он зайдёт к Николаю, чтобы быстро пробежать в свою комнату и быть уже в постели. И тут услышала через полуоткрытую дверь, как Николай спросил:

— Батюшка, а почему вас зовут Павел Первый? Почему Первый?

— А потому что я первым ношу это имя — Павел — среди русских государей.

— А-а-а, значит, я буду Николаем Первым, — проговорил малыш, который в свои четыре года хорошо знал родословную не только дома Романовых, но и Рюриковичей.

Отец хмыкнул и сказал со свойственной только ему теплотой и некоторой задумчивостью:

— Да, да, конечно, если будешь императором, — и вдруг даже с некоторой весёлостью прибавил: — Что очень и очень может быть!..

Подслушивать было некрасиво, неловко, Катиш быстро юркнула в свою комнату. И подумала:

«Как же так, ведь старший сын — Александр, за ним Константин. Если даже у Александра не будет сыновей, то и тогда престол перейдёт к Константину!»

Сыновья и дочери хорошо изучили составленные отцом и узаконенные указом порядок и правила престолонаследия, которые до него были совершенно невнятны и неясны.

Отец зашёл, порывистый, повеселевший, видимо, от разговора с Николаем, поцеловал в щёчку, пожелал доброй ночи, пообещал завтра обязательно послушать новую пьесу, которую Катиш разучила на фортепьяно, и уже в дверях сказал бодрым и радостным голосом:

— Представляешь, наш Николай хочет стать императором!

— А как же Александр?

Отец слегка нахмурился, проговорил:

— Да, да, конечно. Если я не помолодею на двадцать лет… Конечно, Александр…

И стремительно вышел.

Эту фразу о том, что он собирается помолодеть на двадцать лет, слышала не только Катиш, он её произносил не раз, обращаясь к некоторым своим приближённым сановникам. Конечно, это было что-то иносказательное, но что, никто не понимал. Лишь много позже стало ясно — Павел Петрович задумал сделать наследником престола именно Николая. Но как это сделать?! Возможно, он и сам не знал, ведь сам же и издал строгий и точный указ о престолонаследии.

Только ведь многие заметили, что его отношение к старшему сыну после 1796 года сильно изменилось. Появилась какая-то настороженность…

Катиш, проводив глазами отца, скрывшегося за дверью, подумала: «Ну тоже мне — император — ещё расти и расти. Да и отец молодой. Зачем ему молодеть, и так ещё пятидесяти нет. Всё это не скоро, не скоро, не скоро, а пока он на престоле, а мы должны учиться и ему помогать…»

Глаза слипались. Няньки, горничные, гувернантки — все уже выполнили свои обязанности. Оставалось только пожелать спокойной ночи и погасить свет. Наконец и свет был погашен, и стало тихо, очень тихо. Она ещё так и не привыкла к новому жилищу, но всё же за полтора почти месяца оно хоть чуточку обжилось, хоть чуточку потеплело и стало немножечко своим, хотя и не таким своим, как комната в Зимнем дворце, в которой она себя осознала вступившей в этот мир почти тринадцать лет назад. В которой было столько приятного и радостного.

Она вспомнила счастливые детские годы, ещё не омрачённые бедами и трагедиями, и с этими мыслями заснула в тот промозглый вечер 11 марта 1801 года, не зная, что с той своей комнаткой в Зимнем дворце она ещё встретится, но к встрече с ней и к переезду в неё приведёт событие совсем не радостное — событие горькое и трагичное.

Заговорщики решают: убивать ли всю семью?

Когда император Павел Петрович ещё сидел за ужином с Михаилом Илларионовичем Кутузовым, совершенно не посвящённым в заговор, и подтрунивал над присутствующей на ужине его дочерью-фрейлиной, в столице продажными вельможами, верными слугами Туманного Альбиона и лютыми врагами России и русского государя готовилось величайшее преступление века (или, можно сказать, одно из величайших и отвратительнейших преступлений, открывшее путь серии других цареубийств помазанников Божиих).

В Михайловском замке всё было тихо и спокойно. Никто не подозревал о готовящемся злодеянии. А между тем, пока государь ужинал, пока он желал спокойной ночи своим детям, сановные преступники группировались на заранее назначенных явках, с которых и собирались начать государственное преступление. Одна шайка мерзавцев ужинала у полковника Николая Захаровича Хитрово, лишь недавно, 2 января 1801 года, пожалованного императором Павлом во флигель-адъютанты. Две другие шайки собрались у генералов Ушаковых, четвертая у Депрерадовича.

После того как сдобрили и раззадорили себя горячительными напитками на этих явках, все дружно двинулись в пункт сбора. Там продолжили пьянство, чтобы придать себе смелости. Коварные и жестокие люди, как известно, такими качествами, как храбрость, честность и порядочность, не обладают.

На общем «ужине» все три шайки были встречены главными заговорщиками — генералом Беннигсеном и фон дер Паленом.

Пили много и, по свидетельству современников, почти все выпили «больше, чем следует».

В довершение всего, когда уже было окончательно решено, что императора необходимо убить этой же ночью, полковник лейб-гвардии Измайловского полка Бибиков вскричал:

— Что толку избавляться от одного Павла. Надо покончить со всеми. Всех нынче же ночью перерезать!

Возражений не последовало, однако и в поддержку открыто никто не высказался. Донёсся лишь один робкий голос:

— И детей! Там же есть совсем маленькие…

Действительно, Николай Павлович родился в 1796 году, Михаил Павлович — в 1798-м, Анна Павловна — в 1795-м… Самой старшей из младших была Екатерина Павловна, которой шёл тринадцатый год.

Бибиков посмотрел в ту сторону, откуда раздался возглас, но, не разглядев ничего в табачном дыму, пьяным голосом, раздувая ноздри, истерично гаркнул:

— Всех, всех зарезать, чтоб духу не было!

В ответ снова молчание. Видимо, собравшиеся, какими бы мерзавцами они ни были, пока ещё на такое не были способны.

Лишь спустя двадцать четыре года подобные планы нашли своё более конкретное выражение в Южном обществе, где Пестель даже схему экономической виселицы вычертил — и она сохранилась в архивах, — согласно которой собирался в случае победы вершить расправу над семьёй Николая Павловича. По его плану на самой высокой мачте должен был быть повешен император, на привязанных к его ногам верёвках императрица и наследник престола, ну и далее остальные дети, в том числе и самые маленькие.

Сравнить эти шайки — что 1801 года, что 1825 года — со зверьем означало бы зверей обидеть незаслуженно. В животном мире милосердия значительно больше, нежели в мире революционеров.

Уловив общее настроение, главарь фон дер Пален предпочёл своё мнение по поводу ненавистной ему императорской семьи не высказывать и не поддержал предложение. Тем более он, вполне вероятно, был уверен — тот, кто вступит на престол после убийства Павла, окажется полностью в его руках! К чему усложнять получение личной власти? Перебить всех — значит привести к всеобщему дележу пирога. Нет, уж лучше управлять самому, полностью управлять через подвластного во всех отношениях императора.

Портрет Павла I с семьёй. Художник Г. фон Кюгельген

Беннигсен тоже промолчал. Он старался держаться так, чтобы и с заговорщиками быть в дружбе, и в то же время в будущем — как оно ещё повернётся — сохранить возможность близости ко двору.

И вот перепившаяся, жадная свора нелюдей, потерявшая обличие человеческое, двинулась к Михайловскому замку.

Двинулись не только убийцы всей своей многочисленной шайкой. Они привлекли и гвардейские полки. Немецкий драматург и романист Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу́ (1761–1819), газетный агент на русской службе в Остзейском крае, издававший в Берлине ряд газет, в которых проводил прорусскую пропаганду, вспоминал:

«Гвардейские полки были собраны; шефы и большинство офицеров были расположены в пользу заговора; из нижних чинов ни один не знал о предприятии, которому должен был содействовать. Поэтому офицеры получили наставление во время марша к Михайловскому замку смешаться с солдатами и их подготовить. Я слышал от одного офицера, что настроение людей не было самое удовлетворительное. Они шли безмолвно; он говорил и много и долго; никто не отвечал. Он наконец спросил: „Слышите?“ Старый гренадер сухо ответил: „Слышу“. Но никто другой не подал знака одобрения».

Русский дипломат князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский (1824–1896), Рюрикович из рода Лобановых-Ростовских, действительный тайный советник, занимавшийся изучением событий цареубийства, по этому поводу писал:

«Нужно полагать, что собрание полков имело целью придать перевороту до некоторой степени характер народного движения и устранить нарекания в одной только дворцовой интриге».

Чем ближе был Михайловский замок, тем угрюмее солдаты, тем трусливее гвардейские офицеры. Не удивляйтесь такому определению. Гвардия была разложена ещё в последние годы царствования императрицы Екатерины Великой, поскольку ею никто не занимался. Заговорщики опирались на гвардию именно потому, что очень многие офицеры гвардейских полков не отвечали своим высоким званиям.

В гвардейские полки отпрыски знатных родов записывались с рождения и проходили службу «на домашнем коште» так, что к своему совершеннолетию зачастую имели высокие чины. Императрица Екатерина Великая таковые порядки отменила, но не сразу, а потому в гвардии ещё много было таковых, мягко говоря, странных офицеров, не знавших настоящего боевого строя, настоящей армейской службы. Гвардия со времён Семилетней войны в боях не бывала.

Один из гвардейских офицеров так вспоминал о своей службе: «При императрице мы думали только о том, чтобы ездить в театры, в общество, ходили во фраках…» Ну а среди знати немало было тайных врагов России. Вот взять хотя бы Н. И. Салтыкова, который, кстати, никакого отношения к великому нашему полководцу, победителю Фридриха в завершающих сражениях Семилетней войны, Петру Семёновичу Салтыкову не имеет. Так вот этот Н. И. Салтыков умышленно «завел весьма обременительные для казны порядки и правила». Он отдал приказ, согласно которому «каждый гвардейский офицер должен был иметь шестёрку или четвёрку лошадей, самую модную карету, с десяток мундиров, роскошных и дорогостоящих, несколько модных фраков, множество слуг, егерей и гусар в расшитых золотом мундирах». Андрей Тимофеевич Болотов писал: «Господа гвардейские полковники и майоры делали что хотели; но не только они, но даже самые гвардейские секретари были превеликие люди и жаловали, кого хотели, деньгами. Словом, гвардейская служба составляла сущую кукольную комедию».

Не вся, конечно, гвардия была таковой, но об этом позже. А пока о тех, кто шёл убивать, стремясь одновременно повязать кровью и тех, кто понятия не имел, куда идёт.

Точно так же поступили в 1825 году декабристы, ведя солдат, обманутых заявлениями, что они идут спасать Конституцию — жену Константина, а после провала, всех поимённо на допросах сдали, обеспечив им суровые наказания.

Вечером 11 марта 1801 года обстановка становилась всё более напряжённой и какой-то гнетущей. Главари хорохорились, но у некоторых хмель на свежем воздухе, на пронизывающей измороси проходил. Деваться же было некуда. И главари не позволили бы отойти в сторону, а им уж и самим поздно было — остановись, и завтра начнутся неизбежные наказания, ведь шила в мешке не утаишь. Офицеры шли вперёд, понимая, что теперь уже другого пути у них нет.

Барон Карл Гейкинг (1751–1809), оставивший мемуары о дворе Павла I и тоже, как многие в ту пору изучавший историю преступления, рассказал:

«В половине одиннадцатого гвардейский пехотный батальон, который вели вдоль Летнего сада, спугнул стаю ворон, поднявшихся с пронзительным криком. Солдаты в испуге начали роптать и не хотели идти дальше. Тогда Уваров воскликнул: „Как! Русские гренадеры не боятся пушек, а испугались ворон. Вперёд! Дело касается нашего Государя!“ Это двусмысленное восклицание убедило их».

Банда сановных уголовников шла убивать, шла истязать государя, а в Михайловском замке постепенно всё затихало, и прислуга, и детки совсем ещё малы — Михаил, Николай, Мария, да и двенадцатилетняя Катиш даже не подозревали, какая смертельная опасность нависла над их отцом, да ещё никому не ведомо было, как всё повернётся и не ринутся ли опившиеся и обозлённые трусливые подобия офицеров, как предлагал Бибиков, вытаскивать из постелек малышей и надругаться над ними. От банды, как бы теперь их назвали, отморозков, возглавляемых нелюдями, которыми были фон дер Пален, барон Беннигсен, Платон и Николай Зубовы, всего можно было ожидать.

Каждый из заговорщиков был готов к совершению преступлений ради того, чтобы возвыситься. «Фельдмаршалы при пароле», как называл Александр Васильевич Суворов Н. В. Репнина и Н. И. Салтыкова, использовали всякую возможность, чтобы подняться по служебной лестнице. Именно они подсунули в генерал-адъютанты шестидесятилетней императрице двадцатилетнего смазливого офицерика Платона Зубова, сына «бесчестнейшего дворянина империи», как звали его отца современники. Зубов стал разыгрывать невероятную влюблённость, а потом и пламенную любовь к пожилой женщине. Брат Платона Николай Зубов сумел извлечь выгоды из сложившейся ситуации. С помощью интриг, оговоров честных людей фон дер Пален тоже прорвался на высокие посты. Пален лицемерно разыгрывал преданность императору Павлу Петровичу, а сам делал всё, чтобы император выглядел сумасшедшим. Именно в результате идиотских приказов, о которых Павел Петрович и не подозревал.

А. В. Суворов в Кончанском беседует с крестьянами (фрагмент). Художник Н. А. Шабунин

Пален оклеветал Суворова, организовал его ссылку, причём установил строгий надзор во время пребывания полководца в Кончанском. А когда Суворов по приглашению государя спешил в Петербург после своих победоносных походов, заслал отравителей, и Александр Васильевич, едва добравшись до столицы, ушёл из жизни.

Обычно Павел Петрович ложился спать в двадцать два час — в 10 пополуночи, — а вставал между четырьмя и пятью утра, потому что очень много было работы. Как-никак на его плечах великая Держава, о которой он думал и которую желал вести к благоденствию.

В одиннадцатом часу пополуночи, по свидетельству тех, кто был во дворце, Павел разослал пажей с различными деловыми письмами и обошёл часть постов в Михайловском замке. Замок охранялся надёжно, но охранялся от врагов явных, кто ж мог предполагать, что главные его враги были приближены к себе им самим.

Наконец государь закрыл внешнюю дверь и стал молиться у иконы в прихожей. Впоследствии в качестве доказательств его набожности показывали истёртый коленями молельный коврик.

После молитвы пришёл к нему лейб-медик Гриве с лимонно-мятной настойкой, которую император обычно выпивал перед сном.

А заговорщики между тем вели к Михайловскому замку уже начинавших немного трусить офицеров, посвящённых в тайну заговора, и совершенно непосвящённых, но угрюмых солдат.

А детвора в замке уже видела сны — первые, а может, и не первые. У каждого были свои радости, свои заботы, каждый, засыпая, думал о завтрашнем дне, о своих нехитрых детских заботах.

В ушах многих звучала беседа на совместном ужине, произошедшая между единственными двумя трезвыми из всей компании — между Паленом и Беннигсеном. Пален не пил сам и, по свидетельству Беннигсена, запретил пить и ему.

Обращаясь к пьяной уже компании, Пален громко заявил:

— Напоминаю, господа, чтобы съесть яичницу, нужно сначала разбить яйца.

Один из заговорщиков, не поняв намёка, прямо спросил, как они поступят с императором, когда захватят его.

Пален ответил известной в ту пору французской поговоркой:

— Когда готовят омлет, разбивают яйца.

Теперь многие, посвящённые в планы лишь частично, пытались понять, что же это означало.

Прискакал офицер, доложил Палену, что полки на подходе.

Пален заявил:

— Покуда, господа, вам надобно разделиться — некоторые пойдут со мной, другие с князем Платоном Александровичем. Разделяйтесь…

Тишина. Все стояли на своих местах толпой. И у каждого почти — сердце в пятках.

Пален засмеялся:

— Ну, ну, что же вы. Давайте так…

И сам стал распределять заговорщиков по группам, распределять произвольно. И, завершив, указал Николаю Зубову:

— Вот эти господа пойдут с вами, а прочие со мной; мы и пойдём разными комнатами. Идём!

Всё продумано. Пален направляется с группой к парадному входу в замок. Зубов впереди, во главе «ударной группы». С ним Беннигсен. По Садовой улице они выходят к Рождественским воротам Михайловского замка. Группа Палена идёт через Невский проспект к Воскресенским воротам.

Часы бьют полночь. И в этот момент адъютант Преображенского полка, в обязанности которого входило докладывать о пожарах в городе, вбегает в переднюю государева кабинета и кричит: «Пожар!»

Часовые, узнав его голос, открывают дверь, и 180 человек заговорщиков толпой врываются в замок.

Николай Саблуков рассказал в своей книге: «В темном коридоре, у дверей спальни Павла I, находилась икона; близ неё стоял на часах рядовой Агапеев. Когда заговорщики вступили в коридор, один из них, а именно граф Зубов, ударил Агапеева саблей по затылку так сильно, что тот упал, обливаясь кровью. Затем они постучались в спальню. Комнатный гусар (Кириллов), приотворив дверь, чтобы узнать, кто стучит, подвергся участи Агапеева».

Кириллова впоследствии вдовствующая императрица сделала своим камердинером.

«Найдя первую дверь, ведшую в спальню, незапертую, — рассказал далее Саблуков, — заговорщики сначала подумали, что император скрылся по внутренней лестнице (и это легко бы удалось), как это сделал Кутайсов. Здесь важно сразу оговориться, что низкий трус и предатель Иван Павлович Кутайсов, который мог спасти своего благодетеля государя, бежал босиком, в чём был одет, и скрылся у своей любовницы».

Причём И. П. Кутайсов бежал, даже не открыв дверь на лестницу, чем обрезал все пути отхода императору. Увидев, что единственный путь спасения перекрыт, заговорщики бросились в спальню государя.

Впереди была прихожая, дальше — спальня государя. Двери закрыты. Снова действует Аргамаков. Он стучит в двери. Тишина. Во дворце не готовы к разбойному нападению. Тут уже с пожаром дело не пройдёт. Но полковой адъютант обязан утром докладывать о положении дел в полку. Когда раздаётся полусонный голос камердинера, Аргамаков раздражённо говорит:

— Открывайте быстрее, уже шесть часов. Пора докладывать государю!

— Какие шесть часов. Только за полночь перевалило!

— Вы ошибаетесь, вероятно, ваши часы остановились, уже седьмой час. Из-за вас государь посадит меня под арест.

Все в напряжении. Уже нашумели. Платон Зубов старается потихоньку уйти, но Беннигсен говорит:

— Стойте, вы куда? Вы сами привели нас сюда и теперь хотите отступать? Это невозможно, мы слишком далеко зашли, чтобы слушаться ваших советов, которые ведут нас к гибели. Жребий брошен, надо действовать. Вперёд!

Павел Петрович, услышав шум, всё понял. Первая мысль была скрыться в комнатах супруги, но, уже направившись к двери, он вспомнил, что сам по совету Палена приказал заколотить её намертво.

Государь спрятался за каминным экраном. Все пути к отступлению были перекрыты. Да и куда бежать, если уже были расставлены во всех коридорах, на лестнице, у всех дверей офицеры-заговорщики.

И вот в половине первого ночи первые двенадцать заговорщиков ворвались в спальню императора.

Императора не было.

Платон Зубов снова затрясся в страхе.

— Птичка упорхнула! — вскричал он по-французски и уже по-русски прибавил: — Нам всем конец!

Беннигсен подошёл к постели. Она была ещё тёплой.

— Гнездо тёплое, птичка недалеко. А-а-а, да вот он!

Павла вернули на постель. Он был в ночной рубашке.

И тут послышался шум. Платон Зубов снова запаниковал и бросился прочь. За ним остальные, кроме Беннигсена.

Возникла последняя возможность спастись. Император был не робкого десятка, да и физически развит покрепче Беннигсена. Время идёт. Они вдвоём, заговорщики разбежались. Ну же, ну… Ещё есть возможность, ну…

Беннигсен прекрасно понял, каково положение. Он дотронулся до эфеса шпаги, но перехватил взгляд Павла и понял, что не успеет воспользоваться ею. Но коварство остзейского чудовища велико. Не снимая руки с эфеса, он сказал:

— Будьте на месте. Здесь вас защитит моя шпага, а там… Вы же видите в каком они состоянии.

Наконец вернулись трусоватые бунтовщики. Оказалось, что шум подняла вторая группа заговорщиков.

Зубов достал из кармана заранее подготовленный акт об отречении. Молча протянул.

Павел мельком взглянул и решительно сказал:

— Я ничего не подпишу!

Беннигсен требует:

— Государь, вы — пленник, и вашему царствованию наступил конец; откажитесь от престола и подпишите немедленно акт отречения в пользу великого князя Александра.

Павел резко повторяет:

— Не подпишу!

Платон Зубов грубо говорит:

— Ты больше не император. Александр наш государь.

Ты! Это ничтожество говорит «ты» государю России! Павел бьёт его по руке и резко отталкивает так, что Платон едва удерживается на ногах.

Властный голос государя приводит всех в чувство. Заговорщики отступают. И снова остзейское чудовище Беннигсен выступает вперёд. Он уже не скрывает ненависть к Павлу, хотя ещё несколько минут обещал защиту, указывая на свою шпагу.

— Вы что! — обращается он к шайке. — Дело идёт о нас, ежели он спасётся, мы пропали.

Яшвиль приводит всех в чувство:

— Князь! Полно разговаривать! Теперь он подпишет всё, что вы захотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте.

Подходит Николай Зубов. Он в суматохе присмотрел дорогостоящую золотую табакерку Павла и, как сын своего отца — «самого бессовестного дворянина в России» и вора, положил её в карман.

Он говорит Павлу:

— Что ты так кричишь?

Павел и его отталкивает. И тогда Зубов достаёт из кармана табакерку и сильно бьёт государя в висок. Государь падает, но тут же поднимается и разбрасывает ближайших бандитов.

— Я арестован? Я император!

Яшвиль с каким-то майором бросается, чтобы удержать его, но оба отлетают в сторону.

Спокоен лишь Беннигсен:

— Не противьтесь, государь, дело идёт о вашей жизни!

Декабрист М. А. Фонвизин, оставивший записки, племянник Д. И. Фонвизина, отметил:

«…Несколько угроз, вырвавшихся у несчастного Павла, вызвали Николая Зубова, который был силы атлетической. Он держал в руке золотую табакерку и с размаху ударил ею Павла в висок, это было сигналом, по которому князь Яшвиль, Татаринов, Гордонов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба. Павел был крепок и силён; его повалили на пол, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, задавили шарфом Скарятина. В начале этой гнусной, отвратительной сцены Беннигсен вышел в предспальную комнату, на стенах которой развешаны были картины, и со свечкою в руке преспокойно рассматривал их. Удивительное хладнокровие!»

Никита Муравьев в воспоминаниях допускал, что Павел мог согласиться подписать акт, но:

«Один из заговорщиков поспешил известить об этом (отречении) Беннигсена, остававшегося в смежной комнате и с подсвечником в руке рассматривавшего картины, развешанные по стенам. Услышав об отречении Павла, Беннигсен снял с себя шарф и отдал сообщнику, сказав: „Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла, бедственных для России и для нас. Разве мы можем быть уверены, что Павел не последует примеру Анны Иоанновны?“ Этим смертный приговор был решён… Шарфом Беннигсена из серебряной нити его задушили».

Убийство Павла I. Французская гравюра

А дети спокойно спали, спала и Катиш, когда вдруг к ней вошла Шарлотта Карловна и, разбудив, сказала, что надо быстро одеться.

— Зачем?

— Срочно переезжаем в Зимний.

Катиш едва не воскликнула «ура», но не воскликнула, потому что заметила смятение, даже отражение ужаса на лице Шарлотты Карловны.

— Что случилось?

— У государя удар. Апоплексический удар!

Что ещё скажешь ребёнку? Не говорить же о зверском убийстве. О том, что это убийство и что зверское, приближённые уже знали.

— А где мама, где Александр, где Константин?

— Мама ждёт, а Александр и Константин уже выехали в Зимний.

Младшие не понимали, что произошло. Им не стали говорить об ударе. Просто собрали и повезли, испуганных, полусонных. Повезли в простой карете, как, собственно, и Александр с Константином уехали в самой простой.

Эту карету видела из окна княгиня Дарья Христофоровна Ливен — супруга сына Шарлотты Карловны Ливен. Она, «знаменитая светская львица» первой половины XIX века, тайный агент русского правительства в Лондоне и Париже, прозванная «дипломатической Сивиллой», рассказала о том в своих записках:

«Но вот послышался отдалённый шум, в котором мне почудился стук колес. Эту весть я громко возвестила мужу, но прежде, чем он перешёл в спальню, экипаж уже проехал. Очень скромная пароконная каретка (тогда как все в ту пору в Петербурге разъезжали четвериком или шестериком); на запятках, впрочем, выездных лакеев заменяли два офицера, а при мерцании снега мне показалось, что в карете я вижу генерал-адъютанта Уварова. Такой выезд представлялся необычайным. Мой муж перестал колебаться, вскочил в сани и отправился в Зимний дворец.

Моя роль на этом и окончилась. Все последующее я сообщаю со слов мужа и свекрови.

Экипаж, который я видела, вёз не Уварова, но великих князей Александра и Константина. Выехав по Адмиралтейскому бульвару к противоположному краю Зимнего дворца, муж действительно увидел в кабинете великого князя Александра освещение, но по лестнице поднимался очень неуверенно».

Марии Фёдоровне в ту страшную ночь было неспокойно, ведь вокруг — одни враги. Она ещё не знала, что заговорщики, собравшиеся на пьянку перед своим ужасающим преступлением, готовы были на всё.

Она перебралась в Зимний, потому что оставаться даже лишний час в Михайловском замке было жутко.

То, что должно что-то произойти, Мария Фёдоровна, конечно, чувствовала, но даже в страшном сне не могло присниться такое!

Теперь бы это квалифицировалось как убийство группой лиц с особой жестокостью, а в ту пору старались давать обтекаемые формулировки, главная цель которых — убедить в том, что император убит чуть ли не по собственной вине.

Да, по собственной! По собственной, потому что место тех, кто окружал его, было в лучшем случае в каземате Петропавловской крепости или на каторге, а то и на плахе.

В каком положении оказалась императрица, в одночасье ставшая вдовствующей?! На руках дети… Две дочери ещё не окрепшие, хоть и подросшие, а одна совсем маленькая, ровно так же, как и её ещё более младшие братья.

На кого надежда? На императора? Нового императора — известна формула: король умер, да здравствует король! Так и здесь: император умер (убит) — да здравствует император.

И она, Мария Фёдоровна, в ту страшную ночь, в тот страшный час, когда её не пускали к Павлу Петровичу, когда выгоняли, а она снова приходила, поздравила новоиспечённого императора, именно императора, ибо до того, чтобы назвать его государем, было ещё ох как далеко!

Цесаревич Александр Павлович. Художник В. Г. Левицкий

Он появился там же, перед непреклонными часовыми, бледный, растерянный. Мария Фёдоровна резко повернулась к нему, и на щеках её сразу высохли слёзы. Сделала шаг и сказала ледяным тоном:

— Теперь поздравляю! Вы — император!

Тот, кого поздравила она, и тот, кто в глазах всех считался её сыном, после этих слов рухнул как подкошенный на пол, и никто не успел поддержать его. Ужас отразился на лицах всех присутствующих при этой сцене, ужас оттого, что каждый был уверен, что стал свидетелем второй смерти за эту ночь, всего за несколько часов этой ночи.

Сын рухнул на пол. Сын не подавал признаков жизни. Что должна сделать мать? На её глазах сын испустил дух… так подумали все, а как ещё могла подумать она? Что должна сделать мать? Нет, не должна — должна здесь не подходит. Что сделает любая мать, каждая мать в такую минуту? Пусть сын виноват! Она это чувствовала, понимала, но она понимала и то, в какие он был зажат рамки теми жестокосердными, потерявшими человеческое обличие, еще до конца не протрезвевшими нелюдями.

Любая мать бросилась бы к сыну, подняла с полу его голову, прижала к себе, что-то закричала, стала звать его, стала звать на помощь…

Мария Фёдоровна спокойно переступила через безжизненное тело и вот теперь уже сама, без принуждения удалилась, опираясь на руку своего камердинера.

На эту страшную загадку никто почему-то не хочет обращать внимания. Как же так — сын «испустил дух». Именно так пишут сплошь да рядом: «испустил дух», а мать даже не нагнулась, да что там, даже не остановилась, даже не поинтересовалась, что случилось, и ушла.

Почему? Ответ мы найдём в великолепной книге нашего современника, учёного, дешифровщика древних текстов и тайнописей Геннадия Станиславовича Гриневича. Гриневич расшифровал тайнописи сибирского старца Феодора Козьмича и доказал, что под этим именем скрывался тот, кто правил Россией с 1801 по 1825 год. Но правил Россией вовсе не Александр Павлович, а действительно старший внук государыни, старший, правда, внебрачный сын Павла Петровича Симеон Афанасьевич Великий.

Тёмные силы подготовили его к правлению, когда он попал к ним в руки во время учёбы в Англии, а потом, пользуясь тем, что он как две капли воды похож на своего брата Александра, подменили им Александра.

Подмена прошла незамеченной — слишком большое сходство. Но она прошла незамеченной для всех, кроме, разумеется, родителей и кроме младшего брата Константина, который был к тому времени уже вполне взрослым. Но все вынуждены были сделать вид, что ничего не заметили. Много было причин. Во-первых, когда это случилось, ещё была жива Екатерина Великая, которая не простила бы подмену и убийство своего любимого внука. А вину очень легко было свалить именно на Павла Петровича. А тогда… Не берусь сказать, что было бы тогда!

Ну а что касается Михайловского замка, вспомним пророчество вещего Авеля-прорицателя, предрекшего… «Зрю в нём преждевременную гробницу твою, Благоверный Государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет».

Действительно, к утру 12 марта никого из членов царской семьи в замке не оставалось, и замок вскоре был передан в Министерство Императорского двора.

В оде «Вольность» Александр Сергеевич Пушкин посвятил дворцу и его державному хозяину такие строки:

Когда на мрачную Неву

Звезда полуночи сверкает

И беззаботную главу

Спокойный сон отягощает,

Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец —

И слышит Клии страшный глас

За сими страшными стенами,

Калигулы последний час

Он видит живо пред очами,

Он видит — в лентах и звездах,

Вином и злобой упоенны,

Идут убийцы потаенны,

На лицах дерзость, в сердце страх.

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъёмный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наёмной…

Но почему же Пушкин отзывается о государе как о тиране? Почему Михайловский замок назван «Пустынным памятником тирана». Ну а сам император Павел Петрович совершенно незаслуженно отождествлён с жестокосердным римским императором Калигулой, убитым его же собственными телохранителями.

В комментариях говорится:

«Этим именем Пушкин называет Павла I и в рукописном своём автографе начертал профиль Павла I. Правда, он показал своё отношение к убийцам. Янычары! Янычары, турецкая пехота, которая формировалась из детей угнетаемых славянских народов, взятых в плен в раннем возрасте. Это были жестокие, бессердечные, немилосердные воины. Что сделали с Павлом Петровичем его убийцы, было в ту пору достаточно хорошо известно. Убийцы омерзительны!»

Дело в том, что один из лучших государей русской истории не сразу был разгадан обществом, убийцы о том позаботились. Недаром вещий Авель-прорицатель предрёк императору Павлу:

«Коротко будет царствование твоё, и вижу я, грешный, лютый конец твой. На Софрония Иерусалимского от неверных слуг мученическую кончину приемлешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди своей. В Страстную Субботу погребут тебя… Они же, злодеи сии, стремясь оправдать свой великий грех цареубийства, возгласят тебя безумным, будут поносить добрую память твою… Но народ русский правдивой душой своей поймёт и оценит тебя и к гробнице твоей понесёт скорби свои, прося твоего заступничества и умягчения сердец неправедных и жестоких».

Багратион как свет в окошке

И снова на сцене появляется князь Пётр Иванович Багратион.

Можно представить себе положение вдовствующей императрицы. Сын императора? Да, он был сыном Павла Петровича и лишь формально — не веря, что выполнят, — взял с заговорщиков обещание, что они сохранят при свержении жизнь государю. Впрочем, если это Симеон, он ещё мог хоть номинально поверить, поскольку не так хорошо знал историю, как настоящий Александр Павлович. Но как мог в такое поверить Александр Павлович, который впитал русскую историю с молоком матери? Так говорят — с молоком матери, — но тут не лишним будет напомнить, что императрица Екатерина Великая воспитывала его как сына-наследника престола, а не как внука. Ну относительно любви говорить не будем. Разве можно сравнивать любовь матери к сыну или бабушки к внуку. В жизни всякое случается, бывает, что и любовь бабушки к внуку становится сильней.

Кому могла доверять Мария Фёдоровна? Безусловно, графу Алексею Андреевичу Аракчееву, безусловно, Фёдору Васильевичу Ростопчину, безусловно, честным и преданным офицерам братьям Грузиновым и полковнику Грекову. Вот таков, увы, весьма узкий круг честных и порядочных людей, окружавших императора.

Заговорщики позаботились о том, чтобы оставить императора один на один с ними. Оклеветанный Аракчеев был удалён от двора и отправлен в своё имение, в Грузины. Отодвинут в сторону и Фёдор Васильевич Ростопчин, с 14 марта 1800 года входивший в Совет при императоре.

В феврале 1801 года, за три недели до цареубийства, Ростопчин был стараниями Палена отправлен в отставку и уехал в Москву. Ростопчин отличался искренней личной преданностью Павлу.

Ну а история с братьями Грузиновыми вообще вопиюща. В ней отразилась вся низость, подлость и бесчеловечность тех мерзавцев, которые выставляли себя радетелями России, а на деле страстно желали гибели Державы, являясь холуями английских тёмных сил.

Для заговорщиков братья Грузиновы и полковник Греков были очень серьёзной помехой, даже можно сказать непреодолимым препятствием в замысле цареубийства. В журнале «Русская старина» за 1883 год рассказывается о подлом поступке заговорщиков:

«Многим из лиц, приближенных к Императору Павлу, не нравилась особенная его привязанность к полковнику Грузинову (Евграфу Осиповичу), исполнявшему все царские секретные поручения и находящемуся неотлучно, даже ночью, при Государе. Они (Пален и Ко) употребляли все способы, чтобы очернить императорского любимца, стараясь даже оклеветать его в измене… Но долго все старания не могли возбудить в Императоре искру подозрения. Тогда заговорщики убедили Государя отпустить его на Дон для свидания с родными, объясняя, что, почувствовав себя на свободе, Грузинов обнаружит дерзкие замыслы против своего Благодетеля. Император склонился на эту хитрость…

Среди нахождения в отпуску, в Черкасске, Грузинов был схвачен, посажен в тюрьму и закован в кандалы. Его обвинили в самых невероятных и неправдоподобных преступлениях, как, например, будто он похвалялся, что возьмёт Константинополь и населит его разных вер людьми, учредит там свой сенат и управление; что и Москва затрясётся, и при этом, будто бы дерзко отозвался об особе Государя Императора…

Следствие и суд были окончены самым поспешным образом, и вскоре последовала смертная казнь всех участников, признанных виновными…

Черкасский прокурор протестовал, и Император Павел Петрович послал указ о помиловании, но, благодаря людям, стремившимся погубить верных слуг царских, этот указ объявили уже после казни, и когда Император узнал о том, то немедленно отдал под суд генералов Репнина и Кожина, посланных из Петербурга для наблюдения над производством на Дону следствия по делу Грузинова и его товарищей».

То есть были казнены братья Грузиновы и полковник Греков. Путь к цареубийству и с этого направления был открыт.

На то она и первая любовь…

Мы уже говорили о детском увлечении великой княжны Екатерины Павловны Багратионом. На это увлечение указывает ряд свидетельств современников, а вот на ответные чувства таких указаний до определённого времени не было.

Детские чувства? Да, они, казалось, остались в детстве. А весной 1807 года при дворе появился новый флигель-адъютант императора князь Михаил Петрович Долгоруков, красавец, умница, храбрец! Уже был ранен при Аустерлице и получил в награду шашку «За храбрость», отличился и в кампаниях 1806 и 1807 годов — награждён в декабре 1806 года орденом Св. Владимира 3-й, а в январе — Св. Георгия 4-й степени, который давался исключительно за личную храбрость. В июне того же 1807 года получил Св. Георгия 3-й степени. Не каждый мог похвастать таким количеством наград. За полгода — три ордена.

Катиш, подобно своей бабушке, уважала в людях мужество и отвагу. Екатерина Великая любила повторять: «Если бы я была мужчиной, смерть в бою не позволила бы мне дожить до капитанского чина».

А Катиш в 1807 году — 19 лет! Пора любви. И сердце готово к этому чувству, и душа готова. И всё внутри как порох — мелькнёт искра, и вспыхнет.

Говорят, Михаил Долгоруков влюбился в Екатерину Павловну чуть ли не с первого взгляда. Но он, конечно, знал о суровых порядках, установленных для великих княжон. Оставалось уповать на то, что император считал его своим другом, а это уже кое-что значило.

М. П. Долгоруков. Художник П.-Э. Рокштуль

И Михаил, объяснившись с Екатериной Павловной и выяснив, что и она разделяет его чувства, отправился просить её руки у матери вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

Увы, та даже слушать не пожелала: что вы, батенька, не по Сеньке шапка. Таков смысл ответа, просто сказать вот этак Мария Фёдоровна, хоть и умевшая говорить по-русски, думать по-русски не научившаяся, вряд ли бы сумела. Ведь думать по-русски для иноземцев дело невозможное, тем более в первом поколении.

Нет, и всё.

Тогда за дело принялась сама Катиш. Не желая спорить с матерью, она насела на брата. Император долго сопротивлялся, но с каждым разом всё более смягчался и, наконец, обещал подумать.

А тут снова война. Теперь со шведами.

Князь Михаил Петрович Долгоруков отправился на театр военных действий. И тут наконец Мария Фёдоровна поддалась уговорам. Она обещала своё материнское благословение на брак, если таковой состоится после возвращения Долгорукова в столицу.

К Долгорукову полетели два радостных для него письма — в одном Екатерина Павловна сообщала о согласии своей матери, в другом сам император говорил о том, что удалось-таки сломить вдовствующую императрицу, и поздравлял друга.

Князь Михаил Петрович Долгоруков был назначен в корпус генерал-лейтенанта Николая Алексеевича Тучкова, который действовал в Финляндии. Там ему был поручен в командование Сердобольский отряд.

Долгоруков был храбр. Мы это знаем. Но и самолюбив. Прибыв в корпус Тучкова, он был разочарован тем, что в команду ему дан лишь какой-то отряд, а не весь корпус. Видимо, какой-то разговор с императором был по поводу более высокого назначения, потому что князь заявил Тучкову, что прибыл возглавить весь корпус.

Николай Алексеевич Тучков, храбрый, выдержанный, опытный генерал, который, как известно, погиб впоследствии смертью героя на Бородинском поле, ответил спокойно:

— Начальствуя над отрядом по воле и назначению главнокомандующего генерала Буксгевдена, не считаю себя вправе без ведома и разрешения последнего уступить начальство другому лицу, притом младшему в чине.

Долгоруков был генерал-майором, Тучков — генерал-лейтенантом.

Долгоруков вышел из себя и нагрубил Тучкову, который, между прочим, был его прямым начальником!

Тучков призвал его к порядку и напомнил о воинской дисциплине и субординации.

И тогда Долгоруков вызвал Тучкова на дуэль.

Тучков хладнокровно ответил:

— Во время боевых действий в виду неприятеля стреляться двум генералам — преступление. Решим спор иначе. Встанем рядом в передовую цепь. Бог нас рассудит!

Как раз предстоял отвлекающий манёвр с целью обеспечения действий воск генерала Каменского на основном направлении. Нужно было атаковать мост. И вот в разгар боя Михаил Долгоруков был убит наповал вражеским ядром.

Его сослуживец Иван Петрович Липранди рассказал:

«Князь был в сюртуке нараспашку… На шее Георгиевский крест, сабля под сюртуком… Был прекрасный осенний день. Шли под гору довольно шибко, князь — по самой оконечности левой стороны дороги. Ядра были довольно часты. Вдруг мы услыхали удар ядра и в то же время падение князя в яму… Граф Толстой и я мгновенно бросились за ним… Он лежал на спине. Прекрасное лицо его не изменилось. Трёхфунтовое ядро ударило в локоть правой руки и пронизало его стан. Он был бездыханен…»

Корпус Николая Алексеевича Тучкова опрокинул врага и выполнил поставленную задачу, обеспечив успешные действия основных сил генерала Буксгевдена.

Н. С. Голицын в повествовании «Бой при Иденсальми в Финляндии 5 сентября 1808» отметил:

«Вот точно говорят, что кошка скребёт на свой хребет. Ну не надо было лезть на рожон, провоцировать и оскорблять командира. Даже если ты настолько уверен в своей крутости и полномочности. Ибо заканчивается оно… печально».

А буквально через два дня на имя Долгорукова пришло в корпус сразу два письма. В одном Екатерина Павловна с радостью называла его женихом, во втором император сообщал о том, что за Екатериной Павловной будет сохранён титул великой княгини и что он подготовит указ о титуле императорского высочества для самого Долгорукова. Но самое удивительное, что поздравлял чином генерал-лейтенант и назначением на корпус, которым командовал Тучков. То есть, не вспыли Долгоруков и не начни торопить события, все решилось бы спокойно и планомерно. Куда собирались перевести Тучкова, видимо, вполне заслуженно, с повышением, так и осталось неизвестным, ибо перевод по причине смерти Долгорукова не состоялся.

Александр Яковлевич Булгаков, сенатор, дипломат и московский почт-директор, писал брату в октябре 1808 года:

«Петербург и Москва в великом огорчении по случаю смерти генерал-адъютанта князя Михаила Долгорукова. В день получения сего известия в Петербурге, по воле императорского величества, был отменён театр. Я покойника знал очень коротко и был с ним дружен; в Неаполе были всякий день вместе, а потом переписывались. Если бы он был жив, то стал бы героем России. Потеря эта всеми оплакиваема».

Оплакивала его и Авдотья Ивановна Голицына, с которой у князя был горячий роман в 1805 году, ещё до того, как он полюбил прекрасную Елену Павловну. Оплакивала, возможно, ещё и не зная о том, что князь выбрал себе другую невесту.

Оплакала Екатерина Павловна возлюбленного, но в молодые годы по таким поводам, даже очень горьким, слёзы недолги. Всё чаще она поглядывала на князя Багратиона.

К тому же Катиш была необыкновенно красива.

Анна Петровна Керн писала о ней: «…Она была настоящая красавица с темно-каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми глазами. Когда она входила, сразу становилось светлее и радостнее».

Сардинский посланник в России граф Жозеф де Местр в донесении своему королю писал о Екатерине Павловне: «Если бы я был художником, я послал бы вам только ее глаз, вы увидели бы, сколько ума и доброты вложила в него природа».

Петербургский сановник С. П. Жигарев отмечал: «Великая княжна Екатерина Павловна — красавица необыкновенная; такого ангельского лица и вместе с тем умного лица я не встречал в моей жизни; оно мерещится мне до сих пор, так что я хотя и плохо владею карандашом, но могу очертить его довольно охотно».

По любви или соображениям государственным?

Итак, жених погиб. Между тем о замужестве пора было подумать всерьёз. Таково время. Не засиживались в невестах девицы, а уж великие княжны и подавно. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна взялась за поиск достойных женихов. Обдумывала она варианты самые различные. К примеру, рассматривала вопрос выдать замуж Екатерину Павловну за баварского кронпринца Людвига или за прусского кронпринца Фридриха Вильгельма Карла Вюртембергского.

В те времена кронпринц в германских княжествах, как правило старший сын монарха, являлся наследником престола. Рассматривался в качестве претендента и старший брат великой княгини Анны Фёдоровны, урождённой принцессы Юлианны-Генриетты-Ульрики Саксен-Кобург-Заальфельдской, супруги цесаревича Константина Павловича — принц Леопольд Саксен-Кобурский. Велись переговоры и по поводу эрцгерцога Фердинанда, брата австрийского императора Франца.

Император Александр I поддержал Марию Фёдоровну. Он даже предложил Фердинанду чин генерал-фельдмаршала русской армии, должность генерал-губернатора Финляндии и богатое содержание. Ещё императрица с иронией говорила о нищих европейских женишках, которых придётся брать на содержание. Увы, других-то и не было. Кичливые европейцы, что мы увидим и далее, в основном годились лишь на роли альфонсов, за редчайшими исключениями.

Как будто всё пошло на лад. Этот жених устраивал всех. Но… Екатерина Павловна отказалась покидать Россию, а Фердинанд пожелал увезти её в Австрию. Старшую дочь Павла уже увозили. Закончилось трагедией. Нет, Екатерина Павловна в Австрию не хотела, тем более от старшего своего брата Константина о подлостях австрийцев в 1799 году по отношению к Суворову и его армии, пришедших спасать этих бессовестных и корыстных цесарцев от Наполеона.

Эрцгерцог Фердинанд. Художник Й. Дорфмайстер

Принц держался нагловато не по чину. Ни вдовствующей императрице, ни самой Екатерине Павловне это не понравилось. Принцу было отказано. Чай, невеста-то повыше его будет!

И вдруг совершенно неожиданно сам австрийский император оказался в числе женихов. У него умерла жена, и он изъявил желание рассмотреть вопрос о женитьбе на Екатерине Павловне, тем более в обстановке угрозы со стороны Наполеона Австрия вновь нуждалась в защите со стороны сильной России. Переговоры брата по поводу женитьбы навели на эту мысль и самого императора Франца. Если брату отказано, отчего ж не попробовать. Тем более весть о необыкновенной красоте любимой внучки Екатерины Великой давно уже облетела Европу.

Данных о том, что Екатерина Павловна возражала против такого жениха, нет. Судя по всему, отнеслась спокойно. Всё же император, причём до недавнего времени, до 1806 года, не абы какой, а хоть давно только по названию, а Священной Римской империи. Она была упразднена лишь после образования Рейнского союза в 1806 году.

Советский историк С. К. Богоявленский писал:

«…Мария Фёдоровна… поручила послу в Вене кн. Куракину позондировать почву, нельзя ли устроить брак вел. кн. Екатерины Павловны с императором австрийским Францем I. Более блестящую партию найти было трудно, и великая княжна горячо приняла к сердцу этот проект, хотя ради удовлетворения честолюбия ей пришлось бы принести немалую жертву: император был уже вдовцом и пользовался за свои личные качества очень нелестной репутацией. Напрасно император Александр указывал на недостатки жениха и убедительно отговаривал от рискованного шага, великая княжна Екатерина Павловна настаивала на своём и доказывала, что недостатки императора несущественны: „Говорят, что он стар, но ему нет и 38 лет; безобразен, но я никогда не обращала внимания на красивое мужское лицо; грязен — я его вымою“. Очевидно, здравый смысл и личное достоинство могли быть принесены в жертву честолюбию».

Однако Андрей Борисович Куракин, прежде чем выполнять это поручение, решил посоветоваться с императором Александром. И, выслушав его доводы, ответил Марии Фёдоровне:

«Государь думает, что личность императора Франца не может понравиться и быть под пару великой княжне Екатерине. Государь описывает его как дурного, плешивого, тщедушного и безвольного человека, лишённого всякой энергии духа и расслабленного телом и умом от всех несчастий, которые он испытал, трусливого в такой степени, что он боится ездить верхом в галоп и приказывает вести свою лошадь на поводу…

Я воскликнул, что это вовсе не похоже на качества великой княжны: она обладает умом и духом, соответствующими её роду, имеет силу воли… Государь утверждает, что Её Высочество сестра и Россия ничего не выиграют от этого брака… хотя, как сообщил он далее, Государь так любит свою сестру, так почитает материнские права Вашего Величества, какие бы ни были его собственные мнения, он, конечно, не станет противиться желанию Вашему и великой княжны».

Мария Фёдоровна доводы императора приняла в штыки и настояла на том, чтобы Куракин поехал в Вену.

— Сами оцените обстановку! — говорила она ему. — Меня интересует ваше личное отношение к браку с таким женихом.

Куракин отправился в Вену, выполнил всё, что ему предписывалось, и написал Марии Фёдоровне следующее:

«Не я один, но я один из первых полагал, что император Франц, овдовев, представляет самую лучшую и самую блестящую партию для великой княжны Екатерины Павловны. Обаяние почестей, блеск престола одной из древних и могущественных держав в Европе поддерживали во мне это убеждение. Но, приехав сюда, приблизившись к императору Францу и увидев его, тщательно разузнав всё, что касается его качеств, привычек, способа жизни с покойной императрицей и штатного содержания, ей ассигнованного, осмелюсь сказать откровенно Вашему Величеству, что это не есть партия, желательная для великой княжны».

Ну и сделал приписку, в которой вновь обратил внимание на мнение императора Александра I: «Государь утверждает, что великая княжна испытает только скуку и раскаяние, соединившись с человеком столь ничтожным физически и морально».

Катиш была любимой сестрой императора Александра, и он решил сам заняться устройством её брака. По его мнению, более всего всё-таки подходил в женихи прусский принц Генрих, к которому испытывал симпатию. К тому же император Александр I хотел поддержать прусского короля Фридриха Вильгельма III, потерпевшего столько неудач в военных столкновениях с Наполеоном.

Но что же сама Катиш? Как оценивали её в ту пору современницы, ревностно следившие за поисками жениха. Фрейлина супруги Александра I Елизаветы Алексеевны и мемуаристка Роксандра Эдлинг, снискавшая славу «светской львицы одесского общества пушкинской поры», посвятила немало строк в своих воспоминаниях. В частности, она заявляла:

«Екатерина Павловна, сестра императора, впоследствии королева Вюртембергская, будь её сердце равным её уму, могла бы очаровать всякого и господствовать над всем, что её окружало. Прекрасная и свежая, как Геба, она умела и очаровательно улыбаться, и проникать в душу своим взором. Глаза ее искрились умом и веселостью, они вызывали доверие и завладевали оным. Естественная, одушевлённая речь и здравая рассудительность, когда она не потемнялась излишними чувствами, сообщали ей своеобразную прелесть. В семействе её обожали, и она чувствовала, что, оставаясь в России, она могла играть самую блестящую роль!»

И неотразимую, прекрасную Катиш выдать за столь отвратительного жениха? Нет, это было бы преступлением… Тем более памятны были в России предательства императора Франца Суворова, спасшего Австрию от Наполеона в 1799 году.

Впрочем, самое интересное из всего этого, что, по мнению историка Богоявленского, забыли спросить самого императора Франца, который, как оказалось, хоть и порассуждал немного о подобной перспективе, в результате отказался от неё «и не собирался просить руки Марии Павловны». Вскоре он женился на принцессе Марии Беатрисе Моденской, своей двоюродной сестре, с которой они к тому же ещё были единоверцами-католиками. Он вполне осознавал и то, сколько препятствий будет на пути к бракосочетанию, причём основное — твёрдое нежелание Екатерины Павловны переменять вероисповедание.

По поводу замужества Катиш были серьёзные разногласия между её матерью, вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной и её державным братом, именуемым Александром I.

Если поначалу император смотрел довольно спокойно на замужество Катиш в России, то по мере роста её авторитета и слухов о том, что в обществе зреют мысли о замене его на престоле, именно ею, уже именуемой «Екатериной III», он всё более склонялся к тому, что лучше выдать замуж и отправить подальше из России.

А вот Мария Фёдоровна не хотела отпускать Екатерину Павловну. Памятны были трагедии со старшими дочерями.

Ну что ж, император Франц отпал. Сам женился, да и авторитет свой после Аустерлица потерял.

И тут стало известно, что свататься к Катиш решил сам Наполеон.

Знаменитая мемуаристка Александра Осиповна Смирнова-Россет писала по этому поводу:

«В 1810 году получили неожиданное известие, которое взволновало весь двор. Наполеон просил руки великой княжны Екатерины Павловны. Рибопьер (Александр Иванович, русский дипломат швейцарского происхождения. — А. Ш.) мне рассказывал, что утром за завтраком великая княжна с приближёнными шутила и смеялась над принцем Ольденбургским, который не скрывал своих чувств…

Вечером у вдовствующей императрицы Марии Федоровны было большое собрание: не было ни Екатерины Павловны, ни принца Ольденбургского. Дверь отворилась, и дежурный камергер громко объявил: „Её императорское величество с наречённым женихом принцем Ольденбургским“».

Этого жениха никак не хотели ни вдовствующая императрица, ни император, ни сама Катиш.

Александра Осиповна далее сообщила:

«Наполеону написали, что его предложение пришло после помолвки».

И высказала предположение: «Но за это (за отказ. — А. Ш.) мы поплатились войной 1812 года. Наполеоны — парвеню. Они никогда не прощают тем, которые не смотрят на них как на представителей великих и старинных династий. Вышли записки Ремюза, каким мелочным подлецом оказывается великий полководец. Он был лишь великим полководцем и жонглером».

Несведущие в тонкостях политики так и посчитали, что вот, мол, отказали Наполеону в сватовстве, он и пошёл войной. Но война готовилась тёмными силами, которые были и против Наполеона, и против России. Нашествие Наполеона было спланировано задолго до того, как Наполеон решил свататься. Известно, что и сам он заявлял, что не хочет войны с Россией, но всё подобно оперной сцене, где за кулисами руководят англичане.

Наполеон ведь ещё с императором Павлом заключил мирный договор, по которому русский император выделял ему сорокатысячный казачий корпус с целью выдворения англичан из Индостана.

Что же касается самой великой княжны, то она твёрдо заявила, что лучше пойдёт замуж за кучера, нежели за Наполеона.

Ну а чтобы уж не сильно обижать Наполеона отказом и убедить, что всё было решено до его сватовства, было спешно объявлено о венчании Екатерины Павловны с принцем Ольденбургским, состоявшемся в главной церкви Зимнего дворца, было извещено специальным манифестом…

«БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ

МЫ АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ,

ИМПЕРАТОР и САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным: В 18 день сего месяца, промыслом Всемогущего по обряду Православной Нашей церкви совершилося бракосочетание любезной Сестры Нашей, Великой Княжны Екатерины Павловны с Его Светлостью, Принцем Георгием Голстейн-Ольденбургским».

Опять родственники, хоть и дальние. Часто вершились в императорских семьях родственные браки. Вот и принц Георг Ольденбургский был сыном младшей сестры Марии Фёдоровны Фредерики Вюртембергской и двоюродного брата императрицы Екатерины Великой Петера Фридриха Людвига Ольденбургского, то есть приходился племянником вдовствующей императрице, матери Катиш.

Правда, был он привлекателен, воспитан, образован. Окончил Лейпцигский университет, диплом которого ценился в ту пору. Единственно, что смущало. Русского языка не знал вовсе, а потому сразу пришлось приступить к его изучению.

Мария Фёдоровна поглядывала на возню с женихами, но на уме своём имела именно этот брак, причем ещё в 1808 году. Поэтому она довольно долго противодействовала желанию Екатерины Павловны выйти замуж за князя Михаила Долгорукова.

Принц Ольденбургский влюбился в Катиш сразу, уже при первой встрече, то есть, как говорят, с первого взгляда.

Но Катиш поначалу отнеслась к нему просто как к кузену. Встречам она не противилась, да и только. О своих истинных чувствах она не распространялась, хотя многие замечали, что явно прослеживается интерес к князю Багратиону, правда, гадали — чей интерес, самой Катиш или её матери.

Принц вполне подходил в женихи великой княжны по всем статьям. Посланник Сардинии в России консервативный философ и дипломат граф Жозеф де Местр писал об этом так:

«Происхождение жениха самое почётное, ибо он, как и император, принадлежит к Голштинскому дому… Он уже обратил на себя внимание в качестве ревельского генерал-губернатора…»

О самом же браке он в письме к архитектору писал:

«Он неравный, но тем не менее благоразумный и достойный Великой княгини.

Во-первых, всякая принцесса, семейство которой пользуется страшной дружбой Наполеона, поступает весьма дельно, выходя замуж даже несколько скромнее, чем имела бы право ожидать. Ведь кто может поручиться за всё, что может он забрать в свою чумную голову… Первое её желание заключается в том, чтобы не оставлять своей семьи и милой ей России, ибо принц поселяется здесь и можно представить, какая блестящая судьба ожидает его!»

Но ведь где-то поблизости постоянно был Багратион. Какие же отношения связывали его с Катиш? Относительно Марии Фёдоровны, конечно, подозрения были ошибочны. Она просто была благодарна князю, который находился рядом с её семейством в роковые месяцы после убийства супруга. Да ведь известно, что далее симпатии у неё ни с кем из представителей мужского полка ничего не могло быть. Ещё после рождения в 1798 году Михаила Павловича ей сказали, что известные отношения с супругом для неё смертельны.

Не укрылось от матери, что Катиш увлечена князем и то, что увлечение не безответно. И вот теперь предстояло сообщить Багратиону об обручении Катиш. Мария Фёдоровна отправила князю письмо, датированное февралём 1809 года, в котором писала:

«Князь Петр Иванович! Я, пользуясь отъездом камер-юнкера Ланского, чтоб напомнить вам о себе и показать вам, что и в отдаленности я сохраняю одинаковое к вам благорасположение. Хотя я и надеюсь, что вы в том не сумневаетесь, однако я нахожу удовольствие повторять уверение о неизменности оного…

В прочем будьте уверены, что я с истинным доброжелательством пребываю вам всегда благосклонною… Будьте здоровы и помните нас… Мария».

Багратион поздравил Марию Фёдоровну с бракосочетанием «Ея императорского величества государыни великой княгини Екатерины Павловны».

Марии же Фёдоровне написал:

«Всемилостивейшая государыня, удостойте принять поднесение моё с свойственною вашему императорскому величеству милостью и простите великодушно такую смелость доброму солдату, коего сердце более чувствует, нежели перо когда-нибудь выразить может».

Великая княжна Екатерина Павловна. Художник И.-Ф.-А. Тишбейн

Что делать? Любовь любовью, но Багратион был женат. Пусть неудачно, пусть жили супруги врозь, и про Екатерину Павловну Багратион чего только не говорили, но женат.

Екатерина Павловна Багратион разъезжала по Европе, а Багратион почти постоянно воевал. Но вот выдалась передышка, и он, узнав о замужестве Катиш, неожиданно отправился повидать супругу.

«Что мне все прелести волшебных стран?!»

После свадьбы новобрачные пожили в Павловске, затем в Аничковом дворце в Петербурге. Аничков дворец им подарил император по случаю бракосочетания.

История умалчивает о силе чувств Катиш к супругу. А вот о том, что принц Ольденбургский любил по-настоящему, свидетельствуют стихи, которые он посвящал молодой супруге:

Что мне все прелести волшебных стран,

О коих нам твердят в старинных сказках,

Когда передо мной моя жена

Со взором светлым, с чистою душой…

Многие современники считают, что трудно было не полюбить великую княжну, теперь уже, после замужества, великую княгиню Екатерину Павловну. Альберт Манфред в книге «Наполеон Бонапарт» дал ей такую оценку:

«Тот же Стединг в мае 1810 года вновь доносил, что великая княгиня Екатерина — „принцесса, обладающая умом и образованием, сочетаемым с весьма решительным характером“, крайне настроена против Наполеона и современного положения в России. Он связывал с этим её большое влияние на императорскую семью, и в особенности на великого князя Константина, и объяснял этим же ее популярность в русском обществе.

Существенным было, однако, не само расхождение взглядов между братом и сестрой; такое расхождение было вполне возможным, да и царь, как известно, не отличался большим постоянством; он менял и взгляды, и политику, и друзей. Важнее было то, что скрывалось за этими разногласиями…

При её уме, при её огромном честолюбии, остававшемся неутолённым, при её склонности к острой политической игре готова ли она была довольствоваться успехами в своей тверской гостиной и похвалами, расточаемыми ей опальными вельможами и сановными старцами не у дел? Кто знает, быть может, она и в самом деле была не прочь повторить ещё раз на политической сцене русской истории роль, так искусно и с таким успехом сыгранную её бабушкой Екатериной II?»

Французский посланник в России с 1807 по 1820 год, Арман Огюстен Луи де Коленкур, оставивший мемуары о наполеоновской эпохе, отмечал:

«Многие хотят усмотреть в великой княгине Екатерине всё такое, что в будущем отзовётся громко. Она в переписке с большей частью видных генералов, она показывает вид, что возобновляет отношения с ранеными генералами и офицерами и отличает их, она ласкает русских стариков, переписывается с ними об искусствах, науках или литературе. Говорили, будто бы она старается доказать всем, что способна воскресить все великие воспоминания, на которые указывает её имя. Она старается быть более русской, чем её семья, или по вкусам, или по обычаям, со всеми разговаривает, объясняясь легко и с уверенностью сорокалетней женщины (и это в двадцать с небольшим лет. — А. Ш.). Все это не ускользает от иных наблюдателей, которые видят в ней орудие её матери, всегда отличавшейся властолюбием. Государь же слишком доверчив. Великой княгине приписывают злословие по отношению к испанским делам, что, по словам приближённых, снова отдалило императрицу-мать и её дочь от принятой системы. Это злословие состоит в том, что она предпочла бы лучше стать женою попа, чем государыней в стране, находящейся под влиянием Франции».

Арман Огюстен Луи де Коленкур. Художник Ф.-П.-С. Жерар

Но замужество любимой младшей сестрёнки и, увы, тайно соперницы в вопросах власти не отвело угрозы от императора. Ему, конечно же, были известны настроения в обществе. Казалось, что определённые силы всерьёз рассматривают возможность отодвинуть его от престола и провозгласить Екатерину Павловну императрицей Екатериной III. Считали, что она станет действительно достойной продолжательницей великих свершений своей великой бабки. Он-то хоть и обещал, что при нём будет всё как при бабушке, да выходило пока с точностью до наоборот.

Канцлер Безбородко на встрече с молодыми дипломатами как-то заявил, что «ни одна пушка в Европе пальнуть не смела без её (Екатерины Великой. — А. Ш.) на то ведома».

А годилась ли Катиш в императрицы?

А. Б. Куракин утверждал, что она «обладает умом и духом, соответствующим её роду, имеет силу воли, она не создана для тесного круга, робость ей совершенно несвойственна, смелость и совершенство, с которыми она ездит верхом, способны возбудить зависть даже в мужчинах».

Итак, бракосочетание состоялось, но за всеми этими разговорами о женихах, которые ни к чему не привели, и за рассказом о венчании мы забыли о князе Багратионе. Что же всё-таки было между ним и Екатериной Павловной, если она бомбила письмами своего державного брата, узнав о гибели князя Петра Ивановича, и не просто бомбила, а говорила о том, что её письма, если их найдут в бумагах, могут её сильно скомпрометировать?

Их отношения — это особая глава. Да, были и симпатия, и, видимо, любовь, иначе бы письма не представляли такой угрозы. Ну подумаешь, переписка. Но Екатерина Павловна опасалась именно за свои письма, а это означало, что в них содержалось что-то такое, что говорило о её отношении к князю, о её чувствах к нему. Если бы там, к примеру, была политика, то никак уж не стоило бы просить именно державного брата изымать таковые свидетельства.

А не было бы в письмах, кроме любовных, каких-то тайн, тайн государственных? Когда грянула война, естественно, всякие разговоры о смене императора отошли в сторону, да в конце концов и вовсе отпали. А вот в предвоенные годы они под собой почву имели.

Катиш в шаге от Екатерины III

Трагедия при Аустерлице свела на нет все достижения (хоть и не во имя России, но достижения, радовавшие европеизированное общество) «дней Александровых прекрасного начала». Ложная слава их заметно поблекла.

Но этого императору словно бы мало было. Он втянул страну в новую войну с Наполеоном теперь за интересы Пруссии. Началась война в конце 1806 года, но во всю ширь развернулась в 1807 году. Уже само назначение главнокомандующим омерзительной личности — барона Беннигсена, запятнавшего себя убийством Павла Петровича, говорило о многом. Только во время одного сражения при Прейсиш-Эйлау Баннигсен трижды помешал разгрому Наполеона, а затем приказал отступать тогда, когда французские войска стояли на грани полнейшего поражения. Ну а при Фридланде он и вовсе не давал русским генералам атаковать французов до тех пор, пока те не создадут подавляющее численное превосходство. Предательство полное и совершенно явное. Но император лишь сместил Беннигсена, а с Наполеоном заключил невыгодный для России позорный Тильзитский мир. И вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, и великая княгиня Екатерина Павловна в этой обстановке значительно сблизились с князем Петром Ивановичем Багратионом, который хоть и был огорчён замужеством Катиш, но сохранил самые добрые чувства. Единственно, что было ему непонятно, так это то, что император без объяснения причин снял его с должности главнокомандующего Дунайской армией.

Удивительно то, что, несмотря на замужество, Екатерина Павловна продолжала тайные встречи с князем Петром Ивановичем. Встречи держались в тайне не только потому, что она стала замужней женщиной. Главное было совершенно в другом. В русских патриотических умах зрело желание сделать Екатерину Павловну императрицей, сместив Александра. В восемнадцатом веке перевороты были почти что безделицей. Да и убийство императора Павла Петровича показало, что такая форма смены власти не изжила себя.

Разговоры о том, что император Александр приведёт Россию к краху, множились, и о его смещении многие уже заявляли в полный голос.

Осенью 1807 года шведский посол в России граф фон Стедингк (Стединк) докладывал в Стокгольм королю Густаву IV Адольфу:

«Говорят о том, что вся мужская линия царствующего дома должна быть отстранена, а так как императрица-мать и императрица Елизавета не обладают соответствующими данными, то на престол хотят возвести великую княжну Екатерину».

Получил таковые данные и Наполеон. 16 сентября 1807 года написал своему посланнику в Санкт-Петербурге Анн Жану Мари Савари: «Англичане насылают дьявола на континент. Они говорят, что русский император будет убит…»

Возможно, император чувствовал, что опасность исходит и от складывающегося союза между Багратионом с одной стороны и Марией Фёдоровной и Катиш — с другой. Не потому ли он назначил Багратиона главнокомандующим Дунайской армией? Нужно было отправить князя подальше от столицы.

Но была и другая сторона вопроса — назначение выдвигало князя Петра Ивановича на новую, более высокую ступень в воинской иерархии. Одно дело командовать небольшими мобильными отрядами, авангардами или арьергардами армии, а другое — быть главнокомандующим, то есть выйти на уровень Кутузова, Буксгевдена, Прозоровского… Это серьёзный прорыв в службе. Не совсем понятно и освобождение от поста главнокомандующего. Ведь Багратион вернулся в столицу.

А ведь это было время, когда император мог опереться лишь на одного человека — на графа Аракчеева, преданного ему.

Наверняка понимал император и то, что тайна его рождения наверняка известна узкому кругу людей. Но раскрытие её грозило ему неизбежным свержением.

Понимал и разницу ситуаций. Раскрытие заговора 11 марта 1801 года привело бы к гибели заговорщиков. Раскрытие заговора против него — Александра — спасения ему не сулило. Кто станет спасать императора, который довёл Россию до неудач Аустерлицкой и Фридландской, до позора Тильзитского, кто отдал врагу все завоевания бабушки и отца в Архипелаге?! Кто отдал Русскую Америку? Популярность князя Багратиона пугала его.

Пугали и какие-то особые тайные отношения с Багратионом Екатерины Павловны.

Встречи эти уже не были тайной. О них заговорили не только при дворе, не только в Павловске, о них уже судачили в столице. Императрица Елизавета Алексеевна, супруга императора, недолюбливавшая Катиш, писала своей матери маркграфине Баденской в 1807 году:

П. И. Багратион. Художник В. А. Тропинин

«…Ей (великой княжне Екатерине Павловне. — А. Ш.) нужен только муж и свобода… Я никогда не видела более странной молодой особы; она на дурном пути, потому что берёт за образец мнения, поведение, даже манеры своего дорогого брата Константина. То, как она держится, не пристало и сорокалетней женщине, а ещё того менее девушке девятнадцати лет, и к тому же эта её претензия водить за нос свою мать, что, впрочем, ей иногда и удаётся. Я не понимаю императрицу, которая в отношении других своих дочерей и невесток проявляла преувеличенную требовательность и суровость: этой она позволяет обращаться с собой с дерзостью, которая меня часто возмущает, и находит это в ней оригинальным. Теперь она как два пальца руки связана с князем Багратионом, который уже два лета живёт в Павловске, будучи там комендантом гарнизона. Она всё время говорит „мы“: „Мы велим матушке поступить так-то и так-то“… Не будь он так безобразен, она рисковала бы погубить себя этой связью, но его уродство спасает великую княгиню».

Между тем Екатерина Павловна обосновалась в Твери, город стал центром средоточия русских патриотических сил. Её супруг принц Георг Ольденбургский получил высочайшим указом назначение генерал-губернатором Тверской, Ярославской и Новгородской губерний и главным директором путей сообщения.

Неслучайно для путешествия в Тверь выбрали водный транспорт.

А в Твери принц сразу приступил к работе. В Википедии говорится:

«Ещё 16 июля 1809 во время пребывания в Петербурге им была учреждена „экспедиция водяных сообщений“ на место прежнего „департамента водяных коммуникаций“ с его медлительным производством и слабым контролем действий; после окончания множества накопившихся в нём за прежние годы дел департамент был закрыт. 20 августа 1809 года принцу было предоставлено право назначать по своему выбору и согласию чиновников на места во вверенных его надзору губерниях. Как центральное учреждение для 3 губерний принцем была учреждена „канцелярия генерал-губернатора“, подразделявшаяся на три отделения: уголовное, гражданское и полицейское. 30 августа 1809 года по ходатайству принца к управлению водяными путями сообщения была присоединена „экспедиция об устройстве дорог в государстве“, находившаяся до того времени в Петербурге. Таким образом, в ведении принца перешли и сухопутные пути сообщения».

В выборе генерал-губернаторской резиденции приняла участие и Екатерина Павловна. Тверь не Москва — она тише, уютней, спокойнее, нежели обе столицы. К тому же Катиш познакомилась с этим городом ещё в детстве, когда по пути в Москву на коронацию отца императора Павла Петровича она останавливалась здесь вместе со всем двором в Путевом дворце, построенном ещё по повелению её великой бабки — Екатерины II. Жемчужиной Твери была и остаётся Волга, причём именно в Твери в Волгу впадает полноводная река Тверца.

У Твери удобное расположение — она как бы узел речных и сухопутных дорог. Город основан в 1135 году у слияния Тверцы и Волги, на стрелке небольшой речушки Тьмаки.

Если брать официальные даты, то Тверь древнее Москвы, основанной в 1147 году. А с 1304 года, то есть с момента вручения князю Михаилу Тверскому ярлыка на княжение и до 1327 года, являлась стольным градом Земель Русских.

Богослов Александр Васильевич Соколов, выпускник Тверской семинарии, а впоследствии её ректор, отметил:

«От водворения царской фамилии Тверь как бы возродилась новою жизнью. Повсюду гремели днём и ночью экипажи, и форейторы, несясь на передовых выносных, заливались звонким, далеко раздающимся криком „па-ади!“. Все главные улицы и набережные освещались фонарями, чего прежде не было. Торговля быстро развивалась, шли разные увеселения, иллюминации, фейерверки по праздникам и в торжественные дни, перед Дворцом всегда играла музыка… Город встрепенулся, будто от сна, всюду появилось движение. Великая княгиня часто прогуливалась по городу в карете, в большом открытом экипаже цугом в шесть лошадей. Она была красавица в полном значении слова, необыкновенно добра, ангельски ко всем ласкова и приветлива. Народ любил её до безумия, а как скоро где она появлялась, все бежали за ее экипажем с криком „ура!“… Тверь при великой княгине Екатерине Павловне, как заброшенная сиротка, попавшая в хорошие руки, росла, цвела и хорошела не по дням, а по часам».

И Екатерина Павловна отплатила городу и тверичанам любовью, называя Тверь «милым городом», «тихой, любезной Тверью».

Своему державному брату она писала:

«Тверь для меня останется всегда дорогой. Это место, где я провела счастливые дни, пожалуй, самые счастливые дни моей жизни, так как я не верю, что мне вновь будет суждено иметь их».

Да, действительно, Тверь особый город, необыкновенный город. В нём ощущается поистине русский дух, ведь недаром само название по этимологии напоминает слово «крепость»… (Тьхвѣрь — twordza «крепость», лит. tvora «ограда»).

Именно на месте основания Твери, близ стрелки реки Тьмаки располагается Тверское (Калининское) суворовское военное училище, которое окончил мой отец писатель Николай Шахмагонов, а позднее его сын и мой брат Дмитрий Шахмагонов. В Калининском государственном медицинском институте, который располагается как раз напротив знаменитого путевого дворца — резиденции генерал-губернатора принца Ольденбургского, — преподавала моя бабушка. В том районе на противоположном берегу Волги в 1955 году открыт памятник Афанасию Никитину. Помните песню Михаила Круга — «и Афанасий спускает ладью». Памятник напоминает о «Хождении за три моря», совершённом купцом-тверичанином, добравшимся до Индии в 1469–1472 годах в Индию. Таких памятников всего три, и стоят они в Твери, в местечке Ревданда в Индии и в Феодосии, отображая путь отважного русского путешественника. Именно в индийском местечке Ревданда вышел на берег Афанасий Никитин, впоследствии написавший о том своём путешествии книгу «Хождение за три моря». Памятник Афанасию Никитину и поныне, так же как Староволжский цельнометаллический мост и здание Речного вокзала, является как бы визитной карточкой города.

Ну и, конечно, визитной карточкой города является знаменитый Путевой дворец, построенный по указанию великой бабушки Екатерины Павловны. Он был возведён вскоре после вступления на престол Екатерины II в 1764–1766 годах по проекту признанного мастера подобных построек архитектора Петра Романовича Никитина, кстати построившего подобный дворец и в Калуге. Такие дворцы возводились для отдыха царствующих особ во время путешествий, которые в те времена были очень и очень долгими.

Великая княгиня Екатерина Павловна, поселившаяся во дворце летом 1809 года, сразу начала его перестройку и совершенствование, поручив эту задачу архитектору Карлу Росси.

Екатерина Павловна была дочерью своего отца. Ведь именно при Павле Петровиче стали изгоняться из светских салонов чужие языки, особенно заполонивший всё французский.

В Твери же произошёл забавный случай. Губернатором в ту пору был там статский советник генерал-майор Александр Андреевич Ушаков.

По отзыву современников, был он «очень добрым человеком, но с некоторыми привычками повелевать и предписывать, да притом немного ленив». Ну а жена его — Варвара Петровна Ушакова — оказалась яркой представительницей офранцузившегося общества.

Вид на Путевой дворец. Художник Карло Росси

Услышав, как великая княгиня Екатерина Павловна разговаривает по-русски и только по-русски, стала высмеивать потихоньку, за глаза эту манеру, точнее, даже принцип.

Екатерине Павловне, разумеется, тут же о том и доложили — ну не могут в высшем свете упустить такую возможность. И хотя великая княгиня не очень любила этакую форму получения информации, отреагировала на этот раз тут же, на первом же балу.

Подошла к губернаторше и громко, чтобы слышали все, сказала:

«Я удивляюсь, мадам, как это вы поражаетесь тому, что я владею своим родным языком!»

Отреагировал и Карамзин, часто бывавший в ту пору в Твери. Перефразировал Державина:

«Французить нам престать пора — на Русь пора!»

Не оставил без внимания французоманию и супруг великой княгини Екатерины Павловны. Ушаков «был уволен от должности, потому что великая княгиня Екатерина Павловна находила его управление слишком слабым, и на его место был назначен Кологривов, который потом слишком злоупотреблял доверием Принца».

Энергия Екатерины Павловны была необыкновенной. Она помогала супругу в управлении губерниями, занималась историей, стала брать уроки живописи.

В Тверь был приглашён Орест Кипренский.

Константин Паустовский в повести «Орест Кипренский» описал жизнь двора:

«…Из Москвы Кипренский переехал в Тверь, где в то время жила дочь Павла Первого, принцесса Екатерина Павловна. Она пригласила Кипренского к себе и окружила заботами. Дворец Екатерины Павловны был превращен в своего рода клуб литературы и изящных искусств. Многие выдающиеся люди Москвы бывали здесь запросто.

Окна дворца каждый вечер пылали сотнями свечей. В гостиных спорили, читали стихи и острословили московские поэты и писатели, меценаты и художники.

Приближалась война. Дыхание боевых дней, передвижение армии, тревога, охватившая страну, — всё это способствовало напряженной и взволнованной мысли.

Иногда в полночь быстро входил новый неожиданный гость. От его плаща шёл запах ветра и полей. Он нетерпеливо скакал из Москвы в Тверь на перекладных, чтобы сообщить последние вести о баталиях и выслушать чтение высокопарных стихов и шум страстных споров.

Тусклый фонарь у тверского шлагбаума и ленивый сторож-инвалид перевидали в то время много приезжих, памятных всей России».

Конечно, вести такой активный образ жизни, реализуя свои всесторонние способности, заниматься различными любимыми делами было возможно благодаря тому, что супруг Екатерины Павловны разделял её интересы.

Граф А. В. Кочубей писал о нём:

«Тонкий ценитель искусства, спокойный, добрый, уступчивый по характеру, хотя и непривлекательный по внешности, принц Георг нашёл родственную душу в своей супруге».

Фёдор Петрович Лубяновский, статс-секретарь и управляющий делами принца Георгия Ольденбургского в Твери, вспоминал:

«Всего приятнее было то, что великая княгиня редкий день не входила в кабинет к принцу при мне и не удостаивала меня разговором с нею. Богатый возвышенный и быстрый, блистательный и острый ум изливался из уст Её Высочества с чарующей силой приятности её речи. С большим интересом она расспрашивала и хотела иметь самые подробные сведения о лицах, но не прошедшего века, а современных. Замечания её всегда были кратки, глубоки, решительны, часто нелицеприятны. Когда супруг её, Принц Георг, уставал от обилия бумаг и дел и приходил в раздраженное состояние духа, он, бывало, кричал громко в соседнюю комнату (личный кабинет Екатерины Павловны):

„Катенька!“

Она неизменно отвечала ему:

„Я здесь, Жорж“.

И своим приветливым и весёлым голосом снимала и напряжение, и раздражение мужа. Он успокаивался, и работа продолжалась».

У Екатерины Павловны, несмотря на то что у неё были серьёзные претензии к форме правления державного брата, сохранялись с ним самые тёплые и доверительные отношения. Император в 1809 году приезжал в гости в Тверь. Остались об этом воспоминания в дневнике купеческой дочери Светогоровой:

«В 1809 году давали в Твери Государю и великой княгине бал…

Государь с великой княгиней приехали из Дворца по Волге на яхте; за ними плыли лодки с музыкантами и с песенниками из мещан. Как только Государь взошёл на берег, матушка моя Анна Петровна Светогорова с поклоном подала ему на серебряном подносе шампанское в петровском штофе… В свите его приехали Аракчеев, Уваров и много других; все очень веселились. Когда стемнело, зажгли всюду иллюминацию, а по ту сторону Волги, прямо насупротив беседки пустили великолепный фейерверк… Александр Павлович был чрезвычайно весел. Народу на этом празднике было невесть что: из деревень пришли, съехались помещики со всей губернии. Угощение лилось рекою. Веселились до пяти часов утра и назад отправились опять по Волге, в лодках, с музыкой и песнями».

Екатерина Павловна поражала окружающих мудростью не по летам, постоянно демонстрировала отменные воспитание и образование. И это в 21 год от роду…

Сардинский посланник в России граф Жозеф Мари де Местр (1754–1821) писал своему королю о Екатерине Павловне:

«Образ жизни Великой Княгини Екатерины в Твери поистине поразителен… Принцесса сама учит мужа своему русскому языку и служит посредницей меж ним и простым народом…

Доброта и обходительность Великой Княгини несравненны. Будь я живописцем, прислал бы вам изображение её глаз, дабы вы видели, сколь благая природа вместила в них ума и доброты… Сия юная принцесса в большом фаворе у своего брата (Александра I), который осыпает её богатствами и всяческими знаками внимания. Она очень образованна и очень умна… Это голова, способная задолго предвидеть многое и принимать самые решительные меры».

Адъютант принца Ольденбургского князь Александр Петрович Оболенский вспоминал:

«Тверь сделалась не только попутным между Петербургом и Москвою местом, в котором останавливались для свидания с великой княгиней все особы императорской фамилии и величайшие сановники, но она… была некоторое время центром, куда стремились замечательные по талантам своим и просвещению люди, находившие всегда сочувствие и покровительство великой княгини».

Фёдор Петрович Лубяновский, хорошо известный тем, что служил адъютантом графа Аракчеева, а затем уже стал руководителем канцелярий принца во дворце, писал: «В Твери Екатерина Павловна провела самые веселые и самые счастливые дни своей жизни».

И снова Тверь была соперницей Москвы

Знаменитый русский мемуарист Филипп Филиппович Вигель, знакомый Пушкина, член Арзамасского кружка, писал:

«Тверь, не один раз великокняжеская столица, некогда соперница Москвы, ещё раз на некоторое время опять блеснула между русскими городами».

Неслучайно доктор истории профессор Василий Иванович Семевский (1848–1916) сделал такой вывод:

«Государь любил беседовать с Екатериной Павловной о самых серьёзных вопросах. В конце декабря 1810 г., собираясь навестить её в Твери в будущем году, он составил заранее программу разговоров, чтобы „вести их в большем порядке и чтобы иметь время поговорить обо всем: 1) о политике, 2) о военных действиях, 3) о внутреннем управлении. В этом последнем отделе были намечены: 1) отчёт государственного секретаря (Сперанского), 2) его частный отчёт, 3) мысли о предполагаемых учреждениях и проч“. Таким образом, то, что писал Сперанский в своём частном отчёте для одного государя, становилось известно великой княгине Екатерине, а через неё, вероятно, и лицам, к ней приближённым.

Екатерина Павловна слыла истинной патриоткой; она познакомилась в конце 1809 г. в Москве, куда привёз её государь, с Н. М. Карамзиным; у неё в Твери бывал также гр. Ф. В. Ростопчин, потешавший её разными курьёзными рассказами и, между прочим, об её отце (которому он был так многим обязан). Оба они враждебно относились к Сперанскому и встретили в этом отношении сочувствие в великой княгине. Нужно заметить, что в заведывании Сперанского находилась официальная переписка с принцем Георгием Ольденбургским, и великая княгиня, очень охранявшая достоинство своего мужа и однажды написавшая из-за него очень неприятное письмо даже самому императору, как говорят, и в этом отношении нашла повод быть недовольной Сперанским».

Портрет Александра I. Неизвестный художник

Альберт Манфред в книге «Наполеон Бонапарт» рассказал:

«Великолепный дворец Екатерины Павловны в Твери с трёхэтажным центральным корпусом (что в ту пору было редким), с огромными, сиявшими зеркальным блеском полукруглыми окнами, тяжёлыми массивными дверьми явно претендовал на соперничество с Трианом или Фонтебло. Несмотря на отдалённость от обеих столиц, тверской салон Екатерины Павловны не пустовал. Здесь можно было встретить немало именитых людей, и в их числе главных лидеров консервативной партии — Ростопчина и И. И. Дмитриева. Сам император Александр, не страшась дальности пути, часто наведывался к своей сестре. Отношения брата и сестры не вполне ясны. Их переписка оставляет впечатление какой-то преувеличенности чувств; уж слишком много взаимных клятвенных уверений в любви и поцелуев. При всём том остаётся бесспорным, что царь весьма считался с мнением сестры во всех вопросах, в том числе и политических».

Вот это замечание — «отношения… не вполне ясны», — сделанное в ту пору, когда ещё за каждой двусмысленной фразой люди не видели только что-то пошлое, привело к тому, что во многих современных публикациях — посмотрите интернет-публикации — делаются намёки или даже открыто говорится о близких отношениях между братом и сестрой. Это, конечно, чушь. Ведь они же родные брат и сестра! Обратили бы написанное на себя и сразу бы опомнились и увидели, что написали. Повторяю, не кузен с кузиной — двоюродные брат и сестра, — а родные! Пусть матери разные, но отец-то один!

Профессор Семевский, говоря о неясности, имел в виду совершенно иное. Общепринято, и он с этим соглашался, что император любил сестру. Разве любить сестру означает что-то иное, нежели просто братская любовь? Вот, к примеру, Потёмкин любил и опекал всех детей своих сестёр, поскольку со своими детьми дело не очень складывалось. Биографы признают, что Елизавета Григорьевна Тёмкина, появившаяся на свет в 1775 году в дни празднования в Москве Кучук-Кайнарджийского мира, была дочерью Потёмкина и Екатерины Великой. И только. Потёмкин поддерживал и своих племянников Александра Самойлова и Льва Энгельгардта, и своих племянниц, коих было значительно больше, нежели племянников. О его влиянии на судьбу вспоминал и внучатый племянник светлейшего знаменитый генерал Раевский Николай Николаевич. Племянникам, в том числе и внучатым, он помогать мог, хотя тот же Раевский говорил о помощи без всяких поблажек и со всей строгостью — не в штабах держал, а на передовой, на главных направлениях. А вот стоило помочь племянницам, особенно рано потерявшим мать, сразу скабрезные улыбочки.

Опять же советую пасквилянтам: переведите на себя. И сразу всё станет на место. Конечно, лишь у тех, кто сами подобных вспоможений, кои на Потёмкина повесили, не делают.

В случае императора, известного нам под именем Александра I, повторяю, иное имел в виду профессор Семевский. Действительно, кажется не слишком ясным отношение самой великой княжны Екатерины Павловны к брату. Неизвестно нам и то, насколько она была посвящена в тайну убийства отца при молчаливом равнодушии, а может, и тайном одобрении единокровного брата. Многие современники отмечают её превосходную артистичность. А не играла ли она роль любящей сестры? Недаром многие биографы обратили внимание на то, что в письмах «уж слишком много взаимных клятвенных уверений в любви и поцелуев».

Так вот эти нарочитые клятвы как раз и свидетельствуют о том, что они делаются, скорее всего, не совсем искренне, во всяком случае с одной из сторон.

И потом, как можно подозревать великую княжну, с одной стороны, в том, что она спала и видела, как занять трон брата, а с другой — подозревать в несестринской любви к нему?

Каждый, кто берётся за столь животрепещущие темы, должен быть хоть чуточку аналитиком, а не попугаем тех, кто писал раньше.

В книге «Екатерина Великая в любви и супружестве» рассказано, как бабушке нашей великой княжны приписали шестилетнего любовника, Алексея Петровича Ермолова. Где-то слышали сплетню, ну и давай…

Кстати, сам Григорий Александрович Потёмкин говорил:

«Сплетня — это всего лишь сплетня. Но сплетня, повторяемая многократно, становится отвратительной клеветой».

И, конечно же, император знал об особых отношениях князя Петра с Екатериной Павловной. Об этом будет сказано в одной из последующих глав. А пока коснёмся того, что произошло в начале войны.

Есть одна хорошая поговорка: «лошадей на переправе не меняют».

Туча, нависшая над императором, была отодвинута другой тучей, наплывающей на Россию с запада.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли о вторжении французских войск, написал:

«В день 12 (24) июня 1812 года восстала жестокая буря: Наполеон, почитавший себя непобедимым и думая, что настало время снять с себя личину притворства, прервал переговоры, доселе продолжавшиеся, чтобы выиграть время… Шестнадцать иноплеменных народов, томящихся под железным скипетром его властолюбия, привёл он на брань против России».

Настало время думать о защите Отечества. И здесь Багратион, и великая княгиня Екатерина Павловна были тоже в одной упряжке.

Прежде всего, надо было каким-то образом убедить императора покинуть армию. Он и сам уже не горел желанием испытывать себя в роли полководца, но и уехать с театра военных действий просто так, без всяких веских причин он не мог.

И тут великая княгиня Екатерина Павловна активно включается в дело.

В 1812 году Екатерина Павловна горячо поддерживала мысль о созыве народного ополчения и из своих удельных крестьян сформировала Егерский великой княгини Екатерины Павловны батальон, участвовавший почти во всех главных сражениях той эпохи. Екатерина Павловна, пристально следящая за событиями начала войны, согласна с командующими разрозненными русскими армиями и московским градоначальником графом Ф. В. Ростопчиным в том, что нужен верховный главнокомандующий, и это не император. Еще в середине июня в своем письме Александру I она откровенно говорит: «Ни в коем случае не берите верховное командование. Не теряя времени, нужно найти полководца, пользующегося доверием в армии. Вы сами не способны внушить доверие солдатам». Александр, хотя и испытал удар по самолюбию, был вынужден согласиться с сестрой. Как известно, главнокомандующим был назначен М. И. Кутузов, которого император недолюбливал.

После перехода армии Наполеона через Неман она пишет записку князю В. П. Оболенскому, отправившемуся в Москву на аудиенцию к Ростопчину.

В записке содержатся следующие слова: «Скажите графу, что не найдётся русского, которому было бы не стыдно не принести все свое усердие и всего себя в жертву Отечеству… для каждой губернии возможно выставить по одному полку в 1000 человек, причем дворянство должно взять на себя обязанность содержать эти военные части в течение всей войны». Это — четко и конкретно сформулированное предложение о создании в помощь действующей армии народного ополчения. Это пишет женщина, не искушенная в военной стратегии, но понимающая, что война будет выиграна, если ей придать всенародный характер. Градоначальник игнорирует данное предложение, так как не предполагает, что отступление Русской армии создаст угрозу столице. Впрочем, Екатерина Павловна была готова к такой реакции осторожного Ростопчина и обращается напрямую к брату-императору, указав Александру I, что успех в борьбе с Наполеоном придет только в том случае, когда все сословия России будут едины в этой борьбе.

Призыв был услышан, и 6 июля Александр I издал манифест «О составлении временного ополчения». В первый округ, где должны были формировать народные войска, вместе с Московской, Владимирской, Калужской вошла и Тверская губерния. В середине июля император побывал в Твери, где подписал указ «О правилах и порядке народного ополчения». 18 июля принц Георг выступает перед дворянами Тверской губернии: «Истинные сыны Отечества! Вам надлежит явить собою пример всем прочим званиям граждан и воспламенить в них огонь мужества, вам сродного… Коль судьба судила пережить сию брань, почувствуйте плоды своих побед, а ежели умрете, то славной смертью за Бога, Веру и Отечество». Этот призыв был услышан, и уже 9 августа в ополчении были 634 дворянина. Всего в Тверской губернии собрали 7 соединений для Русской армии общей численностью 14 355 человек. Из дворян назначались командиры. Рядовой состав образовали помещичьи крестьяне и мещане. Помещики обязывались обеспечить своих крестьян продовольствием на четыре месяца. Среди добровольцев были и 82 воспитанника духовного училища, из которых лишь двоим исполнилось в ту пору по 19 лет, остальные были младше. Им специальным указом было разрешено вступать в ополчение.

Тверской архиерейский дом пожертвовал на содержание ополчения 1000 рублей и серебряные вещи. Всего же сумма пожертвований от тверского дворянства, купечества, духовенства и крестьянства в 1812 году составила 215 тыс. рублей, в 1813-м — 125 тыс. рублей, не считая золотых и серебряных вещей. Артели тверских купцов Татаринова, Боброва и других брали подряды по обеспечению ополчения обмундированием. Для полков изготовили повозки и походные котлы, приобрели лошадей.

Но горячее сердце тверской принцессы не могло выносить бездействия: «…я не останусь позади в случае необходимости доказать на деле мою признательность Отечеству».

Не колеблясь ни минуты, из крестьян своих имений она собирает и до конца войны содержит егерский батальон, вместе с мужем собирает ополчение в Ярославле, отдает немалые пожертвования Женскому патриотическому обществу, заботится о раненых и еще находит время, чтобы писать письма, вселяя чувство любви к Отечеству в сердца своих современников.

Полностью поддерживал супругу во всех её начинаниях и принц Георгий Ольденбургский. Он писал императору, писал при полном участии жены:

«Мой долг, Государь, велит мне говорить. Полковник Вельяшев вернулся сегодня из главной квартиры, куда он был послан следить за ремонтом дорог; он доложил мне о состоянии армии. По его словам, генерал Барклай теряет её вследствие своей нерешительности, и недовольство достигло крайней степени. Я заклинаю вас, исправьте положение, и немедленно: не делайте себя ответственным за гибель вашей империи. Я говорю как человек чести, хороший патриот и истинный друг. Багратиона обожают, армия его желает. Вы его не любите, но дело идёт о вашей чести и вашей славе: отзовите министра (Барклая) к себе и доверьте князю Багратиону командование вашими войсками…

Я повторяю вам мою просьбу разрешить мне вернуться в армию. Если моей жене придёт время рождать, я попрошу разрешения провести с ней первые десять дней. Я у ваших ног сердцем и душой. Георгий».

Ну и далее добавление о супруге:

«P. S. Вы знаете, государь, что такое капризы беременной женщины. Катрин умоляет вас прислать к ней одну из её любимиц. Речь идет о м-ль Невзоровой. Катрин просит вас передать её желание матери м-ль Невзоровой».

С волевой, твёрдой и настойчивой в достижении главных целей сестрой он вынужден был считаться, тем более к ней присоединился и принц, к которому император относился с большим уважением.

Перед отправкой в Егерской батальон из своих крепостных крестьян Екатерина Павловна отдала распоряжение:

«…К пользам и славе Отечества и с любовью к Государю: с определённого мне в удел имения собрать известное число воинов…

За всех своих воинов в продолжение их жизни платеж государственных податей и оброчных денег приемлю на себя, они освобождаются навсегда со дня их привлечения на службу…»

Она полностью вооружила и обмундировала на свои деньги 712 человек, причём на головных уборах распорядилась вышить рядом с вензелем императора «А» свой вензель — «Е. П.», сформировала лазарет, назначила батальонного священника. Командиром батальона по её представлению был поставлен князь Александр Оболенский, которого знала с юности. Отправляя батальон на театр военных действий, искренне заявила Оболенскому:

«Жалею, что не родилась мужчиной, я и сама бы надела кивер!»

Впрочем, и в тылу дел было немало. Вот строки из донесения принца Ольденбургского императору от 30 июля 1812 года:

«По прибытии в Ярославль я немедленно сделал надлежащие распоряжения к приведению в исполнение по здешней губернии высочайшего вашего императорского величества манифеста в 6-й день с. м. состоявшегося.

Ярославское дворянство предположило ополчить с каждых 25 душ по одному человеку, что составит по всей губернии 11 318 воинов; в числе их назначается 600 конных.

Полное содержание сего войска на годовое время дворянство приемлет на себя.

К предводительству сим войском избран от дворянства генерал-майор Дедюлин; полковые начальники уже назначены; прочие чиновники немедленно изберутся.

Всё дворянство единодушно изъявило готовность свою принести и жизнь, и все достояния на пользу Отечества и престола, если бы обстоятельства того потребовали.

От здешнего купечества, всегда готового на подвиги, к общему благосостоянию клонящиеся, поступят значительные для настоящих военных надобностей пожертвования, по получении о которых положительного извещения я не премину особо донести вашему императорскому величеству.

Для управления всеми частями, относящимися к удобнейшему и успешнейшему устройству Ярославской военной силы, я учредил здесь таковой же комитет, как и в Твери, об учреждении которого я уже имел счастие донести вашему императорскому величеству…

К 25 августа Ярославская военная сила соединится в губернский город и во всей готовности будет к следованию в назначенное ей место…

Генерал-губернатор принц Георгий Голстейн».

Портрет принца Г. П. Ольденбургского. Художник О. А. Кипренский

Конечно, идея ополчения не была взята с потолка. Екатерина Павловна знала о том, что первое народное (земское) ополчение было создано в 1611 году Прокопием Ляпуновым, Иваном Заруцким и князем Дмитрием Трубецким с целью изгнания с русской земли зверопольских и литовских оккупантов. В начале января 1611 года патриарх Гермоген разослал по русским городам пламенный призыв: «Вы видите, как ваше Отечество расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь невинную… Бедствий, подобных нашим бедствиям, нигде не было, ни в каких книгах не найдёте вы подобного».

И всё это делала совсем ещё молодая женщина, которой в мае 1812 года исполнилось всего лишь 24 года. Причём, когда началась война, она была на последних месяцах беременности.

Едва принц Ольденбургский перенёс свою резиденцию в Ярославль, Екатерина Павловна 14 августа родила второго сына. Причём, если первый сын Фридрих Павел Александр (1810–1829) был крещён по католическому обряду, как настаивал отец, и умер в 19 лет, то второй сын Пётр (1812–1881), крещённый в церкви Варвары Великомученицы, стал российским государственным деятелем, сенатором.

А впереди Екатерину Павловну ждали ещё личные и семейные драмы, столь характерные для династии Романовых…

Письма Багратиона «могли скомпрометировать» Катиш

На Бородинском поле на плечи Багратиона снова легла едва ли не самая ответственная и сложная задача. Кутузов разгадал замысел французов и неслучайно поставил армию князя Петра Ивановича на левый фланг, необеспеченный выгодой местности, а прикрытый сооружёнными в короткий срок укреплениями.

Военный историк А. А. Керсновский подробно описал обстановку, сложившуюся на левом крыле русской армии:

«Наполеон хотел загнать нашу армию в угол, составляемый Колочею при впадении ее в реку Москву. Намерение дерзкое! Прижав таким образом армию в тесное место, он думал отрезать её от Москвы и полуденной России и заставить положить ружьё».

Академик Евгений Викторович Тарле в книге «Нашествие Наполеона на Россию» прибавил к тому:

«С пяти часов утра самый яростный бой завязался на левом крыле русской армии, где у Семеновского оврага стоял Багратион.

Наполеон направил сюда Даву, Мюрата и Нея, которому был подчинен корпус Жюно. Первые атаки были отбиты русской артиллерией и густым ружейным огнём… В первых же атаках на позиции Багратиона у французов было перебито очень много начальников — несколько генералов и полковых командиров. Укрепления вокруг Семеновского, так называемые Багратионовы флеши, были сделаны наспех и с технической стороны очень неудовлетворительно, но защита была такой яростной, что об эти флеши с пяти часов утра до 11.30 безуспешно и с ужасающими потерями разбивались все отчаянные нападения французов. Наполеон приказал уже к семи часам утра выдвинуть почти 150 орудий и громить этим огнём Багратионовы флеши. После долгой артиллерийской подготовки Ней, Даву и Мюрат с огромными силами (один Мюрат бросил на флеши три кавалерийских корпуса) бросились на Семеновский овраг и на флеши. Подавляющие силы налетели на дивизию Воронцова, опрокинули и смяли ее, налетели на дивизию Неверовского, смяли и её тоже.

Дивизия Воронцова была истреблена почти полностью, и сам Воронцов был ранен и выбыл из строя.

Неверовский сопротивлялся отчаянно, и его батальоны не раз бросались в штыковой бой против напиравшей громадной массы французов.

Мюрат, Ней, Даву послали к Наполеону за подкреплением. Но он отказал, выражая недовольство тем, что флеши еще не взяты.

Тогда на этом месте закипел кровопролитнейший бой. Багратион и французские маршалы несколько раз отбивали друг у друга покрытые трупами людей и лошадей Семеновские флеши».

Бородинское сражение. Художник Петер Гесс

И далее в книге говорится о необыкновенной храбрости Багратиона, о его презрении к смерти.

«Для людей, наблюдавших в эти страшные часы князя Багратиона, хорошо знавших его натуру, помнивших всю его карьеру, в которой самое изумительное было то, что он каким-то образом прожил до сорока семи лет, не могло быть сомнений, что на этот раз третьего решения быть не может: или флеши останутся в руках Багратиона, или он сам выбудет из строя мёртвым или тяжелораненым».

«Князь Пётр», как называл его Суворов, был любимым его военачальником, которого впоследствии заслуженно назвали «генералом по образу и подобию Суворова». Вспомним Измаил! В напряжённый момент штурма, когда русские были оттеснены назад и, казалось, штурм может захлебнуться, Кутузов доложил о том Суворову и попросил подкреплений. Но Суворов вместо подкреплений прислал приказ о назначении Кутузова комендантом Измаила и сообщил ему, что отправил в Петербург доклад о взятии крепости.

Когда крепость уже была в руках русских, Кутузов спросил у Суворова:

«Почему изволили поздравить меня комендантом Измаила и отправили Государыне известие о взятии крепости, когда я едва не начал отступать от неё?»

Суворов ответил:

«Я знаю Кутузова, а Кутузов знает меня. Я знал, что Кутузов будет в Измаиле! Если же мы не взяли бы Измаила, Суворов умер бы под его стенами и Кутузов — тоже!»

А между тем сражение продолжалось, и, по словам Е. В. Тарле, «на Багратионовы флеши Наполеон направил уже не 130 и не 150, как до сих пор, а 400 орудий, т. е. больше двух третей всей своей артиллерии».

Багратион понял, что артиллерийская подготовка нового решительного штурма, в который враг вложит всю силу, до сих пор неистощённую.

И он решил применить оружие смелых и дерзких — он решил встретить врага контратакой.

Фёдор Глинка в «Очерках Бородинского сражения» писал:

«Вот тут-то последовало то важное событие, о котором мы уже слегка говорили. Постигнув намерение маршалов и видя грозное движение французских сил, князь Багратион замыслил великое дело. Приказания отданы, и все левое крыло наше во всей длине своей двинулось с места и пошло скорым шагом в штыки! Сошлись!.. У нас нет языка, чтоб описать эту свалку, этот сшиб, этот протяжный треск, это последнее борение тысячей! Всякий хватался за чашу роковых весов, чтоб перетянуть их на свою сторону. Но окончательным следствием этого упорного борения было раздробление! Тысячи расшиблись на единицы, и каждая кружилась, действовала, дралась! Это была личная, частная борьба человека с человеком, воина с воином, и русские не уступили ни на вершок места. Но судьбы вышние склонили чашу весов на сторону французов. Мы вдруг стали терять наших предводителей. После целого ряда генералов ранен и сам князь Багратион. Видите ли вы здесь, в стороне, у подошвы высоты Семёновской, раненого генерала? Мундир на нем расстегнут, бельё и платье в крови, сапог с одной ноги снят; большое красное пятно выше колена обличает место раны. Волосы в беспорядке, обрызганы кровью, лицо, осмугленное порохом, бледно, но спокойно! То князь Пётр Иванович Багратион. Его поддерживает, схватя обеими руками сзади, Преображенский полковник Берхман. Левая рука раненого лежит на плече склонившегося к нему адъютанта, правой жмет он руку отличного, умного начальника 2-й армии генерала Сен-Приеста и вместе с последним прощанием отдаёт свой последний приказ… Изнеможенный от усталости и потери крови, князь Багратион еще весь впереди, весь носится перед своими дивизиями. Видите ли, как он, забыв боль и рану, вслушивается в отдалённые перекаты грома? Ему хочется разгадать судьбу сражения…»

Генерал от инфантерии князь Пётр Иванович Багратион прекрасно понимал, сколь опасным может быть известие о гибели военачальника. Священной традицией для генералов русской армии стало до последнего вздоха думать об Отечестве, думать о том, как, хотя бы ценой собственной жизни, добиться этой победы. Мы ещё увидим немало примеров таких подвигов в священной памяти Двенадцатом году и во время Заграничного похода Русской армии. А сейчас обратимся к прошлому, тогда уже великому для князя Багратиона, к подвигу генерала русской армии Отто-Адольф Вейсмана, о котором Суворов сказал: «Вейсмана не стало — я остался один».

В одной из ожесточённых схваток с турками в ходе Русско-турецкой войны 1768–1791 годов янычарам удалось прорвать строй русского каре, где в первых рядах сражался сам Вейсман. Генерал бросился на угрожаемый участок, воодушевляя солдат личным мужеством. Русский солдат особенно стоек, когда видит бесстрашный пример командира. И Вейсман старался быть постоянно на виду у своих солдат, но видели его и враги. Один из турок бросился к генералу и выстрелил в него в упор из пистолета…

Гибель командира в бою может иметь непредсказуемые последствия. Вейсман прекрасно понимал это. Сражённый пулей врага, он остался на ногах лишь благодаря тому, что его подхватили сражавшиеся рядом офицеры. Мгновенно осознав, что рана смертельна, Вейсман воскликнул:

— Не говорите людям!..

Он не успел закончить фразу — остановилось сердце.

В последний миг своей жизни он просил окружающих скрыть от войск его гибель, поскольку настал напряжённый момент боя.

И всё же известие о гибели любимого командира мгновенно разнеслось по рядам.

Генерал Голицын бросился к Вейсману, которого всё ещё поддерживали офицеры и солдаты, и скомандовал:

— За мной, ребята! Отомстим за генерала!..

Он повторил привычное для Вейсмана обращение — именно так тепло, по-отечески тот называл своих воинов.

С удвоенным ожесточением бросились на врага русские воины. Турки не выдержали натиска и, несмотря на четырёхкратное численное превосходство, в панике бежали, спасаясь от русского штыка.

Вот точно так же придал уверенность русским воинам, видевшим ранение Багратиона, спокойный и уверенный голос генерал-лейтенант Петра Петровича Коновницына.

Евгений Викторович Тарле так описал всеобщий порыв воинов, стремившихся отомстить за ранение любимого командующего.

«Багратиона унесли, и это был критический, самый роковой момент битвы. Дело было не только в том, что солдаты любили его, как никого из командовавших ими в эту войну генералов, исключая Кутузова. Они, кроме того, еще и верили в его непобедимость. „Душа как будто отлетела от всего левого фланга после гибели этого человека“», — говорят нам свидетели.

Ярое бешенство, жажда мести овладели теми солдатами, которые были непосредственно в окружении Багратиона. Когда Багратиона уже уносили, кирасир Адрианов, прислуживавший ему во время битвы (подававший зрительную трубу и пр.), подбежал к носилкам и сказал: «Ваше сиятельство, вас везут лечить, во мне уже нет вам надобности!» Затем, передают очевидцы, «Адрианов в виду тысяч пустился, как стрела, мгновенно врезался в ряды неприятелей и, поразив многих, пал мертвым».

Потрясшее до глубины души известие о кончине Петра Ивановича Багратиона, получившего ранение в Бородинском сражении, великая княгиня Екатерина Павловна получила в Ярославле, где находилась вместе со своим супругом принцем Ольденбургским.

Для потрясения были особые причины, касающиеся не только сожаления о гибели выдающегося полководца, генерала «по образу и подобию Суворова» и всенародного любимца. Были причины личного характера.

Супруг Екатерины Павловны был занят с самого раннего утра и до позднего вечера. Нагрузка была колоссальной. В город непрерывным потоком шли беженцы, сюда везли раненых, хотя госпитали были переполнены. Под лечебные учреждения были переоборудованы казармы, Дом призрения и другие подходящие для этой цели помещения, в том числе и частные особняки, монастыри, загородные имения.

Не хватало перевязочных материалов, свечей для освещения помещений. Горожане и жители окрестных сёл старались помочь, чем только могли.

Всегда деятельная Екатерина Павловна не могла в полной мере помочь супругу, но поддерживала его морально. И вдруг в эти напряжённые дни такое известие. Багратион скончался в имении князя Бориса Андреевича Голицына, возглавлявшего в ту пору Владимирское ополчение. Имение располагалось в Юрьев-Польском районе Владимирской области. Такое внимание к раненому князю Голицын проявил неслучайно. Его женой была родная тётка Багратиона Анна Александровна, урождённая княжна Грузинская. Багратиону нравилось гостить у Голицыных, он полюбил и сам дом, и красивейшие места окрестные. Вот и решил князь Борис Андреевич, что раненому будет комфортнее среди своих, родных в знакомом доме. Хозяин имения повелел своим крестьянам выстлать соломой дорогу от большака до своего имения, чтобы Багратион не страдал от тряски кареты на ухабах, а когда увидел, что и это не помогает, приказал нести раненого до самого имения на руках.

Едва узнав о кончине князя, великая княгиня Екатерина Павловна решилась, как уже говорилось в начале повествования о ней, несмотря на сложную обстановку, побеспокоить своего державного брата. Обстоятельства были непростыми. И требовали немедленных действий.

Недавно в интернете в статье была выложена статья «В. К. Екатерина Павловна и Багратион. Девушка писала бойко», в которой приведены письма великой княгини Екатерины Павловны, перевод которых с французского языка, как указано, сделан Тимофеем Корякиным.

Цитирую письмо великой княгини Екатерины Павловны, адресованное брату Александру Павловичу по указанной выше публикации в интернете:

«…Багратион умер вчера ночью; вестник видел его смерть, и один из его адъютантов сказал, что он отошёл в мир иной, итак, это правда. Вы помните о моих отношениях с ним и то, что я вам сообщила о том, что у него в руках остались документы, которые могли бы жестоко меня скомпрометировать, если бы попали к посторонним. Он клялся мне сто раз, что уничтожил их, но я знаю его характер, и это позволяет мне сомневаться в истинности его слов. Мне бесконечно важно (и вам тоже, смею заметить), чтобы эти акты остались неизвестными. Прошу вас: прикажите наложить печать на эти бумаги и передать их вам, и позвольте мне их просмотреть, чтобы отобрать те из них, что принадлежат мне. Они должны быть или у князя Салагова, который, я уверена, был их хранителем, не знающим, что ему было доверено, в прошлых кампаниях, или у него самого. Если вы найдёте, что это нельзя сделать таким образом или что есть какой-то другой способ их забрать, сделайте это, и немедленно, дело не терпит отлагательств; ради бога, пусть никто не узнает об этом, это может меня ужасно скомпрометировать. Простите, мой дорогой друг, что в такой момент я вам докучаю с такой несерьёзной просьбой…»

Но просьба императору, видимо, показалась более чем серьёзной, и он ответил сестре из Петербурга уже 24 сентября. Учитывая расстояние и занятость императора, ответил почти немедленно. К тому же успел за это время кое-что даже исполнить.

«…То, что вы мне сообщили в вашем письме от 13-го, так тронуло меня, что я тут же отложил свои дела. В тот же момент я приказал найти Салагова. Он был болен, в постели, и смог приехать ко мне лишь на следующий день, 22-го. Он мне сказал, что было время, когда он был хранителем бумаг усопшего, но что потом по его приказу он отдал их некоему Чекуанову, грузину, служащему псарного двора. Он предложил себя в качестве посланника к этому субъекту, утверждая, что знает шкатулку, в которой должны находиться наиболее интересные бумаги покойного. Вчера, 23-го, он дал мне знать, что нашел некоторое количество бумаг покойного у этого субъекта, что он провёл остаток дня, опечатывая их, но что там были только текущие служебные бумаги и что маленькую шкатулку усопший забрал в свой последний приезд сюда. Он прибавил, что самое верное средство вернуть её обратно — это послать означенного Чекуанова с фельдъегерем в Симу, где он (Багратион) умер, чтобы забрать её, и что это единственный человек, который может её опознать. И даже, что он боится, как бы семья Бориса Голицына не наложила на неё руку».

28 сентября 1812 года великая княгиня Екатерина Павловна вновь написала брату письмо, в котором были такие слова благодарности:

«…У меня нет слов, чтобы сказать вам, как я тронута деликатностью, которую вы проявили, исполняя мою просьбу по поводу бумаг Б.

Вы превзошли все мои ожидания, и я за это очень признательна, только я сожалею, что мои старые ошибки доставили вам столько затруднений».

8 ноября 1812 года император успокоил сестру следующим сообщением:

«…В то время как я послал фельдъегеря с этим грузином, Салагов принёс мне шесть громадных кип и уверил меня, что это служебные бумаги, не имеющие никакой ценности и что они были доверены усопшим этому грузину. Поверив ему на слово, я их не коснулся, но, видя свои бесплодные поиски среди бумаг, привезённых фельдъегерем, я принялся просматривать эти шесть кип и после того, как я занимался этим шесть дней кряду, я увидел, что Салагов прав и что там нет абсолютно ничего… Салагов сказал мне, что в бытность его в Молдавской армии он сам видел, как тот (Багратион) сжёг некоторое количество бумаг и вследствие этого всё, что не нашли, должно быть, было сожжено. Таково, друг мой, состояние дел…»

Остаётся только поблагодарить переводчика писем Тимофея Корякина за их публикацию, сделанную со всею деликатностью, без лишних домыслов.

Ну что ж, видимо, для волнений были все основания. Известно, что в шкатулке, которую князь Багратион постоянно возил с собой, после его кончины были обнаружены портреты Александра Васильевича Суворова, супруги Екатерины Павловны, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Там же был и портрет и великой княгини Екатерины Павловны.

Так почему же так встревожилась великая княгиня?

Во многих воспоминаниях современников можно найти сообщения о том, что Екатерина Павловна была влюблена в князя Багратиона. А как же он? И он платил ей взаимностью. То есть, кроме дел, касающихся Отечества, кроме разговоров, которые могли не остаться только разговорами, о спасении России от прозападного правления, было и ещё что-то важное, личное, интимное, если оно попало в письма. Ведь Екатерина Павловна беспокоилась потому, что, видимо, слишком откровенная была в своих посланиях к боевому генералу, идущих от сердца.

Трагедия Екатерины Павловны

Война не пощадила и семью великой княгини Екатерины Павловны. Она не щадила себя во имя Отечества. Егерский батальон, созданный ею, действовал отважно, выполняя поставленные задачи. Он прикрывал дорогу из Москвы на Тверь и Петербург, отличился в ожесточённом сражении под Малоярославцем, в дальнейшем, участвуя в Заграничном походе Русской армии, заслужил похвалу императора, отметившего, что он «доволен храбростью, оказанной батальоном в битвах, в которых он участвовал». 294 воина пали смертью героев на полях чести. В строю осталось 418 солдат и офицеров. Самую искреннюю заботу проявляла Екатерина Павловна о раненых, причем тех, кому особенно это было необходимо, отправляла за свой счёт на европейские лечебные курорты. Но это было позднее. А в конце 1812 года прекрасную Катиш постигло личное горе.

Находясь в Твери, она вместе с мужем занималась подготовкой резервов, отправкой продовольствия и фуража на театр военных действий. В городе были размещены госпитали, в которые эвакуировали с полей брани раненых солдат и офицеров. Заботу о раненых и супруг Екатерины Павловны, и она сама почитали как за одну из важнейших. Регулярно посещали госпитали, беседовали с теми, кто выбыл из строя, защищая Отечество. А победа приближалась. Екатерина Павловна писала в те дни:

«Неприятель бежит — мы его преследуем и уничтожаем. По-видимому, настал последний час для чудовища. Россия восторжествует над всем миром, ибо ей будет принадлежать честь произнесения последнего приговора над врагом!»

И казалось, что может произойти в глубоком уже тылу, за сотни вёрст от тех мест, где русская армия довершала полное истребление незваных пришельцев.

Но война неумолима, война жестока. Принц Ольденбургский рвался на поле брани, но смерть нашла его в далёкой от боёв Твери. Во время одного из посещений госпиталя он заразился тифом и умер…

Екатерина Павловна тяжело перенесла этот второй уже, начиная с Бородинского сражения, удар. На поле брани получил смертельное ранение князь Багратион, занимавший особое место в её сердце, теперь на фронте всеобщей борьбы с врагом, которая не ограничивалась только театром военных действий, погиб её супруг…

После похорон принца Ольденбургского в Петербурге Екатерина Павловна серьезно заболела, и мать, Мария Фёдоровна, настояла на её поездке в Европу на воды, тем более там уже восстанавливалась постепенно мирная жизнь, а война откатывалась всё дальше на запад.

После того как генерал-фельдмаршал светлейший князь Михаил Илларионович Кутузов Смоленский в приказе по армии от 21 декабря 1812 года написал точную и ясную фразу: «Война закончилась за полным истреблением неприятеля».

После того как Иван Андреевич Крылов с такой же удивительной точностью выразил русскую военную доктрину в басне «Волк на псарне»:

А потому обычай мой:

С волками иначе не делать мировой,

Как снявши шкуру с них долой.

После того как пал Париж и было низвержено «корсиканское чудовище», названное потомками к тому же ещё и французским Гитлером, началось послевоенное переустройство Европы, в котором приняла участие вдова ушедшего в мир иной «князя Петра» княгиня Екатерина Павловна Багратион, с гордостью носившая титул супруга.

По свидетельству современников, она блистала на знаменитом Венском конгрессе в ореоле своей необыкновенной красоты, которую освещали лучи бессмертной славы Петра Ивановича Багратиона. Итак, 30 марта 1814 года Париж пал, а Наполеон не застрелился, не отравился и не повесился, а просто отрёкся от престола и был сослан на остров Эльба.

Брат казнённого на гильотине короля Людовика XVI взошёл на французский престол под именем Людовика XVIII.

Обычно войны заканчивались мирными договорами с побеждённой стороной, но в данном случае договор заключать было не с кем. Правительство, которое возглавлял император-самозванец, ушло в небытие. Наследная династия Бурбонов в отгремевших войнах была неповинна. Однако войны эти настолько всё смешали в Европе, потребовалось как-то упорядочить положение дел. Вернуться к тому, что было во Франции до революции, уже было невозможно. Предстояло выработать что-то новое, и выработать коллективно. Двадцать пять лет минуло со времени Французской революции. Народились и выросли новые поколения.

Конференция, получившая название Венского конгресса, собралась в столице Австрии в сентябре 1814 года и работала по июнь 1815 года. Австрийцы, резво бегавшие от наполеоновских войск всегда и везде, благодаря несомненному дипломатическому таланту Меттерниха, не только добились проведения конгресса в своей столице, но и председательствования на нём. Председательствовал, естественно, граф Меттерних.

Участники Венского конгресса. Старинная гравюра

Вчерашние союзники ещё демонстрировали единство и согласие, но скорее лишь демонстрировали. Соперничество было неизбежно, ведь каждый, использовав силу и мощь России, фактически в одиночку сокрушившей наполеоновскую банду, теперь стремился урвать себе кусок пожирнее, при этом отодвинув Россию от дележа пирога.

Если венский двор на конгрессе представляли император Франц I и Меттерних, безусловные радетели на австрийские интересы, то Россию — император Александр I, отстаивающий интересы никак не русские, а, как тогда говорили, «вселенские», недаром же он уже отдал и Русскую Америку, и все завоевания России в Архипелаге, о чём старательно забывают историки. Кроме него русские интересы представлял австрийский министр русских иностранных дел Нессельроде, лютый враг всего русского, в недалёком будущем организатор подлого убийства Пушкина. Ну и Андрей Кириллович Разумовский, посланник в Вене в 1797–1799 и 1801–1807 годах, дипломат, о котором говорили, что он «более, чем сами австрийцы, привержен к интересам Австрии». Для работы в спецкомиссиях был назначен Иоганн фон Анстетт, который был родом из Страсбурга…

В конгрессе участвовали представители Великобритании, Пруссии, Франции, Португалии и Швеции.

Рассказывая о работе конгресса, Антон Антонович Керсновский коснулся деятельности Александра I:

«Царствование Императора Александра Павловича делится на две половины, гранью между которыми надо считать 1815 год. Венский конгресс завершил первую половину — эпоху борьбы с Наполеоном и дал основание деятельности второй — эпохе Священного Союза и военных поселений. Ум высокий, но химерический. Душа, преисполненная самых высоких стремлений — сперва спасти Европу, затем осуществить Царствие Божие на земле. Наряду с этим — женственность характера, фальшь и двуличие, перед которыми становится в тупик благожелательнейший из его историков — Шильдер. Глубокий мистицизм и сильное, но извращенное религиозное чувство. Болезненное самолюбие и подозрительность…

…Одна из характернейших особенностей Александра I — богоискательство — стало в последние годы его жизни, как венценосца, доминирующей чертой. Здесь уместно провести параллель с другим богоискателем — Львом Толстым. Оба кончают жизнь в сермяге, один в сибирском скиту, другой на глухом полустанке. По вскрытии гробницы Александра I большевиками она оказалась пустою. „Легенда“ о Федоре Кузьмиче является, таким образом, не легендой, а красивым эпизодом русской истории».

Современники отмечали, что княгиня Екатерина Павловна блистала в Вене во время конгресса, буквально затмевая всех остальных знатных дам, коих немало расплодилось в очень сильно «пострадавшей» от Наполеона столице Австрии.

«Русская Андромеда», как называли княгиню Багратион в те годы, по мнению биографов и исследователей, сражалась в Вене с «Клеопатрой Курляндии», прозванной так зрителями амурной схватки герцогиней Саган, которая явилась очередной любовницей Меттерниха. Но соперничала старшая дочь курляндского герцога Петра Бирона — сына знаменитого фаворита императрицы Анны Иоанновны герцога Эрнста Бирона — Екатерина Петровна Саган не из-за Меттерниха, а боролась «за благосклонность» того, кто нам известен под именем Александра I (вспомним слова А. А. Керсновского о пустой гробнице). Соперницы разместились в роскошном Palais Palm.

Две Екатерины Павловны — две соперницы — в Вене

Конгресс конгрессом, но Вену ожидали новые сражения. Здесь, в период этой с виду важной и ответственной европейской конференции, произошла встреча двух Екатерин — великой княгини Екатерины Павловны, полноправной представительницы Дома Романовых, и княгини Екатерины Павловны Багратион, происходившей по материнской линии от рода Скавронских. А род Скавронских занимал своё определённое место у трона Романовых, благодаря своему пращуру — родному брату императрицы Екатерины I, урождённой Марты Самуиловны Скавронской.

Не только дипломатические баталии разыгрывались в Вене. Но как же дипломатия? А. А. Керсновский, вовсе не относившийся отрицательно к императору и даже порой приписывавший в своей истории Русской армии несуществующие заслуги, со всей ответственностью указал:

«Российской, русской политики в царствование Императора Александра I, можно сказать, не существует. Есть политика европейская (сто лет спустя сказали бы „пан-европейская“), есть политика вселенной — политика Священного Союза. И есть „русская политика“ иностранных кабинетов, использующих для своих корыстных целей Россию и её Царя искусной работой доверенных лиц, имеющих на Государя неограниченное влияние (таковы, например, Поццо ди Борго и Мишо де Боретур — два удивительных генерал-адъютанта, заправлявших русской политикой, но за долговременное своё генерал-адъютантство не выучившихся ни одному русскому слову)».

А между тем австрийские чиновники едва успевали протоколировать сообщения об амурных похождениях русского императора. Он устраивал балы, которые по богатству и пышности были недосягаемы для европейских монархов не только в период, когда они несколько обеднели от многолетнего наполеоновского грабежа, но и в былые времена вряд ли могли бы сравниться в роскоши.

В пышности он превзошёл всех, осталось превзойти в делах любовных.

Вспомним, что ещё в начале своего царствования, в канун кампании 1805 года, как поговаривали, он «положил глаз» на юную княгиню Екатерину Павловну Багратион. И, видимо, только то, что супруг был уже прославленным военачальником и что он явно не относился к разряду тех вельмож, которые были готовы за чины и ордена стыдливо закрывать глаза на шалости жён с высочайшими особами.

Тогда он, быть может, не без влияния своей пассии, Марии Антоновны Нарышкиной, содействовал отъезду княгини Екатерины Павловны в Европу. Ну а теперь — теперь все препятствия были сняты. Она стала вдовой. Да какой вдовой!

Восхищённый Иоганн Вольфганг Гёте писал о ней:

«При своей красоте и привлекательности она собрала вокруг себя замечательное общество».

Он познакомился с ней в Карлсбаде в 1807 году. Она приехала туда после романа с прусским принцем Людвигом. Принц вскоре погиб в битве с французскими войсками.

И.-В. фон Гете. Художник Й.-К. Штилер

Сын знаменитого екатерининского посланника в Османской империи, заключённого в августе 1787 года в Семибашенный замок, русский дипломат, сенатор, московский почт-директор Арсений Яковлевич Булгаков называл княгиню Багратион «венской белой бабкой» и так характеризовал её:

«Милая женщина. Не удивляюсь, что её дом приятен и что все к ней ездят. На это одних денег не довольно, надобно уменье, любезность, ловкость княгини».

Во время конгресса княгине было около тридцати лет, но выглядела она на пятнадцать…

А. Б. Куракин заметил: «Совершенно справедливо, что она делает безумные издержки, которым все удивляются и смеются. Она держит открытый дом и даёт праздники, не будучи к тому принуждена, и никто ей за это не благодарен».

Княгиня Мелания Меттерних с ревностью записала в дневнике: «Её туалеты и экипажи отличаются неслыханною оригинальностью».

Венская полиция следила за императором. Агенты собирали факты, которые могли пригодиться в политике. Вот один из доносов: «Царь объявил княгине Багратион, что приедет к ней, назначил час и предупредил, что хочет застать её одну».

Своими непредсказуемыми увлечениями благословенный путал карты венских красавиц, раздувал тлевшие угольки ревности и интриг, превращая их в костры. Княгиня Екатерина Павловна Багратион уже предвкушала победу над герцогиней Саган. Наконец представилась возможность отомстить той, к которой ушёл от неё Меттерних. Это разрушало планы венского двора. Венские политики надеялись, что возникнет полезная для Австрии связь благословенного с герцогиней Саган. А тут княгиня, да с такой громкой фамилией — Багратион. Собственно, она вскоре оставила его и, по словам острословов, обосновавшись в Европе, сделала «из своей кареты как бы второе отечество».

Княгиня снискала уважение своими твёрдыми убеждениями ещё в конце минувшего десятилетия, поскольку её венская гостиная сделалась салоном её политических единомышленников, ненавистников Наполеона и противников французского влияния в Вене.

В гостях у неё бывал принц де-Линь, известный нам по описаниям путешествия Екатерины Великой по Новороссии и Крыму и по очаковской операции, где он был австрийским агентом при Потёмкине. Навещала знаменитая французская писательница мадам де Сталь. Бывал Шарль-Андре Поццо-ди-Борго, корсиканец, знаменитый тем, что, будучи родственником Наполеона, явился его кровным врагом с борьбе за независимость Корсики…

Во время Венского конгресса княгиня Багратион дала бал в честь благословенного, и он, танцуя с ней, признался, что едва сумел отделаться от буквально преследовавшей его герцогини:

«Сделано было невозможное, чтобы заставить меня быть к ней благосклонным. Ее даже посадили со мной в карету. Но всё это было тщетным. Я люблю чувственные удовольствия — но от женщины я требую и ума».

Георгий Иванович Чулков в книге «Императоры: Психологические портреты» писал:

«Прекрасная герцогиня Саган, как говорят, сама преследовала ухаживаниями русского императора и даже однажды забралась к нему в карету, но он не захотел воспользоваться обстоятельствами».

И далее:

«Но ещё через несколько дней у Александра случилось новое приключение: герцогине Саган удалось-таки добиться его благосклонности. Княгиня Багратион была в ярости. Меттерних ревновал, а Александр Павлович радовался, как мальчишка, узнав о таковых чувствах знаменитого дипломата. В Вене острили: баварский король пьёт за всех, вюртембергский король ест за всех, а русский царь любит за всех…»

Но только ли, как тогда было принято говорить, «чувственные удовольствия» влекли императора, которого мы знаем под именем Александр I, влекли к прекрасным дамам.

Г. И. Чулков полагает, что все эти хитрости, которые он назвал женскими, были орудием против Меттерниха:

«Желая выведать тайны лукавого дипломата, он (Александр) овладел симпатиями сначала княжны Багратион, бывшей любовницы Меттерниха, а потом симпатиями герцогини Саган, к которой как раз в эпоху конгресса питал особую нежность сластолюбивый австрийский князь. Известно, что будущие творцы Священного союза ознаменовали свои отношения в ту пору самой скандальной ссорой, и Меттерних в своих мемуарах, весьма, впрочем, лживых, уверял даже, что Александр вызывал его на дуэль».

Некоторые исследователи утверждают, будто интерес императора составляла не только сама «княгиня Багратион, чьё остроумие было ещё более обольстительно, нежели цвет лица», но и имеющиеся у неё сведения.

Неудивительно. Женщины всё чаще участвовали в серьёзных, далеко не женских «играх», но они действовали в разведке порой гораздо результативнее.

Современник писал: «Тайным агентом России называли, например, красавицу княгиню Екатерину Багратион, умную и ловкую интриганку, женщину в высшей степени легкомысленную. Во время Венского конгресса император Александр бывал у неё по вечерам и во время этих посещений, затягивавшихся до позднего часа, выслушивал интересовавшие его сообщения».

…Здесь на Венском конгрессе оказались обе княгини Екатерины — одна «блуждающая княгиня», княгиня Багратион и вторая — великая княгиня Екатерина Павловна.

Лишившись в декабре 1812 года своего супруга, Екатерина Павловна сначала сопровождала своего брата императора Александра в Заграничном походе, а затем была с ним и на Венском конгрессе.

Княгиня Екатерина Павловна Багратион знала о каких-то тайных отношениях супруга с великой княжной Екатериной Павловной. В своё время она даже устроила скандал, который, правда, не вышел за рамки резкой переписки. После Тильзитского мира даже сложилась любопытная ситуация. У великой княжны Екатерины Павловны были на выбор два Петра — князь Пётр Багратион и князь Пётр Долгоруков. А в сердце Петра Ивановича Багратиона непостижимым образом уживались две Екатерины Павловны — его супруга, «блуждающая княгиня» и великая княжна, прекрасная Катиш. Впрочем, хоть и полагали иные современники, что отношения Багратиона и Катиш могли дойти до супружества, поскольку для великой княжны с её характером преград не было, но вряд ли в мыслях влюблённых были такие планы. Всё, как мы видели, складывалось гораздо сложнее.

Теперь же, в Вене, всё было в прошлом. Обе Екатерины Павловны овдовели в один год — священной памяти Двенадцатый год, который многих в России заставил оплакивать родных и близких, сложивших головы на полях брани.

Второе замужество и брак младшей сестры Анны

Но как же тогда Екатерина Павловна. Собственно, она действительно могла стать императрицей, но до второго замужества, которое состоялось 12 января 1816 года. Прекрасная Катиш вышла замуж за двоюродного брата, наследного принца Вильгельма Вюртембергского. А 9 января 1819 года её жизненный путь закончился вдали от любимого ею Отечества…

В 1816 году она вышла замуж за Вильгельма Вюртембергского. Отец Вильгельма и мать Екатерины были родными детьми герцога Фридриха Евгения Вюртембергского.

Её слова в те годы:

«Я должна дорожить временем. Конец может наступить в любой момент, и потому мне не следует откладывать то, что еще можно сделать!»

Биографы отмечали: «Она рисовала, переводила и читала по ночам, вела оживленную переписку со всеми друзьями в России».

Княгиня Дарья Христофоровна Ливен отметила в своих записках, что, став королевой Вюртембергской, Екатерина Павловна «была очень властолюбива и отличалась огромным самомнением».

И далее призналась: «Мне никогда не приходилось встречать женщины, которая бы до такой степени была одержима потребностью двигаться, действовать, играть роль и затмевать других. У неё были обворожительные глаза и манеры, уверенная поступь, гордая и грациозная осанка. Хотя черты её лица не были классическими, но поразительный свежий цвет лица, блестящие глаза и великолепные волосы пленяли всех. Воспитанная в большой школе, она прекрасно знала все правила приличий и была одарена сильными возвышенными чувствами. Говорила она кратко, но красноречиво, ее тон всегда был повелительным».

Екатерина Павловна, выехав за границу, решила не только свои личные проблемы, но и способствовала замужеству самой младшей своей сестры Анны Павловны, хотя императрица и не была уверена в том, что удастся всех её внучек выдать замуж.

Когда 18 января 1795 года на свет появилась шестая дочь, великая княжна Анна Павловна, императрица, надеявшаяся, что родится внук, проворчала:

«Много девок, всех замуж не выдашь».

Назвала её Екатерина Великая в честь Анны Петровны, сестры императрицы Елизаветы Петровны, ставшей матерью её первого супруга Петра Фёдоровича — императора Петра III.

Анна Павловна знаменита тем, что Наполеон, который получил отказ великой княжны Екатерины Павловны в 1807 году, уже через два года, в 1809 году, просил у императора Александра руки его самой младшей сестры, которой было всего 14 лет.

Французский посол Коленкур, которому была поручена эта миссия, докладывал Наполеону, что Анна Павловна «была высока ростом для своего возраста и более развита, чем обыкновенно бывает в этой стране, так как, по словам лиц, посещавших двор её матери, она вполне сформирована физически. Рост её, стан, всё указывает на это. У неё прекрасные глаза, нежное выражение лица, любезная и приятная наружность, и хотя она не красавица, но взор её полон доброты. Нрав её тих и, как говорят, очень скромен. Доброте её дают предпочтение перед умом. Она уже умеет держать себя, как подобает принцессе, и обладает тактом и уверенностью, необходимыми при дворе».

Портрет Анны Павловны. Художник Ф. Кинсон

И снова главным противником брака была несгибаемая вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Зная, что её не переломить, но не желая ссориться с Наполеоном, император Александр сослался на детский возраст великой княжны.

И вот не без содействия старшей сестры после окончательной победы над наполеоновской Францией Анна Павловна вышла замуж уже в двадцатилетнем возрасте. Это случилось 9 февраля 1816 года, спустя месяц после второго замужества Екатерины Павловны, бракосочетание которой, как уже было сказано, состоялось 12 января. Супругом Анны Павловны стал нидерландский наследный принц Виллем Оранский.

В 1840 году Виллем Оранский стал королём, а, следовательно, самая младшая дочка Павла Петровича Анна Павловна — королевой нидерландской.

Но вернёмся в эпоху царствования императора Александра (Симеона).

В 1819 году семью вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны постигло новое горе. Ушла из жизни любимая дочка Екатерина Павловна, прекрасная Катиш.

Валентина Григорян в книге «Русские жёны европейских монархов» так рассказала о кончине Екатерины Павловны:

«2 января (1819 года) она вместе с мужем ездила на конюшню к любимым лошадям, на следующий день супруги посетили дворцовый театр. Ничто не предвещало трагедии, случившейся шесть дней спустя.

Екатерина Павловна внезапно скончалась. Смерть тридцатилетней женщины вызвала много вопросов и породила немало легенд.

Одна из них такова: Екатерина Павловна 4 января застала своего мужа наедине с другой женщиной. Шок от увиденного вызвал нервное потрясение и, возможно, кровоизлияние в мозг: мужа великая княгиня не желала ни с кем делить. Хотя, недоумевают немецкие авторы, как бы оправдывая вюртембергского короля, в то время считалось вполне нормальным, если у владетельной персоны была метресса. Но они не учитывают не только гордый характер русской великой княгини, но и её больную нервную систему. Когда девочке было тринадцать лет, произошло злодейское убийство отца; затем — неожиданная смерть любимого мужа, отца совсем маленьких детей, и вызванное этим полное оцепенение, длившееся около двадцати минут, когда врачи боялись за ее жизнь; затем — малорезультативное лечение от нервного недуга на курортах. Так что переживания, связанные с неверностью супруга, могли быть непосильным стрессом для хрупкого организма молодой женщины.

Существует и другая версия: королева простудилась, когда накануне ехала в открытой коляске в сырую погоду, под снегом и дождём, будучи легко одетой. Говорили об осложнении и даже инфекции, вызвавших рожистое воспаление на щеке и губе. На последнее указывалось и в официальном сообщении о кончине. Высокая температура и нервное истощение привели утром 9 января к печальному исходу…

В царской семье был объявлен глубокий траур. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, получив известие о смерти любимой дочери, долгое время находилась в шоковом состоянии. Она замкнулась в себе и никого не хотела принимать…

Ещё в 1783 году императрица Екатерина, словно предвидя судьбу своих внучек, из которых лишь первая появилась на свет, написала: „…ничего не может быть несчастнее российской Великой Княжны“».

Старшая внучка Александра Павловна, выданная замуж более чем неудачно, умерла на 18-м году жизни. Замужество второй внучки Елены Павловны было счастливым, но смерть по болезни настигла её на 19-м году жизни. Правда, третья внучка прожила без малого 74 года и в браке была счастлива, а вот четвёртой, самой любимой внучке государыни досталось с лихвой… В сентябре 1812 года она потеряла своего сердечного друга, князя Петра Ивановича Багратиона, а в декабре — первого мужа. Насколько счастливым было второе супружество, сказать трудно. Женщина такой необыкновенной силы духа не могла, конечно, стерпеть измену супруга, и это подорвало её физические силы. Смерть настигла её в 31 год.

Анна Павловна, королева нидерландская, умерла на 71-м году жизни и в счастливом супружестве родила пятерых детей.

Правда, была ещё и внучка Ольга, которая умерла в младенчестве. Из шестерых дочерей Павла, рождённых в браке с Марией Фёдоровной, только две прожили долгую, можно сказать, полноценную жизнь.

Дочь отца своего

Великая княжна Мария Николаевна (1819–1876)

Мария Николаевна покидала Флоренцию, где провела немало счастливых дней со своим вторым мужем графом Строгановым. Расставаться было тяжело, не только потому что любая разлука нелегка, а главное, потому, что она возвращалась в Россию не просто так. Страшная болезнь возвращала её на родину.

Мария Николаевна запретила супругу провожать её. Одна села в карету и умчалась на морской вокзал. Болезнь уже коснулась её лица, в юности неотразимо красивого, а теперь несколько поблекшего из-за болезни и отражающего физические страдания.

На пароходе она сразу прошла в свою каюту. Хотелось побыть одной. Хотелось подумать не о будущем, которое казалось туманным, а о счастливом прошлом. А что в прошлом самое замечательное? У неё, конечно, самым замечательным была юность.

Во Флоренции остался её второй муж, любимый муж, с которым она нашла счастье после того, как перенесла немало любовных драм, завершившихся трагедией.

А как всё хорошо начиналось с первым мужем Максимилианом Лейхтенбергом! Кто мог предположить, что счастье будет недолгим и что подлинное счастье она обретёт только во втором браке с Григорием Строгановым.

Мария Николаевна села на диван, устало откинулась на подушки. Перед глазами возник тёплый августовский вечер. В тот вечер её отец государь Николай Павлович пригласил к себе в кабинет супругу императрицу Александру Федоровну. Мария Николаевна знала об этом и догадывалась, о чём отец хотел поговорить с матерью. Разговор должен был коснуться её судьбы. Позже императрица-мать вкратце передала содержание того разговора…

Государь заговорил с серьёзностью:

— Я думаю, что пора выводить в свет Машеньку. Я решил взять её на маневры.

Императрица Александра Фёдоровна сказала с сомнением:

— Не рано ли?!

Но государь обосновал свои мысли:

— Не рано. Она развита не по летам. Она умеет держать себя в обществе. Но пока круг общения слишком узок. А на манёврах, посвящённых двадцатипятилетию Бородинского сражения, будет много знатных гостей. Будет много иностранных гостей.

— Ну что ж, может, это и верно… Пусть посмотрит на манёвры, пусть пообщается с вельможами.

После разговора императрица шепнула дочери, мол, готовься — это твой первый такой выход!

Мария Николаевна с нетерпением ждала знаменательной даты. Манёвры были назначены на 26 августа по русскому календарю — для собирающихся в Россию иностранцев это был день 7 сентября.

В день манёвров выдалась ясная солнечная погода, наверное, такая же, какая была во время сражения. Ведь документы донесли до нас то, что жестокие и кровопролитные схватки происходили в жаркий, знойный день, под палящим солнцем.

Торжества проходили в предместьях столицы. С утра была суматоха во дворце. Собирались взрослые, собирались дети.

Императрица Александра Фёдоровна, волнуясь, повторяла:

— Ну где же Саша, где же он? Ведь опоздает на праздник.

Цесаревич Александр Николаевич должен был вернуться из путешествия по России к празднику, чтобы принять участие в нём.

Государь с лёгким раздражением заметил:

— Экипаж давно ждёт, а его все нет.

Наконец появилась карета цесаревича. Сёстры бросились к старшему брату, повисли на нём. Стали расспрашивать о путешествии.

Императрица Александра Фёдоровна поторопила:

— Мы опаздываем, потом все расспросы. Ещё наговоритесь — будет время.

И вот кареты тронулись. Во дворце остались лишь младшие — Ольга и Адини.

Великая княжна Мария Николаевна прильнула к окну кареты. Она любила поездки, любила рассматривать мелькающие за окном дубравы и рощицы, деревеньки и сёла.

Но вот и небольшой городок, близ которого назначены маневры. Мария Николаевна бывала здесь и раньше на церковных праздниках. Особенно запомнилась служба, а потом народные гуляния на День Святой Троицы. Но теперь праздник особый, важный, ведь он посвящён годовщине Бородинского сражения.

Великая княжна Мария Николаевна и Максимилиан Лейхтенбергский. Неизвестный художник

Теперь манёвры называются учениями. Прежде бывали обычные, а бывали и манёвры, посвящённые военно-историческим событиям, которые зачастую отражали какие-то элементы такого важного и памятного события, а порой и полностью воспроизводили все действия войск.

В тот день для торжественного мероприятия было выбрано широкое поле, на котором предусмотрены смотровые площадки с размещёнными поблизости орудиями для салюта и фейерверка. Устроена и большая трибуна для гостей.

Дворцовые кареты остановились у трибуны. Государь вышел из первой и сделал знак, мол, прошу всех на трибуну.

Затем легко вскочил на коня и вместе с цесаревичем Александром начал объезд войск.

Во время парада рядом с княжной Марией Николаевной оказался герцог Максимилиан Лейхтенбергский, сын Евгения Богарне и принцессы Августы Баварской, дочери короля Баварии Максимилиана I. Юный герцог был сыном Жозефины Богарне, первой жены Наполеона, императрицы Франции в 1804–1809 годах, и пасынком Наполеона Бонапарта.

Мария Николаевна почувствовала на себе его пристальный взгляд, в котором светился восторг. Она взглянула на него внимательнее и потупилась, а он представился:

— Максимилиан Лейхтенбергский!

Мария Николаевна назвала себя.

В своих воспоминаниях «Сон юности» великая княгиня Ольга Николаевна отметила, что они сразу понравились друг другу.

После парада Мария Николаевна с Максимилианом Лейхтенбергским вышли прогуляться по Вознесенску. Он сообщил:

— Я всего лишь на три дня приехал по государственным делам.

— Всего на три дня? — переспросила она, а сама подумала, что не стоит проявлять большой интерес, но вполне стоит обратить внимание на этого молодого человека и, возможно, остановить на нём свой выбор. Она, дочь своего отца императора Николая I была тверда и последовательна в достижении своих целей. А вот теперь цель поставлена.

— Постараюсь приехать снова, — ответил он.

— Извольте! — сказала Мария Николаевна. — Буду рада вас видеть!

Она не сказала, что будет ждать, поскольку подобное непозволительно говорить молодому человеку. Тем более пристойно такое говорить ему юной великой княжне?

Они поговорили ещё немного о чём-то постороннем. Но вот настало время возвращаться во дворец, где государь принимал гостей праздника.

А на следующий день Мария Николаевна снова встретилась с Максимилианом уже в Петербурге. Отправились в Летний сад, прошли по его аллеям. Максимилиан осторожно спросил:

— Можно, я буду вам писать?

Мария Николаевна ответила не сразу. Выдержав паузу, она как можно спокойнее, даже с некоторой властностью молвила:

— Да. Пожалуйста, пишите.

А потом они ещё долго гуляли по Летнему саду, любовались скульптурами и говорили, говорили, говорили. Темы были разными, но более всего обоим оказались по душе театр, живопись, книги.

— Так вы пишете картины? — спросил Максимилиан.

— Наверное, громко сказано — картины, — ответила Мария Николаевна. — Пока я только учусь.

— Но позвольте мне посмотреть их?

— Не думаю, что вам будет интересно…

— Но всё же?

— Хорошо. Посмотрите…

А потом вдруг Максимилиан коснулся преданий своей семьи, которые уходили корнями в священной для России памяти Двенадцатый год…

Пророчества Саввы Сторожевского

От отца к сыну и от сына к внуку передавалось семейное предание, связанное с пребыванием деда Максимилиана Евгения Богарне в Саввино-Сторожевском монастыре, основанном учеником Сергия Радонежского преподобным Саввой. Пребывание, прямо скажем, не с благими намерениями.

Дело в том, что после Бородинского сражения Наполеон направил в Звенигород корпус, которым командовал вице-король Италии Евгений Богарне. У стен этого монастыря был жестокий бой с нашими казаками. Ни город, ни монастырь сразу взять французам не удалось. Генерал, командовавший передовыми частями корпуса, докладывал о сильном сопротивлении казаков, которые заняли высоты и стойко их обороняли. Причём казаки воевали столь отважно, что даже ухитрились взять много пленных, а сами почти не имели потерь. Но силы были неравными, и пришлось отойти. Город и монастырь были заняты в ночь на 1 сентября 1812 года. Французы, как водится, сразу грабить. А грабить было что. Ведь ещё по указу царя Михаила Фёдоровича Романова монастырь, разграбленный поляками в Смутное время, был восстановлен, а в период царствования Алексея Михайловича даже стал загородной резиденцией государя и приобрёл статус лавры. Тогда-то и произошло первое чудо — в январе 1652 года были обретены мощи Преподобного Саввы Сторожевского. 245 лет пролежали они в земле, и, когда открыли их да узнали, что они нетленны, торжественно положили в новую гробницу в Рождественском соборе у южных врат, ведущих в алтарь. Со времени обретения мощей, как говорят летописи, «усердие царя Алексея Михайловича к обители… еще более усилилось».

Вид Саввино-Сторожевского монастыря с колокольни

Принц Богарне поначалу приказал выставить охрану у Рождественского собора, но охрану от казаков. Боялся, что нападут ночью. Но сами-то захватчики считали себя вправе поступать в русской святыне как им заблагорассудится. Ну и начался грабеж, как и везде, куда вступала «великая» грабь-армия. Французы разорили собор, монастырскую ризницу, библиотеку, архив, осквернили гробницу Саввы Сторожевского. И ничего удивительного… О разграблении и осквернении московских святынь написано очень много. Всё это после изгнания французов исследовалось, протоколировалось. И вдруг среди всех примеров варварства донесение: в Саввино-Сторожевском монастыре, хоть и разграбленном изрядно, остались невредимыми мощи Преподобного Саввы Сторожевского.

Архимандрит Августин так и указал: «Мощи Пр. Саввы, в оном монастыре почивающие, находятся в целости, как было до неприятеля, и рука нечестия не коснулась их».

Судя по свидетельствам мемуаристов, все были удивлены тому. Неужто и в самом деле у принца Богарне совесть проснулась? Но лишь много лет спустя стало известно, что же произошло в монастыре.

В 1839 году в Москву приехал сын вице-короля. Он рассказал, что произошло с его отцом во время пребывания в монастыре. В 1874 году воспоминания сына Евгения Богарне были включены в книгу «Простая речь о мудреных вещах». Материал назывался: «Эпизод из жизни принца Евгения, вице-короля Италийского».

«Вас, вероятно, удивляет, что я знаю о монастыре Св. Саввы, несмотря на то что там нет ничего замечательного. Вы ещё более удивитесь, если я вам скажу, что я, католик, хочу поклониться вашему св. Савве: я в этом дал обет умирающему человеку, а именно отцу моему. Он взял с меня честное слово, если когда-нибудь судьба приведёт меня в Россию, непременно отыскать место, где погребён св. Савва, и поклониться ему. Хотите знать, отчего он этого от меня требовал? Слушайте. Отец мой, принц Евгений, как, вероятно, вам известно, при нашествии императора Наполеона на Россию, находился в его армии и командовал корпусом, состоявшим из французов и итальянцев. При вступлении армии в Москву ему поручено было от Наполеона наблюдать дороги, ведущие в Москву, и защищать их от партизан, образовавшихся тогда в русской армии и делавших большой вред своими неожиданными появлениями на разных пунктах. В одно утро дали знать моему отцу, что около Звенигорода появился русский отряд (как он после узнал, это была кавалерия генерала Винценгероде). Он сейчас же приказал авангарду своего корпуса с достаточным количеством артиллерии выступить к тому месту, где показался неприятель. С этим отрядом войск он выступил и сам, желая подробно изучить местность окрестностей Москвы, и, если удастся, захватить неприятеля врасплох. Но сделавши переход более 10 миль и посылая во все стороны разъезды, они никого не видели; вероятно, русские партизаны, узнав через своих лазутчиков о выступлении против них значительного числа войск, удалились и спрятались в лесах. Так как войска отца моего от большого перехода были очень утомлены, то он решился остановить дальнейшие поиски и разместить отряд на биваках близ одного монастыря, который был у них в виду, сам со своим конвоем и некоторыми генералами отправился в монастырь, где они и заняли комнаты в кельях. В монастыре они нашли несколько спрятавшихся монахов, которым они не сделали никакого зла, а попросили только принести хлеба и какую-нибудь пищу, что они и исполнили. На ночь расставили кругом монастыря часовых и в лагере также, чтобы быть готовыми при малейшей тревоге. Было уже явление преподобного Саввы принцу Богарне.

Отец мой, утомлённый от большого перехода верхом, отправился в особую комнату, где ему приготовили кровать, на которую он, не раздеваясь, лег и скоро заснул сном праведника. Здесь он не может припомнить, во сне или наяву, но он видит, что отворяется дверь в его комнаты, входит тихими шагами человек в чёрной длинной одежде, подходит к нему так близко, что он мог при лунном свете рассмотреть черты лица его. Он казался старым, с седой бородой.

Около минуты стоял он, как бы рассматривая принца, наконец тихим голосом сказал: „Не вели войску своему расхищать монастырь и особенно уносить что-нибудь из церкви. Если ты исполнишь мою просьбу, то Бог тебя помилует и ты возвратишься в своё отечество целым и невредимым“. Сказав это, старец тихо вышел из комнаты. Принц, проснувшись на рассвете, сейчас вспомнил это видение, которое представлялось ему так живо, как бы наяву. Он немедленно позвал адъютанта и велел ему отдать приказ, чтоб отряд готовился к выступлению обратно к Москве, со строгим запрещением входить в монастырь. Отпустив адъютанта, принц пошёл посмотреть церковь, у входа которой стояли часовые. Войдя в храм, он увидел гробницу и образ, который поразил его сходством своим с человеком, представившемуся ему ночью. На вопрос его, чей это портрет, один из бывших тут монахов отвечал, что это образ св. Саввы, основателя монастыря, тело которого лежит в этой гробнице. Услышав это, принц с благоговением поклонился мощам святого и записал его имя в своей памятной книжке. После этого события ему приходилось быть почти во всех сражениях, начиная от Малоярославца, во время отступления французской армии из России и в кампании 1813 года в Германии. Ни в одном сражении принц не был ранен; слова старца сбылись: он возвратился благополучно в отечество, и даже после падения Наполеона остался всеми любим и уважаем».

Видение преподобного Саввы Евгению Богарнэ. Неизвестный художник

А ведь почти все наполеоновские маршалы, участвовавшие в походе в Россию, либо погибли в сражениях, либо умерли насильственной смертью. К примеру, тот самый Мортье, который занимался разрушением московских святынь, погиб при взрыве бомбы, предназначенной Людовику-Филиппу. Маршал Жюно сошёл сума и умер в мучениях, маршалы Ней и Мюрат были расстреляны, маршал Бертье, автор всех побед, приписанных Наполеону, бросился с балкона своего замка в Бамберге, маршал Бессьер убит под Люценом в кавалерийском деле; маршалы Дюрок и Понятовский также убиты в сражениях. И лишь Евгений Богарне умер своей смертью, а сын его, исполняя отцовскую волю, побывал в монастыре и поклонился мощам святого преподобного Саввы Сторожевского.

Недаром говорят: «Силен Бог во Святых Его!»

И как не вспомнить слова из песни:

«Звон благовестный в небе плывёт — славу Звенигород Богу поёт. И православные светят кресты на Сторожевский монастырь…»

Обо всём этом Максимилиан с подробностями, которые были ему памятны, рассказал великой княжне Марии Николаевне. Она многое знала об Отечественной войне 1812 года, вот и на праздновании услышала много нового и интересного, но детали и подробности того, что произошло в Звенигороде, известны пока ещё не были.

Император Николай I, услышав эту легенду, повесил портрет принца Богарне у себя в кабинете, отдав должное поступку в отношении святынь Саввино-Сторожевского монастыря и стойкости принца Евгения в период, тяжелейший для тех, кто входил в окружение Наполеона. А ведь в кабинете были серьёзные реликвии. К примеру, по словам великой княгини Ольги Николаевны, там «под стеклянным колпаком лежали каска и шпага генерала Милорадовича, убитого во время бунта декабристов 14 декабря».

И вот в Россию прибыл внук Евгения Богарне, который вырос умным, красивым и способным ценить искусство и все прекрасное. Конечно, Мария Николаевна сблизилась настолько, что ей не хотелось расставаться. Она полюбила его, а при её властном, отцовском характере всё ею желаемое должно было обязательно исполняться.

О знакомстве старшей сестры Марии с Максимилианом великая княгиня Ольга Николаевна в своих мемуарах «Сон юности» вспоминала:

«С первого же взгляда Мэри его (Максимилиана Лейхтенбергского. — А. Ш.) поразила. И он понравился ей, так как он был очень красивый мальчик. Но главным образом ей льстило то впечатление, которое она произвела на него, и мысль о том, что он может стать её мужем, сейчас же пришла ей в голову. Согласится ли он остаться с ней в России? Я повторяю, что ей только пришла эта мысль, ни о каком серьёзном чувстве еще не могло быть и речи».

То есть всё в духе характера и уже сложившихся принципов «дочери отца своего» властной Марии Николаевны.

Максимилиан уехал, и началась переписка. Он писал нежные письма, писал, что любит, скучает.

Мэри «добивалась своего какой угодно ценой…»

Мария Николаевна росла барышней весьма и весьма своеобразной, барышней с характером, про таких говорят, что они своего не упустят, а тут и возможности не ограничены, всё же дочь государя!

Великая княгиня Ольга Николаевна рассказала в своих мемуарах «Сон юности»:

«После маневров была предпринята большая поездка всем обществом в Крым. Меня туда не взяли; но благодаря письмам друзей я получила понятие о ней… Мэри участвовала в поездке. Она наслаждалась тем, что вызывала восхищение как у молодых, так и у старых. Её красота была совершенно особого рода, она соединяла в себе две вещи: строгость классического лица и необычайную мимику; лоб, нос и рот были симметричны, плечи и грудь прекрасно развиты, талия так тонка, что ее мог обвить обруч ее греческой прически. Понятие о красоте было для нее врожденным, она сейчас же понимала все прекрасное. Она ярко переживала все ею виденное и была чужда всякому предубеждению. Очень скорая в своих решениях и очень целеустремленная, она добивалась своего какой угодно ценой и рассыпала при этом такой фейерверк взглядов, улыбок и слов, что я просто терялась и даже утомлялась, только глядя на неё. Я чувствовала себя часто несвободной в её обществе, её непринужденность сковывала меня, её поведение пугало: я не могла объяснить себе, что за ним таилось. Если она бывала хороша со мной, я сейчас же подпадала под ее очарование, но единогласия между нами почти не было. И тем не менее она была хорошим товарищем и верной подругой, и её вера в дружбу никогда не ослабевала, несмотря на некоторые разочарования. Ни один из просителей никогда не уходил от нее без ответа, но те, кто знал её, больше просили услуг, чем совета. Никто не ожидал от этого возбужденного сердца терпения, благоразумия или глубокого понимания. Так и политические соображения не вызывали в ней ничего, кроме спешных импульсов, часто даже противоречащих один другому».

Итак, по словам Ольги Николаевны, «была влюблена и чувствовала себя наверху блаженства».

Портрет великих княжон Марии Николаевны и Ольги Николаевны. Художник Т. А. Нефф

Но возможен ли такой брак? Ведь и у великих князей, и у великих княжон выбор ограничен порядками, заведёнными при дворе. А тут ещё и внук Евгения Богарне, участника похода Наполеона на Россию. Правда, то, что случилось в Саввино-Сторожевском монастыре, несколько сглаживало дело. Да и мать Максимилиана имела происхождение вполне подходящее, что очень и очень немаловажно.

Подробно о матери принца, намеченного Марией Николаевной себе в женихи, рассказала великая княгиня Ольга Николаевна в своей книге «Сон юности»:

«Мать Максимилиана, принцесса Августа Баварская, сестра короля, была замужем за Евгением Богарне, а потому их сын получил титул герцога Лейхтенбергского. После смерти своего мужа принцесса Баварская большую часть времени проводила в своем замке Эйхштеттен или в Анконе и с успехом управляла очень значительным состоянием своих детей. Когда умер ее старший сын (женатый на королеве португальской) и все дочери были выданы замуж, вся ее любовь сконцентрировалась на младшем сыне Максе, красивом, веселом молодом человеке с очень симпатичным характером. Его происхождение со стороны отца, пасынка Наполеона, не было, конечно, блестящим. Мать его очень страдала, видя, что в Крейте, где вдовствующая королева баварская Каролина строго придерживалась придворного этикета, её сын был низшим по рангу. Так, например, он сидел на табуретке, в то время как все остальные сидели в креслах, и должен был есть с серебра, тогда как все другие ели с золота. Он только смеялся, совершенно не придавая этому значения. Папа же он понравился, и он надеялся, что Макс будет тем мужем, который последует за Мэри в Россию».

Вот это желание не отдавать дочерей в коварную и неблагочестивую Европию было для императора Николая Павловича определяющим при выборе женихов.

Помнился завет Екатерины Великой, правда, относящийся к её внучкам, но и вполне подходящий и для правнучек:

«Женихов им придётся поискать днём с огнём. Безобразных нам не нужно, дураков — тоже; но бедность — не порок. Хороши они должны быть телом и душой».

На первый взгляд Максимилиан Лейхтенбергский казался неплохим человеком, казалось, что он хорош душой.

Родители Марии Николаевны часто подумывали о Максимилиане как о женихе для неё.

Однажды за обедом отец напомнил о нём.

Мэри замерла от волнения. Но отец ничего конкретного не сказал. Мэри долго не могла уснуть, всё что-то беспокоило. Она думала: «Почему отец молчит? Почему не заговаривает о женитьбе?»

Наутро поделилась своими мыслями с сестрой. Та успокоила:

— Не волнуйся, Мэри. Всё будет в порядке. Придёт время, всё, что нужно, скажет.

— Может Папа не уверен в наших отношениях.

А государь не спешил принимать решения. У него действительно были сомнения, но не в дочери, а в Максимилиане.

Вскоре представился случай повидать Максимилиана во время зарубежной поездки. Государь сказал Максимилиану:

— Я должен быть уверен, что ты любишь мою дочь.

— Да, да. Я люблю вашу дочь.

По воспоминаниям Ольги Николаевны, государь поставил ему условия:

— Я хотел бы, чтобы мои внуки воспитывались в России, и воспитывались в православной вере. Хотел, чтобы ты служил в России.

— Я согласен с вашими условиями.

Осенью поздней и дождливой Максимилиан приехал в Петербург со своей матерью. Мария Николаевна засветилась от счастья. За ужином царская семья Зимнего дворца определила, когда будет помолвка. Мать Максимилиана была против в одном. Никак не хотела, чтобы её сын принял православную веру.

Мать Максимилиана не противилась русской военной службе, но, по словам Ольги Николаевны, «было нелегко думать о русских крестинах её будущих внуков, что для неё было ересью, но в конце концов она согласилась, и в октябре того же года Макс прибыл в Царское Село».

В книге «Сон юности» описываются торжества по случаю помолвки молодых:

«6 декабря в Петербурге, в церкви Эрмитажа, была торжественно объявлена помолвка. Мэри в русском парадном платье была очень хороша: белый тюль, затканный серебром и осыпанный розами, обволакивал ее. Мама сама придумала ее наряд. Он был так прекрасен, что с тех пор стало традицией надевать его во всех парадных случаях».

Ну и важно то, что условия государя были выполнены полностью:

«Мэри и в самом деле осталась в России, — не потерять её и приобрести такого милого и хорошего зятя делало нас всех счастливыми, — писала Ольга Николаевна. — Все, казалось, было к лучшему».

Но высший свет судачил по поводу этого брака, поскольку не забыты ещё были испытания Двенадцатого года. Да и цесаревич Александр Николаевич морщился, когда говорил о таком выборе. Это, кстати, сыграло для Марии Николаевны добрую службу, когда в грядущем ей пришлось искать поддержки у ставшего государем брата…

Современники дружно отмечали преимущества Марии Николаевны перед её супругом. К примеру, некто полковник Ф. Гагерн, побывавший в России в качестве сопровождающего нидерландского принца Александра, отметил в своём «Дневнике путешествия по России в 1839 году»:

«Старшая, великая княгиня Мария Николаевна, супруга герцога Лейхтенбергского, мала ростом, но чертами лица и характером — вылитый отец. Профиль её имеет большое сходство с профилем императрицы Екатерины в годы в её юности. Великая княгиня Мария — любимица отца, и полагают, что в случае кончины императрицы она приобрела бы большое влияние. Вообще, кто может предвидеть будущее в этой стране? Великая княгиня Мария Николаевна обладает, конечно же, многими дарованиями, равно как и желанием повелевать; уже в первые дни замужества она приняла в свои руки бразды правления».

А довольно известный французский монархист, писатель и путешественник, Астольф де Кюстин, написавший книгу «Россия в 1839 году при императоре Николае Первом», отозвался о великой княжне, на его глазах превратившейся в великую княгиню, ибо описаны впечатления от венчания, выразился ещё более восторженно:

«Юная невеста (Мария Николаевна. — А. Ш.) полна грации и чистоты. Она белокура, с голубыми глазами, цвет лица нежный, сияющий всеми красками первой молодости. Она и её сестра, великая княжна Ольга, казались мне самыми красивыми из всех, находившихся в церкви».

Внук пасынка Наполеона

Так кто же он, избранник великой княжны?

По отзыву Ольги Николаевны о Максимилиане, он «был красивым мальчиком, хорошим танцором и любезным кавалером, живой и веселый».

Писатель Владимир Соллогуб в своих воспоминаниях тоже дал ему весьма лестную характеристику:

«Герцог Лейхтенбергский был не только одним из красивейших мужчин в Европе, но также одним из просвещенных и образованнейших принцев. Он всегда относился ко мне с самою благосклонною дружбой, и я могу сказать, что мне не приходилось встретить человека с таким обширным и тонким чутьем всего благородного и прекрасного».

Ещё при первой встрече со своей будущей супругой принц показал себя человеком, хорошо разбирающимся в живописи и любящим искусство. Государь вскоре назначил его председателем Академии художеств.

У принца был широкий круг интересов. Он изучал минералогию, что было в ту пору в России редкостью. И не просто изучал, а старался изыскать прикладное значение этой и других естественных наук, чтобы использовать их в промышленности.

В книге «Сон юности» отмечено:

«Гальванопластическая фабрика Шопена была основана на средства, которые предоставил Макс. Вызвало немало удивления, когда общество узнало, что он был учредителем промышленного предприятия и его акционером».

Максимилиан сделал ряд научных открытий в минералогии, в ботанике. С ним общались профессора разных научных направлений.

Словом, он нашёл себя в России, что очень важно и для семейной жизни.

В Википедии отмечено:

«Указом от 2 (14) июля 1839 года император пожаловал Максимилиану титул Его Императорского Высочества, а указом от 6 (18) декабря 1852 года даровал потомкам Максимилиана и Марии Николаевны титул и фамилию князей Рома́новских. Дети Максимилиана и Марии Николаевны были крещены в православие и воспитывались при дворе Николая I, позднее император Александр II включил их в состав Российской Императорской фамилии».

Макс легко вошёл в семью, или, как отметила Ольга Николаевна, «совершенно включился в этот семейный хор». Все были настолько едины, что даже великая княгиня Елена, супруга великого князя Михаила Павловича, добродушно поддразнивала молодежь, мол, вы «как стадо баранов, один как другой, безо всяких особенностей природы». По этому поводу Ольга Николаевна имела своё мнение. Пусть даже великая княгиня Елена и была права, «дисциплина, своими совершенно определёнными правилами державшая нас в границах, может, и могла у характера посредственного отнять всякую инициативу, но какой замечательной поддержкой была она нам!».

Свадьба позади. Что главное в этот период? Конечно, мысли о детях. И вот Ольга Николаевна замечает:

«Через шесть недель после свадьбы Мэри было торжественно объявлено, что она готовится стать матерью. Только Мама была сконфужена: она сама всегда старалась скрыть своё положение до пятого месяца».

И вот случилось!

«29 марта родился первый ребёнок Мэри, маленькая Адини, прелестная девочка с каштановыми волосами и большими темными глазами, совершенный портрет своего отца. Первый ребёнок! Какая несказанная радость! Мэри была идеальной матерью, нежная, исполненная заботы и очень ловкая. Она не только сумела добиться от своих детей послушания — они любили её и уважали, и её авторитет все увеличивался с годами. Ее дети были для нее также оплотом и защитой от всех жизненных разочарований, вытекавших из непостоянства ее натуры. Как я любила потом прелестную картину, когда она в детской, окруженная всей своей румянощёкой детворой, с новорожденным на руках, сидела с ними на полу».

На первых порах семья Марии Николаевны была на зависть крепкой и сильной. Каждые год или два Мария Николаевна рождала по одному ребёнку.

Владимир Соллогуб писал в воспоминаниях:

«Супруга герцога Лейхтенбергского великая княжна Мария Николаевна хотя гораздо ниже ростом, чем августейшая ее сестра, ныне королева Виртембергская, была тем не менее красоты замечательной. Она более всех детей походила лицом на своего царственного родителя Николая Павловича. Одаренная умом, замечательным и необыкновенно тонким пониманием в живописи и скульптуре, она много содействовала процветанию родного искусства. В ее роскошном дворце строгий этикет соблюдался только во время балов и официальных приемов; в остальное же время великая княгиня являлась скорее радушной хозяйкой, остроумной и благосклонной, в среде лиц, наиболее ей приближенных, а также талантливых артистов, всегда имевших к ней доступ и находивших в ней просвещённую покровительницу».

Макс и Мэри отправились в Италию на целый год. Мэри увлеклась картинами, коллекционировала полотна лучших иностранных художников, устраивала благотворительные выставки.

Счастьем для детей была императрица-мать. Ольга Николаевна вспоминала:

«Мама любила всё радостное и легкое в религиозном чувстве. Если все, что делается, делается из соображений долга, а не из чувства радости, какой грустной и серой становится жизнь!

Мама — она ещё была молодой в шестьдесят лет! Она всегда понимала молодежь и без труда осталась центром семьи…»

В семье Мэри и Макса огромное внимание уделялось воспитанию детей. Брали пример в этом важном деле с родителей. А что касается воспитания, то в семье императора Николая Павловича оно было на высоте. Выдержка и ещё раз выдержка. Никогда не повышали голос. Детей старались воспитать полезными для общества.

Максимилиан пропадал на службе. Мэри занималась благотворительностью. Словом, семья была примерной. Была. Долгое время была, но что же произошло? Почему приходится говорить, что именно была. Пусть долгое время, но всё-таки была.

Ольга Николаевна писала:

«Мэри, вновь ожидая ребенка… Она жила очень замкнуто в своём прекрасном имении Сергиевское в обществе своего мужа и своей дочурки. Амели Крюднер, ее соседка, разделяла с ней это одиночество. Обе они проводили свое время в критике того, что делалось при Дворе, осуждая и роскошь торжеств и приемов, и потерю времени, связанную с этим, и главное, вечный сплин, который доминировал надо всем. Родители были обижены этим, они страдали от того, что Мэри точно отвернулась от семьи, но ведь они сделали все, что было в их силах, для ее счастья с Максом. Что Макс не чувствовал себя счастливым, они были невиновны. Существует ли что-либо более унизительное, как быть только мужем своей жены? С каким восторгом приехал он в Россию! И тем не менее ему постоянно давали чувствовать, что он иностранец, его обременяли второстепенными постами или неприятными обязанностями. Макс командовал бригадой в Петергофе, конно-гренадерами и уланами. Он должен был ежедневно принимать парад под окнами Папа. Устав был очень запутанным, а дядя Михаил очень придирчивым. Поэтому постоянно были недоразумения, даже грубости, офицеров сажали под арест, часто командиры не знали даже почему, так велика была запутанность и разница в толковании этого устава прусского образца! Сколько было ненужных волнений, сколько прекрасных людей доходили до границы отчаяния! Можно себе представить, что испытывал Макс, выросший в Германии на свободе в своих Альпах, попав в страну с совершенно иными обычаями и нравами и оказавшись среди людей, думавших и говоривших по-другому, чем он, а к тому же суровый климат вредил его здоровью. Папа, прекрасно понимавший тогда последствия, которые вызывала преувеличенная строгость дяди Михаила, старался часто умерить ее. Последнее вызывало только ярость дяди, он начинал кричать, Папа в свою очередь выходил из себя, после чего дядя предлагал уйти в отставку, и только Саша мог, внутренне смеясь, снова восстановить мир. Но такие сцены обижали Папа, оттого что он любил своего брата и всегда старался беречь его».

Вот такие испытания обрушились на семью, хотя всё способствовало тому, чтобы между супругами царили мир и согласие.

Рождались дети… Первой, как уже упомянуто, в 1840 году родилась дочь, которую в честь сестры Адини назвали Александрой. Статс-секретарь Барон Модест Андреевич Корф (1800–1876), впоследствии директор Императорской публичной библиотеки (1849–1861) и главноуправляющий Вторым отделением (1861–1864), подметил в своём дневнике одну небольшую деталь:

«Вчера, 28 марта 1840 года в три часа пополудни разрешилась великая княгиня Мария Николаевна дочерью. Примечательно, что девять месяцев со дня свершения брака (2 июля) минет еще только 2 апреля. После обеда часу в 6 видел уже Государя, покупавшим в Английском магазине браслет, вероятно, для новоразрешившейся».

Дочь Александра прожила недолго и ушла из жизни 31 июля 1843 года от коклюша. От Марии Николаевны смерть дочери скрыли, потому что она как раз в это время должна была родить третьего ребёнка — Николая (1843–1891), 4-го герцога Лейхтенбергского.

Вторым ребёнком была Мария, родившаяся через год после Александры, прожившая 73 года.

А всего детей было семь: четыре сына — Николай, Евгений, Сергей и Георгий и три дочери — Александра, Мария и Евгения.

О рождении первого сына Николая в книге «Сон юности» читаем:

«23 июня (1843 г. — А. Ш.) у Мэри родился сын, его назвали Николаем. Папа покинул маневры, чтобы обнять этого своего внука. Обе дочки Мэри были больны коклюшем, и в ночь после рождения Николая состояние маленькой Адини настолько ухудшилось, что опасались за ее жизнь. Макс ходил от кроватки ребенка к постели матери и старался улыбаться, чтобы успокоить встревоженную мать. Но ребенок умер в ту же ночь. В то время как перевозили маленькое тельце в Крепость, Мэри казалось, хотя она ничего не знала об этом, что звонят колокола и горят огни факелов. Только на двенадцатый день после рождения ее сына врачи позволили сказать ей правду. Макс пришел к ней с маленькой Марусей на руках. „А Адини?“ — сейчас же вскричала она. „Доктора обеспокоены её состоянием“, — ответил Макс смущенно. Она упала на колени и сказала беззвучно: „Она умерла!“ Ее печаль разрывала душу. Никогда больше она не произнесла имени ребенка. Мэри приказала построить часовню на месте павильона, в котором умерла маленькая. Она сама следила за эскизами для часовни и с большой тщательностью выбрала туда иконы. Так же сдержанно она держалась, когда двадцать лет спустя потеряла своего маленького Григория, сына Строганова, за которого вышла после смерти Макса».

Великая княжна Мария Николаевна. Художник Кристина Робертсон

И далее великая княгиня Ольга Николаевна рассказала о том, как Мэри относилась к своим детям:

«Мэри была идеальной матерью, нежная, исполненная заботы и очень ловкая. Она не только сумела добиться от своих детей послушания — они любили её и уважали, и её авторитет всё увеличивался с годами. Её дети были для неё также оплотом и защитой от всех жизненных разочарований, вытекавших из непостоянства её натуры. Как я любила потом прелестную картину, когда она в детской, окруженная всей своей румянощекой детворой, с новорожденным на руках, сидела с ними на полу».

Камердинер А. Е. Степанов вспоминал о Марии Николаевне:

«Светские дамы перенимали нарасхват Её гениальный вкус и, конечно, не успевая в этом, — более или менее удачно подражали оригиналу элегантности, ни одна из них не умела одеваться, как Она, так своеобразно и мало заимствовано… Как умела она придавать значение даже незначительному предмету, живописно умея его поставить в привлекательном свете. Её дворцовые комнаты служили для всех образцом классического вкуса и легкости стиля: всякая мебель или вещь были поставлены относительно к другим как нельзя более лучше; художественная расстановка везде гармонировала в своих цветах, характере или узорах; по целым часам и иногда и несколько дней видоизменяя обстановку, Она наконец достигала того идеала совершенства или того ей необходимого nis plus ultra в отделке и как художник оставалась довольна своим удачным созданием… Как и все красивое, она также любила и цветы и, будто жалея даже срезанные цветы, всегда приказывала развязывать букеты, — туго и уродливо сжатые ради формы или симметрии… — Весной и летом Ее царственные покои постоянно благоухали ландышами или полевыми васильками (Ее любимый цвет, расставленными везде и повсюду, и окрестные поселяны, зная Ее страсть к этим цветам, снабжали более, чем было надобно, Ее комнаты; скромные незабудки и душистые фиалки пользовались также ее расположением. Но как Она гордилась розами своего сада в Quatro и которые действительно поражали эстетическое воображение своим громадным количеством или разновидностью. Первейший италианский король il re Galante Uomo во время своих ежегодных визитов всякий раз был обязан дожидаться свидания настолько лишнего времени, насколько Ей требовалось отыскать в саду пышную палевую розу и, приколов ее к поясу черного бархатного платья, лишь только тогда Она грациозно выходила навстречу рыцарственному своему гостю-королю и окончательно уже очаровывала любезностью и умом этого странного потомка Савойского дома…»

Всё бы хорошо, но поползли слухи относительно супружеской неверности Максимилиана. Точнее их назвать, наверное, сплетнями. Но…

Максимилиан был хорош собой, общителен, привлекал внимание женщин. Одно это уже у сплетников вызывало желание посудачить о том, что он не просто привлекал внимание к себе, но и сам одаривал вниманием красоток.

Существуют свидетельства современников и о том, что Максимилиан пристрастился к азартным играм. А где карты, там вино. И конечно, сплетни, которые не достигают ушей той, которую они должны наиболее ранить, создателям их кажутся обычно бесполезными.

Максимилиан Лейхтенбергский. Художник К. П. Брюллов

Нашлись среди придворных таковые, кто постарался донести до Марии Николаевны то, о чём судачат вокруг.

Максимилиан часто задерживался на службе, но прежде это особенно не волновало. Когда же появились слухи об изменах, она стала переживать, да и как иначе.

В Википедии говорится:

«Брак Марии Николаевны, заключенный по любви, с годами превратился в формальность. По словам А. Ф. Тютчевой, герцог Максимилиан был „красивый малый, игрок и кутила“, страдавший от властного характера жены. Сама Мария Николаевна занималась благотворительностью и уделяла много времени светской жизни. Она курила сигары и кокетничала с кавалерами. Порой она вела себя неприлично, и её излишне свободные манеры заставляли домысливать то, чего в действительности не было. Все это служило источником сплетен. В обществе ходили слухи о романе Марии Николаевны с князем А. И. Барятинским и А. Н. Карамзиным. К 1847 году герцог Лейхтенбергский был уже тяжело болен чахоткой, от которой безуспешно лечился в Эстляндии и на Мадейре. Он умер в октябре 1852 года в Петербурге».

Тайное венчание с «широкой русской натурой»

Измены изменами, были они или нет, кто ж может сказать наверняка. А вот в обществе Марии Николаевны стал появляться сын фрейлины графини Строгановой юнкер граф Строганов, крестник императора Александра I и графини М. Г. Разумовской, о котором историк С. М. Соловьев написал, что он «не имел в себе ничего строгановского, живой, болтун, шумиха, красив, строен».

Он стал всё чаще приглашать Мэри на танцы во время балов, иногда оказывался в узком кругу близких ей людей.

Но ведь Мэри любила мужа? Да, любила, но любовь нуждается в обоюдном внимании, в обоюдном стремлении друг к другу. А тут вдруг равнодушие со стороны супруга. Причём равнодушие, быстро прогрессировавшее.

Что ж, и Мария Николаевна позволила себе более, чем может позволить верная жена. Но тут и до ушей Максимилиана донеслись сплетни. Где сплетни, а где и правда. Он с ужасом узнал, что сердце его супруги раскрылось для любви к другому…

Как так?! Это же просто невозможно! Как она смеет! Да, именно так подумал Максимилиан: «Мол, мне-то можно! А ей? Нет, ей никак нельзя. Ни в коем случае!»

Попытался устроить сцену ревности, но натолкнулся на железное спокойствие и холод со стороны супруги.

А супруга-то не простая. Дочь государя! Вот тут холодок пробежал. Что-то будет. И Максимилиан упал на колени, прося прощения.

Поздно… Теперь Мэри не желала ничего с ним.

В 1843 году Строганов был произведен в корнеты конной гвардии, а вскоре стал адъютантом военного министра А. И. Чернышева. В 1846 году последовал чин поручика.

А супруг продолжал свою активную трудовую деятельность, часто разъезжал по стране, бывал на Урале, где занимался созданием новых заводов. И однажды там, именно на Урале, сильно простудился. С болезнью справиться не удалось. 1 ноября 1852 года Максимилиан Лейхтенбергский умер.

Великая княгиня Мария Николаевна притихла, присмирела, даже встречи с возлюбленным стали проходить с соблюдением тайны — как-никак годовой траур нужно было выдержать. И она выдержала. А дальше — дальше встал риторический вопрос: что делать?

Нужно было идти за благословением к родителям, но Мэри прекрасно знала, какова будет реакция отца. Не спасёт даже то, что родители были в молодости очень дружны с матерью Жоржа — так она назвала Григория Строганова.

Во-первых, нормы так называемого приличия были таковы, что уж коли великая княгиня овдовела, то, если никак не желает вдовствовать, что было бы приоритетным, то должна себе искать второго супруга, опять-таки в лоскутной Европе среди полунищих принцев.

А тут любовь, да какая! Казалось бы, выбор великой княгини более чем достойный. Вот что писал о Строганове в своих мемуарах историк граф Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918):

«Граф Григорий Александрович Строганов (…) представлял собой любопытное явление и пользовался в обществе и при дворе исключительным положением. Когда-то блестящий конногвардеец и красавец, он женился на великой княгине Марии Николаевне еще при жизни императора Николая, втайне, в домовой церкви Т. Б. Потёмкиной. В новое царствование он переехал в Мариинский дворец, где занял отдельное помещение.

Это был человек очень способный, умный, энергичный, обладавший необыкновенным даром и уменьем себя держать и необычайным искусством обернуться в сложном своём положении: поправить дело было невозможно, и ему оставалось только примириться с тягостным для него положением и установиться среди многочисленной семьи великой княгини, что и достиг он в совершенстве. Это была широкая русская натура, толковая голова и здравомыслящая… В нём мало было строгановского, сухого, холодного, на вид претящего. Смуглый, с большими чёрными усами, у него был орлиный взгляд, густой и звучный голос, он был в зрелых годах ловок и статен, и когда он танцевал мазурку, то это было загляденье… Добрый товарищ и надежный друг, он, я думаю, не имел врагов, кроме самого себя. Всех и каждого подкупал он умом, добродушием и простотою. Он был делец и мог бы быть весьма полезным государственным деятелем, но ото всего отказывался. Его богатая натура требовала широкой, кипучей деятельности, а ему всю жизнь представлялась одна придворная служба, которая не могла его удовлетворить, которую он знал насквозь, со всеми её тёмными и неприглядными сторонами. Сам же он неизменно оставался вне всяких дрязг и интриг. Он быстро схватывал и верно определял людей. Ненормальная жизнь, претивший ему мишурный блеск обстановки и недостаток настоящей деятельности развили в нем тот недостаток, который погубил многих русских даровитых людей: он доводил себя до полного истощения и преждевременно скончался… Его смерть оплакали близкие и друзья, но был ли он при жизни оценен по достоинству? Его смерть была роковою для его дочери, потерявшей в нём действительного руководителя…»

Г. А. Строганов. Художник В. И. Гау

Но как же с бракосочетанием? Ну допустим, будучи мужней женой, великая княгиня Мария Николаевна вынуждена была встречаться с возлюбленным тайно, но теперь она стала свободной. Прошёл год после смерти мужа, пора было подумать о том, чтобы узаконить отношения с Жоржем.

Но как обратиться к императору-отцу? Мария Николаевна не представляла себе, каким образом это можно сделать.

Препятствие ожидало и со стороны жениха. Его отец, генерал-адъютант граф Александр Григорьевич Строганов (1796–1891), известный тем, что «во всей истории России дольше всех состоял в генеральских чинах — 59 лет и 9 месяцев», оказался против женитьбы сына на великой княгине. Он заявил: «По мне, так уж лучше бы он выбрал кухарку, Строгановы рождены, чтобы служить России и Дому Романовых, а не жениться на великих княгинях».

Венчаться решили тайно. В императорской семье никто даже ничего не подозревал, никто, кроме цесаревича Александра Николаевича. Тот, тоже пока тайно, встал на сторону сестры, понимая её. Ведь сам-то он уже испытал превратности судьбы членов царской фамилии.

Стали искать храм, в котором можно совершить обряд. Оказалось это делом тоже не лёгким. Священники наотрез отказывались венчать великую княгиню, опасаясь сурового наказания.

И тут на помощь пришла Татьяна Борисовна Потёмкина, урождённая Голицына, ставшая супругой Александра Михайловича Потёмкина (1790–1872), сына княгини Татьяны Васильевны Юсуповой от первого брака с Михаилом Сергеевичем Потёмкиным, дальним родственником светлейшего князя Таврического. Татьяна Борисовна, статс-дама, известная, как «устроительница крымского имения Артек», на личные средства которой была восстановлена Святогорская пустынь на берегу Северского Донца (впоследствии лавра).

Татьяна Борисовна была принята при дворе, знала судьбу влюблённых и стремилась всячески им помочь. Даже предоставила для венчания домовую церковь в своём родовом имении. Георгий Строганов и Мария Николаевна обратились к военному министру князю Василию Андреевичу Долгорукову и композитору и скрипачу-любителю графу Михаилу Юрьевичу Виельгорскому с просьбой стать свидетелями на свадьбе. Виельгорский практически ничем особенно не рисковал, потому-то и предложил его в свидетели старший брат Матвей Юрьевич, управляющий двором Марии Николаевны, к коему она первому обратилась с просьбой.

А вот для Долгорукова участие в тайном венчании могло стоить карьеры. Тем не менее он согласился, потому что просьбу Марии Николаевны поддержал цесаревич Александр Николаевич, к которому военный министр питал тёплые чувства.

Действительно, тайный брак таил в себе серьёзную опасность для жениха. Фрейлина Анна Фёдоровна Тютчева, дочь нашего замечательного поэта и дипломата Фёдора Ивановича Тютчева, писала в своих воспоминаниях, озаглавленных «При дворе двух императоров», и о самой великой княгине Марии Николаевне, и о её тайном венчании:

«В общественной среде петербургского высшего света, где господствуют и законодательствуют исключительно тщеславие, легкомыслие и стремление к удовольствиям, деморализация нетрудное дело. В этом мире, столь наивно развращенном, что его нельзя даже назвать порочным, среди жизни на поверхности, жизни для внешности, нравственное чувство притупляется, понятия добра и зла стираются, и вы встречаетесь в этих сферах со своеобразным явлением людей, которые, при всех внешних признаках самой утонченной цивилизации, в отношении кодекса морали имеют самые примитивные представления дикарей. К числу таковых принадлежала и великая княгиня.

Не без неприятного изумления можно было открыть в ней наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами глупый и вульгарный цинизм. Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее проявлялся скорее в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к гр. Строганову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Лейхтенбергского, хотя этот брак подвергал её настоящей опасности, если бы он стал известен её отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своём самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь. К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку. Говорят, что бракосочетание состоялось в домовой церкви г-жи Потёмкиной. Ум великой княгини был живой и веселый, она умела вести беседу и явно старалась напускной простотой и фамильярностью заставить своих собеседников чувствовать себя свободно. Но на меня, по крайней мере, эта непринужденность по заказу никогда не действовала благоприятно».

Обряд венчания состоялся 4 ноября 1853 года.

Считается, что император Николай I не знал о свадьбе дочери со Строгановым. Сказать определённо, что это так, сложно. Возможно, делал вид, что не знал, потому что просто не хотел знать. Здесь натолкнулись характер на характер, ведь кто-кто, а уж государь знал, что Мария Николаевна, что называется, «дочь отца своего».

Герцен, лютый ненавистник русского православного самодержавия вообще и того государственного строя, который пытался упрочить на основе «Православия, Самодержавия, Народности» император Николай Павлович, в своих мемуарах «Былое и думы» рассказал такой эпизод. Государь решил помериться своим волевым, твёрдым, командным взглядом с любимой дочерью. Герцен, конечно, дал иные эпитеты, но мы их опустим. Так вот Герцен написал: «Она (Мария Николаевна. — А. Ш.) была разительно похожа на отца, и её взгляд напоминал его страшный взгляд. Дочь смело вынесла отцовский взор. Он побледнел, щеки задрожали у него… тем же взглядом отвечала ему дочь. Всё побледнело и задрожало вокруг, лейб-фрейлины и лейб-генералы не смели дохнуть от этого… поединка глазами… Николай встал, он почувствовал, что нашла коса на камень».

Конечно, ненависть Герцена, пустившегося в пляс при известии о кончине Николая Павловича, отравленного лейб-медиком-англичанином и на радостях поившего отщепенцев, окопавшихся в Лондоне, зашкаливает. Почему-то Пушкин, великий Пушкин — «наше всё», как назвал его поэт и философ Аполлон Григорьев, не заметил у Николая I во время встречи в Чудовом монастыре в 1826 году страшного свирепого взгляда, столь пугавшего отщепенцев и либерастов тех лет, а, напротив, увидел в государе человека с большой буквы. Но одно мне кажется правдой — силой воли Мария Николаевна немногим уступала отцу.

Так что лучше уж делать вид, что тайное венчание осталось тайным, нежели идти на конфликт. Ведь по большому счёту Николай Павлович, конечно, понимал всю жестокость династического закона, обрекающего членов императорской фамилии на драмы и трагедии в любви.

Шила в мешке не утаишь. Князь Дмитрий Оболенский в своих «Записках…» рассказал:

«Теперь уже начинают громко говорить о том, что великая княжна Мария Николаевна обвенчана с графом Строгановым. Я слышал об этом ещё в прошлом году, в то время, когда свадьба эта действительно совершилась, но не вполне доверял этому слуху, впрочем, сам Строганов вскоре своим поведением убедил меня в справедливости слуха. Он всегда был, что называется, кутила и таскался по всем публичным местам, везде имея приятелей и знакомых; со всеми был на „ты“. Но в год своей женитьбы он, вероятно для отклонений всяких подозрений, вёл себя ещё распутнее; не было попойки, в которой бы он не участвовал; не было гулянья или танцкласса, в котором бы он не отличался. Говорят, покойный государь не знал об этой свадьбе, что, впрочем, весьма трудно предположить. Не мог он не знать об их любовной связи, и вряд ли решились бы лица, которые обязаны были об этом сказать государю, скрыть от него совершившийся брак. Случайное открытие этой тайны могло бы их уничтожить. Александр Николаевич положительно об этом знал и, говорят, присутствовал при венчании. Татьяна Борисовна Потемкина тоже об этом хлопотала, вероятно, с целью спасти от греха. Что же касается до матери, т. е. императрицы Александры Федоровны, то она действительно о свадьбе не знала, и ей это объявили недавно. Как бы то ни было, а при теперешних обстоятельствах и при наших понятиях о дворе это событие имеет важное значение. Строганов выбран в Полтавскую губернию командиром какого-то вновь формируемого дворянством казачьего полка, отправляется скоро к месту своего назначения».

Вступив на престол, император Александр II поддержал сестру, издав особый акт о признании брака законным, хотя и тайным. Акт был подписан им самим и императрицей Александрой Фёдоровной 12 сентября 1856 года в Москве. В акте значилось…

«1. Какъ вторый брачный союзъ Великой Княгини МАРІИ НИКОЛАЕВНЫ, хотя и получающій нынѣ по волѣ НАШЕЙ, силу законнаго, долженъ однако же оставаться безъ гласности, то ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО обязывается каждый разъ, въ случаѣ беременности, удаляться на время родовъ, отъ столицъ и другихъ мѣстъ пребыванія ИМПЕРАТОРСКОЙ Фамиліи.

2. Графъ Григорій Строгановъ можетъ имѣть помѣщеніе въ С[анктъ] Петербургскомъ и загородныхъ Дворцахъ Великой Княгини МАРІИ НИКОЛАЕВНЫ, но не иначе, какъ по званію причисленнаго ко Двору ЕЯ. Онъ не долженъ являться съ НЕЮ, какъ супругъ ЕЯ, ни въ фамильныхъ, ни въ иныхъ собраніяхъ Дома или Двора НАШЕГО, а равно и ни въ какомъ публичномъ мѣстѣ, и вообще предъ свидѣтелями. Прогулки съ Великою Княгинею запросто онъ можетъ дозволять себѣ только въ собственныхъ садахъ ЕЯ ВЫСОЧЕСТВА: С[анктъ] Петербургскомъ и Сергіевскомъ, но отнюдь не въ Петергофскомъ, и другихъ ИМПЕРАТОРСКИХЪ, гдѣ они могли бы встрѣчаться съ гуляющими, или проѣзжающими и проходящими».

Таким образом, Строганов был принят во дворце, принадлежащем Марии Николаевне, где ему были выделены отдельные апартаменты.

Писатель В. Соллогуб вспоминал о нём:

«Я всегда находился с Григорием Строгановым в самых дружеских отношениях и могу сказать, что редко на своем веку встречал человека такого благородного и доброго. Он представлял собой олицетворение того, что французы называют „прожигатель жизни“, но в самом изящном смысле. Всегда готовый волочиться за женщинами и кутить, но в то же время всегда был готов оказать услугу товарищу, помочь бедняку, утешить страждущего».

Ну а что касается Тютчевой, то в её оценке Марии Николаевны более восторга, нежели осуждения. Вот впечатление о первой встрече:

«Я застала ее в роскошном зимнем саду, окруженной экзотическими растениями, фонтанами, водопадами и птицами, настоящим миражем весны среди январских морозов. Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения. Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов».

С некоторой настороженностью писала Анна Тютчева и о первом браке:

«К несчастью, она (Мария Николаевна. — А. Ш.) была выдана замуж в возрасте 17 лет за принца Лейхтенбергского, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену. Наоборот, фамильярность великой княгини (о которой твердили сплетники. — А. Ш.) стесняла меня больше, чем несколько холодная и полная достоинства сдержанность цесаревны. Хорошо, когда великие мира сего забывают на время свое величие, если они могут искренно это сделать, но они никогда не должны притворяться, что забывают его; иначе это создает фальшь, которая тотчас же отражается на окружающих. Вот мысли, внушенные мне обращением великой княгини Марии Николаевны, с которой я никогда не могла разговаривать непринужденно, несмотря на все её усилия поднять меня на уровень с собой».

Побег за границу

Подписанный государем акт повлиять на отношение окружающих к семейной паре не мог. Полоса отчуждения образовалась вокруг Строганова. Общения с ним многие старались избегать, а некоторые члены царствующего дома относились с презрением.

И тогда Мария Николаевна приняла решение уехать с мужем за границу. Сначала отправились под видом свадебного путешествия в Женеву, оттуда в Рим. В путешествии семья обрела счастье. Мария Николаевна тосковала по России, но что поделать, такова судьба быть вдали от родины. Когда остановились во Флоренции, она снова занялась живописью, общалась со знаменитыми художниками, участвовала в благотворительных выставках.

В 1862 году Мария Николаевна и её супруг Григорий Строганов поселились во Флоренции на вилле Кватро.

Знаменитый военный теоретик и историк Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912), известный также тем, что занимал пост военного министра России с 1861 по 1881 год, писал о великой княгине Марии Николаевне:

«Эта женщина совершенно выделялась из той среды, в которой она родилась и выросла; страстная и необычная натура её не могла подчиниться условному, стеснительному, лишенному внутреннего содержания формализму дворцовой жизни и царской семьи: она одна решилась сбросить с себя путы… Живя за границей, она позволяла себе разные эксцентричности, держала себя как простая смертная, тон её, речи, обращения были крайне развязаны и бесцеремонны, только профиль её напоминал, что она дочь императора Николая».

О Марии Николаевне оставили воспоминания многие известные деятели. Даже старший брат председателя Государственной думы, будущего ещё в то время председателя, будущей думы М. В. Родзянко, Павел Владимирович Родзянко (1854–1932), генерал-майор, шталмейстер императорского двора, супруга которого приходилась двоюродной сестрой Григория Александровича, писал о браке Марии Николаевны и Жоржа.

В частности, он рассказал о том, что императору Александру II и императрице Марии Александровне пришлось отстаивать Григория Строганова перед его отцом.

Александра Григорьевича Строганова императрица пригласила во дворец. П. В. Родзянко описал состоявшийся между ними серьёзный разговор:

«— Мой муж и я, — объявила императрица, — убеждены, что это глубокое и серьёзное чувство, и мы намерены дать разрешение на свадьбу. Не будьте так жестоки к вашему сыну. Пусть молодые люди будут счастливы.

— Государыня, — ответил Строганов-старший, — если это приказ, то я дам свое согласие, поскольку я должен повиноваться приказам моих государей, но в ином случае — никогда.

— Oh, ne faites pas tant de tragique (О, не доводите дела до трагедии), — воскликнула императрица, от волнения перейдя на французский».

Вот тогда-то отец жених и произнёс фразу, уже приведённую выше:

«По мне, так уж лучше бы он выбрал кухарку, — только и заметил по этому поводу старый граф. — Строгановы рождены, чтобы служить России и дому Романовых, а не жениться на великих княгинях».

Затем он навсегда покинул Петербург и обосновался в Одессе. Ничто не могло вернуть его назад.

Да, брак был признан, но признание сопровождалось целым рядом условий. Во-первых, строгое сохранение тайны, чтобы не бросить тень на императорский дом. Для родов Мария Николаевна должна была искать себе место вдали от столицы и «других мест пребывания императорской семьи».

Граф Григорий Строганов хоть и поселился в Мариинском дворце и загородной резиденции Сергиевке, но не имел права объявлять о том, что является супругом великой княгини, и делать вид, что он всего лишь придворный. Если же случалось быть с ней рядом в общественных местах или на каких-то мероприятиях, ему запрещалось выказывать то, что является супругом. Ну а на прогулки с супругой он мог выходить только во внутренних садиках, как при Мариинском дворце, так и в Сергиевке.

Жизнь в Петербурге оказалась для Марии Николаевны столь тягостной, что все больше времени она и её супруг проводили за границей, в Италии, где они могли жить вместе.

А. Е. Степанов

Камердинер великой княгини Марии Николаевны Александр Егорович Степанов, который являлся впоследствии камердинером императрицы Марии Федоровны, вспоминал:

«Двенадцать последних зим своей прекрасной жизни Она провела под солнечным небом Италии… Уединенная (сравнительно с официальной обстановкой в России) жизнь Ея в Апеннинах вполне оправдывалась Ея понятным желанием отдохнуть или даже совсем удалиться от ненавистных Ей и давно для Ней постылых условий большого света… Она сама додумалась, что есть кое-что более лучшее в жизни и что есть более серьезные требования для ума и сердца; до этого внутреннего возвышенного преобразования, — Ей по собственному Её выражению: „Недоставало времени сосредоточить свои мысли…“».

9 мая 1857 года, ещё в Петербурге, родился первый ребёнок — сын, которого назвали Григорием. Прожил он недолго, умер двухлетним, уже в Италии, принеся большое горе родителям. В 1861 году на чужбине родилась дочь Елена (1861–1908), которой тоже, как и матери, суждено было два брака. И оба брака были в России. Первым супругом стал флигель-адъютант, командир императорского конвоя Владимир Алексеевич Шереметев (1847–1893), вторым офицер свиты его императорского величества Григорий Никитич Милашевич (1860–1918).

Как жили супруги за границей? Чем занимались? Конечно, положение русской великой княгини позволяло вести праздную жизнь, но Мария Николаевна всегда находила себе дело по душе.

В 1862 году во Флоренцию, где в то время обитали Мария Николаевна и Строганов приехал доктор медицины, коллекционер и историк искусства барон Карл Эдуард фон Липгарт (1808–1891), человек в ту пору известный в Европе. Приехал во Флоренцию со всей семьёй для лечения своего пятнадцатилетнего сына Эрнста. Несмотря на свой отроческий возраст, Эрнст уже писал картины и даже мог поделиться опытом, что ему вскоре и посчастливилось делать — он стал учить тринадцатилетнего сына Марии Николаевны Сергея. Сергей был от первого брака великой княгини. Сам же Эрнст, благодаря покровительству и финансовой помощи Марии Николаевны, стал брать уроки у немецкого художника Франца Ленбаха (1836–1904), в ту пору открывшего во Флоренции частную академию живописи. Именно по заказу великой княгини Эрнст написал первое своё большое полотно «Ариадна и Бахус».

Был представлен великой княгини и отец Эрнста, и они вместе — отец и сын — стали участниками творческих вечеров на вилле Кватро, а впоследствии, когда Мария Николаевна временами приезжала в Россию, гостили у неё в Сергиевке, под Петергофом.

Камердинер А. Е. Степанов писал о Карле Либгарте:

«Вот этот-то человек как раз к Ней (Марии Николаевне. — А. Ш.) явился тогда, когда для Нее была необходима его ученая помощь — и они сразу поняли друг друга. Их духовное родство, Wahlverwandschaft, было как нельзя более кстати; он систематически развивал Ее идеальное стремленье к изящному и помогал Ей своим опытным критическим взглядом. Не менее того, в последние годы Её жизни он почти один был в состоянии разгонять скуку кватровского добровольного затворничества. Целые дни они вместе спорили и обсуждали разные ученые вопросы, занимаясь постоянно рукоделием. Она в то же время с удовольствием развлекалась и его лёгким чтением. Начиная с более трудного разбора Шекспира, Гете, Voltarie или J. J. Rousseau и разных исторических хроник и мемуаров — он читал Ей всегда любезных Heyse, Spielhagen, Marlitt, Auerbach ect. Отрадно было видеть этого достойного старца, когда в необходимых местах чтения он давал, не стесняясь Её просвещенным присутствием, свободу своим чувствам: то вдруг он вскакивал и кричал старчески-грозным голосом или увлекательно хохотал. Или же когда декламировал признание в молодой любви — забавно в то же время вертя взад и вперед свою шелковую скуфью на голове. Сидел же у Ней постоянно одетый в старенькое серое пальто с переброшенной на спине шерстяной шалью. Случалось, что в самых патетических местах страстного монолога в Гамлете или Отелле — вдруг появлялись обычные друзья-гости и тогда он, складывая свои очки и ученые пожитки, всегда добродушно ворчал во всеуслышанье… И неловко-почтительно раскланиваясь Высокой Хозяйке и гостям, с добросердитым выраженьем в глазах уходил честный упрямый старик в свою ученую комнату, где снова работал до тех пор, пока внезапно не оставался в потемках от выгоревшей лампы».

Русский художник-маринист, батальной марины Алексей Петрович Боголюбов (1824–1896), который часто бывал в гостях у Марии Николаевны и её супруга в 1870 году, отмечал, что в их итальянском особняке в Виши царил дух подлинного искусства, и ещё он обратил внимание на то, что у великой княгини появилась «непреодолимая страсть приобретать» картины, статуэтки и прочие предметы творческого характера.

О том же писал и камердинер Степанов:

«Замечательно в Ней было пристрастье к старинным вещам и в этом деле Она… относилась к предмету с полным пониманием знатока-любителя; как Она радовалась каждой находке, имеющей исторический интерес или художественную ценность… в чужих городах неузнаваемая толпою и выйдя из экипажа еще далеко до назначенного места — целые часы блуждала по светлым магазинам или в мрачных переулках Рима. Флоренции, Венеции ect. по антикварным убогим лавчонкам, отыскивая подходящее своим желаниям и, возвращаясь домой, часто сама привозила, с усильем держа пред коленами, какой-нибудь тяжелый барельеф из мрамора или terra-cotta, причем приветливо объясняла свой труд артистическим желанием иметь сейчас же у себя дома достойную вещь…»

А. П. Боголюбов. Художник И. Е. Репин

Что же это были за предметы такие? Камердинер перечисляет уникальные «собрания акварелей, миньятюр, майолик, мозаик, бронз, гобеленов, гравюр, табакерок, Севрск., Саксонск., Венек, и Императорский Русский фарфоры — вазы, чаши, урны, саркофаги и столы (по 40 000 р.) из сибирск. или уральского порфира, орлеца, нефрита, из разноцветной яшмы, lapis-Lazulis или малахита?!» Кроме того, были в коллекции и изделия из «причудливого фарфора Китая». А ещё «люстры, часы, картины, мраморы, драгоценные мебели в трех дворцах, бриллианты, изумруды, жемчуг, рубины, золото и серебро на пять миллионов рублей серебром. Ни у кого подобного ничего не было!!! Это все в полном виде могла только иметь лишь одна только любимейшая гордая дочь гордого Царя!»

Так шли годы, Мария Николаевна не сразу поняла, что серьёзно больна. Всё казалось, что периодически посещают её лёгкие недомогания. А когда поставили тяжёлый диагноз, оказалось, что лечиться поздно, да и вряд ли возможно… Впрочем, при том уровне развития медицины точный диагноз врачи смогли поставить лишь после вскрытия умершей, скончалась великая княгиня 9 февраля 1876 года, причём покинула сей мир во сне, тихо и незаметно.

Д. А. Милютин отмечал, что «в последние годы она вдруг сильно (…) исхудала, что трудно было её узнать».

Граф Пётр Александрович Валуев (1815–1890), известный тем, что с 1861 по 1768 год был министром внутренних дел, в своих воспоминаниях как бы подвёл итог жизни Марии Николаевны, к которой всегда относился с большим почтением.

Так «завершилась жизнь, обильная светом и тенями. Первое замужество, жизнь в Мариинском дворце, затем вторичное, сперва безгласное, потом гласное супружество, странническая жизнь между Петербургом, Кватро, Сергиевкой, лихорадочное занятие искусством, домашние огорчения. Наконец гробница в Петропавловской крепости. На похоронной процессии сыновья её следовали пешком за колесницей, император был верхом. Из войск были Преображенский полк, конная гвардия и одна батарея. Сонм гражданских сановников был бледен и не блистателен. Графа Строганова не было ни при перевозе тела великой княгини, ни при погребении. Говорили, что он сказал, что с её жизнью пресеклось и его отношение к ней».

Граф Строганов, которого после венчания словно подменили, настолько он отказался от былых утех, пережил супругу всего на два года, причём те два года, пока ему суждено было оставаться в этом мире без своей возлюбленной супруги, он часто заговаривал о том, что она ждёт его там, на Небесах, и что он здесь долго не задержится…

Волшебный «сон юности»

Великая княжна Ольга Николаевна (1822–1892)

Великая княгиня Ольга Николаевна покидала Россию. Она уезжала вместе со своим супругом Карлом Вильгельмом, уезжала с грустью, потому что всегда печально расставаться со своим родным домом, с родными и близкими, со всем тем, что привыкла с самого раннего детства, когда осознала себя дочерью русского монарха, повелевавшего огромной страной с замечательным, с детства полюбившимся ей народом.

Когда слегка прикрывала глаза в дорожной полудрёме, возникали перед ней лица горячо любимых Папá и Мамá, брата, цесаревича Александра, и дяди Александра, сестры Адини и многих других домочадцев.

Адини… она видела её живой и жизнерадостной, видела рядом с принцем Фрицем Гессенским. Адини уже не было в живых, и боль той утраты не ослабевала в сердце Ольги Николаевны. Адини умерла от чахотки, суровой и жестокой болезни, в ту пору безжалостно косившей людей независимо от их происхождения и занимаемого положения в обществе. Против чахотки не было средств защиты ни у бедных, ни у богатых.

Быть может, именно боль той утраты заставила однажды сесть за дневник, ведь нередко потрясения заставляют, как говорила в своё время Екатерина Великая, браться за перо.

Спустя два года в Штутгарте она поверила дневнику все самые важные события своей жизни, свои чувства, свои мечты, свои самые сокровенные мысли. Рассказала и о том, что не могла помнить сама, но что слышала не раз от домочадцев.

Говорили, что, казалось, будто бы Зимний дворец буквально озарился Светом Божьим, когда 30 августа 1822 года в великокняжеской семье будущего императора Николая Павловича и его супруги Александры Фёдоровны появилась малютка, которую назвали Ольгой.

Великий князь Николай Павлович, в ту пору даже ещё не наследник престола, хотя тайный до поры манифест об отречении цесаревича Константина Павловича уже был подписан, тут же оповестил о счастливом рождении дочери свою мать вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну, находившуюся в ту пору в знаменитом Таврическом дворце, в давние времена подаренном Екатериной Великой своему морганатическому супругу и соправителю светлейшему князю Григорию Александровичу Потёмкину-Таврическому.

Получив сообщение, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, со всегдашней своей властностью, повелела:

— Мне экипаж. Срочно! Немедля еду к внучке!

Мария Фёдоровна вышла в светлом платье, с веером в руках — время летнее, да и август выдался на редкость тёплым.

— В Аничков дворец! — приказала кучеру.

И карета помчалась по слегка тронутым осенью улицам Петербурга.

В Аничковом дворце была праздничная обстановка. Мария Фёдоровна стремительно поднялась по широкой лестнице, слушая поздравления придворных и слуг, почтительно отвешивающих поклоны.

Великий князь Николай Павлович встретил с радостным волнением. Заговорил о том, что счастлив рождением дочери. Открыл дверь и пропустил Марию Фёдоровну в комнату великого князя Александра Николаевича. Он уже подрос, и теперь его комнатку заняла младшая сестра, которую уложили на взрослую кроватку, поскольку люлька ещё не была готова. Заранее же делать такие предметы было не принято. Некоторая хоть и незначительная, но дань суеверию. Ведь роды в ту поры были делом весьма опасным. Сколько пережил дед новорожденной Павел Петрович, потерявший при родах первую супругу и наволновавшийся со второй! Сколько она пережила, вторая его супруга Мария Фёдоровна, некоторые роды которой ставили её на грань жизни и смерти.

Мария Фёдоровна подошла к кровати, чтобы посмотреть на спящую внучку. Осторожно подошла, чтобы не разбудить. Для новорожденных сон — дело важнейшее.

На праздничном обеде, который великий князь Николай Павлович дал по случаю рождения дочери, присутствовали именитые гости и, конечно же, домочадцы — то есть члены императорского дома. Присутствовали и дети — четырёхлетний великий князь Александр Николаевич и трёхлетняя великая княжна Мария Николаевна.

Великая княжна Ольга Николаевна. Художник Ф.-К. Винтерхальтер

Сообщение о рождении великой княжны Ольги Николаевны стремительный курьер помчал в Верону, где в те дни находился на конгрессе император Александр I.

В своём дневнике Ольга Николаевна впоследствии записала:

«По своём возвращении Государь привёз мне, как подарок к крестинам, бокал из зелёной эмали и такую же чашу, которые я храню до сих пор».

И далее прибавила:

«Когда он снова увидел Мамá во всей прелести её юности, с ребёнком на руках подле отца, смотревшего на неё с гордостью и любовью, бездетный Государь был необыкновенно тронут и сказал: „Было бы ужасно и непростительно, если когда-либо в жизни один из вас разочарует другого. Верьте мне, существует только одно истинное счастье — семья. Берегите её священный огонь!“»

Откровенны воспоминания великой княгини Ольги Николаевны о том времени. Впрочем, это не совсем воспоминания. Она не могла помнить того, что происходило в бытность её родителей великокняжеской четой. Ведь когда Николай Павлович стал императором, Ольге Николаевне шёл только четвёртый год.

Тем не менее, по рассказам родных и близких, она восстановила события тех лет:

«Императора Александра я помню совсем смутно. Родители мои его обожали, отец всегда называл его своим благодетелем. Он часто приходил к нам отдыхать от государственных забот и хорошо себя чувствовал в нашем тесном кругу, в котором всё благодаря Мамá дышало миром и счастьем сплочённой семейной жизни, так болезненно недостававшей ему. Государыня (Императрица Елизавета Алексеевна), бездетная и тяжело больная, уже долгое время не разделяла своей жизни с Императором.

Я не осталась последним ребёнком у Родителей. Мне не было еще и года, как Мамá снова ждала ребенка. В том, 1823-м, году вводилась в Гатчине в общество Великая княгиня Елена Павловна, в то время принцесса Вюртембергская — невеста Великого князя Михаила Павловича. Мамá, на девятом месяце ожидания, была так взволнована её предстоящим дебютом, вероятно вспоминая себя саму десять лет назад, что стала нервно плакать. Золотой пояс, усеянный камнями, бывший в тот день на ней, не успели достаточно быстро распустить, и он причинил ей сильное ущемление. В ту же ночь она разрешилась мертвым сыном и тяжело захворала. Как только её можно было перевезти в город, отец пообещал ей, чтобы несколько её подбодрить, поездку в родной Берлин. В июле Родители отправились в Доберан в Мекленбурге, чтобы полечиться укрепляющими ваннами, а осенью проехали оттуда в Берлин. Там в то время принц Антон Радзивилл устраивал свой знаменитый маскарад „Лалла Рук“, о котором потом ещё долго говорили как о верхе светского блеска и хорошего вкуса.

Новая беременность Мамá положила конец этим развлечениям, и, невзирая на просьбы короля Фридриха Вильгельма III, своего отца, Мамá с Папá возвратились домой в Россию, так как предпочитали свой собственный дом всякому другому».

— Как же я без вас буду скучать.

— И я, Папá, — произнесла Александра Федоровна.

Обнялись на прощание, и счастливые супруги отправились в Петербург домой.

«Пришёл император, достойный трона…»

Конечно, то, что Ольга Николаевна росла в хорошей, дружной, можно даже сказать — примерной семье, существенно повлияло и на её семейные отношения, когда настала пора и ей самой вкусить все стороны супружеской жизни. Пример родительский важен, пример родительский действенен. Это всем известно…

12 июня 1825 года родилась сестра Ольги Николаевны Александра Николаевна — Адини. Родилась в тяжелый и судьбоносный для царской семьи год. Трагичный год. Рождение младшей дочери осчастливило супругов. Об этом старшие рассказывали Ольге Николаевне, а потом она отметила это в своих воспоминаниях. Адини появилась на свет в Царском Селе. Там, в Царском Селе, радушно принимал император Александр I Александру Федоровну и будущего императора Николая I. Ей рассказывали не раз и много раз говорили об Александре I. Он пригласил неслучайно. Александр I сообщил об отречении от престола. Тоже, по рассказу, в Царском Селе. В августе Александр I отправился в Таганрог, и туда приехала императрица Елизавета Алексеевна.

Ольга Николаевна вспоминала: «После заблуждений юности их души снова сошлись в молчаливом прощении. В часы тем более знаменательные, что Государыня Елизавета Алексеевна знала, что дни сочтены».

Конечно, Ольге Николаевне рассказывали о её дяде-императоре только всё хорошее. А ведь многие знали, что он убийца своего отца, императора Павла I. Что она могла знать о предательствах интересов России. Конечно же, и она написала в воспоминаниях только хорошее, а если что-то не складывалось, смягчала, мол, государь просто ошибался. Так ведь и говорили в семье. Слухи ходили, что государь был отравлен. Ольга Николаевна вспоминала:

«12 июня 1825 года родилась всеми любимая наша сестра Адини (Александра), наш луч солнца, который Господь дал нам и которую Ему было угодно так рано опять забрать к Себе! Но об этом речь будет позднее. Адини родилась в Царском Селе, где государь радушно предоставил в распоряжение моих родителей свой дворец. Там же происходили последние разговоры с императором, в которых им впервые было упомянуто слово „отречение“. В августе он отбыл в Таганрог, куда уже раньше проследовала государыня. После заблуждений юности их души снова сошлись в молчаливом прошении в часы тем более знаменательные, что государыня Елизавета Алексеевна знала, что ее дни сочтены. Никто не подозревал тогда, что государю суждено умереть до нее и что из этой поездки он уже не вернется. Об этой неожиданной смерти, унесшей его так скоро, поползли всевозможные слухи, например, что он будто бы был отравлен. Они были неправдоподобны, но внутриполитическое напряжение в этот момент помогло им зародиться. То сильное влияние, которое государь приобрел в Европе после крушения Наполеона, он использовал вначале в либеральном направлении и носился с мыслью уничтожить крепостное право в своей стране. Однако, осознав опасность деятельности революционных тайных союзов, он все больше и больше склонялся к политике Меттерниха и отказался от всех своих планов реформы. Насколько обоснованно было его настроение, доказывает бунт декабристов вскоре после его смерти. Подготовленный тайными союзами молодых гвардейских офицеров, будто бы заступавшихся за права на трон великого князя Константина Павловича (отрекшегося в пользу брата), этот бунт имел целью введение конституции. Заговор был тотчас же подавлен, пять предводителей казнены, а остальные участники сосланы в Сибирь. Это было мрачным началом при вступлении на трон моего отца».

В семье объясняли всё как можно мягче. Мол, бунт произошёл из-за того, что император так и не решился отменить крепостное право.

Поскольку у императора не было детей, наследником престола являлся цесаревич Константин Павлович, который был женат на великой княгине Анне Фёдоровне, урождённой принцессе Саксен-Кобургской. Но семья не сложилась, и он, разведясь с ней, женился на польской графине Грудзинской. Государь присвоил ей титул княгини Лович. Тем не менее это не давало более прав Константину Павловичу занимать престол. Наследником государь сделал Николая Павловича, следующего по старшинству сына Павла I.

И вот государь ушёл из жизни. Ольга Николаевна писала: «На меня произвели глубокое впечатление въезд траурной колесницы с телом государя, траурные наряды, что-то непонятное, скрывающееся за чёрными покрывалами. Все это поразило меня гораздо сильнее, чем беспокойство и горе людей. Длинное шествие, знамена, делегации, процессии детей, герольды в средневековых одеяниях, мрачная роскошь поразили мое детское воображение, и эти картины перемешались с грустью последующих дней».

Похороны Павла I. Старинная гравюра

Ей было всего четыре года, когда она наблюдала за всей траурной церемонией, ничего ещё не осознавая.

А что могла понять, когда она была еще маленьким ребенком?

В этот день царская семья переезжала из Аничкова дворца в Зимний дворец в целях безопасности. Весь вечер дети и вся царская семья без еды, только вода была. Ольга Николаевна очень хорошо запомнила:

«Я вспоминаю, что в тот день мы остались без еды, вспоминаю озадаченные лица людей, празднично одетых, наполнявших коридоры, Бабушку с сильно покрасневшими щеками… Для нас устроили ночлег: Мэри и мне у Мамá на стульях. Ночью Папá на мгновенье вошел к нам, заключил Мамá в свои объятия и разговаривал с ней взволнованным хриплым голосом. Он был необычайно бледен».

Действительно, была сложная обстановка в России. Константин Павлович ради польки оставил престол. Только Николай I остался со своим народом, с Россией, и ему брать в руки власть. Так Богом был поставлен император Российский.

Ольга Николаевна гордилась своим отцом, вспоминала:

«Вокруг меня шептали: „Пришёл император, достойный трона“. Я чувствовала, что произошло что-то значительное, и с почтением смотрела на отца».

Детей на какое-то время разлучали с родителями, с ними сидели нянечки. По длинным коридорам их приводили к родителям, а потом опять уводили. Вспоминала Ольга Николаевна:

«В течение этой зимы нас два раза в день водили через длинные коридоры в покои, которые занимали наши родители в Эрмитаже. Мы видели их лишь изредка на короткие мгновения. С одной стороны приводили арестованных, с другой приезжали послы высочайшие и высочайшие особы, чтобы выразить соболезнование и принести свои поздравления».

Лишь на короткое время виделись дети с родителями. В Зимнем дворце проводились допросы. Допрашивали преступников-декабристов, которые хотели свергнуть самодержавие. Ведь преступники хотели уничтожить всю царскую семью.

Ольга Николаевна вспоминает далее: «Мы же, бедные, маленькие, очень страдали оттого, что были так неожиданно удалены от жизни родителей, с которыми до того разделяли ее ежедневно. Это было как бы предвкушение жертв, которые накладываются жизнью на тех, кто стоит на высоком посту служению своему народу».

«Впервые… ощутила, что значит Россия, Отечество»

В 1826 году вся царская семья отправилась в Москву. Ольге Николаевне было четыре года. Экипаж сопровождал адъютант Василий Перовский. Четырёхлетней Ольге Николаевне запомнились дороги.

Она вспоминала с ужасом:

«Шоссе не существовало, только одни проселочные дороги с брусьями с правой стороны, воткнутыми просто в песок. Так мы тогда путешествовали!»

Впрочем, с дорогами в России проблемы во все времена.

Сначала посетили Нижний Новгород. Царская семья побывала в монастыре. Впервые Ольга Николаевна увидела женский монастырь, который ей понравился. Ольга вспоминает: «Игуменья Шишкина была воспреемницей Мамá во время её перехода в нашу веру». С тех пор с ней поддерживали добрые отношения. Путешествие продолжалось. В Торжке мы гостили у мадмуазель Пожарской. Ольге Николаевне запомнились котлетки, которыми угощала мадмуазель Пожарская. Царская семья не долго задерживалась. Дальнейший путь предстоял в Вышний Волочек.

Ольга Николаевна вспоминает: «В Вышнем Волочке мы проехались каналом и осматривали шлюзы».

Очень красивое наблюдение, когда входил пароход, когда закрывались, а потом открывались, когда выходил.

Царская семья отправилась в Тверь, именно там посетили дворец, где жила великая княгиня Екатерина Павловна. И почтили её память. Родители рассказали, что здесь Карамзин читал лекции по истории. Екатерина Павловна их с удовольствием слушала. Ольга Николаевна посетила со своими родителями комнату, где умер муж принц Георгий Ольденбургский в 1812 году. Ей родители рассказывали. Он посещал госпиталя, жертвовал всем, чтобы помочь раненым.

И вот радостные восклицания великой княжны: «Наконец Москва! Кремль! Мое сердце билось. Пожар 1812 года, героическая борьба наших храбрецов — как близко было еще все это! Тогда я впервые и еще неясно ощутила, что значит Россия, Отечество».

Царская коронация Николая I состоялась в 1826 году 22 августа в Успенском соборе Кремля. Само торжество происходило в Грановитой палате. Ольга Николаевна видела только часть торжества. Вот она оставила свои воспоминания: «Я была слишком мала для того, чтобы присутствовать на коронации родителей в соборе, и могла и видеть только отблеск пышного торжества в Грановитой палате, где Их Величество сидели на тронах и обслуживались высшими сановниками, в то время как остальные гости и члены дипломатического корпуса стояли и, принеся свои поздравления, пятились с бокалами шампанского в руках».

Ольга Николаевна рассказала об огромном количестве гостей: «Вокруг нас — необычайного вида женщины в восточных одеяниях: татарки, черкешенки, жительницы киргизских степей. Все это было ново и непривычно. Восток, его люди и обычаи — все это привлекало любопытство чужеземцев и создавало вокруг древнего города, с его золотыми куполами и причудливыми башенками, блестящий ореол».

Да, это был золотой город Москва (древний город), именно таким он запомнился Ольге Николаевне. И главное, запомнились соборы Москвы, башни с куполами. Древний город, как заметила в своих воспоминаниях Ольга Николаевна. И героический… В своих воспоминаниях она с гордостью писала о защитниках Москвы. И о наполеоновской банде, которая сожгла Москву беспощадно. Надругались над Златоглавою Москвой. Это сейчас уже можно сказать.

Коронация Николая I в Успенском соборе в Москве (фрагмент). Неизвестный художник

«Недели пролетели в празднествах и развлечениях, — читаем мы в книге „Сон юности“. — Мама, принужденная беречься из-за своего хрупкого здоровья, приняла любезное приглашение графини Орловой-Чесменской переехать на ее дачу, что была в пригороде Москвы. Там дышалось привольным деревенским воздухом, там можно было свободно бегать по саду, без того, чтобы собиралась толпа и приветствовала нас криками „ура!“».

Кто же такая графиня Орлова-Чесменская? В Википедии говорится, что она была фрейлиной, служившей при дворе Екатерины II. И очень хорошо знала императорскую семью. И дружила с Николаем I.

Ольга Николаевна не пишет, сколько гостили, то, что она рассказала об этой поездке с удовольствием, видно. Ведь маленькие любят путешествовать и бывать в гостях.

Сентябрь, был яркий солнечный день. Тёплые лучи солнца грели по-летнему. Праздник день Святой Елизаветы вот как вспоминает Ольга Николаевна:

«В сентябре, в день Св. Елизаветы, полкового праздника кавалергардов, Мама впервые, как шеф этого полка, принимала парад. Она была и польщена, и сконфужена, когда Папá скомандовал: „На-кра-ул!“ и полк перед ней продефилировал. Это было и неожиданно, и ново. Папа умел придать нужную раму общественному почитанию своей супруги, которую он обожал. Музыка играла марш из „Белой дамы“, в то время модной оперы, и этот марш стал, в память этого события, полковым маршем».

Удивительны факты о необыкновенной скромности императора Николая I и о том, как он приучал к этой скромности и отучал от излишеств своих детей. В сентябре 1827 года произошёл весьма показательный случай. 9 сентября родился сын Константин, сын долгожданный, ведь до него родились подряд три дочери. Ольга Николаевна рассказала в своих воспоминаниях:

«Он (Константин. — А. Ш.) родился уже как сын Императора, в то время как мы, старшие, родились еще детьми не венчанного на царство отца. К крестинам нам завили локоны, надели платья-декольте, белые туфли и Екатерининские ленты через плечо. Мы находили себя очень эффектными и внушающими уважение. Но — о разочарование! — когда Папа увидел нас издали, он воскликнул: „Что за обезьяны! Сейчас же снять ленты и прочие украшения!“ Мы были очень опечалены. По просьбе Мама нам оставили только нитки жемчуга. Сознаться? В глубине своего сердца я была согласна с отцом. Уже тогда я поняла его желание, чтобы нас воспитывали в простоте и строгости, и это ему я обязана своим вкусом и привычками на всю жизнь. Одеваться было мне всегда скучно. Мама или гувернантки заботились вместо меня об этом, и только будучи замужем, чтобы понравиться моему мужу, я научилась украшаться, и то только оттого, что мне было приятно, если Карл находил меня красивой и хорошо одетой».

Ничего лишнего не полагалось и в быту. В книге «Сон юности» читаем:

«Папа распорядился, чтобы на наш стол употреблялись 25 серебряных рублей: одно блюдо на завтрак, четыре блюда в обед в три часа и два на ужин в восемь часов. По воскресеньям на одно блюдо больше, но ни конфет, ни мороженого».

То есть строго, никаких излишеств. Конечно, надо учесть, что речь шла о великих княжнах, дочерях государя, а потому питание было вполне достойным, но, как видим, без сладостей и без каких-то чрезвычайных деликатесов.

Строго были регламентированы и другие стороны быта: «Для освещения наших рабочих комнат полагалось каждой по две лампы и шесть свечей, две на рабочий стол, две воспитательнице и две на рояль. Каждая из нас имела камердинера, двух лакеев и двух истопников. Общий гофмейстер следил за служащими, к которым причислялись два верховых для поручений. У мадам Барановой, кроме того, был еще писарь для бухгалтерии. К тому же у каждой из нас был свой кучер». Один кучер и один экипаж, а не десяток дорогостоящих иномарок с вечно полупьяным отпрыском кого-то из сильных мира сего за рулём.

Любопытно и такое сравнение: «Для нашего гардероба было ассигновано 300 рублей до нашего пятнадцатилетия, чего нам никогда бы не хватило, если бы Мама не помогала нам подарками на Рождество и в дни рождения.

На милостыню были предназначены 5000 рублей серебром в год. Остальное из наших доходов откладывалось, чтобы создать для нас капитал. Каждый год Папа проверял наши расходы».

Дочери императора Николая I были приучены к труду и не гнушались работы, которая, казалось бы, не для них. Во время одного из путешествий произошёл такой случай, описанный в книге «Сон юности»:

«Мы были также на маневрах 2-го Гвардейского полка и на его бивуаке в Грюневальде. Там солдаты пригласили нас помочь им при чистке картофеля: мы опустились на колени в траву и сразу принялись за работу. Один унтер-офицер, который заметил, что мы слишком толсто срезаем кожуру, укоризненно сказал, что мы плохие хозяйки».

Простота в обхождении изумляет.

Истоки русскости великих княжон

Настала пора и великой княжне Ольге Николаевне думать о своём будущем, думать о неминуемо грядущем замужестве. Конечно, в большей степени о замужествах великих княжон заботились родители, особенно в силу коварного и злого династического закона, введённого «царём-плотником» ради обеспечения контроля тёмных сил Запада над Россией.

Но ведь великие княжны были живыми, нормальными, причём воспитанными в России девушками, которых учили не только заморские учителя, но и русские талантливые литераторы — писатели, поэты, литературоведы, критики. Среди воспитателей и учителей детей императора Николая I был и Василий Андреевич Жуковский, о котором у Ольги Николаевны остались такие воспоминания:

«Что же касается Жуковского (крупнейшего русского поэта), Сашиного второго воспитателя: …прекрасные намерения, планы, цели, системы, много слов и абстрактные объяснения. Он был поэт, увлечённый своими идеалами. На его долю выпала незаслуженная слава составления плана воспитания Наследника престола. Я боялась его, когда он входил во время урока и задавал мне один из своих вопросов, как, например, во время урока закона Божия:

— Что такое символ?

Я молчу.

— Знаете ли Вы слово „символ“?

— Да.

— Хорошо, говорите!

— Я знаю символ Веры, Верую.

— Хорошо, значит, что обозначает символ Веры?

Мне сейчас 59 лет, но этот вопрос привёл бы меня и сегодня в смущение. Что могла ответить на это девочка! Жуковский читал выдержки из того, что он написал о воспитании, нашей Мама, которая после таких длинных чтений спрашивала его просто:

— Что вы, собственно, хотите?

Теперь был его черед молчать. Я склонна признать за ним красоту чистой души, воображение поэта, человеколюбивые чувства и трогательную веру. Но в детях он ничего не понимал».

Кстати, сам Жуковский о шестилетней великой княжне Ольге Николаевне отзывался так:

Портрет В. А. Жуковского. Художник В. И. Гау

«Ольга Николаевна очень прилежна. Она раз в неделю занимается уже и со мною и всегда очень, очень внимательна. Слушает прилежно, и что поймёт, того не забывает… Жаль мне только того, что не имею более времени: с нею очень приятно учиться».

Характеристика профессиональных качеств сурова и нелицеприятна, но не всё смогла понять великая княгиня, в то время ещё великая княжна. Именно такие, как Василий Андреевич Жуковский, будучи людьми до боли сердечной русскими, как раз и прививали великим князьям и великим княжнам ту необыкновенную русскость, которую подавляющее большинство из них демонстрировали на протяжении всей жизни и которую уносили в душах мир иной.

А ведь именно Жуковского назвал своим учителем русский гений, «наше всё», Александр Сергеевич Пушкин. Именно у него подчас учился мастерству поэта, учился и превзошёл. Но ведь учился!

Вспомним хотя бы знаменитое стихотворение Пушкина «Я помню чудное мгновенье», посвящённое Анне Петровне Керн, стихотворение, положенное на музыку чарующего романса великим русским композитором Михаилом Глинкой, романса, посвящённого им дочери Анны Петровны Екатерине Керн. А ведь Пушкин обессмертил поэтическую строку своего учителя Василия Андреевича Жуковского. Ведь именно у Жуковского впервые прозвучало — «гений чистой красоты».

У Василия Андреевича Жуковского в стихотворении «Лалла Рук» читаем:

Ах! Не с нами обитает

Гений чистой красоты;

Лишь порой он навещает

Нас с небесной красоты…

А у Пушкина:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Василий Андреевич сделал перевод стихотворения ирландского поэта-романтика Томаса Мура (1779–1852) во время своего путешествия в 1821 году. Пушкин взял прекрасные строки, которые, учитывая тонкости любого перевода, несомненно, принадлежали именно Жуковскому, для посвящения восхитительной и неотразимой Анны Керн.

Так уж случилось, что Жуковскому было суждено воспитываться в женской среде, что отложило отпечаток на его характер. Биограф поэта В. В. Огарков рассказал: «Всё детство, отрочество и юность поэт провёл среди девочек, со многими из которых у него на всю жизнь сохранились задушевные отношения. Это были его племянницы, дети дочерей Марьи Григорьевны. Особенно Жуковский был дружен с девочками Юшковыми, из которых одна — впоследствии Анна Петровна Зонтаг — стала известной писательницей. Несколько позже особенная дружба связывала его с Марьей Андреевной Протасовой, к которой поэт питал восторженную привязанность; но роман с нею был неудачен, и это наложило несколько новых элегических штрихов на поэзию Жуковского».

Ну а это привело к тому, что будущий поэт, «окружённый этими друзьями, из которых некоторые отличались чуткостью и восторженностью, убаюкиваемый их нежными заботами и попечениями, поэт рано взрастил в себе то отчасти сентиментально-платоническое уважение к женщине, которое было так свойственно и многим героям его баллад и элегий. Это молодое и восторженное женское общество являлось постоянной аудиторией поэта: ей он поверял свои вдохновения, ее одобрение служило для него критической меркой, а восторг, с которым встречались ею творения юноши, — наградой. Вся эта ватага молодежи бегала по саду, полям и лугам; среди помянутого общества в разнообразных и живых играх невольно возбуждалось воображение, совершался обмен мыслей, и укреплялись симпатичные связи. Стоит прочесть письма поэта к ставшим взрослыми членам этого детского кружка, — письма, исполненные нежной дружбы и, до самой старости Жуковского, какой-то трогательной скромности, — чтоб видеть, насколько сильны у него были связи с друзьями детства, а также и чистую, голубиную душу поэта. Укажем здесь, кстати, и на то, что упомянутый выше девственный ареопаг с ранних лет направлял Жуковского на путь девственной, целомудренной лирики».

А ведь впоследствии Жуковский стал ещё и учителем своих племянниц по предмету изящной словесности. Конечно, выработанные с годами определённые черты характера повлияли и на обучение и воспитание великих княжон. Более твёрдости он проявлял в воспитании цесаревича Александра Николаевича. Достаточно вспомнить, что именно его сделал император Николай I главным руководителем знаменитого путешествия цесаревича по России, состоявшегося в 1837 году.

Кто, как не Жуковский, способствовал выработке у своего воспитанника и своих воспитанниц добрых черт характера, правильных взглядов на жизнь, да и на брак тоже, хотя сам Василий Андреевич смог создать семью лишь в весьма и весьма зрелом возрасте.

Преподавателем русской словесности у цесаревича и «других особ императорского дома» был и Пётр Александрович Плетнёв (1792–1865), поэт, критик, добрый товарищ Пушкина, профессор и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета, имевший богатый опыт преподавания словесности в женских институтах, кадетских корпусах и в Санкт-Петербургском благородном пансионе.

Он тоже, как русский человек, уроженец Бежецкого уезда Тверской губернии, происходивший из духовного звания, оказал большое влияние на императорских детей.

О Плетнёве в книге «Сон юности» читаем:

«Наш русский преподаватель, Плетнев, был по духу очень тонок, почти женственно чуток и очень ценился современниками как литературный критик, признаться, несколько самоуверенный. В своих суждениях он шёл наперекор всем принципам и теориям, опираясь только на чистоту и искренность своего чувства. Всё обыденное, плоское было чуждо ему. Его влияние на учащуюся молодежь в Петербурге было очень плодотворно. Он открывал и бережно хранил такие таланты, как Гоголь, Майков и другие. С нами, детьми, он обращался так, как это надлежало педагогу. В Мэри он поддерживал её воображение, в Саше — доброту сердца и всегда обращался с нами, подрастающими, как со взрослыми, когда надо было указать нам наш долг, наши обязанности как в отношении Бога и людей, так и перед нами самими. Он бывал растроган до слез, когда говорил нам о надеждах, которые возлагает на нас, и хотел бы нам помочь их осуществить. Из всех наших преподавателей он был тем, кто особенно глубоко указывал и разъяснял нам цель жизни, к которой мы готовились. Хотя он был очень посредственным педагогом, его влияние на наши души и умы было самым благодатным. Он умер в 1858 году в Париже после долгой и мучительной болезни. Мэри, блиставшая в то время в Париже на празднествах и балах при дворе Наполеона III, успевала навещать нашего старого друга, чтобы отплатить ему той же верностью и добротой, которую он питал к нам, детям.

Я уже упоминала, что он был другом и издателем Пушкина. Его письма, как и статьи, всеми читались, его имя связывали с духовными и политическими сдвигами нашей эпохи. Благодаря ему я поняла, какое направление приняли либеральные идеи декабристов. Папа знал свой народ и Россию, как немногие. „Они должны чувствовать руку, которая ведет их“, — были его слова. Управлять собой учатся не по теории. Нужно время, чтобы узнать свободу и суметь её сохранить!»

П. А. Плетнев. Художник А. В. Тыранов

Были и учителя из иноземцев, которые, впрочем, тоже сыграли какую-то роль, но всё-таки осознать себя русскими, задуматься о том, как говорил Кутузов, «чтобы быть храбрым и быть победителем, довольно быть только русским», помогли именно Жуковский и Плетнёв. Они научили, кроме того, думать и иметь собственное суждение.

Ольга Николаевна, как и её сёстры, задумывалась о браке, и мысли её были вполне объективными и правильными:

«Брак, каким я представляла его, должен был быть построен на уважении, абсолютном доверии друг к другу и быть союзом в этой и потусторонней жизни. Молодые девушки, главным образом принцессы в возрасте, когда выходят замуж, достойны сожаления, бедные существа! В готтском Альманахе указывается год твоего рождения, тебя приезжают смотреть, как лошадь, которая продается. Если ты сразу же не даешь своего согласия, тебя обвиняют в холодности, в кокетстве или же о тебе гадают как о какой-то тайне. Была ли я предназначена для монастыря, или же во мне таилась какая-то несчастливая страсть? Так говорили в моем случае…»

Сёстры-соперницы?

Летом 1843 года в Петергоф по приглашению императора Николая I прибыл потенциальный жених старшей дочери Ольги Николаевны принц Фридрих-Вильгельм, сын ландграфини Гессен-Кассельской Шарлотты и ландграфа Вильгельма, единственный наследник своего бездетного дяди, короля Дании. То есть он фактически являлся претендентом на два престола — по отцу на трон Гессен-Касселя, а по матери — на трон Дании.

Ему шёл двадцать третий год, возраст, в котором девицам по традициям того времени уже пора под венец, но представителям сильного пола, как считалось, ещё рановато. Вот и принц хоть и принял приглашение — точнее, приняли это приглашение, конечно же, его родители, — но не слишком торопился связать свою жизнь даже с одной из великих княжон необъятной и загадочной России.

Об этом он со всей деликатностью поспешил заявить сразу по приезде в Петергоф:

— Юные годы делают меня для женитьбы непригодным!

Император Николай Павлович улыбнулся в ответ и на это замечание никак не отреагировал. Он-то знал, что дочери его неотразимы и о сватовстве к ним заявляли уже многие выгодные женихи.

Откуда же появился этот очередной, как выразилась о нём в своих воспоминаниях великая княжна Ольга Николаевна, очередной кандидат в мужья? Она рассказала о событиях, предшествующих приглашению принца в Петербург:

«Теперь я должна перейти к совершенно иным событиям того года. Мэри, обосновавшаяся с семьей в Италии, написала из Рима об одном принце Гессенском, с которым она познакомилась, и предлагала его как подходящего, по её мнению, кандидата мне в мужья. Опять кандидат! Стали собирать сведения, и выяснилось, что это принц без страны. Правда, были возможности наследия из-за его принадлежности к дому Гессен-Кассель, а также Дании. Поручили Максу позондировать почву, хочет ли он сделать визит в Россию. Он сейчас же с радостью согласился, выразил только сомнения по поводу того, не слишком ли он молод для брака. Мэри и Макс вернулись из Италии в июне… Рекомендованный ими Фриц Гессенский приехал вместе с нашим кузеном Фрицем Мекленбургским немного позднее. Мы с Троицы жили в Петергофе в Летнем дворце, оба молодых человека остановились у нас. Адини, которая была простужена и кашляла, не появилась за ужином в первый день их посещения. Фриц Гессенский сидел за столом подле меня. Мне он показался приятным, веселым, сейчас же готовым смеяться, в его взгляде была доброта. Только на следующий день, незадолго до бала в Большом Петергофском дворце, он впервые увидел Адини. Я была при этом и почувствовала сейчас же, что при этой встрече произошло что-то значительное. Я испугалась; это было ужасное мгновение. Но я сейчас же сказала себе, что я не могу стать соперницей собственной сестры».

Действительно, в день приезда принца представили императорской семье за ужином, на котором и присутствовала только двадцатилетняя Ольга Николаевна. Двадцатичетырёхлетняя Мария Николаевна была уже замужем, а восемнадцатилетняя Адини не вышла к столу из-за недомогания. В тот день её сильно мучил кашель.

Впрочем, это особенно никого и не огорчило, поскольку весь расчёт был на то, что жених предназначен красавице Ольге. Да, Ольга была, безусловно, красива, хотя у современников так и не сложилось окончательное мнение, кто же из трёх сестер первенствует в своей привлекательности, в обаянии, в красоте.

Принц был очарован, да и сам очаровал великую княжну. Казалось, всё складывалось так, как и задумано.

Волнения же неслучайны. Это было второе сватовство после чреды подобных мероприятий, связанных с бракосочетаниями сестёр императора — дочерей Павла Петровича и Марии Фёдоровны. Ну а каковы драмы и трагедии сопровождали брачные дела их, мы уже говорили в соответствующем разделе книги.

Итак, первый день, казалось, прошёл успешно. Радостным, по-июльски солнечным и жарким выдался и второй день. Блистали в солнечных лучах золотые купола храмов, разливался мягкий и мелодичный перезвон колоколов.

Петергофский летний дворец поражал великолепием. Трехэтажное здание, выполненное в греческом стиле, возвышалось над живописным парком, шелестевшим освежающими фонтанами.

К вечеру стали собираться гости. Во дворце был назначен бал в честь приезда принца. Но зал, предназначенный для бала, был ещё пуст, и в его лёгкую прохладу ступила младшая сестра Ольги Николаевны Александра, или, как звали её в семье — Адини. Она знала о дворцовых хлопотах, знала о том, что решается в эти дни судьба её старшей сестры Ольги. Но особенного значения всему этому не придавала.

Бал так бал… И вдруг очень захотелось поиграть на рояле. Причём именно в этом зале с великолепной акустикой. Вошла, провела по клавишам, и полилась великолепная, чарующая музыка.

В разгар музицирования, когда волшебные переливы вырвались уже за пределы зала, Адини скорее почувствовала по движению воздуха, нежели услышала, что кто-то отворил дверь и ступил в зал.

Не прекращая игры, она оторвала свой взгляд от клавиш и посмотрела на дверь.

Её взору предстал красивый молодой человек, подтянутый, стройный, с добрым, открытым лицом.

Юноша несколько мгновений пристально смотрел на неё, а затем подошёл ближе и, положив руку на рояль, спросил:

— Вы младшая сестра Ольги Николаевны? Вы Александра… Вы, — он на мгновение запнулся и вспомнил: — Вы Адини?

— Да, это я, — сказала Адини. — А вы? С кем имею честь?

— Я датский принц. Вот только вчера приехал в Петергоф, по приглашению ваших родителей. Как мило звучит ваше имя.

— Меня с самого детства стали называть Адини.

Фриц склонился к руке великой княжны, коснулся её губами и деликатно спросил:

— Отчего же я вас не видел вчера на ужине?

— Мне немного нездоровилось, — сказала великая княжна.

В это время в зал вошла великая княжна Ольга Николаевна. Она сразу заметила, что между её сестрой и принцем словно протянулась какая-то невидимая нить.

Накануне Адини была грустна, её одолевали какие-то мысли. На лице — бледность. И вдруг… Она словно ожила. Ольга Николаевна поняла все. Они влюблены… Да, на её глазах родилась любовь с первого взгляда. Что же было делать. Ведь жених-то всё-таки предназначался не Адине, а именно ей — Ольге.

Впрочем, нельзя было сразу показывать, что ей всё стало ясно, ведь и они — сестра и принц, возможно, ещё не отдавали себе отчёта в том, что произошло или по крайней мере происходило между ними.

Нужно было выждать, посмотреть, что дальше. Случалось, что Ольга Николаевна оставалась с принцем наедине. И что же. Она вспоминала впоследствии:

«Целую неделю я страшно страдала. Мои разговоры с Фрицем Гессенским были совершенно бессмысленны: он вежливо говорил со мной, но стоило только появиться Адини, как он сейчас же преображался».

И лишь только она уходила, принц начинал скучать, разговоры поддерживал вяло, на вопросы отвечал невпопад.

Великая княжна Александра Николаевна. Художник Кристина Робертсон

Время шло, но никаких объяснений всё ещё не было. И снова музыка, снова музыка дала очередной толчок. Адини любила музицировать. Причём охотнее всего садилась за рояль, когда в комнате или в зале было пусто. Вот и в тот день, под вечер, села за рояль. В открытые окна вырвалась мелодия, она разлилась по дорожкам и аллеям сада. Адини даже не предполагала, что как раз в это время Фриц вышел прогуляться по парку.

Парк словно преобразился. Словно мягче зашелестела листва, словно умолкли зачарованные птицы. Что это? Неужели Адини? Неужели за роялем она?!

Ольге Николаевне запомнился тот день:

«Однажды после обеда Адини думала, что она одна, и села за рояль; играя очень посредственно, она сумела вложить в свою игру столько выражения, что казалось, что она изливает свою душу в этой игре».

Запомнилось, как принц осторожно подошёл к входу в зал и замер там, не желая мешать игре. Так он стоял, пока Адини не закрыла крышку рояля и не вышла из зала. Принц припал к её руке и восторженно прошептал:

— Как вы вдохновенно, восхитительно, чудесно играли. Прекрасно! Нет слов!

— Я благодарю вас! — воскликнула Адини.

Они посмотрели друг на друга влюбленными глазами и вышли в парк. Пошли по аллее, о чём-то переговариваясь. Ольга Николаевна посчитала, что их нужно оставить одних. Тем более они никого не замечали вокруг.

А вечером принц, встретив Ольгу Николаевну, воскликнул:

— Какая прелесть ваша сестра, как она талантлива! Как прекрасна. И как играет. Она вкладывает всю душу!

— Да, своё музыкальное дарование Адини демонстрирует с самого раннего детства. А как она пела! Голос был бесподобным. Мы заслушивались её пением всей семьёй. Родители даже пригласили в учителя знаменитого итальянца Соливи, — рассказала принцу великая княжна Ольга Николаевна.

— О-о-о, да! Много слышал о нём, — кивнул принц.

— А услышать, как поёт, удавалось? — с интересом спросила Ольга Николаевна.

— Нет, увы, нет. Он уже занялся педагогической деятельностью. А потому не выступал, — ответил принц и тут же спросил в свою очередь: — Отчего же Адини не поёт?

— Что-то стало с дыханием, — пояснила Ольга Николаевна. — Пение стало действовать на ритм дыхания. Нарушает ритм. Ну вот она и стала музицировать.

— Превосходно играет, просто изумительно, — снова с восторгом повторил принц. — Но что же всё-таки с дыханием?

— Видимо, возрастное что-то, — уклончиво ответила Ольга Николаевна. — Из девчушки превратилась в девушку…

— Да какую! — мечтательно проговорил принц.

Великая княжна Ольга Николаевна не случайно ответила уклончиво на вопрос о причине нарушений в ритме дыхания. Первым это заметил именно итальянец Соливи. Уже через год после начала занятий он сказал о том императорской чете.

Но поначалу это вызвало протест лейб-медика Мандта. Мол, что это ещё за вмешательство в медицину. Великие княжны под постоянным контролем медиков. Возмущение Мандта было столь сильным, что все, кто замечал весьма неприятный кашель у Адини, предпочли о том не высказываться вслух, опасаясь, что это может навлечь на них царский гнев.

Тем не менее Мандт решил всё-таки осмотреть Адини. Но из этого ничего не вышло. Чтобы прослушать, что происходит в лёгких, необходимо было Адини раздеться по пояс, а следовательно, обнажить грудь…

Возмущения Адини не было предела. Она наотрез отказалась раздеваться перед мужчиной и завила, что её совсем ничего не беспокоит. Что она совершенно здорова, а некоторые недомогания объяснила тем, что часто простужается.

Тем не менее занятия пением пришлось прекратить. Но в суете сует как-то постепенно забылось то, о чём говорил итальянский учитель. Адини целиком и полностью отдалась музицированию. Её любовь к роялю и обратила на себя внимание принца.

Постепенно между Адини и принцем установились дружеские отношения, и она стала частенько в послеобеденное время играть именно ему, оставаясь с ним наедине. Хотя прежде нередко собиралась вся семья, чтобы послушать её необыкновенную игру.

А принц буквально не отходил от неё, когда она садилась за рояль, и просил играть ещё и ещё. Он мог слушать её часами.

После очередной такой игры для принца был сделан наконец решительный шаг.

Ольга Николаевна рассказала в мемуарах:

«Вечером в тот же день был большой приём в Стрельне, после него Папа со всеми мужчинами уехал на маневры. Не успели они уехать, как я бросилась к Мама и сказала:

— Адини любит его!

Мама посмотрела на меня и возразила:

— А ты?

Никогда я не забуду этого вечера на стрельнинской террасе. Мама прижала нас обеих к себе».

Тёплым летним вечером, когда услышали колокольный звон, сразу отправились к монастырю. Для Адини это был счастливый день, счастливый вечер. Гуляя возле монастыря, она думала о Фрице. Ольга Николаевна вспоминает:

«Год спустя мы прочли в дневнике Адини запись её сердечной истории; одно число было особенно подчеркнуто, и заметка под ним гласила: „Он мне пожал руку, я наверху блаженства“. Она видела Фрица через поэтическую вуаль своих восемнадцати лет, и Бог отозвал её к Себе ранее, чем её взгляд увидел другое».

Это было удивительное, трогательное соперничество двух сестёр. Одной — Ольге Николаевне — жених предназначался по замыслу родителей, и пока изменений в этом замысле не произошло. Но между принцем и Ольгой Николаевной симпатия была совсем недолгой, во всяком случае со стороны принца. Всего один вечер.

Другой, по мнению родителей, нужно было ждать, как говорится, своей очереди. Но между принцем и Адини вспыхнули сильные чувства, очень сильные. Первой это заметила именно великая княжна Ольга Николаевна.

Вскоре стали замечать и другие. Когда императорская семья рассаживалась за столом, принц усаживал Адини, заботливо подвигая стул, и садился рядом, стараясь предупредить все желания великой княжны. Вечером он с той же заботой старался укрыть её плечи, если налетал прохладный ветерок.

А однажды, когда они остались наедине, принц опустился на колено и, прижав к губам её руку, прошептал, что любит и просит руки.

Она, как могла, пояснила, что не может дать ответ, потому что целиком зависит от воли родителей. В то же время постаралась дать понять, что чувства его далеко не безответны.

Едва они расстались, как Адини бросилась в кабинет отца и, упав на колени, призналась, что они с принцем горячо любят друг друга и что принц только что сделал предложение.

Фридрих Вильгельм Гессен-Кассельский. Художник К. Штейбен

— Я не должна была. Но я, я не могла… Я дала понять, что тоже люблю его, — призналась она.

Император поднял дочь с колен и сказал, что благословляет её, но решение вопроса необходимо отложить до ответа родителей принца, он племянник Христиана VIII, а значит, может стать королём Дании. На брак необходимо согласие датского двора.

И согласие было получено. Ольга Николаевна вспоминала:

«Когда Фриц… спросил Папа, смеет ли он говорить с ним, Папа заключил его в объятия: „Вот мой ответ!“»

Не спешила выходить замуж

В 1838 году во время европейского путешествия у Ольги появились кандидаты в женихи.

В воспоминаниях она рассказала:

«В Шарлоттенбурге был завтрак с танцами, который запомнился мне потому, что котильон я танцевала с кронпринцем Баварским Максом, племянником тети Элизы (кронпринцессы Прусской)… Кронпринц, который нашёл во мне сходство с владетельницей старого замка Гогеншвангау, изображенной на одной фреске, сказал себе: эта или никто. Он постоянно рассказывал о преданиях своих гор, своих поэтах, своей семье, своем отце, который не понимает его, своей мечте о собственном доме, а также о том, какие надежды он возлагал на свою будущую супругу, — словом, только о том, что явно вертелось вокруг него самого. Я часто говорила невпопад, оттого что страшно скучала, не понимая, что это его манера ухаживать. Никто не решался при нем приглашать меня танцевать, чтобы не прерывать нашего разговора, что меня очень сердило. Уже ожидали официального объявления нашей помолвки. Только я одна в своем ребячестве ничего об этом не подозревала. На следующий день, после завтрака в Шарлоттенбурге, когда молодежь направилась пешком домой, кронпринц опять провожал меня. Я побежала вокруг пруда, чтобы избавиться от него. Он попробовал встретиться со мной, идя мне навстречу, тогда я бросилась к дяде Вильгельму, повисла на его руке и просила не покидать меня больше».

Словом, от этого жениха Ольга Николаевна сбежала, что означало явный отказ.

Между тем путешествие продолжалось, и снова появился жених. Что ж, время пришло. Ольге Николаевне уже исполнилось девятнадцать…

Она поведала в воспоминаниях:

«Во время курса лечения ваннами в Крейте в Баварских Альпах на горизонте появился второй претендент на брак. Это тоже был принц Макс, но не из королевского Дома».

Впрочем, в предыдущей главе о судьбе этого жениха уже рассказано. Он стал супругом Марии Николаевны.

Вот такие первые намётки на брак. Обе неудачные. Не вписывались женихи в те представления о браке, которые выработала для себя великая княжна.

Наступил 1840 год. Ольга Николаевна рассказала об очередной попытке выдать её замуж:

«В то время тетя Елена (супруга великого князя Михаила Павловича, младшего брата государя. — А. Ш.) направляла всю свою энергию на то, чтобы поженить меня и своего брата, принца Фридриха Вюртембергского. Тот, в свою очередь, старался избежать брака со старшей дочерью короля Вильгельма Вюртембергского, которая считалась политически развитой, что было в его глазах большим пороком. Тетя Елена подумала обо мне и уверяла, что ее брат заинтересовался мною уже после своего первого визита в Россию в 1837 году. Она расхваливала его на все лады, подчеркивала, какие блестящие перспективы открывались перед ним ввиду того, что кронпринц Карл слишком болезнен и слаб, чтобы управлять государством. Так она судила о моем дорогом Карле! Кто мог думать тогда о том, что в один прекрасный день я стану его счастливой женой! Папа ответил ей: она свободна выбирать кого хочет: он никогда не будет влиять на меня, и об этом плане он тоже ничего не скажет мне ввиду того, что знает, как я отношусь к мысли о замужестве из-за моей юности. Фриц, который в то время долго гостил у тети Елены, приходил к нам по вечерам как родственник, без доклада. Его посещения учащались, я чувствовала его намерения и однажды рассказала все об этом Мама, в ужасе и задыхаясь от негодования. Он был вдвое старше меня, в свое время он танцевал с Мама, он сверстник моих Родителей; я относилась к нему как к дяде, да ведь я же была связана своим обещанием! На следующий день было воскресенье. Когда Фриц пришел в церковь во время обедни, как раз читали из Апостола о диаконе Св. Стефане. Конечно, я усмотрела в этом указание свыше, и Фрицу было окончательно в любезной форме отказано».

Итак, снова дело расстроилось, причём по вине Ольги Николаевны, которая по этому поводу выразилась довольно определённо:

«Я совсем не спешила выходить замуж; мне было так хорошо, и я была так счастлива дома. Папа только смеялся, когда я говорила ему об этом.

— Я сдержу своё слово, — говорил он, — ты свободна и можешь выбрать кого хочешь.

— Папа, решите вы за меня, мне кажется, я не смогу решиться покинуть вас.

Он обнял меня и сказал серьезно и ласково:

— За кого ты выйдешь замуж, не зависит ни от меня, ни от тебя. Только один Господь решит это.

Эти слова подействовали на меня как бальзам».

Невестой же великая княжна Ольга Николаевна была завидной. Мало того, что дочь русского императора, мало того, что из России, она была образована, воспитана, говорила на нескольких европейских языках, играла на фортепьяно, неплохо рисовала. Некто Фридрих Гагерн, приезжавший в 1839 году в Россию в качестве сопровождающего принца Александра, писал о ней:

«Великая княжна, Ольга Николаевна, любимица русских; действительно, невозможно представить себе более милого лица, на котором выражались бы в такой степени кротость, доброта и снисходительность. Она очень стройна, с прозрачным цветом лица, и в глазах тот необыкновенный блеск, который поэты и влюблённые называют небесным…»

Но в конце концов Ольгу Николаевну стало беспокоить неопределённое положение, тем более даже придворные, по её словам, недоумевали: «Как, девятнадцать лет и все еще не замужем!»

И тут из «Мекленбурга пришло известие, что кронпринц Баварский гостит там и просит известить нас, что горит желанием увидеть меня».

Родители не нарушали обещания, данного отцом, свобода решения оставалась за Ольгой Николаевной.

И когда императрица-мать задала вопрос, надо ли давать кронпринцу разрешение на приезд, Ольга Николаевна «не рискнула сказать „нет“».

Косвенное согласие? Ну что ж, путь косвенное… Да вот только снова осечка произошла. Помчались в Мюнхен гонцы с приглашением, а вернулись ни с чем. Пока суть да дело, кронпринц выбрал другую невесту.

Можно ожидать, что великая княжна огорчилась, ан нет. В воспоминаниях она призналась:

«Не было никого счастливее меня! Гора свалилась с плеч, и я прыгала от восторга. С нашего посещения Берлина в 1838 году Макс Баварский не переставал быть кошмаром моей жизни».

Дело в том, что Ольга Николаевна имела на примете человека, который тронул её сердце. То был Стефан, о котором она слышала давно и портрет которого ей понравился. «Наконец-то я могла вздохнуть свободно и совершенно свободно обратиться к Стефану, чей образ всё ещё витал передо мною, — заметила она в воспоминаниях. — От Екатерины Тизенгаузен, которая навестила в Вене свою сестру Фикельмон, мы снова услышали о нём. Она видела его часто, говорила с ним, и каждый раз он спрашивал про нас и выразил желание с нами познакомиться. В это время послом в Вену как раз был назначен граф Медем. Ему доверили прозондировать почву, как этого хотели Саша и я».

Но женихов-то в Европе было предостаточно. Каждому хотелось либо перебраться в Россию из своего нищенского княжества, или получить приданое, подобное такому, к примеру, которое было дано за дочерью Павла I. Её приданое стоимостью своей превышало в несколько раз годовой бюджет Веймара.

Вот и теперь возник жених:

«В это время неожиданно пришло письмо от эрцгерцога Альбрехта, которое разошлось с посылкой Модема в Вену. В нём он просил моей руки. Я уже упомянула, что он был мне симпатичен, что я питала к нему уважение и дружеские чувства. Но несмотря на все это, я почему-то испытывала физическую неприязнь к нему, отчего о браке не могло быть и речи. Без промедления, уже потому, что велись переговоры относительно Стефана, ему был послан отказ».

Но вот австрийцы молчали. В чём дело? Ведь Стефан, казалось, был расположен к сватовству и даже почву прозондировал. Не предполагала Ольга Николаевна, что в данном случае вмешаются и политика, и просто пороки человеческие, что отзовётся то давнее, что привело к гибели старшей дочери Павла Петровича, то есть её, Ольги Николаевны, родной тётки Александры Павловны, ставшей в браке палатиной венгерской.

Ответ пришёл, облечённый в удобоваримые формы. Ответ давал Меттерних. Он сослался на различие в вероисповедании.

«Обрамленное всевозможными любезностями, письмо, — читаем в мы в книге „Сон юности“, — заключало в себе примерно следующее: браки между партнерами разных религий представляют для Австрии серьёзное затруднение. Легковоспламеняющиеся славянские народности в Венгрии и других провинциях государства невольно наводят на мысль, что эрцгерцогиня русского происхождения и православного вероисповедания может быть опасной государству и вызвать брожения…»

При рассмотрении следующей кандидатуры в женихи едва не возник конфликт в императорском доме. На герцоге Нассауском скрестились интересы великой княгини Ольги Николаевны, а точнее, тех, кто ратовал за этот брак, с интересами супруги великого князя Михаила Николаевича «тёти Елены». «Тётя Елена» прочила в жёны герцогу свою старшую дочь Марию, которая стала бы в этом случае «наследной Великой герцогиней в Карлсруэ, младшую же Лилли водворить в Висбадене как жену Адольфа Нассауского».

Точку поставил государь. Он, по словам Ольги Николаевны, заявил, что «его племянницы такие же Великие княжны, как мы, и он их считает своими детьми, поэтому Адольф Нассауский волен выбрать между нами по своему усмотрению».

Великая княгиня Елена и без того была обижена на Ольгу Николаевну за то, что та отказала в сватовстве её брату Фрицу Вюртембергскому.

И не просто обижена… Она стала действовать.

«Предположение, что мне может быть оказано предпочтение, — писала Ольга Николаевна, — взволновало ее в высшей степени. Она поспешила написать своей сестре Полине, чтобы та помешала Адольфу под каким-либо предлогом навестить нас. И в самом деле, из Нассау пришло известие, что он и его сестра лишены возможности принять приглашение оттого, что должны ехать лечиться».

Два чувства боролись в душе Ольги Николаевны. С одной стороны, ей, конечно, было обидно, что кругом неудачи. Она признаётся в дневнике, что бестолковая «переписка и неизвестность трепали-таки нервы». Но это лишь по вечерам, после постоянных дневных обсуждений случившегося. «Но утром, — писала она, — я уже могла смеяться над теми трудностями, которые создаются, чтобы избавиться от меня. Как я была счастлива дома! Как мы любили друг друга, Адини, Мари и я! Отец Бажанов сказал нам, что жизнь молодой девушки подобна поездке на лодке по чудным водам, но всегда с целью приплыть к берегу. Да, конечно, но ведь можно же было продлить эту поездку, ведь качаться на спокойных волнах было так сладко!»

Государь — первый слуга своего государства

И вот настало время окончательно решить судьбу. В 1845 году великая княжна снова отправилась в европейское путешествие, тем более императрице Александре Фёдоровне требовалось лечение.

Побывали в Штеттине, где встретил король Фридрих Вильгельм IV, а оттуда отправились в Берлин уже по железной дороге, быстро входившей в ту пору в жизнь. В Потсдаме, Берлине и Шарлоттенбурге были непрерывные балы, посещения театров. Берлин оставил воспоминание особое и приятное, о котором Ольга Николаевна поведала в воспоминаниях: «Я посетила в Берлине скульптора Рауха в его ателье. Он был поражен моим сходством с Папа и очень хотел сделать с меня бюст. „Сейчас вы во цвете своих лет, — сказал он, — через четырнадцать дней вы, может быть, уже будете выглядеть иначе“. И он стал говорить о том, что возьмет отпуск и приедет в Палермо. Отпуска этого он не получил, к большому моему сожалению, так как мне очень хотелось, чтобы он сделал с меня бюст».

Очень ценны наблюдения великой княжны о том, что в ту пору творилось в Европе, особенно в царствующих дворах:

«Я страшно скучала во время визитов всевозможных немецких принцев и принцесс. Первые мне казались безвкусными и узкими в своих взглядах и натурах. Это было, наверное, следствием их воспитания, которое не требовало от них ничего иного, кроме военных учений, выдержки и хороших манер в обществе, а также знания верховой езды и охотничьих приемов. Все же остальное, как, например, прочесть хорошую книгу, было ненужным и смешным, ученый был только предметом насмешек, на которого они могли, благодаря своему знатному происхождению, смотреть свысока. Таковы были тогдашние принцы: стали ли они теперь иными?»

Впрочем, встречались и вполне серьёзные, достойные люди:

«Совершенное исключение представлял собой принц Карл Баварский. Несмотря на то что ему было уже за сорок лет, он сразу же произвел на меня симпатичное впечатление. Он был преисполнен рыцарства, и чувствовалось, что в нем есть сердце. При встречах с ним мы много и непринужденно болтали».

В европейской поездке было много интересных для Ольги Николаевны наблюдений. Ей предоставилась возможность увидеть разницу между прогнившими западными монархиями и русским православным самодержавием, идея которого была рождена в июле 1157 года Явлением и Откровением Пресвятой Богородицы великому князю Андрею Юрьевичу на развилке Владимирской и Суздальской дорог, князю, получившему прозвание Боголюбского за внедрение в жизнь этой светлой идеи.

Ольга Николаевна стала свидетельницей спора с её отцом, императором Николаем I, короля Фердинанда II Неаполитанского.

Фердинанд II. Художник Джузеппе Бонолис

Она вспоминала:

«Король был огромный, настоящий колосс. Он был воспитан как все бурбонские принцы до революции 1789 года и так же, как Людовик XIV, был уверен: „Государство — это я“. Он думал, что Папа является воплощением абсолютной власти, и открыл ему своё сердце. Как глубоко было его удивление, когда Папа сказал ему, что считает себя первым слугой своего государства и для него прежде всего долг, а потом уже собственные удобства и развлечения. Он был очень смущен и признался, что был воспитан в ложных идеях и ложных представлениях. Он старался во всем подражать Папа. Надо считаться с этим, когда оцениваешь его личность или говоришь о тех ошибках, которые были сделаны в его правление. В глубине души это был честный человек. Когда мы после месяцев пребывания в Палермо поехали через Неаполь, мы несколько раз имели возможность убедиться в его деликатности и дружбе к нам. Он приходил, только когда Мама приглашала его, и каждый раз, когда говорилось о Папа, он сиял и называл его своим образцом для подражания».

Годы спустя «певец русской монархии» Лев Александрович Тихомиров в книге «Монархическая государственность», снова выражая взгляды императора Николая I, о которых говорила Ольга Николаевна, написал: «Идея монархической верховной власти состоит не в том, чтобы выражать собственную волю монарха, основанную на мнении нации, а в том, чтобы выражать народный дух, народный идеал, выражать то, что думала и хотела нация, если бы она стояла на высоте собственной идеи».

А ещё позднее, уже в послереволюционные годы, мыслитель русского зарубежья Борис Башилов в монументальном труде «История русского масонства» отметил:

«К моменту вступления на престол Николая Первого в идейном отношении от политических принципов Самодержавия оставалось по существу только одно название. Верховная власть называлась по привычке Самодержавием, но политические принципы Самодержавия почти забыли уже сами Цари, как мы видим на примере действий Императора Александра Первого, бывшего по своим политическим симпатиям республиканцем. Монархия в Московской Руси по своему характеру являлась народной монархией. Царь Московской Руси был представителем „надклассовой власти“, боровшейся за национальные интересы всего народа. После Петра Первого до Николая Первого, исключая его отца Павла Первого, большинство тех, кого по привычке называли царями, фактически перестали быть выразителями народных идеалов и народной воли… В большей или меньшей степени они были продолжателями идей, заложенных Петром Первым, то есть разрушителями самобытных традиций Русской культуры. Идея „государевой службы“, то есть служение всех общественных сил государству и Государю, основа жизненной силы Русского государства, после Петра Первого вырождается в крепостное право. Крепостная зависимость, введённая в Московской Руси, вытекает из идей „государева служения“, из интересов борьбы за национальную независимость. Крестьяне должны жить в тех местах, где это необходимо государству, и часть добываемых продуктов отдавать служилым государевым людям — помещикам. Помещики — потомственная каста воинов — должны поставлять в национальную армию известное количество воинов. Поместье было как бы первичная ступень организации национальной армии, ведущей борьбу за национальную независимость. Крестьяне служили помещику — государеву служилому человеку. Помещик — член сословия служилых людей, всю жизнь обязан в той или иной форме нести государеву службу Царю. Царь всю жизнь нёс свою — государеву службу — народу. Все должны служить государству — крестьянин, помещик, духовенство, бояре, Царь. Служить честно и грозно, не щадя „живота своего“. Крепостная зависимость — это порядок подчинения, установленный в интересах борьбы за национальную независимость. Крепостное право — это порядок рабства».

Велико различие между монархией вообще и Самодержавием в частности! По этому поводу очень удачно высказался современный публицист М. Б. Смолин: «Монархия — самая красивая политическая идея, а самое чистое осуществление этой идеи монархии было дано Русским Самодержавием» по той причине, что «православный государь ограничен содержанием своего идеала, следование которому полагается Царским долгом». А целью самодержавной государственной власти, по определению святителя Иоанна Ладожского, «является всемерное содействие попыткам приблизить жизнь народа во всём её реальном многообразии к евангельскому идеалу. Иными словами, цель богоугодной власти — содействие спасению душ подданных, в соответствии со словами Божиими: „Не хощу смерти грешника, но еже обратитися нечестивому от пути своего, и живу быти ему“» (Иез. 33, 11).

Великой княжне Ольге Николаевне, как и её сёстрам, предстояло жить в Европе, как-то воздействовать на существовавшие там порядки, нести свет русской праведной идеи…

Ольга Николаевна особо отметила в воспоминаниях:

«Наше посольство в Неаполе делало все для того, чтобы Мама чувствовала себя в Палермо как дома. Из России выписали печи и печников, которые их ставили, русские пекари выпекали наш хлеб, ничто не должно было напоминать Мама, что она вдалеке от России. У нас были православная часовня и священник, дьякон и певчие с Родины. Если бы не солнце и то неописуемое чувство счастья, которое охватывает нас, людей севера, при виде моря, света и синевы, можно было бы думать, что мы дома.

Во время одной из наших поездок по окрестностям нас провели в униатскую церковь. Внутри все было такое, как у нас, даже ризы священников; но эти последние подчинялись Папе Римскому и не смели жениться. Рядом, в семинарии, воспитывались обращенные из православия молодые люди. Я разговорилась с ними на духовные темы и должна была сдерживать смех, видя, как ловко они старались парировать мои вопросы. По-видимому, я произвела на них большое впечатление, потому что на следующий день несколько семинаристов появились в саду нашей виллы, куда они перелезли через стену, и когда я сошла на утреннюю прогулку, они бросились к моим ногам, загородили дорогу и кричали наперебой, что они непременно хотят стать русскими подданными и что я должна им помочь попасть на русские суда. Я была так напугана этим неожиданным вторжением, что позвала на помощь. Лейб-казаки Мама прибежали ко мне и отвели их в семинарию. Их разочарование было велико, но благодаря нашему заступничеству они избежали наказания».

В этом эпизоде ярко проявляется преимущество и сила православия. И хочется также обратить внимание на то, что, как бы ни старались тёмные силы Запада, «засылая» в Россию на роли императриц и великих княгинь заштатных европейских принцесс, принимая православие, то есть обретая праведную, правильную веру, они зачастую становились более русскими, нежели некоторые европеизированные дворянские отпрыски обоих полов. А дочери бывших принцесс, ставших императрицами, выходя замуж за границу, твёрдо стояли в своей вере, в необыкновенной любви к России, стояли, можно сказать, насмерть, как это случилось с Александрой Павловной, старшей дочерью императора Павла Петровича и его супруги Марии Фёдоровны, в прошлом, до приезда в Россию, посвящения в православную веру и замужества носившей имя Софии Марии Доротеи Августы Луизы Вюртембергской, поскольку рождена она принцессой Вюртембергского дома.

И как не обратить внимания на то, что для матери Ольги Николаевны, тоже в прошлом европейской принцессы Фридерики Луизы Шарлотты Вильгельмины Прусской, дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III и его супруги королевы Луизы, приходившейся сестрой прусским королям Фридриху Вильгельму IV и Вильгельму I, в последующем первому германскому императору, чтобы она чувствовала себя в Палермо как дома, в России, выписали печи и печников, которые их ставили, и русские пекари выпекали наш хлеб, а в православной часовне и священник, дьякон и певчие были тоже русскими, из России.

«О, какое счастье любить!»

Неужели жених? Неужели определён жених? Эти мысли взволновали великую княжну Ольгу Николаевну в конце 1845 года. Она вспоминала:

«…10 ноября, я никогда не забуду этого дня. Вечером, когда перед сном я раскрыла Евангелие, я натолкнулась на то место в послании святого Павла, которое всегда встречалось перед решительными моментами в моей жизни. Моё сердце забилось. И действительно, на следующий день Папа позвал меня к себе в необычный час. „Прочти, — сказал он мне и протянул несколько депеш, которые ему доставили из Риги, — прочти и не торопись с ответом; ты совершенно вольна в своем выборе; помолись сначала!“

Первая депеша была из Штутгарта и содержала запрос короля Вюртембергского о том, может ли его сын представиться мне в Петербурге, Вене или Палермо, потому что он очень хотел бы познакомиться со мной. Вторая весть была от Меттерниха из Турина о том, что Императорский Дом снова заинтересован в сближении, если австро-русская женитьба сможет облегчить положение Римской церкви в русских землях и, если Император, как представитель Православной церкви, согласен примириться с Папой Римским. Папа протестовал против разговора о примирении, так как для него не существовало ни спора, ни конфликта между обеими Церквями. Ввиду возможности австро-русского брака он говорил только о желаемых дружественных отношениях между обеими Церквями. Встреча с Папой Римским предусматривалась в ближайшие недели».

Но речь шла не только о дружественных отношениях, речь шла о том, чтобы под любым предлогом навязать России по оглашению влияние Римской католической церкви, а по умолчанию — тёмных сил Европы, опирающихся хоть на церковь, хоть на чертей и прочую бесовщину. Западный мир давным-давно уже был безрелигиозным миром. Ну представьте, какая уж там вера, если на рынке продавались «индульгенции» на отпущение грехов. Плати деньги, и станешь ангелом! В России такое было невозможно в силу бессмысленности подобного деяния, невозможно вовсе не из-за запрета властей, а в силу высоты духовности народа, отвергающей подобные безбожные сделки.

Великие княжны были достаточно грамотны и подготовлены, прежде всего, всем укладом жизни, да и своим воспитанием и образованием для того, чтобы разобраться во всевозможных уловках Запада.

Разобралась и Ольга Николаевна:

«Событие, о котором я мечтала в течение семи лет, казалось осуществимым. Но тут впервые во мне поднялись сомнения. Я буду привязана к мужу, который, не имея прочного положения, целиком зависит от всесильного Меттерниха. Как странно, что я никогда не думала об этом прежде!»

Даже выбор жениха — большая дипломатия. В книге «Сон юности» читаем:

«Неожиданный запрос из Штутгарта поверг меня в недоумение. Но я недолго колебалась. Я подумала о Папа и его совете и предоставила все решить за меня Господу. Папа же я предложила назначить визит вюртембергского кронпринца на январь, до тех пор будут закончены переговоры в Риме, и он сам сможет решить, который из обоих претендентов более приемлем для меня, а также и для него. Я снова почувствовала себя спокойной и счастливой и благодарила Господа, в руках Которого была теперь».

Но вскоре после отъезда императора Николая Павловича от него пришло письмо, проясняющее обстоятельства. Кронпринц представился ему в Венеции. Отец писал дочери: «Благородство его выдержки и манер мне нравится. Когда я ему сказал, что решение зависит не от меня, а от тебя одной, по его лицу пробежала радостная надежда».

Одновременно окончательно расстроилось дело о сватовстве венского жениха. Два слова из письма взбудоражили великую княжну. Адлерберг сообщил: «Все кончено»!

Австрияки, которые уже не раз показали себя с самой позорной стороны — и в ходе Семилетней войны, и во время знаменитых суворовских Итальянского и Швейцарского походов, когда они сделали всё, чтобы Суворов вместе со своей армией навечно остался среди горных альпийских теснин, и в 1805 году до Аустерлица, в битве при Аустерлице и после Аустерлица, которые фактически создали все условия для погибели Александры Павловны, путём неоказания соответствующей её состоянию медицинской помощи, теперь снова мудрили и юлили, с одной стороны, понимая, что невыгодно ссориться с сильной Россией, а с другой — думая лишь о своих корыстных целях.

Ольга Николаевна рассказала о визите государя-отца в Вену:

«За пышными приемами, торжественными спектаклями и балами в честь Папа скрывалось не что иное, как отказ и боязливое ожидание грядущих мрачных событий. Меттерних в разговорах с Папа производил впечатление собственной тени, его влияние ослабевало и опиралось только на былую славу его имени. В Венгрии — брожение, в Богемии вспыхивало стремление к независимости, положение Стефана там было далеко не прочным. Что бы случилось со мной, если бы я была женой Стефана, после катастрофы, когда он, скомпрометированный и преследуемый, должен был окончить свою жизнь в изгнании! Но еще менее приятным, чем все это, был разговор, который Папа имел с Императрицей-матерью Каролиной Августой. В своих апартаментах она подвела его к алтарю, сооруженному на месте кончины Императора Франца I, и начала говорить о гонениях, которым подвергается Римско-католическая церковь в России. С театральными жестами она спросила, видит ли Папа возможность изменить это положение. Папа возразил ей, попросив доказательств таких гонений. На это Императрица не смогла ему ответить и стала говорить о русских законах, которые были направлены против католичества. „Назовите мне их!“ — сказал Папа. „Я не могу сейчас точно вспомнить, — ответила она и прибавила к этому вопрос: — Должна ли эрцгерцогиня, выходя за Великого князя, переменить свою веру?“ — „Конечно нет“, — был ответ Папа. Императрица чувствовала себя побежденной и попробовала занять более дружественные позиции. Но Папа был очень рассержен, тем более что в разговоре Императрица даже не упомянула обо мне. Совершенно откровенно он сказал ей, что это она порвала с традициями, которые связывали покойного Императора с Русским Царствующим Домом. Папа доказал свою верность своим визитом в Вену и хотел это сделать перед глазами всей Европы, но сама Австрия оттолкнула его. Он уехал, и все было кончено».

Политика, политика и ещё раз политика. Ольга Николаевна призналась:

«Меня желали видеть невестой Стефана и видели в этом залог продолжения Священного союза».

Священный союз — союз России, Пруссии и Австрии, созданный в 1815 году с целью поддержания установленного на Венском конгрессе международного порядка — теперь уже вряд ли что-то могло спасти. И причина не только в отказе от бракосочетания великой княжны Ольги Николаевны и эрцгерцога австрийского Стефана (1817–1867), просто европейские страны искали в каждом союзе прежде всего свои корыстные цели, а потом уже думали о тех задачах, ради которых вступали в союзы.

И вот в начале 1846 года появился тот, о котором государь-отец сделал весьма лестный отзыв в письме.

Прибыл кронпринц Вюртембергский.

«Что-то неописуемое произошло в тот миг, как я услышала этот голос: я почувствовала и узнала: это он! — призналась в воспоминаниях Ольга Николаевна. — Несмотря на то что моё сердце готово было разорваться, я вошла спокойно и без смущения. Он взял мою руку, поцеловал её и сказал медленно и внятно, голосом, который я тотчас же полюбила за его мягкость: „Мои Родители поручили мне передать вам их сердечнейший привет“, — при этом его глаза смотрели на меня внимательно, точно изучая.

Вечером за столом были только самые близкие. Он был скорее застенчив, мало говорил, но то немногое, что он сказал, было без позы и совершенно естественно. При этом он ел с аппетитом, что не согласуется с законом, говорящим о том, что влюблённый не может есть в присутствии дамы своего сердца. Это обстоятельство было также замечено и отмечено нашим окружением (и чему удивляться, ведь жених-то из Европы! Где ж поесть, как не в России. — А. Ш.). Перед тем как идти спать, я сказала Анне Алексеевне: „Очень прошу вас: ни слова о сегодняшнем дне; я не буду в состоянии что-нибудь сказать вам об этом раньше, чем по крайней мере через неделю“».

Объяснение произошло не сразу, но результат его был уже вполне предсказуем, поскольку Ольгу Николаевну всё располагало в кронпринце, даже когда слышала его голос, в ней «углублялось чувство доверия, которое испытала к нему в момент первой встречи».

Карл Вюртенбергский. Художник Г. Бон

И однажды, спустя четыре дня после первой встречи, как вспоминала Ольга Николаевна, «подошла молодая крестьянка и с лукавой улыбкой предложила Карлу букетик фиалок „пер ла Донна“ [для госпожи (ит.)], он подал мне букет, наши руки встретились. Он пожал мою, я задержала свою в его руке, нежной и горячей».

Порой ведь и слов не надо — достаточен язык жестов. Так и не объяснившись словами, Карл Вюртембергский обратился к императрице-матери с вопросом, вполне понятным без уточнения:

— Смею я написать Государю?

— Как? Так быстро?! — воскликнула императрица.

А в следующую минуту, поздравляя и благословляя, заключила дочь и будущего зятя в свои объятия.

Годы спустя в воспоминаниях «Сон юности» Ольга Николаевна описала своего суженого:

«Как он выглядел? Выше среднего роста, он был выше меня на полголовы. Глаза карие, волосы каштановые, красиво обрамляющие лоб и виски, губы полные, выгнутые, улыбка заразительная. Руки, ноги, вся фигура была безупречна. Таким я вижу его перед собой, с одной только ошибкой: он был на шесть месяцев моложе меня. О, какое счастье любить! (…) Идти с ним под руку или, прижавшись головой к его коленям, сидеть у его ног и слушать, как он повторяет: „Оли, я люблю тебя“, — всё это подымало меня на небеса. Для невесты дни проходят как один-единственный сон; она живет в привычной обстановке своего окружения, но поднятая высоко надо всем своей любовью и душевным озарением. Для жениха, конечно, это время более смелых желаний и надежд».

1 июля 1846 года, в день рождения императрицы-матери и в день её бракосочетания с Николаем Павловичем, в ту пору ещё великим князем, в Петербурге состоялось венчание Ольги Николаевны и Карла Вюртембергского.

Государь сказал дочери, уже не великой княжне, а великой княгине: «Будь Карлу тем же, чем все эти годы была для меня твоя Мамá».

И она выполнила этот отцовский завет. Жили дружно, да вот по не озвученным биографами обстоятельствам, детей не имели. Правда, они взяли к себе на воспитание двух племянниц Карла, и Ольга Николаевна привязалась к ним как к родным — о её отношении к девочкам говорили, что души в них не чаяла.

В 1864 году после смерти короля Вильгельма I супруг Ольги Николаевны вступил на престол и стал именоваться королём Карлом I, а Ольга Николаевна стала королевой Вюртемберга.

Конечно, она скучала по России, что видно по письмам к родным и письмам к своему учителю Василию Андреевичу Жуковскому:

«Утешительно в минуту разлуки думать, что незабвенная бабушка (императрица Мария Фёдоровна — супруга Павла Первого. — А. Ш.) родилась в этой земле, где мне суждено жить и где Екатерина Павловна (Катиш, сестра её государя-отца. — А. Ш.) оставила о себе так много воспоминаний. Там любят русское имя, и Вюртемберг соединен с нами многими узами».

Вот и её воспоминания «Сон юности» посвящены России, посвящены родителям, сёстрам, а особенно одной из них, ставшей на каком-то этапе даже соперницей…

«Жизнь только коридор, только приготовление»

Великая княжна Александра Николаевна (1825–1844)

Она родилась в суровый для России год, родилась 24 июня 1825 года и вполне могла оказаться на виселице на шестом месяце своей ещё даже не детской, а младенческой жизни. В очерке я коснулась воспоминаний её старшей сестры Ольги Николаевны о дне 14 декабря. Так вот если бы в этот день бунтовщики одержали победу, расправа была бы жестокой. На следствии фигурировали документы, страшные по своей сути, фигурировал даже чертёж виселицы, с издёвкой названной Пестелем «экономической».

Мужество, твёрдость, распорядительность государя-отца спасли семью от гибели, а Россию от превращения в сырьевой придаток Запада.

И вот всё позади. Адини росла в доброй дружной семье, в скромной, простой обстановке. Старшие сёстры всегда помогали младшим, заботились о них. Воспоминания Ольги Николаевны о своей младшей сестре Александре проникнуты теплом и любовью:

«В то время (а это был уже 1839 год. — А. Ш.) как Саша (цесаревич Александр. — А. Ш.) отсутствовал, а Мэри (старшая сестра. — А. Ш.) была всецело поглощена своим женихом, я снова сблизилась с Адини, которая постепенно превращалась в подростка. Прелестная девочка, беспечная, как жаворонок, распространявшая вокруг себя только радость. Ранняя смерть — это привилегия избранных натур. Я вижу Адини не иначе как всю окутанную солнцем. Совсем еще маленьким ребенком она привлекала к себе прелестью своей болтовни. Она обладала богатой фантазией и прекрасно представляла не только людей, но даже исторические персонажи, словно переселяясь в них. В одиннадцать лет она могла вести за столом разговор, сидя рядом с кем-нибудь незнакомым, как взрослая, и не казаться преждевременно развитой: её грациозная прелесть и хитрая мордочка говорили за себя. Все в доме любили её, дети придворных ее возраста просто обожали. Я уже упомянула, что у нее было прекрасное сопрано. Придворные дамы, понимавшие толк в пении, время от времени занимались с ней, отчего она даже была в состоянии, если и не без сердцебиения, петь дуэты со старым певцом Юлиани. Он преподавал пение в Театральном училище, и Адини была очень польщена тем, что он принимал ее всерьез. Грациозность сказывалась во всем, что она делала, играла ли она со своей собакой, влезала ли на горку или же просто надевала перчатки. Ее движения напоминали Мама, от которой она унаследовала гибкую спину и широкие плечи. В семье она называлась всеми „Домовой“. Её английская воспитательница, поставившая себе задачей закалить Адини, выходила с ней на прогулку во всякую погоду, что в один прекрасный день вызвало сильный бронхит и ее жизнь была в опасности. Благодаря своему прекрасному организму она оправилась совершенно, но с болезнью исчез в ней ребенок».

Портрет великой княжны Александры Николаевны. Художник В. И. Гау

А годы шли, и в 1843-м Адини исполнилось семнадцать. «Счастливый возраст, когда можно было, как она говорила, пропускать без угрызения совести уроки, ложиться спать вместе со взрослыми и не нужно было покидать балы до ужина, — отметила в своих воспоминаниях Ольга Николаевна. — Во время этих ужинов нас обеих всегда хотели разделить разными людьми постарше; но мы делали все возможное, чтобы нас посадили вместе, и достигали этого, обещая, что не будем пренебрегать нашими соседями справа и слева. Сколькими впечатлениями мы должны были обменяться на этих балах, которые мне, благодаря Адини, вновь доставляли удовольствие. Для меня прелесть новизны после трех лет, которые я посещала такие балы, давно улетучилась. (…) Адини и я очень старались быть вежливыми со старыми дамами, особенно с кавказскими княгинями, которые не говорили ни на каком языке, только на своем собственном, и по-русски едва могли сказать слово. Адини всегда смешила их. Наше внимание к тем, кто по каким-то причинам мог считать себя обиженным, принесло нам благодарность многих, и, вероятно, поэтому нас любили. Много трогательных подарков, которые мы получили, доказывают это».

Адини выросла, и скоро произошло то, что уже описано в очерке, посвящённом великой княжне Ольге Николаевне. Фриц Гессенский, который приехал свататься к ней, выбрал Адини.

Родные и близкие, даже придворные, которые имели возможность высказать свои мысли и пожелания, успокаивали Ольгу Николаевну, полагая, что она переживает случившееся. Её убеждали, что принц слишком для неё молод, что он совсем недостоин её.

Она отвечала:

— Адини была в тысячу раз ценнее меня и заслужила быть счастливой.

Переживал за дочь и император-отец. В тот день, когда было принято решение о бракосочетании Адини и принца, Николай Павлович, как вспоминала Ольга Николаевна, вечером постучался к ней и сказал:

— Если у тебя есть потребность в беседе, здесь перед тобой друг, которому ты можешь излить своё сердце!

Ольга Николаевна прекрасно поняла его переживания: «Папа страдал за меня, и всё-таки он был счастлив удержать меня при себе. Конечно, он любил также и Адини, но она была для него ещё ребёнком, а не равной ему, с кем можно было поговорить, как со мной…»

29 июня на торжественном обеде было объявлено о помолвке, которую назначили на 26 декабря.

Началась подготовка к венчанию.

Обряды в императорской семье соблюдались чётко. Что же касается отношения к религии, то была, по мнению великой княжны Ольги Николаевны, некоторая легковесность. Вот как она рассказала об этом:

«Наше религиозное воспитание было скорее внешним. Нас окружали воспитатели-протестанты, которым едва были знакомы наш язык и наша церковь. Мы читали в их присутствии перед образами „Отче Наш“ и „Верую“, нас водили в церковь, где мы должны были прямо и неподвижно стоять, без того чтобы уметь вникать в богослужения. Чтобы не соскучиться, я повторяла про себя выученные стихотворения. Наш первый преподаватель закона Божия и духовник о. Павский читал нам Евангелие, не давая ничего нашему детскому представлению, и только позднее о. Бажанов стал объяснять нам Богослужение, чтобы мы могли следить за ним. Вероятно, из оппозиции к религиозному безразличию нашего окружения в нас, детях, развилось сильное влечение к нашей православной вере».

И тут же Ольга Николаевна добавляет:

«Благодаря нам наши Родители выучились понимать чудесные обряды нашей Церкви, молитвы праздников и псалмы, которые в большинстве случаев читаются быстро и непонятно псаломщиками и которые так необычайно хороши на церковнославянском языке».

Благодаря нам! Вот тут и повествует Ольга Николаевна, как относилась к православной вере Адини! Удивительным было это отношение. Истинная, искренняя, нелицемерная религиозность отличала её, хотя, судя по воспоминаниям, и сёстры были достаточно религиозны. Хотя Ольга Николаевна прямо указывает на первенство в этом именно Адини, младшей дочери императора Николая I:

«В молитве, когда я закрывала глаза, чтобы сосредоточиться, она, наоборот, широко открывала глаза и поднимала руки, точно желая обнять небо. Она, которая так нетерпеливо ждала момента, когда попадет в общество, уже после одного года, вернее, одной зимы была разочарована той пустотой, которую встретила. „Жизнь только коридор, — говорила она, — только приготовление“. Она любила религиозные книги. Ее „Исследование Христу“ было совершенно испещрено карандашными пометками, особенно глава о смерти. И несмотря на все это, у нее не было никаких трагических предчувствий, каждый считал её обладательницей здоровой натуры. Она никогда не садилась во время богослужения, даже если оно продолжалось часами».

И главное, она была необыкновенно жизнерадостной и никакие предчувствия о предстоящей трагедии её не посещали.

Ближе к зиме царская семья переехала из Петергофского дворца в Зимний дворец. Петербург встретил великолепием зимнего убранства, деревья в парках и садах оделись в белоснежные наряды, лёгкий морозный воздух бодрил.

И сразу началась подготовка к помолвке, приготовление подарков.

Вскоре приехал из Копенгагена и жених принц Фриц в сопровождении отца ландграфа Гессенского. Ольга Николаевна рассказала:

«Отец Фрица, старый ландграф Гессенский… был человек с прекрасными манерами, очень простой в обращении, ему нельзя было дать его семидесяти лет. Очень естественный и безо всяких претензий, он принадлежал к натурам, которые любил Папа, и оба отца улыбались счастливо, глядя на Адини, прелестную невесту».

Адини была действительно прекрасна, но бросалась в глаза неестественная бледность её лица. Заметив это, лейб-медик Яков Васильевич Виллие взял её за руку — рука была неестественно холодной и влажной. Виллие был опытнейшим врачом, доктором медицины и хирургии, почетным членом Петербургской академии наук. Ему доверяли в императорской семье.

Виллие, не скрывая своего беспокойства, сказал императорской чете:

— Она, должно быть, нездорова.

И снова праздничные мероприятия отодвинули на второй план заботы о состоянии Адини.

По прошествии многих лет Ольга Николаевна пыталась понять, что же произошло, почему и родные, и близкие, и окружение Адини — все проявили такую беспечность?

И ответ напрашивался лишь один — все считали её жизнеспособной и здоровой, ну а недуги относили к обычным простудам и недомоганиям, периодически поражающим практически всех людей. Ольга Николаевна вспоминала, что Адини умела вселять бодрость и весёлость во всех, с кем общалась, и «когда она бывала в комнатах детей, она всегда поднимала маленьких на воздух, кружилась с ними, шалила с младшими братьями и совершала с ними самые дальние прогулки верхом».

Отмечала и выносливость:

«Обежать парк в Царском Селе было для нее пустяком, в то время как я считалась хрупкой и была обязана беречься…»

И вспоминала, как постепенно, но настойчиво заявляла о себе болезнь:

«С июня этого (1843) года Адини начала кашлять. Мисс Броун, вместо того чтобы обратить на это внимание, заставила её продолжать принимать морские ванны, которые считала закаливающими, и по её почину Адини принимала их каждый день. Когда мы поехали поздней осенью в Москву, кашель настолько усилился, что Адини несколько раз просила освободить её от вечерних приёмов. Зимой она снова поправилась и в рождественский пост могла принимать участие в службах, которым отдавалась с ещё большим рвением ввиду предстоящей разлуки с нами и своим девичеством».

Ольга Николаевна вспоминала о своей младшей сестре с любовью. Не могли поссорить и обстоятельства. Она поняла, что должна отойти в сторону, когда увидела, какие чувства возникли у Адини к принцу, который ответил ей взаимностью.

Отгремели свадебные торжества. Адини уходила из семьи, уходила в новую, уже семейную жизнь. Точно так же недавно сёстры простились с Марией Николаевной, которая была теперь далеко от России, но после отъезда старшей сестры Ольга и Адини остались вдвоём, теперь же Ольге предстояло остаться одной. В воспоминаниях она отметила это с особой печалью. Впрочем, во время их написания она уже знала, что предстоящая разлука была бы не так страшна, чем та, которую уготовила судьба и о которой в начале 1844 года никто ещё не подозревал, а потому речь в воспоминаниях идёт лишь о разлуке, связанной с отъездом Адини в Копенгаген.

«Кто жил в полном согласии с любимой сестрой, — писала Ольга Николаевна, — поймёт, что я пережила перед приближающимся прощанием с Адини. 16 января была отпразднована свадьба. На последнем балу, заключительном после всех празднеств, во время полонеза, от радости, что все торжества кончены, танцевали бешеный галоп через все большие залы, с Папа во главе. Камер-пажи с трудом поспевали за нашими шлейфами, и за ними, задыхаясь от усилий, следовал весь Двор».

Впрочем, и до предполагаемого отъезда Адини была уже постоянно со своим супругом.

После праздничного обеда Адини и Фриц находились в комнате у Ольги Николаевны. Чтобы сестре не было скучно, развлекали. Адини играла на рояле. Да и Адини не хотелось расставаться со старшей сестрой.

У молодых постоянно были какие-то культурные мероприятия. То они мчались в итальянский театр, то спешили на балет. На балах и раутах тоже были постоянно вместе.

Все беды, связанные с частыми недугами, казалось, ушли навсегда. Быть может, способствовал хорошему самочувствию зимний морозный воздух, убивший постоянную петербургскую слякоть, высушивший сырость петербургских осенних ветров.

Но после одного из пышных балов Адини, вернувшись домой, почувствовала сильные недомогания, сопровождавшиеся кашлем. Решили, что она простудилась, когда разгорячённая возвращалась с бала.

Врачи уложили Адини в постель, хотя она и пыталась убедить, что совсем не чувствует себя больной. Но выздоровление шло очень медленно, необычно медленно для простой простуды.

А потом весна. И, прежде чем она вступила в свои права, снова навалились на столицу непогода и сырость. Адини с нетерпением ждала лета, надеясь, что недомогание отступит. Она упорно не соглашалась признать, что больна, очень больна, своей стойкостью, своим поведением часто путая родных и близких, заставляя их верить, что ничего серьёзного нет.

И лето пришло, да вот только болезнь не прошла. Напротив, она продолжала наступать. Да и организм подвергся новым испытаниям — Адини ждала ребёнка. Хорошо, когда ждёт этого важного момента в своей жизни молодая, здоровая женщина, и совсем другое дело, когда организм подвергается двойной нагрузке.

В Летнем дворце Адини лишь на короткое время почувствовала некоторое облегчение, возможно, оттого, что дали надежду перемена мест, свежий воздух, ставший сухим и тёплым.

Фриц буквально не отходил от своей молодой жены, старался предупреждать все её желания. Её же поведение менялось на глазах. Она даже любимому своему супругу иногда заявляла, чтобы он оставил её в покое, дал возможность побыть наедине с самой собой.

Он протестовал. Он старался отвлечь её от грустных мыслей. Когда-то в первые дни знакомства она играла ему на рояле. Теперь он, примерно в то же время дня, в послеобеденное время, читал ей вслух книги. И она перестала прогонять его. Она стала слушать с необыкновенным вниманием и благодарностью за такую заботу.

Самое ужасное, что Адини понимала, что происходит с ней. Ольга Николаевна вспоминала, что однажды, когда она принесла её прекрасный, душистый букет полевых цветов, Адини тихо, с трудом сдерживая слёзы, попросила её:

— О, пожалуйста, не нужно больше; они вызывают во мне только грусть, оттого что я не могу больше собирать их сама.

А когда император-отец подарил ей прекрасный изумрудный, выполненный талантливым мастером крест, молвила:

— Вы так хороши все ко мне, ваша любовь прямо давит меня.

Давит любовь! Она, видимо, действительно давила тем, что ещё более оттеняла тяжёлое положение больной.

Ольга Николаевна отметила, что Адини была «любимицей отца», а потому и он и императрица-мать переживали состояние дочери особенно остро. Они уже знали, что таят в себе недомогания. Врачи наконец поставили точный диагноз — диагноз в ту пору убийственный.

В воспоминаниях «Сон юности» читаем:

«Близость смерти сделала её совершенно иной. Смысл жизни и мысли о потустороннем стали занимать ее. Вся исполненная особого благоговения, готовилась она к посту, вместе со мной к причастию. Бажанов, наш духовник, заметил, что она производит впечатление, точно едва ступает по земле. И несмотря на это, она отнюдь не была натурой, которые теряются в неведомом, она осталась по-прежнему веселой, стала только более спокойной и гармоничной, чем прежде. Мы много говорили с ней, особенно о будущем, так как мы были ещё очень молоды, чтобы говорить о прошлом. Чаще всего речь шла о наших будущих детях, которых мы уже страстно любили и верили, что внушим им уважение ко всему прекрасному и прежде всего к предкам и их делам и привьем им любовь и преданность семье. Наши будущие мужья не занимали нас совершенно, было достаточно, что они представлялись нам безупречными и исполненными благородства».

Адини всё ещё находилась в Летнем дворце, когда болезнь на короткое время отступила, Виллие посоветовал императору и императрице хотя бы на несколько дней поехать в Петергоф. Он старался убедить, что больная воспримет эту поездку родителей как «хорошее предзнаменование». Мол, коли уж решились оставить её без своего постоянного внимания, значит, дела не так уж и плохи. Да ведь и им, по его мнению, необходим был отдых. Ольга Николаевна писала:

«Смотреть на Папа было правда ужасно: совершенно неожиданно он стал стариком. Мама часто плакала, не теряя, однако, надежды».

Погода всегда оказывает влияние на больных, особенно тяжёлых. Остались позади дождливые, ветреные, слякотные дни, промозглые сырые ветры сменились сначала тёплыми, ласковыми, но вот прокатившийся вал жары оказался тяжким для Адини. Ей стало хуже. Но вдруг снова пошли дожди, но уже не промозглые весенне-осенние, а тёплые, летние. Адини сразу стало легче.

Но это облегчение было недолгим. Снова накатилась жара, и Ольга Николаева написала:

«Красные пятна на её щеках возвестили о возвращении жара. Врачи прописали ингаляцию креозотом; Адини все исполняла с большим терпением, но ее слабость усиливалась. Сначала она отказалась от прогулок в сад, затем от балкона и могла пройти только несколько шагов от постели к дивану, который стоял у открытого окна. Скоро она перестала даже читать, и Фриц, „её Фриц“, когда он бывал при ней, утомлял её. Мисс Хигг и старая камер-фрау Аяна Макушина менялись, ухаживая за ней. Она так похудела, что её губы не закрывали больше зубов, и прерывистое дыхание заставляло её держать рот открытым. Но всё это не делало её некрасивой. От худобы обручальное кольцо спадало с её пальца; Папа дал ей тогда совсем маленькое колечко, которое держалось на нём. Это кольцо я ношу по сей день ровно сорок лет. В середине июля она неожиданно выразила желание выйти в сад и попросила Папа и Фрица к себе, чтобы они снесли ее вниз по лестнице. Поддерживаемая с обеих сторон, она сделала только несколько шагов и попросилась обратно в комнату. Врачи увидели в этом последнюю вспышку ее сил и не надеялись на то, что она переживет ночь. Но она прожила ещё пятнадцать дней».

Ольга Николаевна полагала, что Адини уже понимала, что её осталось немного на этом свете. Однажды, как рассказала Ольга Николаевна, она совершила трогательнейший поступок. Попросила прислать к ней маленьких братьев. Держалась бодро, ведь перед ней дети. Проговорила:

— Хотя ваши дни рождения и осенью, я сегодня уже хочу передать вам маленькие сувениры, кто знает, где я буду тогда!

Но ещё не все связи с этим миром были разорваны, ещё её удерживало событие, которое является главным для каждой женщины. И она ждала его с тревогой. Она ждала родов, хотя по всем расчётам до них оставалось ещё много времени.

Ольга Николаевна вспоминала:

«Ночью с 28 на 29 июля у неё начались сильные боли; это были первые схватки. Ей ничего не сказали об этом, но она догадалась сама по встревоженным лицам сиделок, и начала нервно дрожать при мысли о преждевременных родах. „Фриц, Фриц, — вскричала она, — Бог хочет этого!“ И неописуемый взгляд её поднятых кверху глаз заставил догадаться о том, что она молится. Ее пульс ослабел, послали за священником, и о. Бажанов исповедал и причастил её. Это было в восемь часов утра. Между девятью и десятью часами у неё родился мальчик. Ребёнок заплакал. Это было её последней радостью на земле, настоящее чудо, благословение Неба».

Ребёнок родился шестимесячным. И ныне сложно выходить такого крошку, а в ту пору это было невероятным. Тем не менее Адини на какие-то мгновения оживилась и даже сказала сестре, которую впустили в её комнату в столь важный и ответственный момент и которая пролила слёзы последней надежды на её руку:

— Оли. Я — мать!

Измученная родами, Адини уснула. Она не знала, что ребёнок прожил всего до обеда. Она вскоре отправилась в мир иной вслед за ним.

«Мне страшно нравится Великий Князь…»

Великая княжна Мария Александровна (1853–1920)

Мария Александровна покидала Россию со слезами на глазах. И хотя рядом был муж, на сердце такая тяжесть. Муж Альфред Саксен-Кобург-Готский успокаивал, говорил о том, как хорошо там, куда они едут, обещал, что она будет счастлива. Но какие бы надежды ни были в сердце, очень не хотелось расставаться со своими близкими, со своим родным домом.

Когда пересекли границу России, Мария Александровна расплакалась. Муж дотронулся до её плеча, но она попросила не тревожить её и дать ей побыть с самой собой.

А она вспоминала, с чего всё началось…

Но, прежде чем коснуться воспоминаний Марии Александровны, необходимо сказать два слова о её отце, императоре Александре II и матери Альфреда — королеве Виктории.

Это было давно. Цесаревич Николаевич путешествовал по Европе. Это было не просто путешествие, это было знакомство с будущей супругой.

Уже будучи представлен своей будущей супруге, цесаревич прибыл в Лондон. Так, визит вежливости. Ведь все царствующие дворы были связаны между собой родством — когда дальним, а когда и довольно близким. У цесаревича и юной английской королевы Виктории родство было дальним. А она была молодая и привлекательная барышня и свободна, потому что до сих пор решительно отказывала всем претендентам, добивающимся руки и сердца монархини.

Королевская власть в Англии была в ту пору уже весьма относительной, это далеко уже не абсолютная монархия и не самодержавие. Тем не менее в стране с английской педантичностью поддерживалась видимость монархического правления, и королева имела определённый вес и во внутренней и в международной политике. Она была королевой более по имени, нежели по существу.

Ну а уж бракосочетаниям королевских особ уделялось истинными хозяевами страны внимание серьёзнейшее.

Ну что ж, визит цесаревича как визит. Не он приезжал первым, не он последним. По тогдашним законам он по ряду причин, которые назову позже, даже и не мог претендовать на супружество с королевой.

Да и королева Виктория вряд ли предполагала, во что выльется знакомство. Она встретила гостя, дальнего родственника, встретила радушно, с подлинным гостеприимством. Встретила и была поражена. Цесаревич сразил её с первого взгляда.

Каков он был?! Автор записок о России французский писатель Маркиз де Кюстин (1740–1793), встречавшийся с цесаревичем во время путешествия, писал о нём:

«Выражение его взгляда, доброта. Это в полном смысле слова — Государь (un prince). Вид его скромен без робости. Он прежде всего производит впечатление человека превосходно воспитанного. Все движения его полны грации. Он прекраснейший образец Государя из всех когда-либо мною виденных».

Василий Андреевич Жуковский сообщал в письме императрице:

«Везде поняли его чистоту духовную, его прямой высокий характер; везде его милая наружность, так согласная с его нравственностью, пробудила живое симпатичное чувство, и все, что я слышал о нем в разных местах от многих, было мне по сердцу, ибо я слышал не фразы приветствия, а именно то, что соответствовало внутреннему убеждению… Несказанно счастливою минутой жизни моей будет та, в которую увижу его возвратившимся к вам, с душою, полной живых впечатлений и здравых ясных понятий, столь нужных ему при его назначении. Дай Бог, чтоб исполнилось и другое сердечное мое желание — которое в то же время есть и усердная молитва за него к Богу — то есть чтобы в своём путешествии нашёл он для себя то чистое счастье, которым Бог благословил отца его».

Визит такого уровня требует и отношения соответствующего. Всё же наследник престола огромной России, человек, который рано или поздно, когда придёт его время, станет императором.

Королева забросила дела. Всюду сопровождала цесаревича, каждый день они вместе обедали в Букингемском дворце. Обязательно совершали пешие и конные прогулки. А вечерами бывали в театрах на балетных постановках, ходили в оперу. Нельзя было заметить, что неожиданно участились балы, и не только во дворце. Английские лорды давали их у себя во дворцах. И на каждый первыми приглашёнными были цесаревич и королева. А они, не обращая внимания на косые взгляды вельмож, танцевали только друг с другом.

Мало того, королева пригласила цесаревича Александра в трёхдневную поездку в Виндзор, в загородный замок. А по возвращении снова торжественные приёмы, даже банкет в русской торговой компании.

Всех потряс великолепный тост, произнесённый цесаревичем на чистом английском языке. Цесаревич благодарил за тёплый приём, с восторгом отзывался о королеве.

Цесаревич Александр Николаевич. Художник Натале Скьявони

Одни торжества сменялись другими.

С. С. Татищев в книге «Император Александр II» рассказал:

«Пиры и торжества придворные и военные — Наследник произвел смотр английской армии в Сент-Джеймсском парке — не исключали ежедневного прилежного обозрения достопримечательностей Лондона и его окрестностей. Осмотрены Цесаревичем: собор Св. Павла, Вестминстерское аббатство, Лондонская башня, доки, английский банк, тюрьмы Ньюгейт и Брайдвелл, туннель под Темзой; по целому дню отведено для ознакомления с Британским музеем и с арсеналом в Вульвиче; третий день посвящен осмотру исторического замка в Ричмонде; четвертый — посещению Оксфорда и его знаменитого университета, поднесшего высокому гостю диплом на степень доктора прав. Александр Николаевич побывал на заседаниях обеих палат парламента и высшего королевского суда; присутствовал и при национальном торжестве: скачках в Эпсоме и Аскоте, всюду привлекая к себе всеобщее внимание, приветствуемый громкими кликами толпы».

От английских вельмож не укрылось, что в большинстве поездок его сопровождала сама королева Виктория. Было видно, что молодые люди стремились постоянно быть вместе.

4 мая 1839 года королева Виктория записала в своём дневнике: «У него (цесаревича Александра. — А. Ш.) красивые синие глаза, короткий нос и изящный рот с очаровательной улыбкой. Я нашла Великого Князя чрезвычайно привлекательным, с располагающим приятным характером, таким естественным, таким весёлым».

А потом сделала приписку:

«Мне страшно нравится Великий Князь, он такой естественный и весёлый, и мне так легко с ним… Он всего на год старше меня…»

Тех, кто должен был блюсти правила хорошего тона в отношениях между ними, поначалу это не беспокоило, поскольку по династическим законам брак был возможен лишь в случае отказа цесаревича Александра от российского престола либо королевы от титула королевы Соединённого королевства… А это было невозможно. Ни английский двор не пошёл бы на такое действие, ни русский император не позволил бы наследнику престола отказаться от своей священной обязанности, от своего долга.

Великая княжна Ольга рассказала:

«Саша прибыл в Лондон, когда „сезон“ был в полном разгаре. Свободно воспитанные девушки, поездки верхом в Гайд-парке, пикники на свежем воздухе с весёлыми элегантными людьми — всё это очень понравилось ему. Королеве Виктории, в то время ещё незамужней, было 19 лет. Говорили, что она краснела, когда упоминалось его имя. Когда он склонился к её руке, она приятельски хлопнула его по щеке. Он видел всю Англию от Лондона до Эдинбурга и посетил все промышленные и живописные центры страны. Но нужно было думать и о возвращении домой ввиду того, что на 1 июля (день рождения Мама) была назначена свадьба Мэри (сестра цесаревича Мария. — А. Ш.). Везде, где он побывал, о нём все сохранили самые лучшие воспоминания, главным образом благодаря его необычайной доброте».

Но вот влюблённые всё чаще стали встречаться тет-а-тет. Надо было что-то делать. Английский премьер и сопровождавшие цесаревича царедворцы забили тревогу. Тем более королева Виктория отказала в приёме европейским принцам, которые искали её руки.

Особенно тревожился английский премьер Уильям Лэм, 2-й виконт Мельбурн. Он настоятельно рекомендовал Виктории прекратить встречи наедине. Император Николай Павлович писал гневные письма, увещевая сына одуматься. Лишь твёрдая родительская воля заставила цесаревича Александра Николаевича согласить на отъезд из Великобритании. Отъезд был назначен на 30 мая 1839 года.

Виктория с её спаниелем Дэшем. Художник Дж. Хейтер

Влюблённым снова удалось встретиться наедине. В дневнике Виктории осталась памятная запись:

«Он был бледен, и голос его дрожал, когда он сказал мне по-французски:

— Мне не хватает слов, чтобы выразить всё, что я чувствую, — и добавил, как глубоко он признателен за столь любезный приём. (…)

Затем он прижался к моей щеке и поцеловал меня так тепло и с таким сердечным чувством, и потом мы опять очень тепло пожали друг другу руки».

О том, чем окончились встречи наедине, история умалчивает. А между тем мы знаем, что цесаревич аскетом не был. О том говорит его поведение в Смоленске…

И вот теперь сын королевы Виктории стал мужем дочери её возлюбленного юности.

Он родился в Виндзорском дворце и был четвёртым ребёнком и вторым сыном королевы Виктории и Альберта, герцога Саксен-Кобург-Готского, получив при рождении титул Его Королевское Высочество принц Альберт.

В Википедии о нём сказано: «В 1856 году вступил в Королевский военно-морской флот Великобритании. В 1862 году он был кандидатом на трон в Греции, победив на референдуме, но не смог стать монархом на основании Лондонской конференции 1832 года. С января 1867 по июль 1868 года Альфред совершил кругосветное путешествие. Он был первым членом британской королевской семьи, посетившим Австралию в 1868 году, Новую Зеландию, Британскую Индию и Гонконг в 1869 году. Также он посетил остров Тристан-да-Кунья, где в его честь был переименован единственный город — Эдинбург семи морей. В день рождения королевы 24 мая 1866 года принц Альфред получил титулы герцога Эдинбургского, графа Кентского и Ольстерского. В 1893 году после смерти герцога Эрнеста II Саксен-Кобург-Готского освободившийся престол герцогства Саксен-Кобург-Готского перешёл к его племяннику — принцу Альфреду, так как его старший брат Эдуард отказался от престола (чтобы избежать личной унии Саксен-Кобурга и Великобритании). Умер от рака при жизни матери, пережив своего единственного сына („Молодого Аффи“), который страдал сифилисом и нанёс себе огнестрельную рану во время празднования серебряной свадьбы родителей (умер через две недели). Кобургский престол перешёл к племяннику Альфреда — Карлу Эдуарду, герцогу Олбани, посмертному сыну принца Леопольда, четвёртого сына Виктории (третий, Артур, герцог Коннаутский, был жив, но от герцогства отказался).

23 января 1874 года принц Альфред женился на великой княжне Марии Александровне, единственной дочери российского императора Александра II и императрицы Марии Александровны. Государь дал в приданое неслыханную по тем временам сумму 100 000 фунтов и сверх того ежегодное пособие 20 000 фунтов. Герцог и герцогиня Эдинбургские, прибыли в Лондон 12 марта. Супружество было несчастливым, а лондонское общество считало невесту слишком надменной. После замужества Мария Александровна титуловалась как „Её Королевское Высочество“, „Её Королевское и Императорское Высочество“, и „Её Императорское и Королевское Высочество“. Королева Виктория дала ей первое место после принцессы Уэльской.

В честь зятя Александра II был назван русский крейсер „Герцог Эдинбургский“. Кроме того, название Эдинбург в честь герцога получил дачный посёлок под Ригой, c 1922 года носящий название Дзинтари.

Мария Александровна родилась 5 октября 1852 года, и фрейлина Анна Тютчева записала в тот день в своём дневнике:

„Эта маленькая девочка — большая радость в императорской семье, её очень ждали и желали, так как после великой княжны Лины, которая не дожила до семи лет, у цесаревны были только сыновья. Этой новой пришелице предназначили имя Веры, но старая княгиня Горчакова написала императрице, что она видела сон, будто у цесаревны родится дочь, если она обещает назвать ее Марией. Итак, назовут её Марией…“

Великая княжна Мария стала любимицей не только родителей, но и старших братьев.

Фрейлина Анна Тютчева: „Я почти каждый вечер прихожу кормить супом этого херувимчика — это единственная хорошая минута во весь день, единственное время, когда я забываю подавляющие меня заботы“, — признался как-то Александр II. А румяный ребёнок в лентах, кружевах на высоком стульчике радостно улыбался отцу-императору».

Малышка росла на удовольствие родителей. Уже став императором, Александр II старался найти время, чтобы побыть с дочуркой. Девочка росла слабенькой здоровьем. Вот родители ее и баловали. Она так и росла среди братьев и родных. Ее окружали заботой. Братья брали с собой в игру Марию. Училась она, как и все ее братья. Воспитание и обучение было у всех одинаково.

Когда исполнилось Марии Александровне восемнадцать лет, Александр II стал искать для нее выгодную партию. В источниках пишут, что Александр II думал о продолжении рода Романовых.

— Что за срочность такая, государь? — спросила Мария.

— Срочность? — переспросил государь. — Я думаю о нашей дочери Марии. Ей исполнилось восемнадцать лет, пора думать о замужестве. Да род Романовых пора продолжать. Я думаю написать письмо Виктории.

— Я не хочу, чтобы она уехала из России, — молвила Мария Александровна.

— Она уже не ребенок, пора думать о замужестве. Пора быть взрослой, и няньки ей не нужны. Она едет в Гейдельберг. Я так решил.

Государь в письме рассказал о своей дочери королеве Виктории.

В Гейдельберге произошла встреча.

Альфред понравился. Вопрос о бракосочетании был решён.

Чтобы ускорить брак, королева Виктория написала государю письмо, в котором просила за сына руки Марии.

В 1873 году Мария Александровна выехала со своими родителями в Дармштадт, где была объявлена помолвка.

Когда вернулись домой, уже наступила зима, снежная, сугробы выше колен.

Свадьба состоялась 23 января. И вот после свадьбы Мария Александровна отправилась в чужие края, в Лондон. Она покидает Россию.

Великая княжна Мария Александровна

Жизнь круто изменилось, когда умер герцог Саксен-Кобург-Готский. 22 августа 1893 года престол предался племяннику мужа Марии Альфреду. И теперь Мария стала называться Саксен-Кобург-Готская. Семья проживала в Кобурге. Очень счастливо. Супруги любили друг друга. У них родился сын. Но, увы, с ним пришли беды. «Их сын, наследный принц Альфред, был уличен во внебрачных отношениях и попытался застрелиться в январе 1899 года, во время 25-й годовщины свадьбы его родителей. Он выжил, и родители отправили его в Мерано, где наследник и умер две недели спустя 6 февраля».

Такова судьба единственной законной дочери императора Александра II. Были у него и внебрачные дети, о которых тоже следует сказать несколько слов. Старший сын Георгий родился в 1872 году и ушёл из жизни в 1913 году. Третий ребёнок и второй сын Борис родился в 1876 году и умер в младенчестве.

Дочь Ольга (1873–1925) была замужем за Георгом-Николаем фон Меренбергом (1871–1948), сыном Натальи Пушкиной, а Екатерина (1878–1959) в первом браке была замужем за А. В. Барятинским, а во втором за С. П. Оболенским.

5 сентября 1880 года — незадолго до гибели — Александр II положил в государственный банк 3 302 910 золотых рублей на имя княгини Екатерины Михайловны Юрьевской и её детей.

Мечты императора о том, что дети его будут счастливы в России, не сбылись. Княгиня Юрьевская, урождённая Екатерина Долгорукая, вынуждена была покинуть Россию.

Правда, император Александр III в 1881 году купил для неё Малый Мраморный дворец в Петербурге. Такова была воля отца. Но княгиня там не жила. Она приезжала в Петербург лишь для того, чтобы во дворце устроить музей памяти Александра II.

А вот великая княгиня Ольга Александровна, внучка императора Александра II и сестра последнего императора, подружилась с Юрьевской.

«Неподалеку от особняка Великой княгини находился великолепный дворец княгини, вдовы её деда, Александра II, бывшей его морганатической женой. Княжна Екатерина Долгорукая сначала была любовницей Императора, а в 1880 году вступила с ним в морганатический брак. Эта старая женщина жила на широкую ногу и считала себя Вдовствующей Императрицей, хотя Александр II был убит прежде, чем он успел объявить княгиню Юрьевскую Императрицей. Ольга очень привязалась к этой старой даме.

— Она, должно быть, очень любила моего деда, — рассказывала Ольга Александровна. — Всякий раз, как я приходила к ней, мне казалось, будто я открываю страницу истории. Жила она исключительно прошлым. В тот день, когда моего деда убили, время для неё остановилось. Она только о нём и говорила. Она сохранила все его мундиры, всю его одежду, даже домашний халат. Она поместила их в стеклянную витрину в её домашней часовне».

Пятнадцать лет в формальном браке

Великая княжна Ольга Александровна (1882–1960)

Этот разговор был нелёгким и для великой княгини Ольги Александровны, и для её супруга Петра Ольденбургского. Но он был необходим, поскольку тянуть далее некуда.

— Умоляю, Петр. Дай мне развод, — попросила Ольга Александровна, после долгих объяснений. — Мы с Николаем любим друг друга.

— Нет. Только через семь лет, — ответил Петр Ольденбургский. — Я и так сделал для вас слишком много. Слишком! Более не могу. Вы это должны понимать не хуже меня.

Развод и расторжение брака считалось позором, так как венчание в церкви считалось священным таинством. Ольга Александровна надеялась на помощь своего родного брата императора Николая II, не совсем осознавая, что для него содействие в расторжении бака дело невозможное. Что будет говорить про него общество? Но, с другой стороны, её ведь выдали за нелюбимого человека. А это как? Стерпится, слюбится? Но не стерпелось и не слюбилось, да ещё как не стерпелось и не слюбилось. Потому что Ольга Александровна и не считала себя виноватой, в душе не считала, по справедливости не считала, хотя и понимала, что такова судьба.

Протопресвитер Георгий Шавельский писал о ней:

«Великая княгиня Ольга Александровна среди всех особ императорской фамилии отличалась необыкновенной простотой, доступностью, демократичностью. В своем имении Воронежской губ. она совсем опращивалась: ходила по деревенским избам, нянчила крестьянских детей и пр. В Петербурге она часто ходила пешком, ездила на простых извозчиках, причём очень любила беседовать с последними».

Но в браке всё это не имело никакого значения. В браке всё получилось не так, как бы хотелось, даже при том условии, что выходить приходилось без любви. Не она первая, не она, тогда ещё казалось, последняя…

Когда пришла пора решать вопрос замужества, Ольга Александровна твёрдо заявила, что не хочет уезжать из России. И тогда у матери возникла мысль выдать её замуж за Петра Ольденбургского, поскольку Ольденбургские уже давно, ещё в период правления императора Николая I, поселились в России, хотя формально оставались всё же иностранцами.

Ольга Александровна вспоминала, что Пётр Ольденбургский был старше её на четырнадцать лет. Тем не менее решили с ним познакомить. Приурочили к торжественному ужину. Тогда впервые увидела этого некрасивого, как показалось мне, и неприятного в общении человека.

Великая княжна Ольга Александровна в мундире подшефного полка

Что делать?! И не выходить замуж нельзя — таковы уж традиции, и выходить не хотелось. Тем не менее дала своё согласие на брак.

Венчание состоялось в Гатчинской дворцовой церкви. Если бы Ольга знала, что ждёт её, если бы только знала. Вскоре выяснилось, что муж любит вино, что ещё полбеды, и… мужчин… Жену он не воспринимал совсем.

Тут нужно сказать, что Ольга Александровна красавицей не была, но ведь и те, кого Бог не наделил красотой, тоже хотят любви, тепла, хотят семейного счастья. Да и не в одной красоте дело — Ольга Александровна была душевной, чуткой, располагающей к себе.

Александр Александрович Половцев писал о ней:

«Великая княжна некрасивая, её вздёрнутый нос и вообще монгольский тип лица выкупается лишь прекрасными по выражению глазами, глазами добрыми и умными, прямо на вас смотрящими. Желая жить в России, она остановила свой выбор на сыне принца Александра Петровича Ольденбургского. При родовитости своей и значительности денежного состояния принц во всех отношениях посредственный, а во внешности своей ниже посредственного человека; несмотря на свои годы, он почти не имеет волос на голове и вообще производит впечатление хилого, далеко не дышащего здоровьем и никак не обещающего многочисленного потомства человека. Очевидно, соображения, чуждые успешности супружеского сожития, были поставлены здесь на первый план, о чём едва ли не придётся со временем пожалеть».

Но самым омерзительным было то, что супруг проигрывал всё до копейки и потом клянчил деньги у Ольги Александровны. Постепенно вся её недвижимость оказалась заложенной.

Детей у них не было, да и не могло быть. Увы, Ольденбургский на это был не способен. Да и семья-то лишь для видимости. Чтобы найти отдушину, Ольга Александровна увлеклась живописью. Единственное спасение в этой безрадостной, с позволения сказать, семейной жизни.

Ну а когда семьи нет, то и верность хранить, как она решила, некому и незачем.

«Мы прожили с ним (Ольденбургским. — А. Ш.) под одной крышей 15 лет, но так и не стали мужем и женой», — писала в своих мемуарах Ольга Александровна.

В Википедии говорится: «Существует мнение, что вдовствующая императрица намеренно выдала дочь за Петра Ольденбургского, известного своей гомосексуальностью, из эгоистических соображений — чтобы дочь больше уделяла времени одинокой матери, а не своему мужу».

В 1904 году брат Ольги Николаевны Михаил поступил в Кирасирский полк, который дислоцировался близ Гатчинского дворца. В честь этого события Мария Федоровна устроила пикник. Ольга Александровна была на пикнике одна, без мужа. Стояли последние тёплые августовские дни конца лета. Пикник назначили на обеденное время в живописном уголке природы неподалёку от Гатчинского дворца.

Когда к ней неожиданно подошёл бравый офицер лейб-гвардии Кирасирского полка, замерло сердце. Он представился:

— Ротмистр лейб-гвардии Кирасирского полка Николай Куликовский.

Она тоже назвала себя, хотя этого и не требовалось — ротмистр знал, к кому подошёл.

Разговорились. А беседовать с великой княгиней Ольгой Александровной было приятно: очень умна, начитанна. Как-то вскользь Ольга Александровна обронила фразу о том, что несчастна в своей семейной жизни.

Только вскользь, к слову, потому что она на какое-то время даже забыла, что замужем, — так хорошо было в обществе Куликовского.

Он промолчал, но Ольга Александровна поняла, что сделал для себя какой-то вывод.

До позднего вечера продолжался пикник.

Прощаясь, Куликовский попросил о встрече. Разумеется, о тайной встрече. Ольга Александровна согласилась.

Нашли уединённое место. Долго гуляли по берегу реки и говорили, говорили.

Куликовский вёл себя деликатно. Не спрашивал сам ни о чём, но Ольга Александровна неожиданно рассказала сама о том, что с ней произошло.

Причина всё в том же жестоком законе, по которому русские великие княжны должны выходить замуж за заморских принцев и покидать Отечество.

Затем разговор перешёл на тему живописи и послужил причиной следующей встречи. Ольга Александровна пригласила Николая Куликовского на выставку своих картин.

Конечно, тайное всегда становится явным. Великая княгине — не иголка в сене. Но она не слишком опасалась разоблачения, знала, что супруг далёк от ревности. Вскоре окончательно убедилась, что ему безразлично её увлечение. Вот тогда-то и решилась пригласить Куликовского к себе в дом. Привела и всё объяснила супругу.

— Мы любим друг друга! Мы хотим быть вместе, — твёрдо сказала она. — Я прошу дать мне развод.

Ольденбургский выслушал спокойно. И вот тогда-то он и ответил:

— Я знаю о вашей связи. Мне сообщили. Но вот что скажу. Нет, нет и нет! Сейчас это невозможно. Вернёмся к этому разговору через семь лет.

И никаких упрёков, никаких скандалов. Напротив, пригласил Куликовского остаться на ужин. А после ужина предложил жене:

— Пусть ротмистр Куликовский живёт у нас. Пусть будет моим адъютантом.

Великокняжеским особам были положены адъютанты. Отчего бы и не назначить Куликовского?

Ротмистр согласился сразу, ведь это давало возможность постоянно быть рядом с Ольгой Александровной.

Его поселили во дворце. Фактически он был с ней, но не её супруг, который, казалось, обрадовался подобному повороту дел, поскольку его тяготили супружеские обязанности. Его тянуло к подобным ему извращенцам.

Куликовский открывал в Ольге Александровне всё новые и новые качества. Умна, тактична, начитанна, трудолюбива. Любила сама готовить и даже делать какую-то элементарную приборку.

Ольга Александровна, сама не имея детей, сблизилась с детьми своего брата — императора Николая II. Помогала воспитывать их, заниматься с ними. Особенно она привязалась к великой княжне Анастасии Николаевне. Анастасия доверяла тётке свои маленькие девичьи тайны. Любила секретничать с ней. Часто вывозила племянниц на балы и рауты в Санкт-Петербурге. В теплые летние дни любила прогуливаться с дочерями императора.

Но как же долги эти семь лет, обозначенные Ольденбургом! Поговорить с братом? Попросить его воздействовать на супруга? Нет, она по-прежнему не решалась на подобное, понимая, что расторжение брака ляжет пятном на всю императорскую семью. К незыблемости венчания церковь относилась очень строго.

А между тем Россию сотрясали испытания. В 1904 году началась Русско-японская война, и началась неудачно. Нарастала революционная ситуация, особенно в столице.

6 января 1905 года, на водосвятие, в празднование Крещения Господня во время праздничного салюта одно орудие оказалось заряженным боевым зарядом. Ядро разорвалось неподалёку от царя, осколки срезали древко штандарта. Был убит городовой по фамилии Романов, но царя не зацепило ни единым осколком, хотя картечь разбила несколько окон в Зимнем дворце.

Это стало как бы сигналом к беспорядкам. Погиб от рук террористов московский военный губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя царя.

9 января, во время подлой провокации тёмных сил, которые вывели мирную демонстрацию рабочих, внедрив в неё провокаторов и террористов, даже до окон дворца долетали пули.

И всё это время великая княгиня, хоть и числилась супругой Петра Ольденбургского, была рядом с Николаем Куликовским.

А испытания только начинались. В годы Первой мировой войны Ольга Александровна создала военный госпиталь и отправилась с ним в Киев.

Туда же выехал со своим полком и Николай Куликовский.

Ольга Александровна вспоминала, что ехали через Днепр, там на недолгое время останавливались. Потом отправились во Львов. Там на Пасху посетили храм греческий. Во Львове шли тяжелейшие бои. Ольга Александровна сама трудилась в качестве сестры милосердия. Помогала тяжело раненным. Госпиталь был оборудован по последнему слову медицины того времени.

Николай II однажды со своим сыном приехали навестить госпиталь. Он осмотрел его. Посетил раненых. Беспокоился и заботился о них. Спрашивал, что нужно для улучшения работы.

Он приехал и ещё по одному деликатному делу — привёз сестре письменное разрешение на расторжение брака, составленное на английском языке. Нужно было хоть как-то оградить случившееся от огласки.

И вот после 15 лет мучений в формальном браке Ольга Александровна обвенчалась с Николаем Куликовским. Это случилось 4 ноября 1916 года, а в августе 1917 года в крымском Ай-Тодоре у супругов родился первенец — сын Тихон.

Императрица Мария Фёдоровна так написала об этом: «Временами, когда кажется, что уже невозможно всё это выносить, Господь посылает нам нечто вроде лучика света. Моя милая Ольга родила baby, маленького сына, который, конечно же, принёс в моё сердце такую неожиданную радость…»

«Ещё в 1905 году, в Маньчжурии, генерал Алексей Куропаткин, знавший её простоту и демократический вкус, шутливо отзывался, что она „с краснинкой“»:

Теперь он писал:

«Следующее мое свидание с вел. княгиней Ольгой Александровной было 12 ноября 1918 года в Крыму, где она жила со вторым своим мужем, ротмистром гусарского полка Куликовским. Тут она ещё более опростилась. Не знавшему её трудно было бы поверить, что это великая княгиня. Они занимали маленький, очень бедно обставленный домик. Великая княгиня сама нянчила своего малыша, стряпала и даже мыла бельё. Я застал её в саду, где она возила в коляске своего ребёнка. Тотчас же она пригласила меня в дом и там угощала чаем и собственными изделиями: вареньем и печеньями. Простота обстановки, граничившая с убожеством, делала её ещё более милою и привлекательною».

Великая княжна Ольга Александровна

Капитан 2-го ранга Гвардейского экипажа Николай Саблин так отзывался об Ольге Александровне:

«Прелестная женщина, настоящий русский человек, удивительного обаяния… Ольга Александровна сердечный товарищ наших офицеров. Сколько тайн, секретов, горестей, романов нашей молодёжи знает княгинюшка!»

А между тем над домом Романовых нависла угроза полного истребления. Были арестованы свергнутый с престола император и вся его семья, арестованы члены дома Романовых, оказавшиеся в столице.

В Википедии указано, что Ялтинский революционный Совет внёс приговор расстрелять всю царскую семью. Но кощунственно выбирали, кто будет расстреливать. И расстрел отложили.

Когда в Крыму начались аресты и обыски, Ольга Александровна с мужем и сыном перебралась на Кубань, затем в Ростов-на-Дону.

На земле казачества она родила второго ребенка и была довольна хотя бы тем, что дети хоть чуточку успели пожить на родной земле.

О сверженном с престола брате Николае Александровиче никаких сведений у Ольги Александровны не было. Слышала только, что его со всей семьёй увезли в Сибирь. Ходили слухи, что он убит в Перми.

О том, что произошло на самом деле, не сообщалось, да и по сей день идут споры о судьбе последнего русского императора.

Пришло известие более точное о судьбе алапаевских узников, о том, как супругу великого князя Сергея Александровича, убитого бандитами, великого князя Сергея Михайловича и других бросили живыми в штольни, где они, как потом выяснилось, погибли при падении не сразу все — умирали медленной мучительной смертью.

В Википедии говорится: «1 мая всех Романовых, за исключением представителей царской семьи, увезли в заштатный город Алапаевск, а спустя полтора месяца, 18 июля, они „исчезли“. Спектакль… Практически все узники, за исключением Сергея Михайловича, были брошены в шахту живыми, а потом забросаны бомбами и камнями. Положение тел некоторых из них, а также сорванные с глаз повязки свидетельствуют о том, что ещё какое-то время жертвы были живы. Злой рок не оставил покойных и после кончины… Возможно, останки алапаевских мучеников, великих князей Российской империи, находятся где-то под площадкой для игры в гольф, где ранее стоял православный Серафимский храм».

В России начались, по точному определению Ивана Алексеевича Бунина, окаянные дни. Оставаться на родине было опасно. Совершенно ясно, что в живых не остался бы никто.

Ольга Александровна в 1920 году с мужем Николаем Куликовским и детьми отправилась в Данию на английском военном корабле.

Вся последующая жизнь проходила в тревогах. В Википедии говорится:

«В 1928 году, после смерти матери-императрицы, семья великой княгини приобрела дом Кнудсминде в Боллерупе, в 24 км от Копенгагена.

Позже Советский Союз предъявил Дании ноту протеста в связи с тем, что Ольга Александровна помогает русским на чужбине. (…) Семья перебралась в Канаду, где поселилась в деревне Куксвилль, в настоящее время слившейся с городом Миссиссога, рядом с Торонто. Жила в Канаде под именем Ольга Александровна Куликовски, продолжая тем не менее русские традиции, празднуя все православные праздники».

«Окончим этот разговор… через год»

Великая княжна Ксения Александровна (1875–1960)

Великий князь Александр Михайлович с нетерпением ждал отца в Михайловском дворце, глядя, как за окном угасает короткий январский день и опускаются на столицу сумерки. Его отец великий князь Михаил Николаевич, младший сын императора Николая I, ещё утром отправился к супруге своего внучатого племянника императора Александра III, Марии Фёдоровне, которую и после православного крещения частенько называли Дагмарой, ибо её имя при рождении было Мария София Фредерика Дагмар или Дагмара.

Отец ехал к императрице, чтобы окончательно решить судьбу сына. Накануне великий князь Михаил Александрович уже побывал на аудиенции государя. Попросившись по служебному вопросу — он подал прошение о переводе на крейсер «Дмитрий Донской» — после разговора об этом и получении согласия, попросил разрешения поговорить по вопросу неслужебному, сугубо личному.

Император улыбнулся и кивнул, мол, слушаю. Он, по всей вероятности, уже догадался, о чём пойдёт речь, но не торопил великого князя, приходившегося ему двоюродным братом, но бывшего моложе аж на двадцать один год. Так уж получилось — император был старшим сыном старшего сына Николая Павловича, а Александр Михайлович, которого с детства прозвали Сандро (с ударением на последнем слоге), младшим сыном младшего сына императора Николая I.

И вот теперь вроде бы и братья, да одному уже под пятьдесят, а другому и тридцати не исполнилось.

Так что же привело младшего двоюродного брата к государю? Что, кроме вопроса служебного? Давно уже замечал государь, что неравнодушен Сандро к его семнадцатилетней дочери Ксении. Замечал, что это не просто симпатия молодого двоюродного дядюшки к красавице племяннице. Тут что-то большее. Замечал, да подумывал — хорош жених, да родство весьма близкое. И вот настал час заговорить на эту щекотливую тему.

— Так что ещё тебя волнует, Сандро? — спросил государь, пристально глядя на великого князя. — Разве ты не видишь меня достаточно часто дома, чтобы тебе понадобилась официальная аудиенция?

Сандро немного стушевался. Сказал не без робости — вопрос-то ведь такой, что и не робкого десятка людей заставляет сразу становиться несколько застенчивыми, смущёнными:

— Дома сложно. Дома помех много. А мне нужно серьёзно поговорить, очень серьёзно.

— Слушаю. Внимательно слушаю, — проговорил государь. — Что тебя волнует?

— Ксения! Ваша дочь Ксения!

— Та-ак! Вижу — не слепой. Вижу, как глядишь на неё. Всё вижу, — засмеялся государь. — Ну и что сказать хочешь?

— Я прошу руки вашей дочери, государь! — уже твёрдо проговорил Сандро.

— Гм… А почему сразу ко мне? — пожал плечами государь. — Мне кажется, что до меня ты бы должен был переговорить с нею, с самой Ксенией.

Сандро оживился:

— Я уже говорил с нею, и мы решили, что я должен просить у Вашего Величества аудиенции, чтобы объявить о нашем с ней решении…

— Ну что ж, коли так, отвечу тебе вот что. Принципиально я не против вашего союза. Конечно, если не только ты любишь Ксению, но и она тебя любит!

— Да, да! — почти выкрикнул Сандро. — Она любит меня. Она тоже любит меня. Она согласна стать моей женой.

Государь встал из-за стола, подошёл к окну. Посмотрел на кружащиеся над Невой хлопья снега. Выдача дочери замуж для отца решение трудное. Отдать хрупкое, нежное существо в чужой дом, к чужим людям. Каково ей будет там. Впрочем, в данном-то случае люди далеко не чужие, и дом, в который уйдёт Ксения, и недалеко, да и не чужой вовсе. А всё же волнующий момент.

Ответил несколько даже официально:

— Мой ответ таков: не вижу никаких препятствий, чтобы вам пожениться. Но придётся немного подождать. Всё дело в том, что императрица Мария Фёдоровна не хочет, чтобы Ксения выходила слишком рано замуж.

Великая княжна Ксения Александровна. Художник Франсуа Фламенг

Сандро не решился задать вопрос о сроках этих тягостных для него ожиданий, но государь и так понял, что волнует его, а потому с тёплой улыбкой, хоть и с твёрдыми нотками в голосе сказал:

— Мы окончим этот разговор не ранее чем через год.

Сандро не знал, что успешный разговор с государем неслучаен, что накануне Ксения зашла к отцу в кабинет и попросила уделить ей несколько минут.

Государь отложил бумаги и сказал:

— Слушаю тебя.

— Папа, я хочу поговорить с тобой о Сандро, — начала Ксения.

Государь сразу понял, о чём пойдёт речь, но виду на всякий случай не подал. Хотел выслушать, что скажет дочь.

А она продолжала:

— Папа, мы с Сандро любим друг друга. Мы ждём только твоё благословение.

Государь покачал головой:

— Это так просто не решается. А с Мамá ты говорила уже?

— Нет-нет, я сразу к тебе, — поспешно сказала Ксения. — Мне, кажется, Мамá будет против. Она не раз уже говорила мне, что не хочет меня выдавать замуж рано.

— Вот именно, дочка. Тебе ещё нет восемнадцати. Давай подождём. А там видно будет.

— Ты против Сандро?

Государь покачал головой:

— Нет-нет, я не против Сандро. Я против того, чтобы ты рано связывала свою жизнь семейными отношениями. Ведь это большая ответственность и большой труд.

— Я знаю. Но я люблю Сандро. И он любит меня. Зачем же тянуть? — огорчённо сказала Ксения.

Государь сказал:

— Вот будет тебе восемнадцать лет. Тогда пожалуйста.

То есть он фактически дал согласие дочери. А на следующий день подтвердил его на аудиенции, когда к нему пришёл великий князь, его юный двоюродный братик.

Год, целый год! Сандро одновременно был счастлив оттого, что получил согласие, и опечален этим самым «не ранее года». Что может произойти за год! Когда вышел от государя, вспомнил роман Льва Толстого «Война и мир», в ту пору будораживший умы всех сословий русского общества. Вспомнил, как Андрей Болконский назначил этот самый год, потому что иначе бы и слушать о его женитьбе не пожелал суровый и строгий отец. А волю отца в ту пору почитали как святыню.

«Нет-нет! С Ксений ничего не может произойти! — думал он. — Ксения не Наташа Ростова. Ксения другая…»

Он успокаивал себя, а мысли кружились и тревожили…

«Ведь и о том, что Наташа могла поступить так, как поступила, никто не предполагал. Нет. Год — это слишком. Что же делать?»

И тогда он рассказал отцу о своём разговоре с государем.

— Государь не возражает! — радостно воскликнул отец. — Замечательно. Мне очень, очень нравится Ксения. Будет прекрасной женой. В этом я уверен. Так когда же свадьба?

Сандро только руками развёл.

— Что, дату не определили? — удивился отец.

— Всё дело в императрице, — сказал Сандро и вкратце поведал о том, что услышал от государя по этому поводу.

Он, конечно, не говорил отцу о своих тревожных мыслях, не высказывал опасения, что может ведь произойти всякое. Да отцу и не надо было говорить — он сам видел по состоянию сына, что для него этот год — нож острый.

Закончил свой рассказ словами:

— Я должен ждать окончательного ответа их величеств.

— Находиться в ожидании и путешествовать — вот, кажется, две вещи, которые ты в состоянии делать, — нетерпеливо сказал отец. — Это становится уже смешным. Ты должен, наконец, создать свой семейный очаг. Пойди к его величеству и испроси окончательный ответ.

— Я не хочу утруждать государя, чтобы не навлечь его недовольство.

— Хорошо, Сандро. Тогда мне придется самому заняться этим делом. Пойду к Дагмаре. Попробую её убедить, что не надо тянуть, что в этом нет никакой необходимости…

На следующее утро отец отправился в Аничков дворец на аудиенцию с императрицей Марией Фёдоровной, по словам самого Сандро, оставив его «в состоянии крайнего волнения».

Он понимал, что отец сделает всё, чтобы брак состоялся. Он знал, что отец Михаил Николаевич любит Ксению Александровну. Но Сандро знал также и императрицу Марию Федоровну. Она не любила торопить события. Пока не было отца, Сандро нервничал. А вдруг Мария Федоровна откажет в женитьбе. В этих раздумьях он переломал все карандаши на письменном столе. От волнений не мог заставить себя ничем заняться.

Великий князь Михаил Александрович вспоминал о том дне, когда сидел и ждал возвращения своего отца:

«Вдруг раздался звонок в комнате его камердинера, и вслед за тем я услыхал знакомые твердые шаги. Он никогда не поднимался быстро по лестнице. На этот раз он поднимался прямо бегом. Лицо его сияло. Он чуть не задушил меня в своих объятиях.

— Всё устроено, — сказал он, входя, — ты должен отправиться сегодня к Ксении в половине пятого.

— Что сказала императрица? Она рассердилась?

— Рассердилась? Нет слов, чтобы описать её гнев. Говорила, что хочу разбить её счастье. Что не имею права похитить её дочь. Что она никогда не будет больше со мною разговаривать. Что никогда не ожидала, что человек моих лет будет вести себя столь ужасным образом. Грозила пожаловаться государю и попросить его покарать всё наше семейство.

— Что же ты ответил?

— Ах, целую уйму разных вещей! Но к чему теперь всё это. Мы ведь выиграли борьбу. А это главное. Мы выиграли — и Ксения наша.

Его адъютант, который завтракал с нами, говорил потом, что никогда ещё не видел великого князя Михаила Николаевича в столь приподнятом настроении.

— Я не знаю, — прошептал мне этот офицер за столом, — кто из вас двоих счастливее, отец или вы?»

И далее великий князь отметил:

«(…) Если бы посторонний в этот день наблюдал за нашим поведением, то выходило, что счастливым женихом был мой отец, так как, пока он произносил свои тирады, я сидел неподвижно, будучи не в состоянии что-либо проглотить».

Сандро буквально был ошеломлен, он не верил в своё счастье. Но как же быть? Ведь его родной брат Сергей Михайлович тоже влюблён в Ксению. Ему было жалко Сергея, но не мог идти против своей совести. Ведь Ксения Александровна любила только его, Сандро. Даже если бы он мог жертвовать своей любовью к Ксении, то разве имел право распоряжаться её любовью?

Под вечер Сандро отправился в Аничков дворец, чтобы точно в назначенный час быть у своей любимой. С трепетом он вошёл в вестибюль.

Впоследствии так описал те минуты:

«Долее я ждать был не в состоянии. Взглянув на рослого гвардейца, стоявшего на часах, я покраснел. Мне казалось, что все уже знают о моём счастье. Чтобы не видеть казачка при подъёмной машине, я стал медленно подниматься по длинной лестнице. Гоф-фурьер Ксении Александровны Березин сидел на стуле и читал газету.

— Доложите, пожалуйста, обо мне Её Императорскому Высочеству».

Такая официальность поразила Березина, ведь совсем недавно пили чай вместе. Березин улыбнулся и посмотрел на Сандро немного с удивлением. Сандро показалось все другим, что-то новое, незнакомое. Видно было, из-за визита отца Сандро. Березин привёл его в салон великой княгини. Ждал её возле двери, она все не выходила. Сандро уже стал волноваться.

«И вдруг, — вспоминал он впоследствии, — она вошла с опущенными глазами, в простой белой шёлковой блузе и синей юбке. Я взял её за руку и повёл к двум мягким креслам. Мы говорили почти шёпотом, и мне казалось, что мы говорили одновременно. Раньше мы обменивались поцелуями, но это были поцелуи кузенов. Теперь я поцеловал её как будущий супруг.

— Пойдём к Папа и Мама, — сказала Ксения. — Будь осторожнее с Мама. Она ещё сердится. Она прямо хотела уничтожить твоего отца за его настойчивость добиться её согласия».

Конечно, было смешно, Сандро рассмеялся от души. И в шутку ему хотелось бороться со всеми императрицами. Да, императрица была ещё сердита, но старалась не показывать этого. Она приняла своего будущего зятя ласково и нежно и даже расцеловала, хотя тут же и не преминула сказать ему:

— Я не должна была бы тебя целовать. Ты ведь отнимаешь у меня дочь. Но что я могу поделать? Пожалуйста, передай своему отцу, чтобы он, по крайней мере, в течение года не показывался мне на глаза.

Но государь, в отличие от неё, был в отличном настроении. Он не разделял недовольства супруги и улыбался приветливо. Неожиданно он спросил:

— А где же отец? Где твой отец, Сандро? — И тут же распорядился: — Передайте великому князю Михаилу Николаевичу, чтобы немедленно прибыл в Аничков.

Великий князь Александр Михайлович в своих мемуарах рассказал о том счастливом для него вечере:

«Михаил Николаевич через какое-то время уже был во дворце. За это время государь успел дать распоряжение прислугам, что будет вся царская семья».

Ксения и Сандро прогуливались возле Аничкова дворца, было ещё прохладно, зима была не очень холодной — солнышко светило ярко, но не грело.

Ксения Александровна не верила, что вот-вот станет женой. Сандро был счастлив. Говорили, мечтали о дальнейшей жизни.

А к вечеру был дан праздничный обед. Ксению Александровну посадили рядом с Сандро. За обедом назначали день свадьбы на конец июля. Сандро попробовал возразить:

— Но ведь это…

— Будь любезен помолчать, Сандро, — попросили старшие.

Медовый месяц должен был проходить в Ай-Тодоре. По воспоминаниям Сандро, Ай-Тодорский дворец не был ухожен.

Вступая в брак, Сандро предстояло приготовить в Ай-Тодорском дворце всё необходимое для семейной жизни. Придворные дамы, слуги и поручик Шателэн были взяты в помощь.

Об этом дворце Сандро писал:

«Когда я был ещё ребенком, моя матушка приобрела ай-тодорскую полосу земли на южном берегу Крыма. Я и Ай-Тодор выросли как бы вместе. С годами Ай-Тодор превратился в цветущий уголок, покрытый садами, виноградниками, полянами и прорезанными по берегу бухтами. На берегу был выстроен маяк, который позволял нам ориентироваться на море в туманные ночи. Для нас, детей, этот ярко сиявший сноп света Ай-Тодорского маяка стал символом счастья. Я думал о том, будет ли Ксения это чувствовать так же, как и мои братья в течение этих двадцати лет».

Подготовка к венчанию

В мае отправились в Ай-Тодор Ксения Александровна и императрица Мария Федоровна. Гуляли, лазили по горам. Наводили порядок. Ездили на рыбалку, приглашали гостей.

Двадцатого июля возвратились в Петербург и сразу посетили выставку приданого.

Сандро вспоминал:

«Платье — утреннее для прогулок, послеполуденные, вечерние и парадное.

Пальто — зимнее, весеннее, летнее и осеннее.

Меховые пальто и накидки из горностая, шиншиллы, бобра, норки, каракуля и котика. Чулки, перчатки, зонтики и горы других предметов неизвестного для меня названия и назначения.

Несколько столов, заставленных дюжинами комплектов белья.

Серебряный столовый набор на 96 персон. Золотой туалетный набор из 144 предметов, бесчисленное количество посуды — каждого предмета по восемь дюжин.

Драгоценности — жемчужное колье в пять рядов, бриллиантовое, рубиновое, изумрудное, сапфировое; диадемы из рубинов и изумрудов…»

Невозможно все перечислить. Такое приданое было, как правило, у великих княгинь и великих князей.

Сандро сам многому удивлялся. К примеру, он вспомнил о необычном халате.

«Этот халат весит шестнадцать фунтов, — объяснил мне церемониймейстер.

— Шестнадцать фунтов? Кто же его наденет?

Моё невежество смутило его. Церемониймейстер объяснил мне, что этот халат и туфли по традиции должен надеть новобрачный перед тем, как войти в день венчания в спальню своей молодой жены. Этот забавный обычай фигурировал в перечне правил церемониала нашего венчания наряду с ещё более нелепым запрещением жениху видеть невесту накануне свадьбы. Мне не оставалось ничего другого, как вздыхать и подчиняться. Дом Романовых не собирался отступать от выработанных веками традиций ради автора этих строк».

Сандро сутками находился в одиночестве по традиции, ожидал, когда же свадьба. Церковь для венчания он выбрал сам.

«Наша свадьба должна была состояться в той же церкви Петергофского Большого дворца, в которой я присягал в день моего совершеннолетия, — вспоминал он в мемуарах. — Эта церковь была избрана мною ввиду моей суеверной неприязни к столице».

Да, очень многие не любили этот город, который построен на воде. Там постоянно влажно и сыро. Там часто болели, в том числе цари и царские дети. А потому в ту пору часто ездили не отдыхать, а лечиться. Если не помогало на родном российском юге, то доктора отправляли в европейские страны.

Невесту одевали в царском салоне, где за этой церемонией наблюдала императрица. Статс-дамы, фрейлины помогали одевать Ксению. Сандро описал её в наряде невесты:

«Волосы Ксении были уложены длинными локонами, и на голове укреплена очень сложным способом драгоценная корона».

Ксения Александровна была одета в серебряное платье, когда-то сестра Сандро, Анастасия Михайловна, тоже выходила замуж, у нее было тоже по традиции серебряное платье. И тоже была надета бриллиантовая корона. Несколько рядов было замотано на шее жемчуга. Несколько бриллиантовых украшений на груди.

Ксения! Ксения Александровна Романова! Дочь русского богатыря, государя, который смирил разбушевавшуюся Россию и «подморозил» её здоровым государственным консерватизмом. Она же родная сестра последнего русского императора династии Романовых. Но вовсе не это — вовсе не титулы и происхождение её привлекли внимание Сандро, в будущем одного из знаменитых представителей дома Романовых.

Несколько слов о влюблённых. Начнём с Ксении.

Ксения Александровна родилась 25 марта 1875 года. Она была четвёртым ребёнком в семье великого князя Александра Александровича, в то время уже — после смерти Николая, старшего сына императора Александра II — ставшего наследником престола. Её мать Мария Фёдоровна, урождённая Мария София Фредерика Дагмар (Да́гмара), дочь Кристиана, принца Глюксбургского, впоследствии Кристиана IX, короля Дании, была невестой цесаревича Николая, а после его смерти стала супругой Александра Александровича, которому пришлось наступить на горло собственной песне и отказаться от любви к фрейлине императрицы Марии Александровны, княжне Марии Элимовне Мещерской, спешно выданной замуж за Демидова-Сан-Донато.

Сохранилось свидетельство о том, как радовался внукам и внучкам своего сына-цесаревича император Александр II. Все они жили в Аничковом дворце, и государь часто заходил в детскую, чтобы повидать малышей. Ксения хорошо помнила своего дедушку-государя, но особенно врезалась в память трагедия 1 марта 1881 года, когда император Александр II погиб от рук революционеров-убийц. Да ведь и она сама вполне могла погибнуть несколько раньше, когда эти самые убийцы устроили покушение во дворце, заложив адскую машину под императорской столовой. Спасло чудо. Вот как описал случившееся историк А. А. Корнилов:

Смертельно раненый Александр II. Старинная гравюра

«…Организован был революционерами взрыв в самом жилище императора Александра в Зимнем дворце. Взрыв произошёл в тот момент, когда вся царская фамилия в полном составе готовилась принять участие в парадном обеде, устроенном в честь прибытия в Петербург болгарского князя Александра Баттенбергского. Это событие поразило всё население и самого императора Александра чрезвычайно; произошло это 4 февраля 1880 г., причём взрыв не достиг своей цели только благодаря некоторым совершенно случайным обстоятельствам. Революционеры сумели внести в Зимний дворец достаточное количество динамита, который они в течение ряда месяцев складывали в подвальном этаже, внутри печи, которая находилась как раз под императорской столовой, что было установлено революционерами по плану дворца, своевременно ими добытому. При этом единственно, чего они не могли усмотреть по тому плану, который у них был, это что между подвальным этажом и помещением столовой была антресольная камера, где в момент взрыва находились караульные солдаты, которые и сделались его жертвой в числе нескольких десятков человек. Таким образом, взрыв не достиг пола столовой с достаточной силой, хотя пол этот все же опустился после него значительно. Кроме того, царская фамилия ещё не успела сесть за стол, потому что случайно опоздал поезд, привезший Александра Баттенбергского, и обед должен был произойти на полчаса позже назначенного времени. Только благодаря этим случайным обстоятельствам покушение не удалось; а если бы оно удалось, то жертвой его стал бы не только император Александр, но и вся царская фамилия, и получилось бы такое положение, что уничтожены были бы вместе с императором и все законные наследники государя, и, таким образом, в сущности говоря, по произволу кучки людей мог бы возникнуть вопрос, совершенно неожиданно для всей страны, или об избрании новой династии, или, как мечтали революционеры, о полной перемене формы правления».

В те тяжёлые дни рядом с детьми Александра Александровича, ставшего в результате гибели Александра II императором, постоянно был великий князь Александр Михайлович, Сандро. В мемуарах он рассказал о трагедии и её влиянии на детей:

«Ночью, сидя на наших кроватях, мы продолжали обсуждать катастрофу минувшего воскресенья и опрашивали друг друга, что же будет дальше? Образ покойного Государя, склонившегося над телом раненого казака и не думающего о возможности вторичного покушения, не покидал нас. Мы понимали, что что-то несоизмеримо большее, чем наш любящий дядя и мужественный монарх, ушло вместе с ним невозвратимо в прошлое. Идиллическая Россия с Царём-Батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 года. Мы понимали, что Русский Царь никогда более не сможет относиться к своим подданным с безграничным доверием. Не сможет, забыв цареубийство, всецело отдаться государственным делам. Романтические традиции прошлого и идеалистическое понимание русского самодержавия в духе славянофилов — всё это будет погребено, вместе с убитым императором, в склепе Петропавловской крепости. Взрывом прошлого воскресенья был нанесён смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской Империи, но и всего мира зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым Русским Царём и стихиями отрицания и разрушения».

К тому времени Ники, будущий император Николай II и Ксения Александровна уже сдружились с Сандро и были неразлучны с ним, с Александром Михайловичем.

Сандро был старше, но именно это позволило ему принять участие в судьбе внучат погибшего императора. Ну а заступивший на державный пост государь Александр III в те траурные дни, по воспоминаниям, не хотел никого видеть и ни с кем разговаривать, кроме Сандро и великого князя Сергея Александровича.

После трагедии 1 марта императорская семья переехала в Гатчинский дворец. Сандро приезжал туда часто. Конечно, приезжал в первую очередь к Ники, но всегда обращал внимание на миленькую девчушку, пока только очень родственное внимание.

Коронация Александра III была назначена на 15 мая 1883 года. Государь поручил Сандро сопровождать его в столицу. На коронацию выезжала, как правило, вся императорская семья. Выехала в Москву и восьмилетняя великая княжна Ксения Александровна с матерью императрицей Марией Федоровной.

Великий князь Александр Михайлович в своих мемуарах высоко оценил деятельность государя во имя России. Уже в эмиграции он писал:

«К счастью для России, Император Александр III обладал всеми качествами крупного администратора. Убежденный сторонник здоровой национальной политики, поклонник дисциплины, настроенный к тому же весьма скептически, Государь вступал на престол предков, готовый к борьбе. Он слишком хорошо знал придворную жизнь, чтобы не испытывать презрения к бывшим сотрудникам своего отца, a основательное знакомство с правителями современной Европы внушило ему вполне обоснованное недоверие к их намерениям. Император Александр III считал, что большинство русских бедствий происходило от неуместного либерализма нашего чиновничества и от исключительного свойства русской дипломатии поддаваться всяким иностранным влияниям. Через 24 часа после погребения Александра II Александр III особым манифестом дал перечень намеченных им реформ. Многое подлежало коренному изменению: методы управления, взгляды, сами сановники, дипломаты и пр. Граф Лорис-Меликов и другие министры были уволены в отставку, а их заменили люди дела, взятые не из придворной среды, что вызвало немедленно возмущение в петербургских аристократических салонах…»

Да и сам великий князь немало сделал для России. Но об этом в конце очерка. А пока коротко о том, как он шёл к этому.

Сандро с детства мечтал стать моряком. Родители, отец Михаил Николаевич и мать Ольга Фёдоровна, были категорически против. Мать очень долго относилась к нему как к маленькому ребенку. Но Александр III поддержал Сандро, и тот поступил в морской кадетский корпус. Многие науки пришлось осваивать в морских походах.

Ники и Ксения Александровна с нетерпением ждали его возвращения из походов, ждали каникул, во время которых Сандро всегда бывал у них в гостях.

Ксения вспоминала, как в такие дни приходил к ней в комнату Ники и восклицал радостно:

— Ксения, Сандро приехал.

Ксения бросала все и бежала в гостиную, где сидел Сандро в военно-морской форме. Ксения Александровна, двоюродная племянница, гордилась Сандро.

Для взрослых разговоров она была ещё мала, но у неё находились свои нехитрые свершения. Она рассказывала, что освоила за это время, что делала, показала своих кукол, и что сама сшила для этих кукол, демонстрировала рисунки. А потом все вместе пили чай в гостиной, играли в карты. Игра называлась безик.

Словом, когда приезжал Сандро, для Ксении был праздник самый настоящий.

Александр III, несмотря на большую занятость государственными делами, всё-таки ухитрялся уделять время детям. Особенно он любил выводить их на лесные прогулки. Забирались в лесные чащи, где можно было послушать лесную тишину, пение птиц.

Ксения между тем расцветала и превращалась в настоящую красавицу. Когда она побывала со всей своей семьёй в Дании, королева и её близкие были восхищены её красотой. К ней стали свататься принцы. Но… Она никого просто не замечала. С ранних лет думала и мечтала только об одном Сандро.

В Дании ей впервые посвятили музыку. Это сделал датский композитор Вальдемар Фаетер, который так и назвал своё произведение: «Ксения Мазурка».

Время шло, и сердечко девичье всё более наполнялось любовью к Сандро. Однажды Ксения решила поделиться своими чувствами с братом Ники, ведь они с Сандро большие друзья. Заглянула в комнату и спросила у Ники:

— Ты занят?

— Нет, сестрёнка, для тебя я свободен всегда.

И она, стесняясь и краснея, проговорила:

— Ники, что мне делать? Я полюбила Сандро.

Николай сначала растерялся. Ведь сестрёнка ещё слишком мала, чтобы говорить о любви. Но, с другой стороны, мала ли?

— Рано пришла к тебе любовь. — сказал Ники. — Очень рано. — Но, заметив отчаяние во взгляде сестры, воскликнул: — И всё-таки это прекрасно!

Тайну сестры цесаревич не выдал никому.

А в 1886 году, когда Сандро отправился в дальней поход, одиннадцатилетняя Ксения Александровна телеграфировала ему:

«Наилучшими пожеланиями и скорейшего возвращения! Ваш матрос Ксения».

А потом регулярно писала письма, в которых интересовалась его флотскими делами и рассказывала о том, как живёт и как скучает без него.

Когда Сандро вернулся, он сказал Ники:

— Ксения меня любит. Но она ещё так мала.

— Я знаю, — ответил Ники. — Не огорчай её, будь внимателен. Думаю, со временем это пройдёт.

— Пройдёт? Нет, я не о том. Я хочу сказать, что и я люблю её.

— Но ей же…

— Знаю, — остановил Сандро. — По годам — ребёнок. Но как умна, как грациозна. — И прибавил: — Да, ты прав в одном. Время действительно пройдёт! Время пройдёт, и она подрастёт.

И свадьба, и трагедия

И вот наступил день свадьбы. Сандро так описал свои впечатления.

Обряд был назначен в церкви Петергофского Большого дворца, в которой Сандро присягал в день своего совершеннолетия. Ксения была одета в такое же серебряное платье, что и сестра Анастасия Михайловна и как все великие княжны в день их венчания.

Сандро описал обряд:

«Сам Государь Император вел к венцу Ксению. Я следовал под руку с Императрицей, а за нами вся остальная Царская фамилия в порядке старшинства. Миша и Ольга, младшие брат и сестра Ксении, мне подмигивали, и я должен был прилагать все усилия, чтобы не рассмеяться. Мне рассказывали впоследствии, что хор пел божественно».

Запомнилось Сандро и всё, что случилось после венчания:

«Мы возвращались во дворец в том же порядке, с тою лишь разницей, что я поменялся местом с Государем и шел впереди под руку с Ксенией.

— Я не могу дождаться минуты, когда можно будет освободиться от этого дурацкого платья, — шёпотом пожаловалась мне моя молодая жена. — Мне кажется, что оно весит прямо пуды. Как бы я хотела поскорее встать из-за стола. Посмотри на Папа, — он прямо без сил…»

Могли ли они себе представить, как мало осталось жить государю — отцу Ксении, могли ли Ксения и Сандро представить себе, как он был болен и как трудно было ему держаться как ни в чём не бывало во время этого обряда.

Сандро заметил состояние своего тестя и записал с сочувствием:

«Все мы видели, каким утомлённым выглядел Государь, но даже он сам не мог прервать ранее положенного часа утомительный свадебный обед».

Сандро писал:

«Кто мог думать в этот бледно-синий июльский вечер в 1894 году, что только три месяца отделяют нас от самой страшной катастрофы в истории Российской империи. Кто мог предвидеть, что Император Александр III умрет в возрасте 49 лет от роду, оставив незавершенным монарший труд свой и вручив судьбу шестой части мира в дрожащие руки растерявшегося юноши».

Он, так же как многие родные и близкие, как многие придворные, отнёс это на счёт утомления от довольно продолжительного и трудоёмкого обряда.

Сандро сообщил:

«Только в 11 час. вечера мы могли переодеться и уехать в придворных экипажах в пригородный Ропшинский дворец, где должны были провести нашу брачную ночь».

Весь день прошёл в брачных хлопотах. Ведь государь участвовал в них с самого начала. Он контролировал приготовление дочери к венчанию, он вёз её в храм. Он выстоял службу, он присутствовал на всех мероприятиях, согласно установленных порядка и правил.

Ведь стоял июль 1894 года. Конечно, Ксения и Сандро знали, что государь нездоров. Как могли не знать, если о том говорил весь Петербург. К примеру, Матильда Кшесинская отметила в своих мемуарах:

«В начале этого 1894 года тревожные слухи стали ходить о состоянии здоровья Государя. Знаменитый профессор Захарьин был вызван из Москвы на консультацию. Никто в точности не знал, насколько серьёзно был болен Государь, но все чувствовали, что он в опасности…»

Здоровяк, настоящий русский богатырь Александр III от рождения обладал крепким здоровьем. Кто мог подумать, что смертельная болезнь может подточить его силы в очень раннем для таковой болезни возрасте?! И тем не менее к 1894 году он стал чувствовать себя из рук вон плохо. Впоследствии придумали всякие причины возникновения болезни. Но добросовестные и честные биографы и исследователи назвали главную причину — железнодорожную катастрофу, случившуюся с императорским поездом 17 октября 1888 года… Катастрофу, без всякого сомнения, рукотворную.

Представьте себе осень, непогоду. Моросящий дождь, переходящий в снег, туман. Железнодорожный переход перед Харьковом — императорская семья возвращалась в столицу после отдыха в Крыму, в Ливадии.

И снова, как при неудавшемся покушении на Александра II, беда произошла в обеденное время. Случайность? Хороша случайность, при которой уже вторично выбирается время, когда вся семья должна собраться на обед — во дворце в столовой, а в поезде — в вагоне столовой.

Итак, в 13.00 обед, на который собрались государь и государыня и их дети — двадцатилетний цесаревич Николай, семнадцатилетний Георгий, тринадцатилетняя Ксения и десятилетний Михаил. Не было в вагоне только шестилетней Ольги. Она по малости лет обедала с няней в детском вагоне. Детский вагон находился в императорском составе сразу за вагоном-столовой.

Обед продолжался довольно долго, ведь в дороге спешить некуда. Поезда из Крыма в столицу ходили почти трое суток. Когда часы пробили два часа пополудни, позади остались станции Тарановка и Борки. И снова случайность… беда произошла не на ровном участке пути, а тогда, когда дорога пошла под уклон по краю балки, путь над которой возвышался на пять саженей — то есть на десять метров — а кое-где и более. И скорость была высокой по тем временам — под семьдесят километров в час. Императорский состав возили два мощных паровоза.

14 часов 10 минут. 277-й километр пути… Под колесами рельсы, проложенные по насыпи. Случайность?! Едва ли. Именно на этом участке состав содрогнулся от страшного грохота, сопровождаемого сильной встряской вагонов, особенно же вагона-столовой, пол в котором ушёл из-под ног сидевших за столом членов императорской семьи. Словно бездна разверзлась, и все грохнулись на шпалы железнодорожного полотна, а сверху рухнула на головы вагонная крыша. Мгновения… И всех могло стереть в порошок. Сначала спасло чудо нерукотворное — вырвало колёсные пары, которые сгрудились, создав естественный упор для одного конца крыши. Крыша повисла, едва не коснувшись голов императора и всей семьи.

И тут настало время свершиться чуду рукотворному. Государь — этот русский богатырь, обладающий недюжинной силой, принял на свои могучие плечи часть крыши, что позволило супруге и детям быстро выскочить из смертельной засады. Императрица Мария Федоровна в письме к своему брату, греческому королю Георгу I, сообщила:

«Невозможно представить, что это был за ужасающий момент, когда мы вдруг почувствовали рядом с собой дыхание смерти, но и в тот же момент ощутили величие и силу Господа, когда Он простер над нами свою защитную руку.

Это было такое чудесное чувство, которое я никогда не забуду, как и то чувство блаженства, которое я испытала, увидав, наконец, моего любимого Сашу (императора Александра III. — А. Ш.) и всех детей целыми и невредимыми, появляющимися из руин друг за другом.

Действительно, это было как воскрешение из мертвых. В тот момент, когда я поднималась, я никого из них не видела, и такое чувство отчаяния овладело мною, что это трудно передать.

…Как раз в тот самый момент, когда мы завтракали, нас было 20 человек, мы почувствовали сильный толчок и сразу за ним второй, после которого мы все оказались на полу, и всё вокруг нас зашаталось и стало падать, и рушиться. Всё падало и трещало, как в Судный день. В последнюю секунду я видела ещё Сашу, который находился напротив меня за узким столом и который потом рухнул вниз… В этот момент я инстинктивно закрыла глаза, чтобы в них не попали осколки стекла и всего того, что сыпалось отовсюду».

В том письме посвящено несколько строк и великой княжне Ксении Александровне, которая была тогда совсем ребёнком:

«…Потом вдруг я увидела мою милую маленькую Ксению, появившуюся из-под крыши немножко поодаль с моей стороны. Затем появился Георгий, который уже с крыши кричал мне: „Миша тоже здесь!“ — и, наконец, появился Саша, которого я заключила в свои объятья… За Сашей появился Ники, и кто-то крикнул мне, что Baby (Ольга) целая и невредимая, так что я от всей души и от всего сердца могла поблагодарить Нашего Господа за его щедрую милость и милосердие, за то, что Он сохранил мне всех живыми, не потеряв с их голов ни единого волоса!»

И вот теперь чудесно спасённая Ксения выходила замуж за Сандро, любимого ею с детства. А государь, спасший всю свою семью и надорвавший силы той неимоверной нагрузкой, тяжестью в вагонную крышу, угасал день ото дня.

Все были живы, но не все вышли из той беды совершенно невредимыми. Императрица Мария Фёдоровна в указанном выше письме отметила, каких неимоверных усилий стоило императору спасение семьи и ближайших людей, которые участвовали в обеде:

«Саша сильно защемил ногу, да так, что её удалось вытащить не сразу, а только через некоторое время. Потом он несколько дней хромал, и нога его была совершенно чёрная от бедра до колена».

Крушение императорского поезда у станции Борки под Харьковом 17 октября 1888 года. Художник Н. Н. Каразин

В то время, когда императрица писала письмо, ещё не было известно о тех серьёзных последствиях, которые сопутствовали случившемуся.

Пострадала и сама императрица:

«Я тоже довольно сильно защемила левую руку, так что несколько дней не могла до нее дотронуться. Она тоже была совершенно чёрная… а из раны на правой руке шла сильно кровь. Кроме того, мы все были в синяках»…

В высшей степени мужественно вёл себя в те страшные минуты и цесаревич Николай. Он, прежде чем выбраться из западни, образованной нависшей крышей, которую всё ещё придерживал отец, помог сестре Ксении и братьям Георгию и Михаилу.

Ксения с ужасом вспоминала тот страшный день 17 октября. И надо же, день свадьбы не обошёлся для неё без приключений, причём не только для неё, но и для её любимого, ставшего супругом. Сандро описал происшествие в своих мемуарах:

«Ропшинский дворец и соседнее село были так сильно иллюминованы, что наш кучер, ослеплённый непривычным светом, не заметил маленького мостика через ручей, и мы все — три лошади, карета и новобрачные упали в ручей. К счастью, Ксения упала на дно экипажа, я на неё, а кучер и камер-лакей упали прямо в воду. К счастью, никто не ушибся, и к нам на помощь подоспела вторая карета, в которой находилась прислуга Ксении. Большая шляпа с страусовыми перьями Ксении и пальто, отделанное горностаем, — были покрыты грязью, мои лицо и руки были совершенно черны. Князь Вяземский, встречавший нас при входе в Ропшинский дворец, как опытный царедворец, не проронил ни одного слова… Нас оставили одних… Это было впервые со дня нашего обручения, и мы едва верили своему счастью. Может ли это быть, что никто не помешает нам спокойно поужинать!»

Свадебная церемония не закончилась одним днём. В Зимнем дворце на следующий день состоялась праздничная свадебная церемония. Дипломатический корпус поздравлял новобрачных. Посещали усыпальницы царственных предков в Петропавловском соборе. Поклонялись чудотворной иконе Спасителя. А на вокзале ожидал уже поезд для новобрачных. Через 72 часа поезд прибыл в Ай-Тодор. Наконец Ксения стала хозяйкой этого дома. Супруги гуляли возле имения. Недалеко от имения ближе к бухте подошли. Сандро показал маяк. Но более восхитил сад с фруктами. Которые можно срывать и есть. Как раз был урожай фруктов и ягод. Супруги планировали дальнейшую жизнь. Много надо сделать.

Они были счастливы настолько, что всё, что не касалось их самих, отступило на задний план. И вдруг как гром пришло известие о тяжёлом состоянии государя, находившегося на лечении в Ливадии.

И Сандро и Ксения в те тяжёлые дни были рядом с Ники. Ничто уже не могло помочь государю. И вот настал трагический момент.

Сандро вспоминал о том, как перенёс трагедию цесаревич Николай, которому суждено было стать государем:

«В эту минуту в первый и последний раз в моей жизни я увидел слёзы на его голубых глазах. Он взял меня под руку, повел меня вниз в свою комнату. Мысль о том, что он стал императором, тяготила его.

— Сандро, что я буду делать! — патетически воскликнул он. — Что будет с Россией? Я ещё не готов быть царём! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!»

Но как он мог? Ведь Сандро и сам не знал и не разбирался в государственном управлении. Александр Михайлович мог помочь только в военно-морском деле.

Из воспоминания Александра Михайловича: «Я старался успокоить его и перечислял имена людей, на которых Николай II мог положиться, хотя и сознавал в глубине души, что его отчаяние имеет полное основание и что все мы перед неизбежной катастрофой».

Из Ай-Тодора Сандро и Ксения вернулись в Петербург. Медовый месяц был прерван смертью государя.

Были небольшие поездки. Весной семья жила в Гатчине, летом, когда уже вся земля была покрыта зеленым бархатом и всё было в цвету, Сандро и Ксения ходили вместе гулять к речке. Речка словно замерла. Тишина. Покой, и ни облачка на небе.

В Гатчине жили до осени, а осенью, когда уже желтела листва, отправились на юг в Аббас-Туман навестить брата Жоржа. Потом приехали в Ай-Тодор.

Ксении и Сандро были особенно дружны с семьёй Николая II. С женой Александрой Фёдоровной — тогда ещё Алисой — познакомились ещё в траурные дни, и она произвела на них очень хорошее впечатление.

Сандро вспоминал:

«Когда в 1895 году родилась моя дочь Ирина, Ники и Алексис делили со мною радость и проводили часами время у постели Ксении, восхищаясь красотой будущей княгини Юсуповой».

Сандро старался помочь и в работе, он занимался документами, государственными докладами, но основную свою службу не оставлял.

В замужестве своём Ксения была счастлива. Дети рождались один за другим. Дочь и шесть сыновей за первые тринадцать лет супружества.

Ирина родилась в 1895 году, в 1897 году родился Андрей, затем в 1898 году Фёдор, в 1900-м — Никита, в 1901-м Дмитрий, в 1902-м Ростислав, в 1907-м Василий.

А ведь роды были в ту пору тяжелейшими.

Вспоминает Сандро:

«Чтобы облегчить родовые муки, придворный доктор давал ей обычно небольшую дозу хлороформа. Это заставляло ее смеяться и говорить разные забавные вещи, так что наши дети рождались в атмосфере радости».

Ещё старая традиция древнерусская при рождении ребенка. Сандро рассказал:

«Каждый раз при рождении ребёнка считал своим долгом следовать старинному русскому обычаю. Он заключался в том, что при первом крике ребёнка отец должен зажечь две свечи, которые он и его жена держали во время обряда венчания, а потом он должен завернуть новорожденного в ту рубашку, которую надевал предыдущей ночью. Это, быть может, глупое суеверие, но мне казалось, что это придавало больше уверенности Ксении».

Дети росли среди южных гор в имении Ай-Тодор, среди моря и изобилия фруктов.

Россия входила в полосу роковых событий. Сандро продвигался по службе, но как никто другой понимал, что вереди ждут суровые испытания.

Ксения особенно переживала за детей. Их у них с Сандро было семеро.

Старшая, Ирина (1895–1970), в 1914 году в возрасте 19 лет вышла замуж за Феликса Феликсовича Юсупова, младшего (1887–1967), обрекая себя на несчастья, ибо этого убийцу Распутина интересовали себе подобные, с позволения сказать, мужчины.

Одна дочь и шесть сыновей: Андрей (1897–1981), Фёдор (1898–1968), Никита (1900–1974), Дмитрий (1901–1980), Ростислав (1902–1977), Василий (1907–1989).

Дар предвидения или точный расчёт

В Википедии перечислено огромное количество должностей великого князя Александра Михайловича и его славных свершений во имя России. Остановимся на наиболее значительных.

Не каждый Романов мог похвастаться такими заслугами. Разве что отец самого Сандро великий князь Михаил Николаевич, военный и государственный деятель генерал-фельдмаршал, сделал немало полезного, в частности, в развитии и совершенствовании русской артиллерии, той победоносной артиллерии, которую Сталин 5 мая 1941 года на торжественном приёме в честь выпускников военных академий назвал «Богом войны».

Военачальник и государственный деятель, председатель Государственного совета в 1881–1905 годах.

Александр Михайлович основал важное и необходимое издание ежегодного справочника «Военные флоты» («Военные флоты и морская справочная книжка на… год»), разработал и представил на утверждение государю весьма дельную программу усиления Российского флота на Тихом океане, в которой предсказывал. В предисловии к программе предупреждал, что уже в 1903–1904 годах, сразу после завершения японской судостроительной программы, Япония непременно нападёт на Россию. Увы, окопавшиеся во властных структурах предатели осудили программы и вынудили Александра Михайловича уйти в отставку. Он же ошибся всего на год. Япония напала на Россию не в 1903, а в 1904 году.

Впрочем, державный брат вскоре вернул его в службу и назначил 31 января 1899 года старшим офицером броненосца береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин». Будучи в этой должности, представил проект нового, более совершенного 5985-тонного броненосца береговой обороны, в вооружении которого предусматривалось шесть скорострельных 203-мм орудий и других артиллерийских систем меньшего калибра. Участвовал и в других важных конкурсных разработках.

С 1901 по 1902 год ему довелось командовать черноморским эскадренным броненосцем «Ростислав». Тогда-то и назвал своего сына, родившегося в 1902 году, Ростиславом.

В 1903 году стал адмиралом. Будучи главноуправляющим Главного управления торгового мореплавания и портов, наладил это важнейшее направление. Вскоре стал членом Комитета министров.

Когда грянула Русско-японская война, государь поручил руководить подготовкой и действиями вспомогательных крейсеров, переоборудованных из пароходов Добровольного флота. Эти крейсера должны были действовать на вражеских коммуникациях. Как и многие члены императорской фамилии, много занимался благотворительностью, даже возглавил Особый комитет по усилению военного флота на добровольные пожертвования.

Вот об этом своём очень важном деле Александр Михайлович рассказал в своих воспоминаниях, и этот его рассказ лучше всего характеризует обстановку при дворе и объясняет, почему Россия терпела в ту войну одно поражение за другим. Сколько было препятствий, сколько давлений на императора. И он, увы, сгибался под этими давлениями.

Но… предоставим слово Сандро, слово, которое и сейчас не может не волновать каждого читателя, кто мыслит себя русским, кто любит Россию и болеет за неё.

Александр Михайлович писал:

«Бесцельно пересказывать вновь эпопею Русско-японской войны. В течение восемнадцати месяцев мы шли от одного поражения к другому. Когда она окончилась и Витте удалось заставить японцев принять довольно сносные условия мира, наши генералы заявили, что, если бы у них было больше времени, они могли бы выиграть войну. Я же полагал, что им нужно было дать двадцать лет для того, чтобы они могли поразмыслить над своей преступной небрежностью. Ни один народ не выигрывал и не мог выиграть войны, борясь с неприятелем, находившимся на расстоянии семи тысяч верст в то время, как внутри страны революция вонзала нож в спину армии.

Моё личное участие в войне 1904–1905 гг. оказалось весьма неудачным. В феврале 1904 г. Государь возложил на меня задачу организовать так называемую крейсерскую войну, имевшую целью следить за контрабандой, которая направлялась в Японию. Получив необходимые данные из нашей контрразведки, я выработал план крейсерской войны, который был утверждён советом министров и который заключался в том, что русская эскадра из легко вооруженных пассажирских судов должна была иметь наблюдение за путями сообщения в Японию. При помощи своих агентов я приобрел в Гамбурге у Гамбург-Американской линии четыре парохода по 12 000 тонн водоизмещения. Эти суда, соединенные с несколькими пароходами Добровольного флота, составляли ядро эскадры для крейсерской войны. Они были снабжены артиллерией крупного калибра и были поставлены под начальство опытных и бравых моряков.

Замаскировав движение избранием направления, казавшегося совершенно невинным, наша флотилия появилась в Красном море как раз вовремя, чтобы захватить армаду из 12 судов, нагруженных огнестрельными припасами и сырьем и направлявшихся в Японию. Добытый таким образом ценный груз возмещал расходы, понесенные на выполнение моего плана. Я надеялся получить Высочайшую благодарность. Однако наш министр иностранных дел бросился в Царское Село с пачкой телеграмм: в Берлине и в Лондоне забили тревогу. Британское Министерство иностранных дел выражало решительный протест, Вильгельм II шёл ещё дальше и отзывался о действиях нашей эскадры как о небывалом акте пиратства, способном вызвать международные осложнения».

Вот так… Западные правители были возмущены тем, что Россия посмела совершить действия, вполне естественные и необходимые в её положении. Эти вопли свидетельствовали о том, что за Японией стояли лютые русофобы всей Европы, что именно они, завидуя русским просторам и русским богатствам, толкнули Японию на войну с Россией.

Далее в воспоминаниях читаем:

«Получив вызов по телефону, я поспешил в Царское Село и застал Никки и министра иностранных дел в полном отчаянии. Дядя Алексей (великий князь Алексей Александрович (1850–1908), четвёртый сын императора Александра III, главный начальник флота и Морского ведомства и председатель Адмиралтейств-совета в 1881–1905 гг. — А. Ш.) и адмирал Авелан (Фёдор Карлович Авелан (1839–1916) в 1903–1905 годах управляющий Морским министерством. — А. Ш.) сидели в креслах тут же с видом напроказивших детей, пойманных за кражей сладкого. В роли дурного мальчика, соблазнившего их на этот поступок, оказался я, и все стремились возложить на меня всю ответственность за происшедшее. Никки, казалось, забыл, что идея крейсерской войны родилась в его присутствии, и он выразил тогда свое полное согласие на ее осуществление. Теперь он требовал объяснений.

— Какие же объяснения? — воскликнул я, искренно удивленный: — С каких пор великая держава должна приносить извинения за то, что контрабанда, адресованная её противнику, не дошла по назначению? Зачем мы послали наши крейсера в Красное море, как не с целью ловить контрабанду? Что это, война или же обмен любезностями между дипломатическими канцеляриями?

— Но разве, Ваше Высочество, не понимаете, — кричал министр иностранных дел, впавший, по-видимому, в окончательное детство. — Мы рискуем тем, что нам будет объявлена война Великобританией и Германией. Разве вы не понимаете, на что намекает Вильгельм в своей ужасной телеграмме?

— Нет, не понимаю. Более того, я сомневаюсь, знает ли сам германский император, что он хотел выразить своей телеграммой. Мне ясно только одно: он по обыкновению ведёт двойную игру. Друг он нам или не друг? Чего же стоят его рассуждения о необходимости единения всех белых пред лицом жёлтой опасности?

— Вы видите, — продолжал кричать министр иностранных дел, — Его Высочество совершенно не отдает себе отчета в серьезности создавшегося положения. Он даже старается оправдать действия своей эскадры.

Своей эскадры — я взглянул на адмирала Авелана и дядю Алексея. Мне казалось, что они будут достаточно мужественны, чтобы опровергнуть этот вздор, но они оба молчали. Таким образом, я оказался в роли зачинщика, а они в роли детей, которых направили на ложный путь.

— Сандро, я принял решение, — сказал твердо Никки. — Ты должен немедленно распорядиться, чтобы твоя эскадра освободила захваченные в Красном море пароходы и в дальнейшем воздержалась от подобных действий».

То есть освободи их поскорее, а то ведь у японцев скоро не хватит боеприпасов, чтобы убивать русских солдат на сопках Маньчжурии и в Порт-Артуре. Поскорее освободи и извинись, пусть спешат, пусть транспортируют смертельный для русских груз японцам!

Возмутительно?! А с какими чувствами воспринял всё это великий князь Александр Михайлович, блестяще исполнивший важнейшее действие, захвативший те боеприпасы, которые ждали убийцы русских мужиков, одетых в солдатские шинели не по своей воле, а именно по воле тех господ, которые теперь находились в кабинете.

Александр Михайлович признался в воспоминаниях:

«Я задыхался от унижения. Я думал об офицерах и команде наших крейсеров, которые так гордились тем, что им удалось совершить, и ожидали поощрения. Предо мною мелькнуло ненавистное лицо Вильгельма, который торжествовал свою победу. А мои бывшие друзья в Токио. Как будет смеяться умный граф Ито!

В обычное время я подал бы в отставку и отказался бы от всех моих должностей, включая начальника Главного управления портов и торгового мореплавания. Но Великий Князь не имел права покидать своего Государя в тяжелое время. Подавив горечь, я подчинился».

Но и это ещё не всё. Оказалось, мало русской крови. Нужно было пролить больше. И снова на государя наседали те, кто хотел хоть чем-то показать свою полезность, кто хотел попробовать — именно попробовать без уверенности в успехе, — а вдруг удастся сорвать чины и ордена и заслужить славу. Ну а не удастся, так и ладно. Её ведь и так нет, а того, что есть, не убудет.

В столице решался вопрос о создании условий новой, баснословной трагедии, решался вопрос о направлении на верную гибель русской эскадры.

«Мое мнение опять понадобилось, — продолжает рассказ Алексей Михайлович. — Начинался новый кошмар. Мы сидели в Царском с Никки, дядей Алексеем и Авеланом и обсуждали новый важный вопрос. Нам предстояло решить, должны ли мы утвердить план адмирала Рожественского, который предлагал отправить наши военные суда на Дальний Восток, на верную гибель?

Сам адмирал не питал каких-либо надежд на победу. Он просто думал о том, что надо чем-нибудь удовлетворить общественное мнение. Наш флот и тысячи человеческих жизней должны были быть принесены в жертву невежественным газетным специалистам по морским вопросам. Эти последние открыли недавно существование некоторых технических морских терминов, вроде боевой коэффициент, морской тоннаж и т. п., и старались ежедневно доказать в газетных столбцах, что японцев можно пустить ко дну соединенными силами наших Тихоокеанской и Балтийской эскадр.

Никки объяснил нам причину нашего совещания и просил нас всех искренно высказать своё мнение по этому вопросу. Дядя Алексей ничего не мог сказать и имел гражданское мужество в этом признаться. Авелан говорил много, но не сказал ничего путного. Его речь была на тему, с одной стороны, нельзя не сознаться, с другой стороны, нельзя не признаться… Рожественский блеснул еще раз основательным знанием биографии Нельсона. Я говорил последним и решил не церемониться. К моему величайшему удивлению, было решено последовать моему совету и наш Балтийский флот на верную гибель в Тихий океан не посылать».

В воспоминаниях Александра Михайловича показано, как решались вопросы военного характера, насколько зыбки были эти решения и насколько оправданы. Он, как уже достаточно опытный военный моряк, прошедший все этапы военно-морской службы, уже адмирал, имел не просто собственное мнение — он имел мнение вполне взвешенное, вполне разумное и, как показало время, единственно правильное. Но кабинетная стратегия часто переигрывала и перебарывала стратегию реальную, основанную на реальной обстановке на театрах военных и военно-морских действий.

И всё же у Александра Михайловича отлегло от сердца. Дома, разговаривая с супругой, он часто затрагивал очень важную и животрепещущую тему — тему заботы о подчинённых, тему сбережения и солдат на сухопутном театре военных действий и матросов на военно-морском, сбережения тех русских ребят, которые готовы отдать жизнь за Отечество, да вот только для того, чтобы принять эту жертву, нужно быть по-настоящему грамотным в военном деле. А шапкозакидательство и действия на авось здесь не годились. Действуй сам, если так хочется, но командир, военачальник, тем более высший руководитель, не имеет права рисковать жизнями людей во имя этого самого авось.

Но ведь как же хочется рискнуть! Как хочется! Александр Михайлович показал этот ничем не оправданный риск, связанный с направления целой эскадры устаревших кораблей, уступающих в вооружении, скорости хода и бронезащите:

«В течение двух недель все было благополучно, но к концу второй недели Никки снова изменил свое мнение. Наш флот должен был всё-таки отправиться на Дальний Восток, и я должен был сопровождать государя в Кронштадт для прощального посещения наших кораблей. По дороге в Кронштадт я снова пробовал высказать свою точку зрения и встретил поддержку в лице весьма опытного флаг-капитана императорской яхты „Штандарт“. Государь начал снова колебаться. В душе он соглашался со мною.

— Дай мне ещё раз поговорить с дядей Алексеем и Авеланом, — сказал он, когда мы переходили на яхту адмирала. — Дай мне поговорить с ними с глазу на глаз. Я не хочу, чтобы твои доводы на меня влияли.

Их заседание длилось несколько часов. Я же, в роли enfant terrible, ожидал их на палубе.

— Ваша взяла, — сказал Авелан, появляясь на палубе. — Мы приняли неизменное решение эскадры на Дальний Восток не посылать».

Снова победа? Не-ет… Праздновать рано. Тем, кто стоял за спиной государя, необходимо было пролить русскую кровь и по возможности опозорить Россию поражением. Ведь на устаревших кораблях, да ещё при бездарном и продажном командующем Рожественским надежды на успех не было никакой. Даже необыкновенное, непревзойдённое мужество русских моряков не смогло спасти положение. Это было ясно всем, но, как вспоминал Александр Михайлович:

«Неизменность решения Никки продолжалась десять дней. Но он все же переменил в третий и в последний раз своё решение. Наши корабли, матросы и офицеры должны были всё-таки быть принесены в жертву на алтарь общественного мнения».

Известие о том, к чему привела перемена решения, пришло в знаковый день:

«14 мая — в девятую годовщину коронации — наш обед был прерван прибытием курьера от Авелана: наш флот был уничтожен японцами в Цусимском проливе, адмирал Рожественский взят в плен. Если бы я был на месте Никки, я бы немедленно отрекся от престола. В цусимском поражении он не мог винить никого, кроме самого себя. Он должен был бы признаться, что у него недоставало решимости отдать себе отчёт во всех неизбежных последствиях этого самого позорного в истории России поражения. Государь ничего не сказал, по своему обыкновению. Только смертельно побледнел и закурил папиросу».

А потом Россия была взорвана революцией 1905–1907 годов. И снова Александр Михайлович пытался воздействовать на обстановку, привлекая к самым решительным и жёстким действиям. Однако всё окончилось умиротворением бунтовщиков и очередным, уже серьёзным отступлением, связанным с созданием разрушающей империю тли — Государственной думы.

Ксения Александровна и Александр Михайлович приняли решение покинуть Россию, тем более дисциплина упала не только в армии, но и на флоте, и Сандро просто не мог терпеть того, что происходило.

Великий князь Александр Михайлович с женой Великой княгиней Ксенией Александровной

Когда стало известно, что матросы одного из крейсеров готовы восстать и взять в заложники Александра Михайловича, государь, узнав об этом, предложил подать в отставку, заявив:

— Правительство не может рисковать выдать члена императорской фамилии в руки революционеров.

Разложенные агитаторами матросы хотели взять в заложники не продажного Рожественского, не других бестолковых и никчёмных военных, а человека, который был плоть от плоти флота.

Александр Михайлович писал по этому поводу:

«Заложник — такова была награда за те двадцать четыре года, которые я посвятил флоту. Я пожертвовал всем — моей молодостью, моим самолюбием, моей энергией — во славу нашего флота. Когда я разговаривал с матросами, я ни разу в жизни не возвышал голоса. Я радел об их пользе пред адмиралами, министрами, Государем! Я дорожил моею популярностью среди флотских команд и гордился тем, что матросы на меня смотрели как на своего отца и друга. И вдруг — заложник!!! (…)

Мне казалось, что я лишусь рассудка. Что мне оставалось делать? Но вдруг мне пришла в голову мысль. Под предлогом болезни сына я мог ухать за границу».

Ксения Александровна хоть и с грустью, поскольку не хотелось расставаться с Россией, но поддержала безоговорочно решение супруга.

В сентябре 1906 года вся большая семья выехала во Францию.

Подводные камни праздной жизни

Впервые за долгие годы они упивались семейным счастьем.

Но тишь и благодать вдали от России, внезапный переход от кипучей и неутомимой деятельности имели свои подводные камни.

Ксения Александровна, как всегда, была занята детьми — ей дел хватало и было не до того, чтобы особенно расслабиться. А вот Александр Михайлович стал замечать, что появились у него новые интересы. В воспоминаниях он признался:

«Я поймал себя на том, что с интересом смотрю на женщин. Это стало для меня открытием: все двенадцать лет супружеской жизни я видел только одно женское лицо — лицо Ксении. Меня стали интересовать светские знакомства, казавшиеся ранее скучной обязанностью. Я увлекался застольными беседами более, чем допускал строгий этикет. Я провозглашал тосты и завязывал новые знакомства.

Я понимал, что столь изменившееся отношение к жизни нарушит моё счастье, но это, казалось, меня не беспокоило. Вообще меня мало что волновало, раз Россия и мы летим в бездну».

И он снова предвидел то, что должно произойти. Предвидел революционные потрясения, как предвидел войну с Японией, а затем, уже в ходе этой войны, поражение эскадры, направленной на верную гибель. Это не предсказания, это именно предвидение. Предсказание ведь — это что-то свыше, предвидение основано на строгом и точном анализе того, что происходит и что должно произойти исходя из происходящего.

Он даже теперь, проявляя интерес к знакомствам и разговорам с женщинами, предвидел, что это нарушит его семейное счастье.

Так что же происходило дальше?

Александр Михайлович признаётся:

«Мне начала нравиться одна дама, которая часто бывала на нашей вилле. Она была очаровательно и неагрессивно умна, но без налёта внешнего блеска и коктейльного остроумия. Её испанские и итальянские предки наградили её солидной культурой и научили её, что утончённость — враг добросовестности. В странах английского языка я бы побаивался и избегал такого человека. В романских странах, однако, она была восхитительна.

Мы часто оставались вдвоём. Она никогда не говорила: „Я не хочу этого, я хочу того“. Она не строила из себя очаровательного котёнка; она понимала, что я только что избежал полного краха. Лучшего спутника я бы себе не нашёл. Если бы кто-нибудь спросил меня в первый месяц нашего с ней знакомства: „Ты её любишь?“, я бы ответил: „Конечно, нет“. Но она мне очень нравится. Я восхищаюсь ею, но любовью это не назовёшь. Любовь — это как удар молнии, и исчезает она так же внезапно. А нежность остаётся и, дай ей время, достигает лучших результатов. Сказать по правде, я мог бы сохранить полный контроль над собой, если бы захотел. Но предпочёл не захотеть. Возможно, мною двигало любопытство. Так или иначе, я стал нажимать не на тормоз, а на скорость. Я был готов изведать горечь на дне своего бокала.

Я сравнивал свои чувства к Ксении с тем, как я относился к этой новой женщине, и сравнение сбивало меня с толку. Я не мог понять, кто мне нужен больше. Одна олицетворяла всё лучшее в моём характере, другая давала возможность избавиться от прошлого напряжения и ужаса. Надо было выбирать. Но сама мысль о необходимости выбора была мне отвратительна. Я был отцом шестерых детей и ожидал в ближайшие недели рождение седьмого».

Но это только начало. А встречи, тайные встречи продолжаются, и Александр Михайлович снова и снова находит в себе перемены, которые, однако, не пугают его. Он спокоен, так же точно был спокоен в тот год, как и тогда, когда описывал случившееся в своих мемуарах.

В воспоминаниях читаем: «В Каннах, как и в Биаррице, идёт лёгкая, беспечная жизнь, в которую я окунаюсь с головой, хотя ещё два года назад такое времяпрепровождение меня бы взбесило. Предвкушение встречи с любимой женщиной полностью изменило мой характер. Никакой работы, никаких обязанностей, только гольф, развлечения и поездки в Монте-Карло, где Анастасия играет с большим азартом… Моя подруга держит слово и приезжает в Рим точно в тот день, как мы договорились несколько месяцев назад. В нашей программе — поездка в Венецию, классический город всех любовников. Кто не влюблён, пусть едет во Флоренцию, где его одиночество будет гармонично соответствовать вечно моросящему дождю. Но я-то был влюблён!»

Счастливые дни проносятся молниеносно. Прощание и договорённость о новой встрече.

И тут сын Дмитрий заболевает скарлатиной. Ксения с остальными детьми уезжает в Биарриц, а отец — Александр Михайлович — по его собственному определению, «вчерашний любовник превращается в сиделку».

Уже позднее он начинает осознавать свои поступки и начинает считать, что болезнь сына — знак свыше.

И вот решение. Он признаётся Ксении в своей измене. В воспоминаниях описывает реакцию супруги:

«Она сидит, слушает, потом начинает плакать. У меня тоже слёзы. Она вела себя как ангел. Сердце её было разбито, но даже такую ужасную правду она предпочла лжи. Мы всесторонне обсудили ситуацию и решили оставить всё по-прежнему ради детей. Мы навсегда остались друзьями и стали друг другу даже ближе после такого испытания. Вся добродетель — на её сторону, вся вина — на мне. Она проявила себя как великая женщина и замечательная мать».

«И вечный бой! Покой нам только снится…»

Как раз в те годы, если точно, в 1908 году, поэт Александр Блок написал стихотворение «На Куликовом поле». Сильное стихотворение, мистическое… мой дед писатель Фёдор Фёдорович Шахмагонов взял строки из него для заглавия романа «Остри свой меч» (И, к земле склонившись головою, говорит мне друг: «Остри свой меч…»)

Мне кажется, что для Александра Михайловича более подошли бы по его характеру, по его духу другие слова из этого стихотворения:

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

В воспоминаниях рассказывается:

«Как-то утром, просматривая газеты, я увидел заголовки, сообщавшие об удаче полета Блерио над Ла-Маншем. Эта новость пробудила к жизни прежнего Великого Князя Александра Михайловича. Будучи поклонником аппаратов тяжелее воздуха еще с того времени, когда Сантос-Дюмон летал вокруг Эйфелевой башни, я понял, что достижение Блерио давало нам не только новый способ передвижения, но и новое оружие в случае войны».

Так началось создание военно-воздушных сил России.

В 1910 году он создал офицерскую авиационную школу под Севастополем и стал шефом Императорского военно-воздушного флота, который был хорошо подготовлен к Первой мировой войне. С декабря 1916 года Александр Михайлович являлся полевым генерал-инспектором военного воздушного флота при Верховном Главнокомандующем. Но всё оборвал февральский переворот 1917 года. Уже в марте он был уволен от службы с мундиром и поселился в имении Ай-Тодор в Крыму.

А вскоре всей семье пришлось покинуть Россию…

Пройдут годы, и, завершая воспоминания, великий князь Александр Михайлович дополнит свои точные предвидения — и Русско-японской войны, и поражения русского флота в Цусимском сражении, и революционных потрясений — предвидения всего того, что сбылось с невероятной точностью, предвидениями, которым с той же точностью суждено неминуемо сбыться уже в скором времени…

«Я верю, что после тяжёлых испытаний в России зародится Царство Духа, Царство освобождения души человека. Не может быть голгофы без воскресения. К этому Царству народ русский уже близок: оно даст России духовную власть над всеми остальными народами — власть любви и мира, ту власть, которая всем людям завещана Христом!»

Content

Александра Шахмагонова
Любовные драмы русский принцесс
От Екатерины I до Николая II

Дочь Екатерины и внучка Бецкого Елизавета Григорьевна Тёмкина (1775–1854)

Из пансионата замуж…

Счастье в краю, возрождённом отцом

Ожидание же «бед и напастей»

Трагическое супружество старшей внучки Екатерины II Великая княжна Александра Павловна (1783–1801)

«Такая женщина мне и нужна…»

Женихов придётся поискать днём с огнём

«…Дочери должны быть все нездоровы простудою!»

Ростопчин: «…Из всех сестёр будет выдана наименее удачно!»

«…В честь троянской красавицы Елены Прекрасной» Великая княжна Елена Павловна (1784–1803)

«…Невежественный, но добрый малый…»

Судьба королевы Луизы в судьбе Престола русских царей

А Веймар ждал «новой звезды с Востока» Великая княжна Мария Павловна (1786–1859)

Гёте, Шиллер, Виланд и внучка Екатерины Великой

Большая любовь в письмах

С тоской по России

Любовь и супружества «Екатерины III» Великая княжна Екатерина Павловна (1788–1819)

Государыня спасает внучку

Воспитательная система Екатерины Великой

Первые потрясения

Павловск и первая любовь к… князю Багратиону?

Рубеж 11 марта!

Заговорщики решают: убивать ли всю семью?

Багратион как свет в окошке

На то она и первая любовь…

По любви или соображениям государственным?

«Что мне все прелести волшебных стран?!»

Катиш в шаге от Екатерины III

И снова Тверь была соперницей Москвы

Письма Багратиона «могли скомпрометировать» Катиш

Трагедия Екатерины Павловны

Две Екатерины Павловны — две соперницы — в Вене

Второе замужество и брак младшей сестры Анны

Дочь отца своего Великая княжна Мария Николаевна (1819–1876)

Пророчества Саввы Сторожевского

Мэри «добивалась своего какой угодно ценой…»

Внук пасынка Наполеона

Тайное венчание с «широкой русской натурой»

Побег за границу

Волшебный «сон юности» Великая княжна Ольга Николаевна (1822–1892)

«Пришёл император, достойный трона…»

«Впервые… ощутила, что значит Россия, Отечество»

Истоки русскости великих княжон

Сёстры-соперницы?

Не спешила выходить замуж

Государь — первый слуга своего государства

«О, какое счастье любить!»

«Жизнь только коридор, только приготовление» Великая княжна Александра Николаевна (1825–1844)

«Мне страшно нравится Великий Князь…» Великая княжна Мария Александровна (1853–1920)

Пятнадцать лет в формальном браке Великая княжна Ольга Александровна (1882–1960)

«Окончим этот разговор… через год» Великая княжна Ксения Александровна (1875–1960)

Подготовка к венчанию

И свадьба, и трагедия

Дар предвидения или точный расчёт

Подводные камни праздной жизни

«И вечный бой! Покой нам только снится…»