Владимир Чивилихин

Дневники, письма. Воспоминания современников

От составителя

В 1942 году школьник Володя Чивилихин записал в своем дневнике: «Сегодня писали диктант. Я написал на «хор.». Текст – хоть брось. Предложения бессодержательные, выражения – ни к черту. Вот этот диктант еще больше укрепил во мне настойчивость и веру в то, что со временем я буду писателем. Я знаю, что это трудно, но я смогу добиться этого не для славы и известности, а потому, чтобы люди могли читать хорошие слова и хорошие мысли».

К этой цели он шел упорно, воспитывая волю и характер, через безотцовщину, нищету, унижения, несправедливость, физические и моральные страдания, в борьбе за кусок хлеба и крышу над головой. Единственной радостью и счастьем будущего писателя было чтение. Володя Чивилихин буквально проглатывал все буквенное, как он писал, начиная от газет, отрывных календарей, справочников до бабкиной Библии, а позже – все, что удавалось достать у друзей, соседей, учителей, взять в библиотеках сибирского городка Тайга, где прошли его детство и отрочество.

С тринадцати лет он начал вести дневник постоянно, ежедневно. Дневник стал для него собеседником, верным другом, поддерживал в трудные минуты, помогал выбрать правильное решение. Читатель из его дневника узнал «как молодой человек без мощной «подсаживающей» длани, без чьего-либо указующего перста, несмотря на все превратности судьбы, сумел «поднять себя за волосы» – воспитать себя, стать личностью, всемирно известным писателем, гражданином, Человеком… Его сокровенное слово звучит страстно, современно и обращено на созидание, и в этом его значение» (Р. Федотова, чл. СП СССР).

Прошло детство, юность, закончен университет, впереди работа в «Комсомольской правде», поездки по стране и за рубеж, публикации, вступление в Союз писателей СССР, встречи с М. Шолоховым и Л. Леоновым, первые премии. Уже есть «кусок хлеба» и «крыша над головой», а покоя нет, волнуют другие проблемы, не дают спокойно жить и работать. И снова борьба. Борьба с временщичеством, бесхозяйственностью, за русские леса, кедр, светлое око Сибири – Байкал, землю в беде, историю родины. В дневниковых записях теперь большие перерывы, но появляются письма – своеобразное продолжение дневников. В них почти ничего нет личного, и в то же время каждое письмо – это его личная принципиальная и общественно значимая гражданская, идеологическая, патриотическая позиция в жизни, в творчестве. Письма не только интересны, но и, как и дневники, очень ценны для истории, являются документом времени. Среди адресатов Владимира Чивилихина – писатели-классики XX века М.Шолохов, Л.Леонов, ученые, с которыми он советовался, спорил, привлекал на помощь в решении вопросов большой государственной важности, собратья по перу, читатели.

Отдельная глава книги – воспоминания современников. Ученые, поэты, прозаики, журналисты, критики, историки, хорошо знавшие Владимира Алексеевича и его творчество, создали редкий по откровенности портрет, полностью соответствующий его своеобразному творчеству и ярким человеческим качествам.

Писатель Валентин Распутин писал: «Владимир Чивилихин сделал все, что мог, и даже много больше, чем мог один человек. Ему упрекнуть себя не в чем. Имя его навсегда записано в святцы отечественного служения…

России не повезло, быть может, лишь в том, что у нее было недостаточно таких защитников, как Владимир Чивилихин».

Е. Чивилихина

Дневники 1941–1974 гг.

1941 г.

7 марта 1941 года. Мне сегодня 13 лет.

22 июня 1941 года узнал, что фашисты перешли границу (западную) и бомбили Киев, Житомир, Винницу, Каунас и др. Я думаю, что Германия зря сунулась…[1] Всю ночь разносил повестки.

7 сентября 1941 г. События (вкратце) за лето. Лето я провел хорошо. 8 дней и ночей жил на покосе в балагане. Часто ходили в лес…

На нас напала Германия. Сейчас идут бои на всем фронте от Ледовитого океана до Черного моря. Захватили Эстонию, Литву, Латвию, большую часть Белоруссии и Украины…

11/IХ—41 г. Ходил копать картошку. Но не накопал. Потел в школу без чернильницы… В школе на русском нагрубил училке. На истории Борька ко мне приставал, я на весь класс закатил ему пощечину, и сразу стало легче, хотя учительница записала здоровое замечание… Скажу о физичке. Молодая, высокого роста, никогда не кричит, из Ленинграда. Недавно у нее убило в Ленинграде бомбой брата. Были красные глаза. Я первый заметил. Я ее не боюсь. Она однажды оставила меня, Борьку, Вовку и Скибу. Разговаривали о посторонних делах, вспоминали старую Тайгу, мечтали о будущей… Смертьев стал нас стравлять с Юркой… Если откажусь драться, будут звать «трус» (я не люблю этого), если буду биться, то попадет. Выбрал второе: так ему дал, что рука у меня хрустнула…

12/IХ—41 г. Понес Леньке «Цусиму». Взял у Федьки Морковчина «Восстание» Пушкарева. Понравилась…

16/IХ—41 г. Взял книгу «Рассказы» Паустовского. Ушел с четвертого урока. Не пошел на физику…

19. Не писал долго. Было некогда. Отличнейшая новость. Приехала из Чернигова сестра Маня с Аликом и Мэльсаной. Привезла пуда 2 сала, часы карманные, противогаз… Вечером ходил в Маниной шинели.

21. Вечером лазили за брюквой и за морковкой. Ленька дал прочитать книжку на украинском языке… Сегодня было солнечное затмение (не полное)… Гришка постепенно забирает власть в отряде. Я решаю: или его подчинить, или отколоть.

22. 21-го сдан город Киев. В ежедневных сводках все одно и то же, т. е. «наши войска вели бои с противником на всем фронте».

26. Я опасаюсь. Маня работает в лазарете.

27/IХ—41 г. С Ленькой всю перемену сидели за одной партой. Я ему пообещал «Американскую трагедию» Драйзера.

5/Х. Болею. Купил щегла за 3 рубля у Володи Черникова. Прочитал книгу «Рассказы» Э. Грина и «Сборник 10-ти». Со мной дружит только Володька Смертьев. Мы с ним делаем библиотечку.

9/IХ. Взял книгу из библиотеки «Очерки бурсы»… Щегол у меня отсиделся, поет хорошо. Прочитал «Солдатская слава» и «Суламифь».

11/Х—41 г. Погода неплохая… Сегодня лошадь из Сибторга (хромая) вместе с повозкой перевернулась, и хомут стал ее давить! Собрался народ. Дают советы, а сами ни с места. Я собрал огольцов, и вместе с возчиком поставили лошадь на ноги… Очень внимательно читаю книгу «Цусима» Новикова-Прибоя. Очень нравится. Была воздушная тревога. Выскочили из дома. Володька Черников с противогазом. Мы все надели платки (условное), потом разошлись по домам.

14/Х…Наши войска оставили Орел, Вязьму, Брянск.

23. Каблю все время. Зачеркнул свою фамилию в газете… Взял книгу «Бруски». Третью. Вторую я читал прошлый год. Немного было непонятно. У нас нынче кризис на бумагу. Будем писать на газетах. У меня пока есть тетради. Наши войска сдали Одессу. Купил за рубль 9 марок. Старинных, бывших в Китае.

24. Взял книгу «Избранное» Сергеева-Ценского. Ничего. Особенно переписка с А.М. Горьким. Впрочем, там есть место, где оба писателя хвалят книгу Пантелеева и Белых «Республика ШКИД» (Школа имени Достоевского). Особенно писателя Леонида Пантелеева. Я хочу ее достать. Когда я прочитал эти «Письма», я уже Горького почувствовал другим человеком, хозяйственничком своей страны, шутником.

25. С утра было хорошо, а потом повалил снег…

План на зиму у меня появился, когда я кинул взгляд на снег, пощупал его приятность, когда мой взгляд остановился у лыж. План: 1. Отремонтировать лыжи (сделать новые ремни). 2. Съездить на лыжах по просеке до Яи и лесом по компасу до Маяка на юг. 3. Пройти не менее 300 километров за зиму. Научиться ходить быстро, без устали, далеко…

27. Прочитал «Клятву» Геннадия Фиша. Мировая… Взял у Борьки книгу «День мира». Вот это книга! Под редакцией Горького. Цена 50 рублей. Там описаны все страны, включая Сов. Союз. Только я не понимаю, почему день мира 27 сентября и, удивительно – в 1934, когда фашизму в Германии было 2 года уже, цели фашизма были известны миру, по их политике и гос. устройству. Помогал писать эту книгу (издавать) Кольцов Михаил.

У нас в школе совсем скоро не будем получать бумагу, заставляют писать на старых книгах.

30. Был осмотр. Я здоров, только нервный. Врач так сказал. Прорабатываем «Ревизор» Гоголя. Скоро будем читать в лицах. Я – в роли Хлестакова. Насчет нервов я сам замечаю, что шатаются.

2…Прочитал «Обыкновенную историю» Гончарова. Я думал, что Гончаров пишет только произведения вроде «Обломова», а это нет. Мировая книга. Очень поучительная для молодежи.

Был в бане с Алькой и Борькой…

3. Пришла телеграмма от Вани. Его взяли в Армию. (Иван – старший брат Володи. – Е.Ч.)

4…С сеном одна мука. Мама сегодня даже плакала навзрыд. Это все, говорит, из-за меня.

8. Ездил утром в лес на лыжах. В лесу мирово. Катался во втором логу с горы между елочек. Хорошо! Вечером мама пошла давать корове сена. Но вскоре вернулась, вбежала в избу и закричала: «Пожар! Церковь горит!» Я сапоги натянул, накинул пальто, шапку, забежал за Борькой и туда. Прибегаем. Это горит не церковь, а стайка. Я взял у Черниковой рукавицы и побежал к огню. Сначала я откидывал рейки для лыж (там недалеко лыжная мастерская). Потом, когда от реек огонь отогнали, я схватил багор и давай оттаскивать бревна. Потом пошел к колодцу и вытащил ведер 20 воды. Приехали пожарные. 3 насоса, № I колодец. У насосов шланги не достают до воды. Стали подвозить. Потом я опять пошел раскидывать горящие бревна… На пожаре чуть не провалился в погреб.

Купил у Яшки самодельные шахматы за 3 рубля.

12. Ездил в лес за Черный лог. Натопил серы, ел рябину, видал следы колонка или кого другого, не знаю, потому что следы ведут на дерево.

15. Дежурили с Нинкой Рудко во вторую смену и на вечере. Был контролером. Пропустил Федьку Морковчина без билета. А сам, дурак, купил билет. Были танцы и почта…

18…Взял книгу «Маленькие романы». Наверное, барахло… Ходил подстригаться. Под бокс. Хочет мама шить шубу, покрытую шинелью. Погода морозная, у меня нет пимов.

22. Взял «Освобождение» и «Пагубную книгу». Первая мировая, вторая – мура.

23. Мне купили пимы. Немного теснят, но ничего. Я, даже сам не подозревая, накопил 10 рублей.

26. День сегодня отменно несчастливый. Начался хорошо. По русскому писали изложение по Тургеневу. Я написал лучше всех из класса…

1.12…В табеле 7 «пос», 4 «хор», 2 «отл», «плохо» нет. Во вторую четверть думаю учиться получше. Стоял за керосином, достали всего 22 литра. Теперь можно будет сидеть по вечерам…

2.12.41 г. Пишу утром в 5.40 минут. Мама ушла за керосином, а я встал, умылся, оделся, обулся и пишу… На всех фронтах действия разворачиваются в нашу пользу. От Ленинграда отогнали, возле Москвы остановили немца, от Ростова-на-Дону бегут, только пятки сверкают. Каждый понедельник слушаю «огонь по врагу»..

5…Сегодня на географии вызвали меня. Я стою, молчу. Он говорит: «Так не учил?» «Нет». «Почему?» Молчу. «И тебе не стыдно так отвечать?» «Стыдно». «Я вижу». Поставил «оч. пл.». и посадил.

8. Купил билет в Московский кукольный театр. Купили почти все ученики нашего класса…

10. Вчера Р.В. дала мне «Огонек» № 7. Я его сегодня забыл. На шестом оставили по русскому весь класс. Я говорю ей: «Мне можно идти домой?» «Я никого не держу». Я встал и пошел домой. У Борьки есть книга «Педагогическая поэма» Макаренко. Взял «Энергию» Гладкова и «Уитт в Кантоне». Обе ничего (?). Сегодня было два солнца. Очень интересно…

15. Мое положение плохое: по немецкому, по алгебре, по русскому (устно), по географии, по черчению, по физкультуре у меня плохо. Как-то все случайно. Погода вчера чертовая была. Метель, ветер, снег – крупой, режущей лицо, буря – с ног сшибает!

20. Вчера оставляли. Я стал уходить. Р.В. закричала, я не обратил внимания. Роскошь оставаться. Взял в библиотеке книгу «Титан» Теодора Драйзера. Автора «Американской трагедии». Ничего книга. У Черниковых взял «Собор Парижской богоматери». Мировая. Колотили Ярыгу…

21. Выходной. Морозюка! Свыше 40°. Утром сходили в баню, а потом целый день сидел на полатях. Мы с мамой расчистили там и хорошо. Я там теперь сплю…

26. Не учились 3 дня из-за морозов. А сейчас вышел приказ, что нам (семиклассникам) учиться и в морозные дни… Прочитал «Труженики моря». Мировая. Виктора Гюго. «Восемь рассказов» Матильды Юфит, тоже хорошая. Сейчас читаю Эмиля Золя «Чрево Парижа»…

27…Взял у Нинки Рудко «Макар-следопыт». Мировая. Только автора не знаю.

1942 г.

5…Прочитал «Вокруг света» 10 журналов. «Дикая собака Динго» и «Рассказы» Пантелеева. Надо будет достать его «Республику ШКИД». Купил лыжи. Ничего. Вчера ездил в лес.

16. Был в кино. «Дело Артамоновых». Мировое. Надо будет достать книгу Горького… Прочитал «Борис Волгин», «В боях и походах» О. Городовикова, Чехова 6 том. Я положительно глотаю книги… Приехала Маруся Поворова. (Сиротка, которая жила в семье Чивилихиных ребенком. В семье было 9 человек: бабушка, мама, дочь Мария, ее дети Алик и Мэльсана, дочь Надя, сыновья Володя, Борис и Маруся Поворова. – Е.Ч.) Она сейчас учительницей, в отпуске. Я помню, учился в четвертом классе, а она в 7. Как мы читали книги! В особенности «Как закалялась сталь». Сидели у лампы коптящей и дающей мало света. Читали одну книгу…

…Мне бы очень хотелось узнать историю нашей Тайги. Я о ней ничего не знаю. Чуть-чуть смогу описать по рассказам старожилов.

ТАЙГА (1905 г.)

В то время Тайга разделялась на несколько частей: 1. Шанхай. Это часть северная, вернее северо-восточная, находящаяся за линией. Кривые грязные переулочки, землянки, вырытые переселенцами, главным образом цыганами. Там были самые отчаянные жулики, шулера. Можно было встретить человека с «умным лицом, с чемоданчиком и кругом «Синекрасно». Вечером, когда мрак покрывал Шанхай, по его закоулкам бродили «шанхайцы» с резинами, гирьками, ножами. Кстати, почему «Шанхай»? Это когда матросня и солдаты с русско-японской войны возвращались домой, они в насмешку прозвали трущобы этой части города Шанхай, китайский город, и многие из них здесь окончили свою жизнь, прерванную гирькой, кистенем, кинжалом. Матросы с войны нередко сходились в жестокой поножовщине и обращали в бегство знаменитых шанхайцев. Слово «шанхаец» еще до нашего времени остается нарицательным всему грязному, оборванному и в то же время удалому, ухарству. Следующая часть так называемый «город». То главный центр нашего городишки. Главная улица – это Первая, дальше Вторая и т. д. до 9-ти. На Первой улице было расположено 3 дома в одном стиле. Первый дом, двухэтажный с железными решетками, принадлежал какому-то богатому купцу Бутырину. Во втором и третьем были церкви. В третьей была староверческая «кержацкая». Надо сказать, что была еще одна церковь, на Пятой. Сейчас она заслонена от улицы 39-й школой. Во второй церкви сейчас кино им. Крупской. В третьей – так называемый «зеленый магазин». А в первой – общее училище. Третья часть отделена от «города» ручейком, ранее называемым Буром, а теперь просто Логом. Эта часть, в которой живу я, называется Забуром, в честь Бура. Из всех районов города Забур выделяется своими широкими, зелеными улицами. Здесь главным образом жили «кержаки» и «чалдоны». Сюда почти не заглядывали полицейские, хотя их было в Тайге не больше полсотни, а если заглядывали вечером, то их раздевали, отнимали «селедки» и угоняли. Кержаки крепко держали власть в своих переулочках, оберегая забурских девок от «городских». Над всеми парнями верховодил «атаман». По рассказам старожилов, долгое время держал власть со своей шайкой Сенька Стрельников или просто Стрела. Однажды приехал матрос в Забур из армии и появился на улице. Плотный, здоровый парень, с гармошкой и рыжим чубом, человек большой физической силы. Они встретились со Стрелой у колодца на Седьмой. Стрела в сапожках, в напущенных брюках и пиджачком внакидку. Вышли на чистые кулаки, измолотили друг друга в кровь и тут же отмывали, но с тех пор друзья навеки, потом в 15-м году круговорот войны захватил их обоих. Еще одного героя помнят старожилы. Это был толстый, здоровый дурачок с лошадиной силой. Это было в годы, когда Колчак отступал по железной дороге или по тракту, проходящему через Тайгу. Обозы колчаковцев убегали, оставляя фураж и лошадей, а Паня Породистый не зевал. Он по наущению отца брал дубину и ходил грабил людей на тракту. И сейчас еще на тракту в 2 километрах к востоку есть следы его медвежьих шуток. Когда-то давно, еще деды не помнят, купец поставил памятник прямо возле дороги на могиле своего друга – татарина или грузина. И вот этот памятник с татарскими надписями, вышиною в человеческий рост, Паня Породистый задался целью сломать, и сломал-таки! Сейчас еще обломок памятника стоит на бугорке возле дороги. Впоследствии Паню Породистого куда-то увезли милиционеры за то, что он сильно смело ходил с ватагой по улицам, грабил огороды, валил плетни и маленькие избушки, поддев их плечом. И Кабинет тогда еще был просто поселком киргиз, цыганов, татар. Сейчас есть и еще 5-я часть – «Ленинский поселок» и еще хорошая часть – «Станция». Эта «Станция» включает в себя все завокзалье и самые большие два здания в Тайге – станцию и больницу. Еще ей принадлежит депо, вокзал, склады, тупики, экскаватор. Здесь работали рабочие, большая часть трудящихся Тайги. Это были неразвитые темные люди, похожие (у Горького) на людей-героев его «Матери». Но вот настал 1905 г.: страна стала. Бастовали заводы, фабрики, школы, и в нашей Тайге начали устраиваться забастовки в депо. Уходили в лес, который тут же, под рукой, и устраивали маевки. Славную память хранят рабочие Тайги. Например, рабочий Серебренников, о днях, когда в Тайге нелегально проживал тов. Киров. В депо и сейчас есть колонна, а на ней медная доска и выдавлено о том, что тут рабочие пошли за молодым студентом. Киров тогда скрывался в сарае у знакомого рабочего. Тот сарай стоит и сейчас (3-я ул., № 32). Торговые дела в Тайге сплошь был обман торгашей и купцов. Базары были каждый день. Больница хоть и была, коек на 50, но все же большим авторитетом пользовалась старуха Литвиниха, умершая в 1939 году. Литвиниха была женою лесника Литвинова, здоровяка и в 80 лет ходившего на медведя с драным ружьишком и ножом. Он знает километров за 30 все дорожки и тропинки леса. Вокруг Тайги простирался во все стороны на сотни километров лес. Этот Литвинов написал, будучи девяностолетним (1941 г.) стариком, в местную газету заметку, в которой говорилось, что он знает вокруг Тайги нефть, уголь, золото, медь. Уголь и золото начали разрабатывать, но в связи с войной работы прекратились (1914 г.).

Отдыхали люди Тайги по-разному. Рабочие, с вялыми после работы мускулами, приходили домой, ели, умывались и ложились в кровать спать до утра. Городские парни ходили в «колизей». А парни Шанхая, Кабинета и, в особенности, Забура дрались, потешались над слабыми, лазили в огороды, валили плетни кержаков, мазали ворота у провинившихся. Если забурские делали хороший «Исполин», то шанхайцы его ночью обязательно ломали.

Еще надо немного сказать о Литвинове. Он самый, пожалуй, старый старожил в Тайге. В 6–7 км от города он построил себе избу, сарай, завел лошадь, корову, пчел, собак и стал жить там с женой в уединении, только приходил иногда в город за порохом, солью, нитками и т. д. В годы начала советской) власти его хотели раскулачить, но, подумав, не стали, так как он уничтожает много медведей, дает аккуратно налог, не эксплуатирует чужой труд. В 1940 г. его все-таки раскулачили, описав имущество на 80 тысяч рублей. Сейчас он живет в Тайге и изредка приедет на своей Пегашке (лошадь ему оставили) на базар, встретится там со стариками и подолгу беседует о старом, о погоде, о конях, зимой – о лыжах.

17/I—42 г. По немецкому исправил, по черчению тоже. «Плохо» нет. Сегодня сандело… Из нашего класса берут в школу Ф.З.О. человек 5.

26…За эти дни чего-то хандрю, не учу уроки, нахватал плюшек. Мама уехала еще 24-го. Она однажды ходила в школу и разревелась там при всех учителях. Теперь пускай лучше исключат из школы, но мать не пойдет! Сегодня, например, не захотел идти на физкультуру, училка просила – не пошел…

2.2. Приехала мама. Привезла хорошие часы (настольные). Сегодня подрался с Колькой Цуцурюком. Дрался ничего… Я два дня не ходил в школу. Получал карточки…

5. Прочитал «На скате», «Мое поколение» Горбатова. Про революцию, хорошие. Прочитал еще «Нет выбора» англичанина Сцинглера (?) и «Девять точек» Казакова, 1 книгу…

15…Прочитал «С гор потоки», «Путешествия Н.М. Пржевальского».

18. Ходил в кино на «Дети капитана Гранта». Хорошая. Понравился образ Роберта Гранта: смелого, мужественного мальчика, для которого перебраться по веревке через пропасть дело чести. Прочитал «Близкое и далекое» Чернокова и «Степь в огне».

Погода сегодня испортилась: ветер, буран, снег, мороз… Я состою в пионерах. Выписал «Пионерскую правду»… Я сейчас хожу каким-то блатом: гимнастерка нараспашку, а на груди матросская тельняшка, штаны из сапогов навыпуск, широкие, руки в карманах, чуб…

25…. Взял у Р.В. журнал «Смена», хороший. Сменял в библиотеке книгу, взял «Избр.» Короленко. Ничего. Особенно рассказ «Чудная» и еще «За живой и мертвой водой» Воронского. Смотря на Короленко, мне кажется, что в Короленко собраны все лучшие качества русского человека. Его рассказы поражают своей ясной мыслью, построением и простотой и легкостью языка. Вот таким-то мне человеком и хотелось быть. Вечером у Борьки Черника играли в шахматы…

3. Газет почему-то нет. Еще подожду неделю: не будут носить – иду на почту…

Прочитал книгу «За живой и мертвой водой» большевика Воронского. Там он описывает свою жизнь с самого начала революционной работы и до Великой революции 1917 года…

12…Газет все нет. Взял книги «Два романса» и «Хитрые глаза». Сегодня военрук пробирал нас за то, что не хотим участвовать в игре «Тыл врага». Я не хочу тоже. В бурках не пойдешь по снегу лазить. Мне хочется поиграть, но обуви нет. Сегодня писали диктант. Я написал на «хор». Текст: хоть брось. Предложения бессодержательные, выражения – ни к черту. Вот этот диктант еще больше укрепил во мне настойчивость и веру в то, что со временем я буду писателем. Я знаю, что это трудно, но я смогу добиться этого не для славы и известности, а потому, чтобы люди могли читать хорошие слова, и хорошие мысли. (Это не списано, это мои слова). Я на днях попробую свои силы и напишу маленький рассказик и постараюсь подбирать хорошие предложения. Ну вот, например, на тему из своей жизни летом…

16. Вчера был выходной. Ездил в лес. Вычистил стайку. Скоро отелится корова. Тогда немного отдохнем, а сейчас хлеба не хватает. Ешь не досыта. По большей части чай да хлеб… Разговаривали с Борькиным отцом, начальником Промкомбината. Он хочет взять наш класс к себе на учет и, как только кончится учеба, заберет его на подсобное хозяйство. Вот где будет мирово: хлеба по 600 гр., помещение дадут хорошее, а главное – пахать не будем, не успеем к пахоте. Работа будет: собирать колбу или черемшу, березовый сок, прополка, ягоды, грибы. Прочитал книгу «Дым» Тургенева. Хорошая. Еще прочитал у Борьки «Язычники». Это про алтайцев и двух охотников, живших недалеко от селения… Взял книгу у Борьки «Повесть о суровом друге» Жарикова. Мировая.

19…Делаем с Алькой каждый день гимнастику. Не на полу, а на «коврике». Одеяле солдатском. Прочитал книгу «Записки охотника» Тургенева. Очень хорошо описывает зверей, птиц, лес, собак.

20. Собираем лом. Сдал по русскому на «хор». Сегодня играл с Черниковым Борькой в шахматы. Я проиграл, но борьба была долгая. Ура. Достижение! Уже Борька со мною думает.

23. Прочитал «Братья Карамазовы» Достоевского. Взял еще Достоевского «Преступление и наказание». Сегодня чего-то летят над Тайгой много самолетов, штук сотня, должно быть.

25. Отелилась корова. Телочка красивенькая! У нас все ребята курят. Маня принесла из госпиталя две осьмушки табаку. Я стырил и курю. Все!

27. Получили табеля. У меня все «хорошо», за исключением агротехники – «пос».

Меня в школе кличут по-разному: Володька, Чивилихин, Вовка, Чиля, Чиль…

28…У меня глаза порядочно испорчены. На уроке физике я посмотрел в двояковогнутую линзу, и мне все предметы вышли точно. (Собирали металлолом. – Е.Ч.)…Мы с Борькой пошли на линию. Я взял кусок железа с пуд и отдал Борьке, а сам взял рельс пуда в два; ему записали 15, а мне 40 кг…

29. Начал читать «Кто виноват?» Герцена. Выходной. Погоду будто сглазили: снова буря, снег, холод. Брат Иван прислал письмо. Пишет, что находится недалеко от Вологды.

2. IV.42 г. Закололи теленка. Кололи, когда я был в школе. Сегодня здорово поссорились с Р.В. Я завтра в школу не пойду, т. к. она велела привести маму… Сегодня хорошо нанимался мяса и супу.

3. Не пошел в школу. Натаскал воды. Ходил на базар. Все дорого. Лук, одна луковица – 1 рубль, одна чесночина – полтора рубля. Телятина 60–70 рубл. Отнес в детсад Мэльсану. Мама натерла ноги до крови. Я хожу кругом за нее.

4…Написали контрольную по алгебре. Мне «отлично». Сегодня чего-то Раиса Васильевна придралась к нам. Борька ей что-то наговорил, она позвонила его отцу, тот пришел помой голодный (а дома есть нечего), бил Борьку. Борька в слезах прибежал ко мне! Стоит у частокола и плачет навзрыд, а я как раз носил воду, и клянется отомстить Р.В. Я его кое-как успокоил, принес шахматы, мы полезли на вышку и сыграли 4 партии счетом 2:2. Завтра Пасха.

6…Писать нечего. Ну ладно, напишу про Борьку Черникова. Я таки частенько о нем пишу, потому что он мне пока единственный хороший друг и такая натура! Сам он небольшого роста, на голову меньше меня, но название «коренастый» к нему не подходит т. к. он легкий, не широк в плечах, не сильный, особенности: нос вздернутый, а на кончике красненькое пятнышко, глаза серые, голова в шишках. Любит поспорить, затейник, сметливый, силен в арифметике. Он имеет ружье и стреляет неплохо. Володька, его брат, научил его играть в шахматы, и он сейчас его обыгрывает. Несколько романтичен, упрям. Я помню его еще малышом, во 2-м классе, тогда я не замечал его. Летом, однажды после 3-го класса, я ему стукнул по морде, он не ответил. Потом мы с ним враждовали. Он сколотил команду, и я сколотил команду. Воевали. Были враги. Снова друзья… Мне почему-то кажется, что я потом буду атаманом… Но для этого нужно будет драться, лавировать, но не подлизываться…

7. Взял у Бори Путинцева книгу «Семь простых людей». Не особенно. Получил по физике «отлично». Раиса Васильевна Елкина к нам с Борькой привязалась чего-то сегодня на уроке и стала рассаживать. Я говорю: «С этого места никуда не уйду». Тогда она стала пересаживать Борьку. Тот запротивился. Чтобы ему не попало, я взял и пересел, а на следующий урок сел назад… Сижу один. С Р.В. ругался, заводил, с (…) Михайловной спорил. Она говорит: «Ты, Чивилихин, уже взрослым стал, но на учителей, пожалуйста, так не смотри, старого человека не смутишь». Это она про то, что я, когда разговариваю, смотрю хоть кому в глаза. Настроение бузовое. В школе сегодня был мрачен. Дома тоже. Читал «Ранние рассказы» Толстого. Хорошая, но читать не влечет. Оделся, думаю: «Пойду разомнусь за работой». Вычистил стайку – скуку не разогнал. Пришел домой, разделся, лег спать – не спится. Взял книгу – не читается. Встал и вот, пишу… Прислал письмо Иван. Ура! Пишет, что находится недалеко от Старой Руссы в лесу, в землянках. Работает электриком. Ваня уже воевал в 4 местах: 1 – война в Финляндии, 2 – с немцами под Москвой, потом под Клином, под Старой Руссой. В финской был шофером. Всего сейчас у нас воюют человек 20. Только я знаю: Иван – мой брат, Сережа Морозов – двоюродный брат, Людвиг, я про него напишу после – зять (муж сестры Марии. – Е.Ч.), его брат Игнат. По материнской ветви – шесть двоюродных братьев из одной семьи. Итого – 10. Людвиг – это замечательнейший человечина. Сахар никогда не колол, а ломал руками. Он прекрасно рубился, хороший математик, хороший стрелок. Пошел добровольцем на польскую войну, но попал во вторую линию Армии. Его родные в Польше. Узнав про зверства фашистов, он заронил злобу на немцев. Грянула буря Отечественной войны, он пошел добровольцем в коммунистический батальон, как партиец. И вот уже с самого начала нет вестей.

14 апреля 1942 г. Вчера был у Борьки Черникова. Взял «Тристан и Изольда». Сыграл с Васькой Андреевым в шахматы. Загнал ему мат. Сегодня на переменке пришла Раиса Васильевна и спросила меня: «Володя, ты сколько пожертвовал (рублей) на подарки бойцам?» Я отвечаю: «У нас, Р.В., дома получки нет и денег нету». На другой переменке она меня позвала и дала (…) рублей, я хотел отказаться, но она сама всунула мне их в карман.

15. Прочитал Тургенева 8-й том и «Преобразователь природы». Ничего. Особенно первая. После школы пришел Борька (вот тут-то я, дурак, показал свой характер). Стали играть в шахматы. Первый раз он меня обыграл. Второй обыграл. Он на меня глянул и спрашивает: «Ты что, Володька?» Я чуть-чуть не заплакал. Балбесина. Да еще тут мама пришла и пилит, что не наколол дров, а сама не говорила…

22. Сегодня дал 3 раза по морде Юрке Ярыгину за то, что он нарисовал меня на стене в уборной, с подбитым глазом и подписал: «Ребята, глядите, В. Чивилихину глаз подбили». Я позвал его на переменке в уборную и говорю: «Сотри сейчас же!» Юрка замялся: «Кого стереть?» И сразу же: «Это не я писал». Я в это время, когда показывал на рисунок, съездил по глазам и еще, и еще.

Мама купила пачку «наркомовского». Не знаю с какой целью, я его покамест курю…

Скорей бы лето! В колхоз скорей бы! Я возьму с собой дневник…

27. Сегодняшнюю ночь сплю на вышке. Поспал хорошо. Особенно приятно засыпать вечером. Чувствуешь в голосе улицы весну. Глаза слипаются. Вот пропел скворец, заплакала у соседей девочка, прошел какой-то человек, весело насвистывая «Крутится, вертится шар голубой», возится внизу в стойле корова. Свист все удаляется. Я поднимаю руку, она слабо опускается (это верный знак, что я уже скоро засну). В глазах белые круги. Уши глохнут. Я сплю…

Вчера, т. е. 26-го был выходной. Я здорово поработал. Вывез из стайки пудов 70 навозу… Прочитал «Александр Суворов»! Замечательная!!! Прочитал драмы Гюго. Хорошая. Пишу на вышке. Чернила нет. Так писать плохо…

В последнее время я стал очень много курить…

30. Ровно 5 лет со дня смерти моего отца…

3. Выходной. В лес не пойду. Холодно вот уже 3 дня. Мороз. Сплю дома. Хожу обедать в столовую по пропуску. Благодаря Р.В. Вопреки, в 2 часа пошел в лес с Васькой. Пили сок, ели калбу, кандыки, медунки. Сходил мирово.

6. Прочитал «Георгий Седов». Это был путешественник из народа…

13. Мама собиралась ехать за картофелем, но ее обманули. Не взяли. Теперь не знаем, где достать картошки на семена. Надька ворчит. Я выхожу из себя… Мама самый несчастный человек, которого я знаю. 12 лет пошла из деревни на фабрику, 19 вышла за папу. Было 6 детей, из которых одна, старшая, дочь умерла. В 37-м году свалилось несчастье: зарезало папу. Мама от природы добра, нежное сердце, но она все вынесла. Через год умерла мать отца моего, и тут начинаются самые главные ее муки с детьми. Я ее так люблю, что готов отдать полтела за нее. И я не могу себе представить житье нашей семьи без мамы. Еще тут Мелька, ее внучка, как провожать в детсад, так она выматывает у нее все нервы. Не знаю, что за удар будет для нее, если на войне убьют Ивана… Я с сегодняшнего дня буду стараться, взяв себя в руки, помогать матери, оставлять ей лучшие куски. Я окончу нынче семилетку и поступлю работать в депо учеником или в ФЗО, чтобы скорее помочь ей. Ведь она наработала на своем веку изрядный горб. У нас украли (…) курицы, крынку молока, а у бабушки – барана…

14 мая 1942 г. Встал, день пожил, лег спать.

20. Мама давно уехала, почти неделя. Сидит где-то в Тяжине. Купила муки и картошки… От Ивана давно не было писем.

29. Вчера прислал. Пишет: «Немцы гонят»… Вот уже 3 дня копаю огород в поле, немного загорел. От натуги и от жары, так как я не закрывал голову, шла носом кровь.

1. День был барахло. Написал заявление и автобиографию. Завтра получу свидетельство и пойду в техшколу… Прочитал книгу «По ту сторону желаний» Андерсона. Не особенно понравилась. Вчера вечером привезли картошку. Я ее всю свозил.

7. Поступил в техникум Н.К.П.С. в нашем городке. В колхоз поеду всего на 1 м-ц, на август… Борьку не приняли по глазам. У него 5 % потеря и очки не улучшают, а у меня 25 % потеряно и очки улучшают. Борька, наверное, поедет в колхоз. Решил заняться кротоловством…

23. Написал Ивану письмо. Поймал 3 крота… Сбежал из колхоза Васька Андреев. Жить, говорит, невозможно. 200 гр. на день хлеба, да и то из овсяной муки. Жизнь вовсе не такая малина, как многие представляли (да и я в их числе).

26. Вчера был дождь, но я пошел в лес. Кротов нет. Набил крупных шишек (50 шт.). Недавно в лесу на черемухах я нашел куколок бабочки. Они были прилеплены крепкой паутиной. Дома из них вылезли 5 бабочек. Все как бы бабочки, но только крылья еще не тверды…

28.7.42 г. Долго не писал: некогда было. Первого числа разрубил порядком левую ногу топором, до 19-го лежал в больнице. Скучно было. Эти так называемые «друзья» пришли только раз. 19 ушел на покос и только вчера вернулся. Надо карточки получать – нога мало-мало болит.

23. Ходил 2 раза за орехами и ничего не принес. Кедрач весь пошелушен белками, кедровками и бурундуками. Видели следы медведя, убили трех рябчиков. Узнал хоть место.

26…Прислал письмо Сергей Морозов, двоюродный брат. Пишет, что встретился на фронте с моим родным братом Иваном. Вот, представляю, была встреча… Купили тележку-двуколку за 500 рублей. Гром и молния! Что за деньги сейчас стали. В огороды лазили мало, всего только за огурцами, бобами, горохом и подсолнухами. Наш Борька лежит в постели, наскочил вчера на стекло. У нас несчастливое лето. Сначала я ногу покалечил, потом Надька, сейчас Алька лежит в больнице. Кстати, поправляется. И, наконец, Борька.

17. Ходил вчера в кино. «Красные дьяволята». Мировая… Сегодня читаю книгу Диккенса «Домби и сын». Ничего…

9.10.42 г. Уже вот 9 дней учусь в техникуме. Попала в 6-ю группу вся старая братва… Плохо, что по черчению нет у меня готовальни. По математике ничего не понимаю из темы «Приближенные вычисления». Не знаю, что делать. По экономической географии и русскому хороший старый преподаватель. Мастерские надоедают. Записался в нашу библиотеку, но мало, скоро думаю записаться в клубную и техническую. Насчет бумаги плоховато.

Часто отгоняем с Васькой Андреевым лошадей. Я чаще всего езжу на Карчике, здоровом, вороном жеребце. Любит крупную рысь, от чего я его отучаю. Васька ездит на типичном монгольском жеребчике Рыжке. Это рыженькая, низенькая лошадка с мировым ходом, но с плохим характером. Например, она сразу берет во весь опор, что я очень люблю, а также делает свечку, и потом нехорошая ее сторона та, что вздумает не пойти с горы и стоит вертится, но зато она много прыгает через канавы. А на Карчике я съезжаю с горы, лежа на спине.

7.11.42. Годовщина В.(еликой) О.(ктябрьской) социалистической) рев.(олюции). Ходил с Васькой А. в столовую. Съели по 2 обеда. Учимся больше месяца. Я пока ничего. Даже получил от начальника техникума благодарность… Мало-мало каблили. Однажды я взял у Киселева из 8-й гр. очки и стал в первый ряд на линейке. Нач. делает какое-то сообщение. Я смотрю на него серьезно, тогда как сзади группа смеется открыто. Он стал на меня поглядывать и военрук тоже. Смех по всей линейке. Я протер очки, посадил их на кончик носа и задрал голову. Смех растет. Но я решил кончать и отошел назад. А на истории я взял сделал из бумаги ковшик (а воду достал из трубы парового отопления, где была дырочка) и налил под скамью впереди сидящему Панжинскому. Вышло очень комично. Был на «Ансамбле цыган». Понравилось. Сегодня провели электричество. Вот сейчас сижу и пишу при свете лампочки Ильича.

17. У меня плохо по геометрии. Думаю исправить. Сегодня разговаривал со студенткой из нашей группы Л. Она Анжерская, отец пропал без вести. Я люблю с ней разговаривать, она умна, начитанна. Мы с ней начали дружить чистой дружбой. Постараюсь укрепить ее… Прочел «Анну Каренину». Достал туши маленько и пишу. Надо будет последний раз. Оставить на чертежи.

19…Сейчас приходится нам здорово переживать. Частенько ходишь с поджатым брюшком. Свет горит не так хорошо: когда тухнет, когда зажгется…

1943 г.

17.1.43 г. Целый месяц не писал. Некогда, да и чернил не было…Живу сейчас плохо. Разве я думал 3–4 года назад, что буду есть в день 500 г. хлеба. Делаю так: возьму грамм 300 хлеба, мякиш в шарики с солью и в так называемый «суп» – воду и капусту, а корки с «чаем» – кипятком. Это не жизнь. Был бы моложе года на 3, дождался бы весны и уехал бы в Среднюю Азию. Еще хорошо, когда хлеба достанешь по блату 1 кг. через день, на станции, где мама стирает. Иван прислал письмо. Ничего особенного не пишет, только обижается на меня, что не пишу ему. Борьке Черникову мирово: их двое, хватит картошки на зиму и хлеба по булке в день достают. Марусин госпиталь эвакуируется назад, на запад, так как наши наступают. У нас в армии ввели погоны и мундиры, как в старой армии. Не дай бог, чтобы и кокарды, и эполеты, и аксельбанты всякие ввели.

19.2.43 года. Живем, как жили. Я понемногу питаюсь в столовой. Боре, Надьке, а особенно маме приходится туго. Брат пишет письма, что живет неплохо, ни в чем не нуждается. Но я думаю, что пишет так потому, что не хочет расстраивать маму. Я ему в ответах пишу тоже так, чтобы он не особенно заботился. Но он-то, наверное, знает, как нам приходится. Молодец Борька Черник. Я у него просил за деньги брюквы, он денег не взял, дал 2 брюквы и штук 10 здоровых картошек. Я не забуду этого. I семестр я закончил с 2 «посами». Меня сейчас ни к чему не тянет: ни в кино, ни на вечер, ни к учебе, ни к работе.

И скучно, и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды.

Желанья? Что пользы напрасно и вечно желать.

А годы проходят – все лучшие года.

(Лермонтов)

Как это подходит сейчас к моему настроению.

Вода из чарки вкуснее, чем из черепка.

Вода из своей ладони вкуснее, чем из чужой чарки. Накорми человека щами, он запросит десерта.

У мамы вследствие того, что ее расстраивают, появилась привычка скрипеть зубами и рвать что-нибудь в руках (чаще всего мою или Борькину рубаху). На днях, когда она только хотела заскрежетать зубами, Борька сбегал к кухонному столу и, притащив какую-то тряпку, сунул скорей ей в руки. Она поняла и засмеялась. Пишу вечером. Сейчас ложусь спать (без ужина).

16. III.43 г. Сегодня наши войска оставили город Харьков, не успели закрепиться, опять сдали. Настроение такое: брожу как потерянный. Непобедимое веселье, вечный оптимизм… Такие слова кажутся пустыми, ничего не значащими, а когда-то я был если не веселым оптимистом, то оптимистом вплоть до войны. Вот, например, как я провел этот день. В 6 часов встал, оделся, умылся, пошел в столовую. Взял 200 грамм хлеба и порцию щей (так называемых), больше не дают. С 8 до 2 с подавленным настроением и урчащим брюхом отзанимался. После занятий взял 300 грамм хлеба, съел его дорогой к дому и даже не почувствовал. Хлеб ржаной, сырой, во рту липнет к небу, к зубам, к языку. Проклятая жизнь! На днях должна отелиться корова. Скорей бы!

16.4.43. Корова отелилась, теленка (мясом) продали. Купили сена. Я учусь ничего. Пока плюшек-двоек нет. Хожу на занятия шахматного кружка, меня даже выбрали председателем кружка. Буду учиться правильной шахматной игре.

30.4.43. Сегодня шесть лет, как мы живем без отца. Завтра 1 мая. Погода пока стоит ничего. Участвую в турнире (техникумском). Из 9 пока 4 очка. Еще 7 партий играть.

29 мая 1943 г. Получил недавно от Ивана письмо в техникум. Пишет про какие-то изменения в его жизни, что скоро будет присылать писем побольше…

22. Сдаю испытания. Русский устно и математику (алгебру письменно) сдал на хорошо. Геометрию устно и письменно, физику, русский письм. – на отлично. Еще осталась история (сегодня сдаю), химия, В.Д.П. Большая радость: вышло новое распоряжение из Москвы, насчет техникумов: I. В армию не берут. 2. Рабочий паек. 3. На 2-м курсе 150 р. 4. «Отл.» и «уд.» – 25 % надбавки.

30.7.43 г. Давно не писал. Время не позволяет. Сдал все зачеты на «отлично». С 6-го по 22-е были в военном лагере. Досталось. Опишу когда-нибудь подробнее. 8 дней убирал покос. Пришел к начальнику… Направил работать в депо. Не знаю куда: или кочегаром, или учеником слесаря или токаря. Сейчас карточка уже 800 грамм. Немного полегче. Иван письма шлет. Выслал аттестат. Он старшина. Мама получает 400 р. В лагере я натолкнулся впервые на такую кричащую несправедливость! Описывать буду когда-нибудь лагерь…

27.7.43 г. Месяц работаю в депо учеником слесаря-экипаж – ника. Очень грязно. Почти всегда хожу грязный. Сейчас уже поспела картошка. Мы копаем без пощады. Сейчас я всегда сыт. Одно тревожит – ни обуть, ни одеть: сапожонки разорвались, рубашки нет ни одной. Дров нет ни полена. Сена дома 5 возов и в лесу 3 воза. Заметил: зимой, когда шамовки было мало – курил, как волк, а теперь, когда я относительно сыт, к табаку не тянет. Скорее бы учиться. Сходил раз за орехами на Суворовский хутор. 40 стаканов принес: на 350 р. продал…

13 сентября. Езжу на двуколке за дровами, как лошадь. Учиться уже скоро. Мне надо будет подналечь с первого месяца и не сдать темпы. Одно плохо: нет ни одной рубашки и сапожонки разорвались. На втором курсе в дневнике постараюсь быть многословнее, а в прошлый курс – что это были за записи! Самого-то отражения жизни нет. А сколько можно было написать! Сколько людей! Сколько характеров! Сколько случаев и происшествий…

29…Отремонтировал дверь у стайки, обвалил избу. Надька (младшая сестра. – Е.Ч..) уехала в Томск учиться в политехникум «муку молоть». Можно ожидать, что она назад приедет, до того она непостоянна.

7 октября. Мои ожидания оправдались. Надька уже дома. Теперь поступила в 8-й класс. Я с 4-го числа учусь в техникуме…

26. Я за последнее время сделал много проступков. 1. На подсобном накаблил, ругался с председателем и начальником подсобного хозяйства. 2. Послали на 2 дня второй раз – не поехал. 8. Сбежал с уроков – выговор. 4. На выгрузке капусты «вел себя подобающим образом». День в распоряжении хозяйственника… В пятницу начальник снял меня с уроков и послал… отгонять пешком овец из Тайги в Тутальск, 70 км. Рукавиц хороших нет, в сапогах, шамовка своя… Иди! Ну, пошел с одним парнем…

28…Пишу стихи. Немного нравятся, немного нет. Хочется лучшего. Никому не показывал. Да и не думал. Потому никто не может их хорошо покритиковать.

11.11.43 г…Сегодня вся группа идет в кино, а я сел за дневник да стихи. Написал «Я вспоминаю» и «В степи». Прямо скажу – плохие: гармонии нет…

Беспокоит математика. Но я буду на нее жать до тех пор, пока сок не потечет. Играю в шахматном турнире. 7 выиграл, 6 проиграл. Прочитал книгу «Наши тайны»…

25.11.43 г…. В. преподаватель молодой, по прозвищу «Ходя», со мной не в плохих отношениях. Очень хвастается своими знаниями… Я на его уроках больше, чем на других, допускаю шутки, реплики, и они больше, чем на других, удаются. Класс меня слушает и почти всегда разражается хохотом, если хохотом можно назвать девичий визг и ребячий рев (правильнее: визг девчат и рев ребят). Если шутка чересчур опасная, хохочут только наиболее смелые…

4.12.43 г. На днях ходил в кино. «Воздушный извозчик». Так себе. Учусь танцевать. Одно плохо, что учителей нет. Да и не к чему, пожалуй, так как на вечере танцевать не в чем. С ребятами нашей группы не в плохих отношениях. С девчатами не особенно, так как настроение их не всегда соответствует моему…

13.12.43 г…Читаю запоем. Прочитал: «Капитальный ремонт» Соболева. Самые лучшие сведения о старом царском флоте дали 2 книги «Цусима» и эта. Затем «Брынский лес» Загоскина. Хорошая, и в его стиле. Не знаю, как кому, но я думаю редкому юноше не понравится. Читаю «Клима Самгина» Горького. Какой мастер! На очереди лежат «Еврей Зюсс» и «Вокруг света с гривенником в кармане». Как хорошо погрузиться в интересную книгу и жить жизнью ее героев, т. е. чувствовать себя в их шкуре.

1944 г.

1.1.44 г. День Нового года, 31-го числа, т. е. вчера вечером, пошел на новогодний праздник. Прихожу. Там кругом часовые стоят с винтовками. Начальник и милиционеры, Ну, какой может быть вечер. Я ушел. К Борьке. Гуляю… Борька хочет ехать на Восток в какое-нибудь мореходное училище. Это его мечта. Стать моряком! Он ее вынашивает в себе с самого детства. Мать его поощряет. Вообще Новый год провели неплохо, чувствуя, что, может быть, последний раз вместе пируем: я, Володя Кривошеин и Борька. Мы обнялись и целый вечер сидели и пели, как редко пели до этого. Подражали цыганам…

10.1.44 г…У нас шамовка кончается. Я-то буду питаться в столовой, но мать с Борькой будут голодать. У нас сейчас новый начальник. Что-то вроде аристократа: со студентами общается через завуча… Заставляет прибирать волосы и вообще следить за собой в смысле аккуратности и чистоты. Какая может аккуратность, когда на мне неразлучный (прошлогодняя премия), затасканный костюмчик…

Прочитал рассказы Л. Толстого «Поликушка» – чудо! О, книги! Что бы я делал без вас в эти тяжелые дни? Безо всякой задней мысли скажу, что книги поддерживают меня, и крепко поддерживают. Откуда бы я брал бодрость и жизнерадостность. Они со всей своей изложенной мудростью не дают мне потерять авторитет у ребят, и я не знаю, что бы я делал со своим толстым носом, старым костюмом и длинной челкой, если бы не книги. Я не представляю дня, чтобы я не прочел десяток-другой страниц худ.(ожественной) литературы.

19.1.44 г. Сдаю зачеты за семестр. Учусь совсем не хорошо, по всем почти «посики». Самое главное математика. Со второго семестра начнется механика. Тоже важная дисциплина. От Ивана долго ничего нет. Мама плачет. Уж маме-то горше всего. Беспокоится за него, да и здесь, дома все прахом идет. Сена не хватит, картошка кончается, нет ни у кого ни обуви, ни одежды. Сама в обрывках тряпья ходит. Недоедает, все нам отдает.

29.1.44 г. Нас распустили на каникулы. Делать нечего. У меня нет пимов и поэтому сижу дома. Схожу, разве, к Борьке Чернику. Там он достанет брюквы, сидим, жрем и спорим. А о чем спорим? Обо всем, что в голову взбредет. Достаточно одному из нас о чем-нибудь заговорить, как уже у другого есть на это готовые возражения. И, перебивая друг друга, до хрипоты кричим об атоме, молекуле, космосе, Печорине, Чайльд Гарольде, Китае и нашей Сибири. В этих спорах сообщаем друг другу свои мысли, чужие мысли, переплетенные с фантастикой. Сколько ни спорим, наконец же, оставляем эту тему, редко, впрочем, согл.(ашаемся).

Маруся, сестра, получила из Чернигова письмо от мальчишки из ее дома. Пишет, что родные ее живы, вещи целы, зовет Альку, «играть, мол, не с кем». Маня воспрянула духом, думаем весной ехать. Мирово бы и мне на Украину!

31.1.44 г. Сдал все зачеты. Осталась проба по мастерским. Меня удивляет нечуткость своих одногруппников. Конечно, моя внешность не особенно приятна, но ничего не поделаешь. Эти глаза, нос, костюм! Иногда бывает до того досадно, что наговоришь грубостей и даже неприличностей. Я сам люблю посмеяться, но потом все свожу на безобидную шутку. Переписываюсь с Н., но что толку. Ничего умного в ее письмах, ничего оригинального. Дома я себя веду отвратительно. Мама, сестра и все остальные издергались, измотались от нужды, голода, и подчас бывает трудно разговаривать с ними, не повышая голоса. Изредка плачу, хотя бы и стыдно плакать парню почти в 16 лет.

8.2.44 г. Сегодня последний день каникул. Прошли, и не заметил. Забавно: идет время быстро, оглянешься – и нечего вспомнить, и почувствуешь, что что-то утратил…

На днях Борька в техникуме начал надо мной смеяться, преимущественно над внешностью. Я сначала отшучивался, но потом он стал назойлив, как муха, да еще ребята ржут над его, совсем неостроумными, шутками. Я не показал виду, хотя в груди все кипело, и ушел домой. Вчера днем, в обед повторилось то же самое. Борька, он так ничего парень, но найдет на него, и не дает проходу. К вечеру позвал меня к ним, помочь ему готовиться по электротехнике. Всегда с радостью помогу товарищу. Вечером я пришел. Он пришел домой через 5 минут и говорит матери: «Ма, я иду в клуб, на «Женитьбу Бальзаминова». «А Володя учить пришел». «Нет, ма, иду в клуб». А надо сказать, что я в этот день ничего, кроме 500 грамм, не съел (это было утром). Пока Борька ел, я стал вспоминать маму, семью, обстановку, все конечно, по сравнению с Гуляевыми. Пришел Володя Кривошеий. Мать Борьки стала уговарив.(ать) меня идти в клуб. «Денег, мол, дам, сходи, надевай Борину рубаху» и т. д. Я отказываюсь. А Борька стал меня раздевать; расстегнул мою тужурку и увидел нижнюю рубаху. Я еще отказался, попрощался и выбежал, буквально выбежал, потому что крик рвался из горла и я не мог сдержать слезы.

Иван прислал письмо. Радость исключительная. Корова отелилась на 3 недели раньше. Телок маленький. Корова молоко не дает. Картошка вся.

21.2.44 г. Ездил на подсобное хозяйство на 3 дня. Перебирали картошку. Характерист.(ика) отличная, но намного отстал. Придется нагонять. Начал прорабатывать книгу «Исторический материализм». Не знаю, что выйдет. Конечно, трудно, но ничего. Вчера, в воскресенье, ездил в лес смотреть сено. Как прекрасна тайга зимой! Ее елочки, опушенные снегом, ее кусты, засыпанные наполовину, тишина, изрядно прерываемая свистом чечетки или щегла и, наконец, воздух, чистый, живительный воздух тайги: все оставляет о себе незабываемое впечатление. Если бы какой-нибудь музыкальный гений вздумал озвучить тайгу зимой и катанье с горы, представляю, какие бы получились звуки.

26.2.44 г. Завтра иду чертить к Борису Гуляеву. Я уже частенько у них бываю. Его мать боготворит его и довольна, когда придешь и поможешь заниматься. Отоварила мне сахарные и промтоварные карточки. Я уже несколько раз обедал у них. Едят хорошо по военному времени.

8.3.44 г. Мне уже 16 лет. Кажется, что прожил немного, но что можно было сделать за эти годы. Что я представляю в 16 лет. Высокий, худой, черный парень в желтых штанах и стареньком костюмчике. Что же я представляю изнутри. Главное, что меня занимает – это жизнь в настоящем и надежда на будущее. От такой жизни характер у меня очень непостоянен. То смеюсь и вызываю смех окружающих, то целый день угрюм и зол. У всех почему-то сложилось мнение, что я человек с повышенными способностями и не учусь на «отлично» только потому, что лень, но я же думаю про себя так: способности у меня есть, а не учусь на 5 потому, что не всегда есть настроение учить, потому что настроение вообще зависит от настроения желудка, которое у меня не всегда нормальное. Затем моя тяга к худ. литературе. На уроках я читаю, в столовке читаю и дома тоже читаю. От этого время, нужное для уроков, я использую на чтение. Курю я уже года 3, но не считаю это каким-нибудь преимуществом перед парнем некурящим. Даже жалею, что привык. Табак заглушает мелочи, неудобства: притупляет чувства и мысли, которые лезут в голову без «гарочки» в зубах…

30.3.44 г…Странные дела творятся в нашем техникуме. Возьмем нашу группу. Из 28 человек успевающих двое, и уже никого не удивляет, что человек имеет 5 двоек. В связи с указом Наркомпроса, который гласит, что «учатся не для оценок, а для знаний», учителя повысили требования и как бы в оппозицию никто не учится. Начальство тревогу забило, собрания устраивает, строит догадки, отыскивая всему этому причины. Говорят, что под крышей техникума скрываются элементы, укрывающиеся от мобилизации и армии и не заинтересованные в хорошей учебе, ведя агитацию, усиливая иждивенчество.

4.4.44 г…Сегодня нашу группу направили в совхоз № 5 набивать парники. До обеда работали ничего, потом я быстро ушел домой.

7.4.44 г. Не знаю, что со мною: или я еще глуп, молод, или уж у меня характер такой (хотя я думаю, что всегда можно его переменить), или мною руководит инстинкт, но иногда так и подмывает сделать что-нибудь такое выделяющееся из обстановки, выделяющее меня, не думая, полезно ли это мне и другим…

17.4.44 г. Снег на улицах почти весь стаял. Вчера ездил за картошкой в Ижморку. Привез немного. Начинается лето. Опять весенняя посевная лихорадка, потом сенокос, время, о котором я мечтаю целый год.

20.4.44 г…Получил паспорт. Теперь я, значит, совершеннолетний. Мне 16! Я 4 года думал, что в 16 лет буду уже почти взрослым, недосягаемым. А все же остался таким, каким был.

6.5.44 г. Прошел май. Плохо прошел (для меня), не отпраздновал даже. С Борькой Гуляевым писали лозунги в магазин, думали, что обломится. Ничего не достали… 26 апреля ездили на подсобное хоз-во. Работа была – копка земли. Норму выполнил… Без особенного усилия исправил по математике на 5, а по стереометрии и алгебре на 4. Были двойки…

21.5.44 г. В связи с весенней посевной мало свободного времени. Я разработал 5 соток целины и один номер (три сотки) вскопал старой земли. Целину засадили, а больше семян нет. Вот сознаешь важность момента, а поделать ничего нельзя (нас отпустили на 3 дня помогать дома). Сегодня воскресенье, последний день отпуска, но делать ничего нельзя, т. к. идет дождь, пойду сейчас к Б. Гуляеву чертить. Маня прислала письмо из Чернигова, пишет, что столько муки приняла за дорогу, столько голода, что лучше бы сидела дома и никуда не ездила. К тому же большинство вещей растащили, так что нам мечтать об Украине нечего. Скоро испытания, я почти не готовлюсь, некогда.

31.5.44 г. Ехал за картошкой с соседом, фронтовиком, на ст. Иверку. В Анжерке к нам на среднюю полку залезли две девушки, студентки мед. института в Томске (тоже ехали за картошкой, в Берикуль). Рядом со мной очутилась С.Г.[2], которую описать не могу, т. к. было темно, а при свете спички не много увидишь. Она запела. Как она пела! Пела, а я слушал и ничего не мог сказать. Потом разговорились, она ничего, умная, учится на втором курсе, общественница. Между разговорами опять пела. И такие песни и мотивы, что я при выборе не мог бы подыскать песни лучше, подходящие в тот момент к моему настроению. Сосед мой с подругой Саши тоже разговорился и не обращал ни на что внимания. Лежать было тесно, она и я повернулись на бок, лица наши оказались в нескольких см. друг от друга. Моя рука невзначай легла на ее волосы, которые я стал перебирать и гладить. Темнота… В разных концах вагона храп, сопенье и кашель. На нижней полке какая-то старуха что-то шепчет… и в эту минуту она опять запела какую-то захватывающую душу песню. Я обнял ее левой рукой и, прижав к груди, стал что-то говорить. Она рассеянно отвечала. По всему моему телу разлилась какая-то теплота, я почувствовал влечение, которое не мог не почувствовать, как не мог не почувствовать любой юноша в мои годы. Но все возвышенное сменилось слишком прозаичным, т. к. вагон не парк, да уже Иверка была рядом. Я запомнил ее адрес и пожал руку. Она крепко схватила меня за воротник, приблизила лицо, и я увидел ее глаза при свете луны, светящей в окно. Ушел. Пишу откровенно, т. к. впоследствии, может быть, придется продумать и проанализировать свои поступки. Не знаю, что думал бы другой парень, как бы он это думал.

5.9.44 г. Отлежал мой дневничок месяцы, опять я его начинаю беспокоить. За лето ничего не писал. Но что я делал? Сдав испытания и перейдя на 3-й курс, был в лагере. После лагерей имел возможность полмесяца отдохнуть, а затем работал в депо. И что всего вероятнее, нуждишка нас нынче опять прижмет, т. к. дров ни полена, сена мало, а основного продукта питания, нашего «второго хлеба», т. е. картофеля, с поля накопали всего центнеров 8, на зиму же треба примерно 20. Выход из этого я нашел – мало-мало заработал – задача привезти. С мамой работали в Ижморке, буквально как кони, ели правильно, даже чувствую, что поправился. Брат Иван прислал письмецо с фото и с большой радостью сообщил, что получил «Красную Звезду». Я рад и немного горд…

2.9.44 г. Начались полным ходом наши занятия. Я в кругу ребят нашего техникума имею некоторый авторитет.

2.9.44 г. Вчера послали в совхоз работать. Косить. До обеда докосили – оторвались… Ехали когда в вагоне, разговорились. Говорили о смысле жизни, о гипотезе бессмертия души, о любви и пр. Кто больше реалист: Шолохов или Горький?

19.10.44 г. Родичи в Москве не забывают: прислали немного деньжат. Кстати. А вообще-то живем 7 лет без отца, и будто нет у нас родных, находящихся в лучших условиях жизни, чем мы…

Сейчас перечитал стишки, которые написал в прошлую зиму. Не понравились: все пропитаны пессимизмом, скукой, тоской… Стать литератором – мечта, вероятно, неосуществимая. Но влечение и (не ошибиться) талант жили в этом направлении. Не думая, без записи рифмуются фразы. Но теорий стиха, даже азбуки стихосложения не знаю. Тянет к прозе, но ни разу не пробовал. Хочу, кроме занятий в техникуме, учиться в 10-м классе взрослой, вечерней школы. Справлюсь ли? Попробую. День жутко уплотнен.

Ходил в кино. Событие, так как хожу чрезвычайно редко…

21.10. 44 г. Вчера ходил в школу взрослых. В 10-м классе было кроме меня 2 человека. Итого со мною – 3. Сказал Володе Кривошеину (близкий друг до последнего дня жизни Володи Чивилихина. – Е.Ч.) – тоже хочет заниматься. Хочется аттестат получить. Я пришел – 1-й урок математика, но так как я уже ее изучал, то мне простенькая задача показалась азбукой. В школе ни одного парня. В 9-м классе трое девчат.

Большая неизведанная мною радость. Сегодня впервые стал за станок. Какое хорошее ощущение испытываешь, когда увидишь деталь, выточенную тобой. Я стоял у станка, кругом были ребята, девчата, не смотря на них крутил ручки, менял резцы, замеривал деталь, а у самого лицо все горело и глазам как-то было тесно. Я боялся друзьям взглянуть в лицо, чтобы не выдать своей радости, как мне казалось, слишком выпяченной.

Дома буза с дровами. Скоро зима – дров ни полена. Я не оправдываю себя, но и в особенную вину себе не ставлю это, т. к. весной еле дотянул, не до дров было, а летом – осенью не было времени…

Заработанную картошку не знаю, как будем возить. Пригородный наш «огородник», «поезд любви» ходить перестал, а у нас еще 8 центнеров картофеля в деревне.

22.10.44 г. Воскресенье. Целый день возился в нечистотах. Чистил стайку у коровы, уборную. Вечером механику грыз. Грызть можно, нужны крепкие зубы и челюсти. Не имеющие их называют механику наказанием божьим и стращают первокурсников этой самой механикой. Читаю хорошую вещь: А. Первенцев «Над Кубанью». Замечательная книга, описывающая кубанское казачество в период импер.(иалистической) и гражд.(анской) войны. Большое место уделено описанию казачьего быта, но, несмотря на это, общее впечатление от книги хорошее. Не нравится начало, самая малость, – первая сотня строк, потому что к серьезной теме, задум.(анной) автором, не подходит майнридовское: ветер, темь, блеск карабина, топот, лассо, пронзительный крик, и опять топот.

29.10.44 г. Воскр.(есенье). Пилил с мамой дрова. Надыбали в лесу по речке Березовке три валежины сухих. Ну и пилили. Проделывал акробатические трюки с чурбаном на спине и балансируя на жердочке. Разок все-таки свалился в воду. Жгли костер. Без него нельзя работать. Под ногами мокро, сверху снег тает – тоже вода. На перекуре думал: нашу сибирскую природу описывают на все лады. И в действительности нигде не найти такого прекрасного уголочка, правда, немного жутковато и однообразно-черно, но общее впечатление от этой стены деревьев, мшистой земли, на которой лежат прошлогодние сучки и иглы елей, сгнившего ствола дерева с красной, мягкой серединой, вот этой речонки и буреломом через лес такое, что хочется воплотить это на экране с музыкой, чувствуемой, но необъяснимой. Я курил и думал, глядя на соседнее, упавшее через речку, дерево, что ему что-то не хватает; потом забыл об этом, и вдруг сразу осенило, что на этом дереве не хватает шишкинского медвежонка. Этак бы в свободное время прийти с другом, хорошим и отзывчивым, к этому месту и подумать, помечтать.

31.10.44 г. Был на занятиях, и кошмар: 2 часа отзанимались, четыре часа выгружали уголь. Перемазались (все в чистом), потом опять два часа позанимались. На днях пошел и достал чечетку, сейчас Боре (брату. – Е.Ч.) помогаю делать клетку, пусть ловит птиц, все равно бьет баклуши. Сегодня получил по механике заслуженную четверку. Забавный вышел случай. Вызвал меня Морозов, задал вопрос: закон Гука. Я забыл его точную формулировку, но знал, что по-старому читался так: «яко напряжение, так и растяжение». Ну и брякнул. А пока стоял шуматок, я обдумал ответ… Надо было менять паспорт. 17-го сменил…

3.11.44 г. Вчера ездил на подсобное на один день. До обеда утепляли овощехранилище, после – возили капусту. Вообще на это подсобное тратится много трудов, но толку мало, потому что никак не могут сохранить от мороза урожай. В столовке картошка всегда мороженая, на все подсобное одна лошадь, один поросенок, одна собака, да по десятку овец и кур. Разве такое подсобное надо для коллектива в 400 человек?… Хочу в эту зиму опять взяться за шахматы, несмотря на недостаток времени. Пока я играю дрянненько…

9.11.44 г. Я еще не комсомолец. В 45-м году вступлю. Что, подумаешь, за комсомольцы этого военного набора. Они почти принудительно вступили в комсомол, даже еще не осознавая задачи комсомола, его роль и вообще для чего этот Союз. А комсомольские органы производят насильную вербовку. Одни не вступают в Союз из-за боязни получить нагрузку, другие – из-за боязни выслушивать укоры: «Ты – комсомолец, а позволяешь…», третьи (меньшинство) – из-за батюшки-матушки. Я думаю вступить с полным сознанием долга и обязанностей комсомольца. Думал: выдержу войну с братишкой, сестрой и больной матерью, не выйду с пути – вступлю. Кажется, и Володя Кривошеин хотел вступать. Опять начальник послал на подсобное – завтра еду. Черт побери! Еду в сапогах, причем разорванных, а кто обут и дома нечего делать – ни разу не ездил…

15.11.44 г. Сегодня ходил в техникум вечером, взял книгу Э. Ласкера «Учебник шахматной игры». Буду мало-помалу прорабатывать его, с доской, конечно… Ходил сегодня в механический. Точил червяк к червячной передаче.

18.11.44 г. Научился танцевать. Танго и фокстрот. Вальс еще плохо…

22.11.44 г…Вечером пошел на профсобрание. Повестка была: довыборы в профком. Сначала была критика, отклики, потом довыборы. Ребята выставили меня. Какой-то желторотый первокурсник закричал: «что, мол, будем голосовать за тех, кого не знаем». Председатель крикнул в зал: «Чивилихин, встань!» Я встал на диван и простоял с полминуты, пока не умолк смех. Потом слез, сел и вижу, что начальник смотрит в мою сторону и смеется. Не знаю, выберут или нет, будет тайное. Не знаю кому, но кому-то хочется, чтобы я не прошел. На бюллетенях мою фамилию записали последней, голосовали тогда, когда 50 % членов союза не было (на 3-м курсе). Я знаю, что с работой я справлюсь, почему же некоторым кажется, что я только смешной, изредка хулиганистый парень. Третий курс за меня, я знаю, как один проголосует, а первый еще не все знают.

Техникумские дела (что бы ни делал) не приносят такого настроения, когда бы я на часок забыл дом, его нужды. У меня нет пальто или шубы, нет пимов (ни у кого из нашей семьи их нет), хожу в сапогах, обморозил палец. Вчера был мороз 41°, шел на собрание, обморозил уши. Напрасно Ленка Литовская терла минут 10 снегом, сегодня ухо стало сизым, скоро наверное лопнет. В чем ходит мама, я не представляю – пришили галоши к старым голенищам. Боря – милый братишка, не учится, видно, что учиться крепко хочет. Беспокоит, что картошка (около 100 ведер), заработанная нами в селе Ижморская, наверное, пропадет.

Мама каждое утро плачет, проклиная дрова, печь, Гос-обеспечение, нас, себя. Гособеспечение надо проклясть. Надька, мама ходили туда, обивая пороги, Ваня писал, по-фронтовому не церемонясь, – ничего, в течение трех лет. Говорят, что это не гособеспечение, а блатобеспечение.

26.11.44 г. В профком выбрали большинством голосов. На днях принимали в профсоюз. Когда-то совсем недавно был сам первокурсник, а теперь уже первокурсники – заикаются…

Мама простудилась и серьезно заболела. Если она сляжет – капут. Борисок, мой Монтя Пузатый, наверное, скоро пойдет в школу: благодаря Ваниному письму к военному прокурору – выдали валенки и бушлат. Морозы стоят удивительные. В ноябре такого давно не было. От 40°до 50°. Болтают, что на днях будет 60°. С моей одеждой – жуть.

8.12.44 г. Первый раз по неуважительным (вообще) обстоятельствам не пошел в техникум на занятия. Возил уголь. За три раза привезли с мамой 375 кг. Отдыхал дома, услышал по радио какую-то информацию сберкассы. Вспомнил отца: когда он поступил кондуктором – тайно ото всех положил на мамино имя в сберкассу 2000 р. Неужели предчувствовал?.. Прочел М. Зощенко «Перед восходом солнца». Поразила. Описывает себя молодым, разочарованным человеком, которому остается под влиянием меланхолии: «обратной стезей скорей вернуться в лоно небытия» (Софокл). Причем, для обрисовки и характеристики этой тоски припомнил 63 случая из юности и ранней зрелости: встречи с Маяковским, Есениным, первыми и последующими любовными эпизодами. Все говорится к тому, что под влиянием новой жизни автор из меланхолика превращается в человека, любящего жизнь и использующего ее на пользу себе и другим.

Кстати, до этого Зощенко представлялся мне человеком не стоящим внимания. Его повести и рассказы якобы печатались для профанов и начинающих. И часто думал: «Зачем его печатают?» Профаном оказался я. А рассказы С. Скитальца – чудо! И что бы ни говорили…

18.12.44 г. Одна девушка назвала меня эгоистом. Это я уже заметил 2-й раз. Я зла не имею. Надо же принимать во внимание мнение других о твоих недостатках. Неужели я такой эгоист, что это бросается в глаза? Но видно, немного правды есть, но не настолько, чтобы выделиться от других. Эта девушка первая, заметившая во мне такую нехорошую черту. Постараюсь следить за собой. И вообще решил бросить так шутить, так смеяться, потому что от этого никакого толку нет. Не хочу прослыть шутом. Это было бы для меня слишком неподходяще. Сегодня ребята собираются на вечер в клуб. Не пойду. Сходил бы, да не в чем. Вчера пришел Володя – мой друг. Я лежу в постели (потому что мама чинила брюки), и он вынужден был сесть к столу, отворачиваясь от меня, чтобы я мог одеться не смущаясь. Вполне тактично. Вот этого я стыдиться не должен, не буду стыдиться! Это будет ложный стыд.

Почему-то обругал одну девушку, мою одногруппницу. Она назвала меня «уродом». Весьма метко, как думает она, да если разобраться, и я. Дал почитать Скитальца, моего истинного друга, который успокаивает меня, Лиде Гущиной. Интересно будет послушать ее отзыв. Читаю чеховские «Сахалинские записки». Чехов мне больше чем нравится. При слове «Чехов» я представляю себе Астрова, Беликова, дядю Ваню и над всем этим самое его личность, соединенную с положительными типами его героев. Фигура получается какая-то осязательная, необъяснимая сначала, задумчивая, потом обличительно улыбавшаяся, и в конце концов все расплывается и исчезает со словами: «Плохо вы живете, господа!»

27.12.44 г. Сегодня и вообще за последнее время боксуюсь с ребятами. Больше – с Володей Кривошеиным. Он сильнее меня, но удар у меня «аккуратней». Говорит, что бью толково. У меня преимущество – длиннее руки. При одновременном ударе он не достает…

31.12.44 г. 2 вечера. Сижу, встречаю Новый год. Сегодня произошло весьма интересное. День прошел обычно. Пошел в техникум на новогодний вечер… Зашел к Володе Крив. Он собирается. Надевает костюм хороший, сапоги. Я же в своем повседневном и в старых пимах. Узнаю, что утром меня назначили в караул на ночь 2 января 45 г. (Я не ходил в депо на практику, нет подходящей одежды, одно неизменное, повседневное). Приходим в техникум… Военрук меня увидел и говорит: «Ты назначен сегодня в караул». «Я уже три раза был в карауле – многие ни разу». «Заступайте на пост». «Уйду домой, но не заступлю». «Не уйдете вы домой!» Он глянул на меня и отвернулся: «Получите 10 суток гауптвахты». Я вышел из курилки… и ушел. Дорогой встречались друзья. Советовали вернуться. Пришел, расстроился, схватил Толстого «Поликушку», прочитал, совсем стало нехорошо. Глянул под ноги, увидел свои заплатанные брюки (тоже «повседневные»), зло плюнул. Затем вспомнил о семье, о маме, о ее жизни (она мне кажется идеалом матерей и человеком адских мучений и великого терпения), Под сердцем что-то засосало. Вспомнил слова начальника: «Что, мол, я тебя с целью поставил на караул». Что за цель? Или моя физиономия просто не понравилась, или характер узнать хотел. Что же? Вероятно, узнал, но губы даст…

1945 г.

7.1.45 г. Начался еще год. Что же он принесет мне? Какие изменения в жизни? Сегодня погодка днем неважная. Пошел к Черникову и выиграл три партии. Решил соригинальничать.

Встал на лыжи, объехал три квартала, завернул на соседнюю улицу и назад. Сразу почувствовал себя легко и хорошо. Сел учить. А что, если каждый день делать вечерком перед занятиями прогулки? Неплохо будет, а время уйдет минут 20…

Последнее время занимаюсь спортом, хотя базы – никакой. Все мимоходом. То жму крышку от чугунной печки, то выжимаюсь на крюке в балке, то стойку гну на полу и на стуле. Когда взял первый раз крышку, едва выжал 20 раз (килогр. 14–15), а теперь уже 30 раз.

Начальник выполнил-таки свое обещание – посадил меня на 10 суток. Вот при мне и отношение и выписка из приказа (хотя мог бы обжаловать вполне). Собирался ехать в деревню, урегулировать вопрос насчет заработанной картошки. Придется отложить. Прочитал книгу «Багратион» С. Голубова. Добро.

15.1.45 г. Сегодня вышел с губы. Отсидел 10 дней. Вот выписка из моей записки: «Сижу на губе уже седьмые сутки. Спим с 2 до 5 часов. Когда уберут топчаны, устраиваем дополнительную спячку… В столовую водят два раза, принимают передачи из дому. Хороший народ паровозники, и вообще человека узнаешь, когда с ним поживешь дней 10–20. Работал я так: дней 6 – топили печи в общежитии, два дня ходил на уголь и два дня не делал ничего. Теперь мне знакомы 4 машиниста… Я решил, что гауптвахта эта не наказывает и, тем более, не поправляет преступника. Рабочие здесь только отдохнут…

16.1.45 г. Картошка – вся. Мы опять в «блокаде». Придется ездить. Продавать-покупать…

22.1.45 г. Вчера приехал из Ижморки. В деревню не пошел, был здоровый мороз. На базаре купил немного крахмалу и приехал на тендере назад. Кто не ездил на тендере, не знает, что это значит. Вдобавок ко всему отобрал милиционер документ из Военкомата, но я сбежал, не знаю, что будет. Дома шамать нечего. Сено скоро все. Надвигается. К тому же одежонка износилась. Если в ближайшем будущем не выдадут костюмов – хана.

«Придет время, все узнают, для чего все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать». А.П. Чехов. «Три сестры». Ирина.

Ребята в техникуме обо мне думают не то, что я представляю. Поведение – слегка шутовское. Надо прекратить. А понимать – еще ни один не понял (и не одна). Мне понятны почти все. Каждого можно разобрать. Здорово отстал по механике – почти догнал. Прочитал «Испытание» Вилли Бределя. Добро.

26.1.45 г…Иван прислал письмо. Давно уже не было. 8 лет в армии и только лейтенант. Шамать нечего. Завтра опять еду на «гастроли». На этот раз в Юргу. На запад. Хожу как оборвыш. Смены никакой. Чехов устами одного из героев говорит: «Мы будем жить. Проживем длинный-длинный ряд ней, долгих вечеров, будем терпеливо сносить испытания, что пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем, и там, за гробом, мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную и на теперешние наши страдания оглянемся с умилением, с улыбкой – и отдохнем. Я верую, верую горячо, страстно». («Дядя Ваня»). Увидеть эту жизнь хочется не за гробом, а тут, на земле. Я тоже верую горячо и страстно, что я увижу такую жизнь.

28.1.45 г. Вчера был вечер в техникуме, впрочем, о нем мне нечего писать. Не был я. Был у ребят. Все собираются, одеваются. Мне же нечего одевать. Сегодня ночью в 3 часа сгребся и на поезд в Юргу. Приехал, сходил на базар, купил картошки и назад. Днем приехал. Вот эта постоянная забота о куске хлеба как-то воспитывает, чему-то учит – не могу объяснить. Был у Володи[3]. Мечтали об институте. Были бы у меня условия, я б обязательно уехал. Надо выписать это: «Самое главное – жить и делать свое дело, и смотреть, и слушать, и учиться, и понимать, и писать, когда у тебя есть о чем писать, но только не раньше, и черт возьми, не слишком много спустя… Главное работать и научиться этому». (Э. Хемингуэй, «Смерть после полудня»)…

6.2.45 г. У нас в техникуме уже идут зачеты. По паровозу и немецкому у меня зачет. По теплотехнике буду держать экзамен. По технологии – все сдают. По остальным – не знаю. Главное – не получить экзаменов по механике. 4-го числа ездил (…) на подсобное за картошкой. Завуч выписал 30 кг. Привез. Пока живем. Давно ничего не читал. Вообще-то уже перечитал немало.

Если мне суждено и я буду техником на производстве – необходимо 80 % книг прочитать технических. Так и постараюсь сделать.

17.2.45 г. Сдал экзамен по технологии металлов на 4.19-го буду сдавать по теплотехнике. Вчера ночью приехал из Ижморской. Ну и померз же я! Туда, ехал на тормозе товарного вагона. Была возможность прыгать, махать руками и танцевать танец шамана. Назад ехал на пассажирском, на площадке между вагонами. Ехало со мной 7 человек. Не было куда сунуть палец. В вагонах то же самое. От Ижморской и по Яе ехал в еще более неподходящем месте, а именно на передней площадке паровоза. Хватил добра. Зато узнал, как дела в деревне. Картошка кое-где померзла, ну, а вообще, ничего. День жил на «вольных хлебах». Дня 4–5 живем – привез картошки 4 ведра и малость крахмалу. В 20-х числах еду опять.

21.2.45 г. Сдал по машиноведению. Поучил и сдал на 5. Стипендия обеспечена. Хожу к Борьке Черникову, состязаться в уме и выдержке. Шахматы достойны этого. Успех – переменный.

5.3.45 г…Сейчас пишу порядок дня и буду стараться его выполнять, хотя написанный порядок будет мало чем отличаться от нового. Технической литературе – больше время, нежели художественной. Надо будет завести тетрадь, куда заносить новинки и достижения техники, отдельные вопросы, и т. д.

10.3.45 г. 7-го числа мне исполнилось 17 лет. Даже какого-нибудь намека на то, что в этот день мои именины, не было. Даже полдня голодный ходил. Сейчас усиленно занимаюсь. Сколько все-таки утеряно, сколько еще можно наверстать! Уметь ценить свое время – вот чему надо поучиться. Д. Лондон, выводя тип Вульфа Ларсена, сказал о жизни: «Из всех дешевых вещей – она самая дешевая». Такую точку зрения он отстаивает на протяжении всего романа. До чего избито!

Вульф Ларсен – фигура весьма индивидуальная, о нем можно поспорить.

26.3.45 г. Взял курсовое упражнение, ручную лебедку уже начал рассчитывать. За последнее время пятерочником стал, кроме немецкого по всем – пять. Занимаюсь все время. Так и придется до конца учебы…

17.4.45 г. Эту весну «блокады» не предвидется. Коровенка спасает. Выкидываю двухпудовку. Победа, т. е. успех. Проект двигается. Черчу. Двоек нет. Иван помогает. Недавно прислал 1200 руб. Сегодня красиво две партии выиграл у Борьки Черника. Притащил со станции кусок рельсы – кг на 25. Беспокою ее. Пять раз одной уже выжимаю.

9 мая 1945 г. Знаменательный день. Сегодня капитулировала Германия. Войне конец. Возможно, и даже очень, что будет война с Японией. До каких пор народ будут бить?! Кто?..

Я только сегодня приехал с подсобного. Боролись с картошкой. Утром поднят был Борькой Черниковым, который сдернул с меня одеяло и с криком: «Победа! Конец!» начал прыгать вокруг меня.

Я поднялся хмурый и целый день чертил. Придется еще завтра день чертить.

22.5.45 г. Сдаю экзамены. Сдал «паровозы» на 5, механику на 4, немецкий совсем плохо, только на 3. Хоть и дипломная оценка, но ничего не попишешь. Курсовой проект сдал, защитил. Оценили – 5. Скоро в Красноярск. От Маруси нет уже давно ничего. Писать ленюсь или просто забываю. Часто думаю (когда возьму эту тетрадь, намарать в ней что-нибудь) – зачем я пишу? Ответа не могу найти. Несомненно, это как-то действует, да и уже привычка, бросать неохота. Иван – брат – прислал аттестат – кстати весьма. На экипировку…

С этой войной слова новые появились, которые в большом ходу: барыга, ксивы (документы), шансы (деньги), крохобор, прахаря (сапоги), хлебушко, и многое другое. Такие выражения: будем посмотреть, еще тот, война спишет; про что-нибудь хорошее, прочное говорят: «Миколаевское». Про здорового, удалого: «С Волги» и т. д.

24 августа 1945 г. Жалею, что вовремя не писал. Съездил в Красноярск на практику. 2 месяца пробыл. Нас 37 студентов поместили в большой школе. Жили большой семьей. Была возможность узнать друг друга ближе. Мы с Володей Кривошеиным кусок делили пополам, поэтому узнали друг друга настолько, что от этого и себя каждый из нас понял полнее, чем это было до Красноярска…

12.9.45 г. Работал везде, где только хотел завхоз. На днях ездил в Томск. Пробивая толщу бюрократии и ханжества (в поликлинике Горздрава, аптекарском магазине), целый день проболтался по городу. Читал Горького (22-28-й том). Рассказы и воспоминания о различных людях его эпохи. Горький – реалист (но не знаю, как об этом сказать), не полный, не сугубый. Заметна некоторая его склонность к преувеличениям чувств и характеров героев. Или, может быть, сверх-реалист; довольно!..

Прочитал памфлет Эразма Роттердамского «Похвальное слово Глупости». Читал с увлечением.

Иван опять на колесах. В Закарпатскую Украину подался.

17.9.45 г. Первый день занятий. Я не пошел, т. к. нечего одеть. Какая мелочь, а однако факт. Опять у меня ни костюма, ни туфлей – ничего нет. Даже нет повседневного. Рабочее осталось.

25.9.45 г. Позавчера ездил за картошкой, заработанной мамой. На станции околевал ужасно. Ладно еще, что приволок из какого-то двора охапку сена, а то бы замерз еще больше. Вчера был на занятиях, еще не спрашивали, но я еще по-настоящему не брался.

Прочитал «Бродячую Америку» Эриксона. Некоторые моменты из жизни этих бродяг весьма приближаются к некоторым моментам из моей жизни. Сколько прочитано книг, но лучшей школой я считаю некоторые случаи в жизни: 10 суток губы, встречи со многими интересными людьми, 2 месяца без дома, работа в деревне, борьба за насущный и пр.

2.10.45 г. Предлагают место преподавателя по черчению. Незаметно додумался отклонить. Очень трудно будет и учиться и работать. Борьку выгнали со школы, жалко. Ходил устраивать, ничего не вышло…

6.10.45 г. Настроение переменное. Уже 2 дня не хожу на занятия. Причина незначительная, пустячная и (для многих) смешная – не в чем. Начались холодные ветры, изредка снег, у меня же «костюм» из чертовой кожи. Ни телогрейки, ни пальто. Когда бежишь из техникума, зубы выбивают дробь и сам дрожишь всем телом, какие усилия ни прикладываешь. К тому же проклятые, не повернуть шеей. И как здорово эти мелочи влияют на характер! Как ни крепись, а когда вспомнишь, что никаких предпосылок к лучшему нет, в груди накипает какая-то злость, какая-то неуравновешенность, и нередко нетерпеливый жест, скрип зубовный и взгляд выдают. Как держаться? Я в среде обеспеченных, т. е. таких, которые имеют несколько смен, которые имеют несколько костюмов, имеют хорошее питание. Вообще обеспеченные. И многие хвастаются своими успехами в том или другом отношении. Чувствуя, что у меня бы на их месте вышло лучше – становится горько. И как заметно и приятно чувствовать, что тебя уважают. Спуску я не дам никому, это знают и это почти единственный способ огранить себя от насмешек.

А что есть комсомол? Это Павка Корчагин и Зоя, это храбрость и настойчивость, трудолюбие и дерзание. Но ведь качествами комсомольца может обладать не комсомолец. Я еще не комсомолец и не перерос. Сейчас самое главное – учиться.

12.10.45 г. От Ивана давно нет писем. Хоть бы в отпуск приехал. Вчера ездил за дровами на корове. Ужасная поездка была. Уже отвыкла от упряжи, бесится. 3 раза разбивала возок. Я сначала выражал все признаки неуравновешенности, а потом погонял, перекладывал воз и поднимал коровенку с каким-то дьявольским спокойствием. Но я вообще попросту псих. Надо воспитывать выдержанность…

14.10.45 г. Воскресенье. Вчера ездили на подсобное, на молотьбу. Ужасно устали. Я у молотилки стоял, отгребал, жутко.

Пылища и прочее. Но шутки не прекращались ни на минуту… В деревнях попадаются и неглупые мужички, с хитрецой, так сказать. Рассуждают о жизни и смерти, о политике даже, одновременно и с непреклонным авторитетом и с манерой придурковатого крестьянина…

17.10.45 г. Вчера заполнил анкету. Скоро я буду комсомольцем. Мать! Святое слово. Я посмотрю на свою мать, на ее согбенную спину, на ее опухшие суставы и согнутые пальцы, которым уже никогда не разогнуться. Сколько переработал этот человек! Сколько мало радости он видел! Сейчас одна цель и мысль – дети.

18.10.45 г. Вчера ходил на занятия кружка штангистов. Завуч руководит. Толково. Надо спортом заняться серьезнее.

23.10.45 г. Прочитал «Магистраль» Карцева, наша тема – железнодорожная. «Борцы с голодом» Поль-де-Крюи. Американец об американцах. Генриха Гейне прочитал какой-то том. Все о себе пишет, в юности. Есть места так себе, а есть хорошие. Все тоскует, страдает, любит, как все в юности. Пишет: Тот, кто любит в первый раз хоть несчастливо – тот бог… Нет, Гейне не прав, если бы было счастливо, то я бы чувствовал себя богом. Иногда даже нападает эта пошлая модность – меланхолия. И что всего хуже и противнее – настроение… Я сам себя ненавижу и смеюсь над собой после такого настроения, но ничего поделать не могу. Наверное, у всех такое бывает. Но эта безнадежность, эти напрасные надежды! Говорят, что о любви не надо говорить ей (ему), надо заставить понять…

31.10.45 г. Я был сегодня весел. Смеялся, шутил, не часто такое веселье бывает. Занятия кончились. Комитет собрался. На повестке «Прием в члены и пр.», сказал Костюк. Зачитал мою анкету, заявление, я рассказал в 15 словах автобиографию. Посыпались вопросы. Что я сделал?! Я молчал! Я молчал, смотря в окно. Как я еще молод, какой еще птенец. Не могу отстаивать свою правоту. Я знаю Устав комсомола. Меня его спрашивают. Я прищурил глаза, какой-то комок подкатил к горлу. Все сидят нахмуренные, серьезные. Я их знаю каждого, как свои 5 пальцев, и думаю – «нет из вас ни одного комсомольца!» Комсомолец знает устав и точно его выполняет. Не знает Устава из них 50 %, а не выполняют его все. Мне ли не знать обязанности комсомольца?! Я об этом думал много. Когда задают вопрос об обязанностях комсомольца – я молчу. Потом краснею, прошу заявление, анкету, выхожу из кабинета и рву их. Позор! Настроение ужасное. Я дрожу. Сел играть с чемпионом техникума – Найденовым.

И фактически обыграл – десница Божия помогла… На улице грязь, лужи. Видели бы меня, когда я шел, не разбирая дороги, разбрызгивая воду и сквозь зубы бормотал Устав ВЛКСМ. Шаг был парадный, взгляд орлиный, брюки и пальто в грязи. Сейчас смеюсь. Не часто бывает так. Пришел домой в 12.30. Мама открыла и сразу почувствовала что-то. «Деньги брал с собой?» «Карточки потерял? Двойку получил? Опять мат поставили?» – посыпались вопросы. Долго уснуть не мог. Почему нет друга – простого и хорошего?

4.11.45 г. Радость. Иван прислал письмо. Из Москвы тоже. Я дал маху. Надо было мне летом ехать в Москву. Скоро конец турнира. Мне еще 5 партий играть. Одна дивчина говорит мне: «Через несколько месяцев я бы хотела тебя видеть другим, с другой походкой, манерами и вообще внешностью». Вот дурочка, я бы сам этого хотел, но что поделаешь?..

7.11.45 г. Как остаешься один, мыслишки лезут в голову и начинается эта самая хандра. Пушкин сказал: «Причина скуки – размышленье». Эту истину на себе испытываю и я. Друзей нет. Нет друзей. Что такое: или я слишком разборчив, или их вообще не может быть. Плохо без друга, без хорошего, понимающего. Без друга плохо. Пока нет возможности иметь друга. Я – беден. Все вокруг в этом отношении лучше меня. Порой я сам себя уверяю в своей значительности и на самом деле значительнее многих. Этого сказать никому не смогу, а только сам с собой.

Теория (забыл чья), Лябурдоннэ, что ли. Количество материи в природе невоображаемо огромно. Материя не возникает и не исчезает. Поэтому количество ее имеет какие-то границы. Человек, камень, дерево, Земля, Солнечная система есть воплощение материи, плод ее комбинаций. Через бесконечное количество времени возможна такая комбинация, когда Я явлюсь еще раз. Я буду вторым воплощением материи. Не верится, но хочется верить, если принять понятие о бесконечности.

Какая тоска, просто жуть. Сегодня бы выпил, что называется, но водки негде достать. К тому же кончился табак. Сейчас бы табачком глушил всю мелочь, всю дрянцу души.

Ходил на воинскую площадку. Едет Армия на Запад и на Восток. Есть эшелоны почти полностью состоящие из девушек. Все понятия перевернулись…

8.11.45 г. Последний день отдыха. Вчера зашел к Черниковым, взял очки и пошел в кино. «Зоя» шла. Посмотрел за несколько лет картину – был в очках. Глазам приятно и легко…

Мечта моя – стать писателем. Это ужасно трудно, это почти недосягаемо для меня, провинциального парнишки из захолустного сибирского городка. Я верю, что писать смогу, надо большое хотенье и учиться, учиться. Как было бы хорошо, если бы не было войны. Сейчас я бы уже учился на первом курсе университета.

11.11.45 г. Вчера писал, а кажется, что не писал очень и очень давно. Дневник – единственный друг. Только с ним я могу поговорить о многом, что я не могу сказать человеку, находящемуся рядом со мной, «другу». Плохо без друга. Ужасно плохо. Дни идут. Бесследно проходят день, ночь, месяц, год. Чем я вспомню свою юность? Почти ничем. Как горько! Но добро одно есть. Я воспитал в себе черту не так хорошую (в беспристрастии – плохую), это скрывать свое настроение. Как я иногда смеюсь, как веселюсь! И никто не подозревает, что это не веселье. Иногда стараюсь отвлечься, т. е. затеять спор или разыграть что-нибудь, чтобы прошла вся дребедень, застрявшая в голове. И эта дребедень за последнее время стала частым гостем в моей голове. Надо отвлекаться работой, занятиями, спортом, мандолиной.

Зашел сегодня к Щелоковым. Посидел у них. Как несчастны родители! Как несчастны они! Такой был человек, такой был сын.

Что есть одаренность? Что это есть недюжинный, с выдающимися способностями человек? Это есть ненормальность! Неудобно, а факт. Еще поручение – написать статейку в газету ко Дню артиллерии. Получил курсовое упражнение по тяговым расчетам. Надо прекращать. Что прекращать? За последнее время почти бросил уроки учить, читаю беллетристику. Белле долой! День должен быть уплотнен!

12.11.45 г. Настроение ужасное. Уплотнил! Раздумался о Петьке опять. Инфекция – микробы, общее заражение. Блажь! Здесь – судьба. Истина, что человек создает судьбу, но что и судьба играет человеком – тоже истина.

Я шишковал. Я был измучен, голоден, живот и руки были в царапинах, пот щипал тело. Я шишковал с пожилым уже кержаком. Он – уроженец здешних мест, типичный деревенский парень, даже больше. С него бы писать портрет первого сына в крестьянской семье. Корпус его (и вообще тело) имеет какое-то странное положение: ноги полусогнуты, корпус в пояснице согнут, руки опущены и висят, точно плети, болтаясь. Длинная шея вытянута и одна голова (не шея) занимает вертикальное положение. Не в обиду человеку скажу, что этот человек имел поразительное сходство с обезьяной, стоящей на земле. Еще добавить сюда характерный кержацкий акцент и чисто крестьянскую, грановскую хитрецу. Пошел дождь. Я стал тереть сбитые шишки – мой спутник лег спать здесь же под кедрой. Истерев все, я не заметил, как погрузился в размышления. Какой-то осадок остался, когда мы пошли опять лазать. Я полез на старого, комлястого лесного великана. Сбив все, я стал слазить (надо заметить, что слезать труднее, чем влезать). Вдруг коготь сорвался, и я попал в положение, которое привыкли называть критическим и «на волосок от…». Рука очутилась на переломе. Раздумывать было нельзя. Почти инстинктивными движениями я освободил руку и прочно укрепился на сучке. Внизу – метров 25. Видны макушки елей, стоящих рядом с кедром. Я – дрожал. Какая-то непереборимая дрожь сотрясала меня. «Сквозь ноги в навьи смотрю» – подумал я и в голове заворочалось: «Сучок ломается и… я лечу. Лечу или молча, окаменев, или крича, высоким, жутким голосом (голосом, которым кричал монтер – его било электричеством). Лечу бесконечно долго – неизмеримо дольше, чем 17,5 лет. Надежды, планы, мечты, смысл человека, все, все, все должно кончиться. Потом взрыв. Красное, огненное добела сияние… а потом тихо, очень тихо. И пустота, почему-то обязательно черная. Я мертв». Я – тот, который так хочет жить, который еще не жил, чуть было не отпустил руки, судорожно сжимавшие корявый ствол дерева. Я опомнился. Дрожь прошла, щеки горели. Это значило, что мозг работал, что я не струсил. Голова не кружилась. Добро! Я буду жить. Обдумав потом мое положение на сучке, понял, как я был близок к той черной, бесконечной и холодной пустоте.

Вечером ходил в парткабинет. Очень рад, что нашел материал для статьи. Домой шел радостным, погода была теплая, сил много и, если нечаянно залезал в сугроб, то, утопая по пояс в снегу, выкарабкивался из него, мягкого, прохладного и смеялся.

13.11.45 г. Исполнилось уже более 4 лет, как я веду дневник. Первая запись была 22 июня 1941 года, т. е. первый день войны. Записывать в дневник – уже привычка, иногда только подолгу не пишешь по разным причинам. Милый друг! Как часто я приходил и одному тебе свои мысли передавал. Записав накипевшее на сердце, чувствуешь какое-то облегчение. Не знаю, какими побуждениями руководствуются другие, пишущие дневник. Дневник – моя правда. Писать неправду – лгать самому себе.

Прочитав Петькины дневники, нахожу, что он писал не очень хорошо, даже плохо. Регулярно, каждый день перечисляются мелочи и мелочи. Кто его знает, почему он мысли не записывал. Иногда я, прочитывая старое, любуюсь фразой, построенной пусть не вполне правильно, но сносно. Иногда же опасаюсь стать фразером и требую от себя больше простоты. И есть у меня одна мечта. Мечта, фантазия, по-другому названная, отличающаяся немногим.

Эту мечту я затаил очень давно, когда еще только узнавал необходимое, когда первый раз брал в зубы папиросу, когда просиживал ночи над Верном, Лондоном, Купером, Дюма и проч. и проч. Эту мечту я даже себе с затруднением могу передать, т. е. записать в дневник. Моя мечта – стать писателем! Не знаю, что будет дальше, но сейчас я только и представляю себя им в 60 лет с томиками и фамилией поперек переплета. Как было бы хорошо без войны. Меня война многому научила. Как меньше я бы знал жизни в мирное время. Хватил всякого.

Вечером пришел и сел. Сначала писал объявление, в техникум (личного порядка). Маленькая неприятность. Потерял кошелек. В нем – паспортина, док.(умент) из военкомата, студенческая, фото несколько штук, сотни полторы денег. Найдутся-нет, черт его знает. Доволен, что эта неприятность не расстроила меня, что случается дов.(ольно) часто, после более мелких неприятностей.

14.11.45 г. Сейчас прибежал из техникума. Мороз ужасный – градусов под 40. Я в ботинках. Опять подморозил ноги. Дровишек дома нет. После всего – радуйся, смейся, работай. Приходится работать. Агитатор в группе, член профкома и почти что собств.(енный) корреспондент газеты «За кадры».

Вчера вечером, очень поздно слушал по радио стихотворения) Есенина. Чтец – замечательный. Я – приподнялся с постели и, вытянув шею, слушал. Какая прелесть! Скоро будет вечер вопросов и ответов. Задам же я задачек нашим профессорам!

Уже рву 46 кг правой и с двухпудовкой встаю.

Читал Достоевского. Удивительно точно раскрывает душу, вернее, трактует герою его поступки и, сообразно поступкам, мысли. Сегодня днем навязалась мысль – просто не находил места, думал о фразе: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно». Сначала вспоминал, чьи это слова. Остановился между Гёте и Пушкиным и все еще не могу вспомнить, чьи именно. Потом о смысле. Ведь это кричит человек, у которого в жизни действительно было такое мгновенье, до того хороша фраза. Я раздумался о себе. У меня не было такого мгновения и будет ли?

Я что-то очень много думаю о себе. Чтобы записать все – не хватит времени, а если тратить время на писанину, не будет времени думать. И к чему думать и почему применительно к себе. Неужели я вырасту неполноценным, неужели я буду эгоистом? Как еще мой характер неустойчив! Когда, интересно, он войдет в определенную рамку? Или, к черту все, встряхнул бы меня кто-нибудь как следует, что ли.

16.11.45 г. Ужасно мерз, идя из техникума. Мороз сильный. Подсчитал, что осталось еще 210 таких прогулок. Можно убить здоровье вполне…

Читал второй Петькин дневник. Все та же каждодневная запись. Много неправильных мыслей. Кто бы прочел и осудил мои дневники? Когда-нибудь будет…

Кстати, нашелся кошелек. Все цело, кроме, разумеется, денег. Лежала там записка, я учил, для затуманивания головы: «Любовь есть идеальность в реальности некоторой части бесконечной общности жизненной сущности, полагаемой в вожделенности и осуществляемой телесностью. Понятие в любви абсолюта, как целенаправленные инстинктивные позывы духа суть…» и прочая ересь. Кто-то посмеялся над этой схоластикой.

19.11.45 г. В субботу был на вечере. Слушали лекцию на тему «Атом». Сейчас вообще по всему миру слушают лекции, доклады, копаются в книгах, университетских записках, отыскивая материал об атоме, его строении и пр. Причина – изобретение атомной бомбы. Это – страшнее (динамита), иприта, огнемета и «катюши», вместе взятых. Черт побери – лучшие творения человеческого ума обращаются против него же. Как далеко до коммунизма! Очень много (почти все) людей, которых я знаю, рвачи, карьеристы, и сколько слов ни подбирай, все они сволочи и гады. Конечно, они себе и другим не кажутся таковыми и не понимают своей низости и теперь такое время, фаза, но к чему врать самим себе, к чему судить с пристрастием о делах вокруг них. Печать кует деньгу и пишет не обо всем и не так, как надо. Если бы уже сейчас большинство людей жило «с Лениным в башке», то я бы еще увидел коммунизм. Сейчас люди живут с рублем в зубах. Война отражается регрессивно на средний народ и тем более низы. Люди за войну стали неврастениками, большинство истощено от долгого недоедания, нравственно пали.

Кстати об истощении. Я здорово перенес эту напасть – голод. Приходилось частенько идти голодным в техникум и там заниматься, не думая о мясном пироге или горячих блинах. Я часто тогда повторял себе слова Сатина: «Человек – выше сытости». До чего верно. Сейчас, когда все прошло, кажется, что было нетрудно. А было очень трудно. Довольно об этом.

Читаю Бруно Ясенского «Человек меняет кожу». Книга хорошая. Много с чего сдернула занавес. Слышал, что изъята, в библиотеке нет ее.

21.11.45 г…25-го – вечер вопросов и ответов. Я уже десяток спустил. И только три под своим именем, потому что анонимные вопросы не рассматриваются, а в некоторых случаях бывает неудобно ставить свою фамилию под каким-нибудь вопросом: интересным, насущным, гложущим и даже нескромным. Вечер обещает быть интересным.

23.11.45 г. Вчера вечером долго сидел в библиотеке, читал журналы. Много интересного. Особенно в заграничной технике. Когда на моей родине будет подобное? И.Б. Сафонов дал очки. Не подходят. Или мои глаза не одинаковые диоптрии имеют, или стекла разные. Все равно – скоро одену очки. Как это не хочется! Соседушки говорят, что девки любить не будут, но это, конечно, неправда. Да если и правда, то не так важно. Важнее – все прочее. Много желаний и проектов будет отпадать из-за этого. Значит: я буду человеком умственного труда. Добьюсь ли я большого? Хотя выше среднего? Не знаю. Кем я буду и чем буду (если буду) в 30 лет? «Темна вода в облацех». На тормозах занимались с 7-й группой…

К курсовому еще не приступал. Сегодня попробовал.

Сначала блудил в лесу этих коэффициентов, сил, нажатий, характеристик. Потом понемногу стал ориентироваться. Но дороги еще не нашел. Прочитал «Карманное богословие» Гольбаха. Довольно едкая сатира. Для нас устарела, но, как образец сатиры, долго будет жить. Дома холодно. Я – на Олимпе, т. е. на печке. Довольно возвышенные мысли и место. Кроме Олимпа у меня есть еще Прокрустово ложе, т. е. моя собственная кровать. Пружины сдали и опустились. Лежать можно только на левом боку. На этом ложе не разлежишься. Пробовал приучить себя спать на правом, но, чувствуя себя на положении Рахметова, делать было нечего, приходилось, однако, засыпать на левом боку.

Есть еще «зеленый ящик», что-то вроде «зеленой лампы». Мы в детстве (ватага ребят) собирались вокруг этого ящика. Этого штаба, «отряда Чапаева». Я был командиром, и весь отряд представлял нечто среднее между тимуровцами и квакинцами, пожалуй с уклоном к последним.

24.11.45 г. Судьба милостива. Вчера вечером Борис Найденов зашел ко мне. До 12 почти сидели, говорили, сыграли в шахматы, настроил мандолину и ушел. Сегодня будет вечер «вопросов и ответов». Интересно. Есть студентики, которые ни одного вопроса не спустили. Не знают, что спросить. Некоторые преследовали цель посадить в калошу наших «профессоров», некоторые компрометировали других, а кто-то даже задал Морозову Ф.Н. такой вопрос: «Долго ты нас будешь мучить?» И сей Морозов нашел этого грешника, обнаружив талант Шерлока Холмса. Я уже жалею, уже поздно, что не задал вопрос о теории относительности, суть, вкратце. Литературы нигде нет.

Пришел с вечера в 2 часа ночи. Вечер понравился больше всех вечеров за 3 года. Вопросы были и интересные и неинтересные. Григорцевич чудно говорил о дружбе, товариществе, любви, Есенине (мой вопрос). Говорили об отношениях между юношами и девушками. Я несколько неудовлетворен. Вопросов на 5 не ответили. Вообще все было хорошо. Был смех. Как могут действовать хорошие люди хорошими словами на человека! Я шел домой. Погода теплая. Тихо. Я шел и составлял себе программу жизни. Чтобы быть человеком, надо многое и многое. Многое мне надо воспитывать в себе. Самое главное, стержень, основа – у меня должна быть сильная воля. Я понял, что сильная воля является основой всех других положительных черт человека, и я обнаружил, что воли у меня нет. Воспитать ее – это первый пункт программы. Еще не поздно. Надо бросить курить. От сильной воли будет хорошая учеба, характер, да и жизнь. Будет момент, когда я скажу, что у меня есть воля? Будет! Изменить в корне отношение к людям! Эта пошлость на каждом шагу! Как часто я делаю глупости из-за нее. Я не могу смотреть молча на малейший признак пошлятины. И – высмеиваю, почти издеваюсь. Надо мне подавить черту, которая многим бросается в глаза – желание выделиться, соригинальничать – действием или словесно. Все почти. Буду стараться придерживаться этой линии. Спать!

27.11.45 г. Воскресенье прошло очень быстро. Все время в этот день было потрачено на перемещение груза по горизонтальной плоскости, т. е. я возил дрова. 4 км. Вчера был тяжелый день. Я вечером долго не мог уснуть. Блажь лезет в голову. Пошел, надел лыжи и поехал. С полкилометра ехал при помощи одних рук все под гору и под гору. Потом пошел по Совиновскому. Я торопился. Мать дала сроку 10 минут. Доехал до Володи Кр.(ивошеина), въехал во двор и вернулся домой. Прошло 7,5 минуты. Сразу заснул.

Сегодня разобрал и выучил первую часть вальса «Майский сон» и учу (подается) марш «Привет». Красивые вещи. В эту зиму – лыжи. Может быть, последний год на лыжах.

Надо ограничивать себя беллетристикой. Однако вчера взял «Западню» Эмиля Золя. Хорошая вещь. Как надо знать людей, выводя такие типы, как Купо, Жервеза, Лориллье, Лантье. Я возмущался и хохотал над такой выпяченной пошлятиной во время пирушки у Купо, специально подчеркиваемой автором. А Гуже – «пересолен». Факт. Сажусь за «тяговые» курсовые.

Вечер. Тяговые-то стали подаваться, а по тормозам сегодня единицу получил. Принес ноты «Забытое танго», сейчас выучил. Штангу брать нельзя. Где-то в ногах растянул жилы. Да и не буду больше.

Чорт возьми. Я совсем забыл (да и все забыли) о Борькиных именинах. Когда прошли – хватились. От Ивана уже 4 м-ца ничего нет. Будет громадное, неповторимое горе для нас. Особенно матери. Мне придется все взять на себя. Будущее нашей семьи, будущее моей любимой матери и братишки будет зависитъ от меня. Тогда мысль о дальнейшей учебе придется оставить, и вместе с этим оставить многие мои мечты. На Надежду надежды мало, очень мало. Иногда я посмотрю на нее, на себя, как бы со стороны, и начинает копошиться: «Бог мой, какое мы воспитание получили! Какие характеры и привычки! И при всем этом, какая мать! Это безропотное, трудолюбивое существо, прожившее всю жизнь без радости и развлечений, как оно свято и драгоценно! Мы бедны, но совесть чиста, и все женщины-соседки частенько приходят к матери поделиться горем и счастьем, она всем найдет слово. Я никакого воспитания не получил, все сам. И чтобы быть человеком, надо многое и самое главное – волю. Пора спать. Спокойной ночи, Владимир Алексеевич!

30.11.45 г…Размышления – от нечего делать, а когда размышления, здесь же и скука, и меланхолия, и хандра. Я начал заниматься, и поэтому другому нет в голове места. Доволен, что кончилось, вернее, сам кончил. Мечтать надо на досуге. Времени для лыж нет, и я, приходя из техникума, поздно вечером – освежаюсь. Встаю на лыжи и делаю километра 2–3 по улицам. Отрабатываю длинный.

3.12.45 г. Вчера ездил за дровами. Все ничего, только сердце дает перебои, покалывает иногда…

4.12.45 г…Прочитал 3-ю тетрадь дневника Петьки Щелокова. Бог мой. Как человек хотел жить и так мало жил. Впрочем, кто из нас гарантирован от скорой смерти? Мне, сознаться, хочется жить, и я начинаю понимать, что такое жизнь, что такое явление моего бытия, моего я. И иногда ко мне приходят настроения бесцельности жизни, и хочется создать цель, создать точку, к которой можно было бы стремиться. Иногда мне хочется, просто хочется, чтобы меня убили, мучили за других, за какой-то идеал, за человечество – за свою Родину. Иногда приходит в голову громада непонятного и непостижимого. За осознанием своего я приходит мысль – есть единственное я, а другого не существует, а вокруг ничего, ничего нет. И тут же мелочь поступков, мелочь учебы, мелочь работы, мелочь войны и все вокруг мелочь, мелочь, мелочь. Под этими различными настроениями, советами и приказаниями самому себе никак нельзя поймать себя, свое истинное лицо, до того оно еще непостоянно и незрело. В конце концов, если распустить себя, кто его знает до чего можно дойти. Пожалуй, до петли. А что там – за кусочком свинца или за петлей? Там нет ничего. Но как-то это ничего не помещается в голове. Может, быть недумающим, немыслящим – лучше? Пожалуй, так и есть. Но эти настроения, эту блажь надо гнать и гнать. Спи, Вовка!

5.12.45 г. Решил записать побольше, т. к. есть о чем. Сегодня утром съездил за дровами, вернее, сходил, т. к. везти пришлось на себе. После этого встал на лыжи и пошел в лес. Проторил дорогу к другой поленнице дров и – на Анисимовку. Как хорошо я провел эти 2 часа! Эта захватывающая дыхание скорость, эти опушенные снегом елки, этот снег, сверкающий и хрустящий – что может быть приятнее зимой. Много ездил и приехал домой – было почти темно. Хорошо то, что я не чувствовал усталости. Это достижение…

Познакомился с одной девушкой, некоей Л.К. Наговорили много хорошего. Первое впечатление ничего. Посмотрим. Если будет необходимо, можно будет сказать себе: «к черту».

7.12.45 г. Эти чертовы тяговые! Приходится много сидеть за ними… Наш курс перевели с утра. С одной стороны это лучше. Сегодня вечером ходил в кино. «Без вины виноватые». Все в восторге. Безусловно игра – прелесть. Художественное оформление – замечательно. Но самый смысл, идея?! Да ее и нет. Это не потому, чтобы иметь отличное от других мнение – это просто напрашивается. Как все это устарело! Эти «демонические» взгляды, эта дешевая «трагичность», этот мелодраматический сюжет, могли бы, кажется, увлечь и восхитить людей, живших 50—100 лет назад. Н.А. Островский, если бы сидел в зале, что бы он чувствовал? Игра была прекрасная. Кручинина (Тарасова) – чудо.

Я был в очках. Какие еще нездоровые отсталые взгляды нашей тайгинской молодежи на очки, носовой платок и малейшую вежливость! Ужас!

10.12.45 г…Бог мой! Что с меня будет! С 6 лет читаю, с 10 лет курю, с 17 лет одел очки. Можно поздравить с новым «человеком». Черт побери! «Конь конем». Сегодня вступаю в комсомол…

Принимали в комсомол. Что за приемка?! Полдюжины вопросов, биография и… все. Единицы уже собираются в кандидаты партии. Приходил в техникум вечером грызть «воду, топливо и смазку». Сплошь химия. Вот не люблю. Сегодня опять испорчено настроение. Шел. Мерз. Такая мелочь – одежда, а как она может расстроить!..

В Новый год организуется что-то вроде банкета – и на что я могу рассчитывать? Как эти одетые хорошо мне противны, как претят их фразы, когда подходит какой-нибудь хлюст и спрашивает: «Володя, почему ты не танцуешь?»… Девчат извиняю – некоторым хочется потанцевать со мной, а ребят – нет!

12.12.45 г. Сколько мечтаний и желаний не исполняется! Моя мечта – стать писателем. И она, пожалуй, неосуществится. Надо бы готовить базу. Я учусь в техникуме НКПС, а надо бы идти на юриста. Знал бы право, психологию, философию, что было бы неплохой основой для того, чтобы писать. Хотя много примеров того, что писатель имеет другую профессию: Тютчев, Грибоедов – дипломаты, Чехов – врач, Гарин – инженер и проч. Я не преуменьшаю труда, значения и ответственности писателя (хотя и ясно не могу представить), но эта мечта зародилась очень давно, лет 5–6 назад…

Читаю «Молодую гвардию» Фадеева. Роман о героях-краснодонцах. Нравится, да он и должен нравиться. Герои – юноши и девушки, все хороши, правдивы и самобытны. Ясно, что роман о молодежи для молодежи должен иметь что-нибудь романтическое. И оно есть – такое легкое романтическое покрывало на многих людях и эпизодах. Например, первое появление в романе Олега Кошевого в роли рыцаря-спасителя явно надумано. А вообще описано здорово. Я пока до конца не дочитал. На днях у нас с Лидой Черниковой (девушка из параллельной группы) зашел разговор о дружбе. Она спросила: «Как живешь?» Я говорю: «Плохо». «Что так?» «Друга нет». И она, осторожно подбирая слова стала говорить о том, что мне очень трудно найти друга, что я подразделяю людей на ниже себя и на наравне с собой и что друга ищу среди последних, что я такой… Когда я спросил: «Какой?», она сказала: «Особенный, ну не как все». Эти истины я не думал показывать, но они, оказывается, очень заметны. А Черникова очень проста, очень.

А друга у меня действительно нет. Хотелось бы иметь друга среди девчат, но нет никого подходящего, т. е. нет ни одной, останавливающей на себе внимание. Вот так получается всегда: когда видишь, что девушка нравится тебе и ты хочешь с ней познакомиться, дружить – начинаешь замечать свои старые пимы, свою поношенную одежду, свои очки, нос и отворачиваешься от всех с горечью и обидой…

16.12.45 г. Сегодня дома была ужасная сцена: Надька – истеричка, мама тоже плакала. Мои нервы были взвинчены до крайности. Как я плохо владею собой! Чтобы заглушить все, я курил, курил, затем оделся и поехал в лес за дровами. Не жалея себя, вез быстро, не сбавляя темпа. Все прошло…

19.12.45 г. Радость! Иван письмо прислал. Он в Ужгороде. Должно быть, обоснуется в Черновцах. Имеет там должность.

24.12.45 г…Как я нагло хочу жить! И как не хочется умирать! Интересно посмотреть, что будет дальше, как будет дальше, что и называется тягой к жизни…

28.12.45 г. За последние дни буквально не было времени писать. Консультации, уроки, явки и прочее. За эти дни получил зачеты по всем дисциплинам. Результаты – три пятерки, четыре четверки и 1 тройка. Получил комсомольский билет. Я почувствовал себя комсомольцем, когда только взял его в руки, пожал руку секретаря горкома и глянул в его глаза. Здесь же получил как бы первое комсомольское задание: выступить от техникума на городском вечере молодых избирателей… Итак, я комсомолец. Я равноправный член этого союза. Постараюсь быть в нем не в числе последних.

Ближайшая задача – сдать на 5 технологию топлива, воды и смазки. Два дня учу. Надо еще закончить фельетон в газету. 2 часа ночи. Напишу фельетон и спать.

Последняя страничка тетради. Это уже третья тетрадь.

Писать я бросить не могу, уж очень давно я пишу, привык. Это – вместо друга. Вчера был на семинаре агитаторов… Сегодня было групповое собрание. Я давал речугу, потом читал и рассказывал о международной политике.

1946 г.

Итак, начался 1946 год. Прошедший год явился для меня годом больших изменений во мне самом. Я чувствую в себе приобретение какой-то уверенности в будущее. Что я собой представляю? Внешне. Я брюнет, обещаю быть выше среднего роста. Лицо не примечательное ничем, имею на нем довольно нелепый (кирпичиной) нос. Многие говорят, что у меня особый взгляд. Но это вскорости должно скрыться за очками. Плечи у меня довольно широки, и ребята говорят, что я незаметно «подался в крыльцах». Вообще физически развит, в числе ребят не из последних. Одет почти всегда бедно, не аккуратно. Это иногда доставляет много горьких минут.

Что изнутри? Об этом судят, обыкновенно, по отношениям с людьми в процессе общения с ними. Говорят, я имею способности. К чему? Об этом говорят вообще. Большой вес и значение имело для меня моя, как говорится, начитанность. Прочел я очень много, читал без разбора, что, конечно, не могло не отразиться на формировании характера, наклонностей. Даже и не знаю, что написать. Моя честность в крупных вещах – положительное качество, воспитанное. Иногда приходится стыдиться самого себя. Я бы не сказал о себе, что я трус. Я в детстве был безрассудно не трус, теперь стал, повзрослев. Многие мои недостатки, которых я внутренне стыжусь и которые надо искоренять, были следствием некоторых книг и, главным образом, среды. Можно без пристрастия сказать, что я имею кругозор шире, чем все мои товарищи. Основное, что противно, это моя заносчивость, можно сказать, презрительное отношение к окружающим. Это стараюсь прятать, но не всегда удается. Много можно говорить. Что получится – будущее покажет. Сейчас – обратить внимание на характер и, главное, воспитать волю.

Вчера выдвигали в Верховный Совет. От нашего избирательного округа выдвинут С. Работает в депо Тайга уже 24 года, начал учеником слесаря. Сейчас зам. нач. депо, Герой Социалистического Труда.

Все это меня интересует как агитатора в группе. Мне, агитатору, придется агитировать ребят. Я голосовать не буду, не хватает 1 месяца, а если бы голосовал, я бы с удовольствием вычеркнул С. Когда я работал в депо, на промывке, он был мастером. Старые рабочие знали и говорили, какими способами он продвинулся, выбился в люди. Он был очень близок Кривоносу (который одно время был начальником Томской), и это было основным фактором в получении Героя. И метод, передовой метод ремонта паровозов, не его метод, а старых, честных и незаметных тружеников, винтиков, а также старого зама т. Зайцева. Однажды я наблюдал из канавы за разговором С. с группой рабочих и бригадиров. Презрительный взгляд, ни тени участия, блажь авторитетным тоном. Неужели еще такие люди попадут в Совет?! Сверху ничего не видно. Сагитируют, колхозы тоже, а что касается старых рабочих, тайгинских, то результаты покажут. В этом я уверен.

«Призвание всякого человека в духовной деятельности – в постоянном искании правды и смысла жизни» (чеховские слова). Как это чудно сказано, но как люди, эти человеки духовной деятельности попрали правду, попрали человеческое отношение к человеку и попрали даже то, что ими диктуется о смысле жизни. И добившись, чего хотел, этот человек говорит себе: я обладаю недюжинной способностью, я знаю людей, я исключительно быстро приспособляюсь.

Сейчас пришел из кино. Шла «Дни и ночи» по Симонову. Я читал этот роман о Сталинграде, он мне не очень понравился. Слишком, мне казалось, неверного много было, неправильного. Посмотрел фильм. Я был в восхищении…

Пока ужинал, слушал Штрауса – «Сказки Венского леса», «Жизнь артиста» и другие. Я немного начинаю понимать музыку. Конечно, во всем надо увлечение…

8.1.46 г…Сегодня день так себе. На улице метель. Я болтаюсь от стола к койке, от койки к столу. Пошел отгреб снег с крыльца, и опять старое. Мандолину взял. Хорошая штука «Прекрасный розмарин» Крейслера. Чудно. Сейчас сел и не знаю, о чем писать. Надо вспомнить Столбы. Когда я ходил на них, у меня д.(олжно) б.(ыть) настроение было такое – они мне не понравились. Сейчас я с удовольствием бы полазил, и, кажется, нет в природе ничего лучшего, более величественного и спокойного, чем эти громадные, хаотические нагромождения камней – последние отроги Саянского горного хребта.

Мы слезли с поезда на станции Енисей. Толпы народа идут на юг по хорошей торной дороге. Дорогой спрашиваем, как обычно, у попутчиков: далеко ли до Столбов, что они представляют из себя. Красноярские ребята говорят по-разному, какой человек. Прошли деревню Базаиху. Накинулись на базарчик – на квас, морс, молоко, табак. День стоял чудный. Дорога шла вдоль Енисея, вокруг нас за высоким забором были какие-то цветники, ягодные кустарники и пр., садоводство какое-то. Пройдя км 5, мы приблизились к лесу. Над нашей головой журчал деревянный водовод. Этот деревянный желобок вел воду к цветникам. Когда мы прошли некоторое расстояние, он шел в полуметре от земли, в тени сосен, акаций, пихточек. Мы с удовольствием пили из него. Пройдя небольшую выемку, стали подниматься вверх то круче, то положе – километра 2. Это был так называемый Пихтач. Над нашими девчатами подтрунивали, спрашивали о состоянии ног. Чтобы не удаляться далеко – вокруг все было чудесно. Травы, цветы, запахи, с левой стороны громадный сток и т. д. Стали попадаться камни, гладкие, шероховатые, мшистые снизу и блестящие сверху. Мы разглядывали их, т. к. большинство не видело подобного там, в Тайге, среди глины и болот. В общем, пройдя км 12, мы очутились в большой низине с хорошенькими чистенькими дачками, площадками, трибуной. В одной из дачек мы и расположились. Зажгли костер. Уже темнело. Достали котомки, заварили кашу. По всему лесу вокруг дачек слышались песни, оживленный говор, даже гармошки и баяны. Утром, чуть рассвело, мы с проводником, пареньком-столбистом, не стали дожидаться всех и в числе 5-ти человек пошли на столб встречать восход солнца. Сначала даже не представляли себе, что это такое и на что они могут походить. Пройдя с полкилометра, все карабкаясь вверх, подошли к подножию Второго столба. Этот Второй столб имеет деревянные лестницы, для дамочек и для таких, как мы. На вершине – площадка с трибункой. Витька Зубов – паренек-столбист полез по отвесной стене – мы по лестнице. Залезли на вершину. Вид – чудный. Второй столб – самый высокий. С него видно Первый столб, Деда, Прадеда, Дички, Перья и др. столбы. Прошло немного времени. Откуда-то из-за камня вылез Витька. Он опять исчез. Вдруг через несколько минут слышим шорох. Посмотрели в щель неподалеку и видим, что он ползает вдоль щели, расклиниваясь и цепляясь пальцами за шероховатости. Вылез. Солнце показалось и озарило все вокруг. Мы приветствовали его свистом, криками. В это время залезли и другие ребята и девчата на Первый столб. Оттуда – чуть слышно доносилась «Цветочница Анюта» под гитару, которую тащил на спине какой-то столбист. Мы любовались чудной панорамой, Енисеем, который дает изгиб в этом месте, трубами Красноярска и головокружительной высотой. Слезли и пошли на Первый столб. По дороге видели надпись «Победа», сделанную 40 лет назад какими-то революционерами. Столбисты – отчаянные ребята, спускали девушек на руках, бравировали удальством. В своих широчайших шароварах, длинной белой рубахе, жилетке, широкополой шляпе и длинном красном кушаке стоял один на краю пропасти и с гитарой в руках раскачивался. Девчата пищали. Затем мы втроем залезли на Первый столб. Подъем был очень трудный, по т. н. патушкам. В одном месте я проверил свои нервы, сделал то, что и столбист. Ребята не рискнули. Залезли, обозрели все вокруг и назад. Первый столб вообще самый интересный. На нем «колокол» – камень внушительных размеров качается. Раскачав его, ударяешь по другому камню. Получается характерный звон. «Качающийся камень» – громадный камнище, который качается, как на шарнирах. Я испытал удовольствие покачаться на нем. Слезли, побегали на «слоне» (метров 10 высоты наклонная стена). Надо с разбегу забежать (подъем градусов 85), уцепиться за гребень и довольному – оскалиться. Придя, пообедали и на Енисей. До вечера пролежали там. Потом большинство в одних трусах пошли к ст. Енисей. В Базаихе не отказали себе в удовольствии покупаться в мельничном пруду – очень глубоком и мутном. Несколько человек (и я в том числе) прыгали с моста в водопад. Опасное, но приятное до крайности развлечение. Измученные, но довольные и счастливые приехали домой, т. е. в общежитку.

10.1.46 г. Сегодня я конь. Съездил с мамой два раза за углем, 200 кг привезли. Дорога плохая. Пришлось нажимать. Я все еще не могу привыкнуть к этим взглядам знакомых и незнакомых, когда везешь что-нибудь. Неудобно как-то. Отдыхал, довольный. Хорошо, когда сработаешь много и скоро отдыхать. Вчера вечером был в техникуме. Получил письмо от красноярских девушек – Нины и Мильчи. Двух подружек. Чудесная жизнь у них. Летом я некоторое время проводил с ними, больше со второй, а первая все же интереснее. Живая, поет, хорошо рисует, на аккордеоне играет. Вообще-то Нина и написала. Пишет о своих товарищах, лыжах и пр. Писать ответ не буду, нет никакого интереса…

11.1.46 г. Прочитал 8-й том А.П. Чехова. Особенно понравились две вещи: «Моя жизнь» и «Черный монах». «Моя жизнь», пожалуй, лучшее чеховское произведение. «Черный монах» – тоже хорошая вещь, показывается мания величия…

Скоро в депо. Опять мазут, грязь, усталость до отупения. Это будет последняя наша практика.

Мама ушла за хлебом, и с самого утра нет. Черт побери! Когда кончатся эти усилия, эти заботы о насущном. Кажется, что за него только и стоит работать. Сейчас я нуждаюсь и остро нуждаюсь. Война крепко отразилась на материальном положении нашем, как и многих других. На некоторых, война оказала то влияние в материальном смысле, что развели скотину, понакупили вещей, в банк поналожили.

12.1.46 г. Вчера вечером, приехав с углем, я стал на лыжи и в лес… Так хорошо было одному, и так спокойно было внутри. Я оперся о палки и минут 15 порол импровизированную блажь. Говорил медленно и тихо, чтобы следить за рифмами и гармонией стиха. Когда очнулся, заметил, что получалось что-то хорошее.

Боги сбесились. Буран ужасный. Соседнего дома не видно. На улице заносы. Идешь – разговаривать трудно – ветер толкает слова назад. Хорошо, что есть топливо. Дома тепло. Сегодня мамаша залезла в подполье и обнаружила, что остается мало картофеля. Опять нам грозит «блокада». Она настанет в самое горячее время – практика, гос. экзамены, работа. Сколько впереди трудностей. Выдержка будет иметь большое значение… Что надо отметить за прошедший период? Самое главное – обретение в лице Б.Н. – друга, которого я искал и хотел найти. Это такой друг, который мне и нужен был. Умен достаточно, имеет широкий кругозор, честен.

18.1.46 г. Воскресенье. Сегодня целый день читал С. Бородина «Дмитрий Донской». Хороший исторический роман. Учил «Амурские волны» – старинный вальс…

С надеждой смотрю вперед, на нашу практику. Хочется провести ее с максимальной пользой. Как быстро бежит время. Действительно: жизнь – река, молодость – водопад.

14.1.46 г. Скоро работать. Спецодежды нет. Есть она, но далеко, в Новосибирске. Завтра едем. Я поеду. Хочется посмотреть на Сибирскую столицу. Придя, съездил с мамой за углем.

Дорогой потерял душевное равновесие. Встречалось очень много знакомых, смотрят на меня в роли лошади, на мать, которая бежит сзади. Она одета была беднее и хуже любой нищей. Кругом заплаты, лохмотья. Я был спокоен, жутко спокоен, но внутри все кипело. Сказал маме, чтобы не помогала, и повез один, выбиваясь из сил, по этой проклятой, еще не торной дороге. Вез так, что во всем теле слышал сердце, его биение, прыганье. Мама еще пробормотала: «Родное дитё, а так командует». Мне стало больно и нехорошо. Приехал когда, все сбросил, смыл пот, пополоскался холодной водой, закурил и прошел в комнату. Только тогда заметил сидящего там Борьку Черникова. Как хорошо, что все прошло и я не затеял бузы. Поиграли с ним в карты. Он тоже едет в Новосибирск.

Сейчас 10 часов. Ложусь. Буду слушать «Хованщину» Мусоргского. Смотри, не засни, Вовка.

17.1.46 г. Два дня не писал. 15 января собирались ехать. Билет закомпостировать не было никакой возможности. Вчера пошел в депо. Ремонтировали паровоз ФД 20-2379. Этот паровоз ремонтируется бригадами сверхурочно. Вагонное депо сверхурочно ремонтирует 20 углярок. В Анжерке шахтеры рубают уголь сверхурочно. Все это в честь выборов пойдет в Москву. Едут 2 бригады. Как бы я хотел попасть кочегаром с этим поездом! Сегодня опять попробуем уехать в Новосибирск. Пожалуй, уедем. Привезем спецодежду, тогда можно будет смелее браться за грязь, мазут, масло, которые толстым слоем покрывают детали и инструменты. Нам ничего не заплатят, но делать буду все, что заставят. Такие-то дела.

20.1.46 г. Вчера приехали из Новосибирска. Я первый раз был в этом городе. Побродить не удалось, т. к. доставал краски, дюраль и прочее. Успел съездить на ипподромный рынок, купил мыла и назад. Театр оперы и балета не удалось посмотреть. Жалко. Ну, вокзал замечательный. Лучший в СССР и второй в мире (после Берлинского). Громадные залы ожидания, паркетные полы, два кинотеатра, рестораны и пр.

Вчера же проводили сеансы спиритизма. Я вообще-то не верю в спиритизм, но все-таки много еще загадочного, много. Дух Ломоносова меня обрадовал – умру в 1948 году (В.Ч. умер в 1984 г. – Е.Ч.) Спросил у Л. Толстого: «В чем смысл жизни?» Он ответил: «Мне не жить, а вам. Живите как нравится. Этого никто не знает». Интересно то, что объясняет это наука или нет. Едва ли.

Сегодня в депо. Ужасная грязь. Попалась работенка ужасная. Отваливали и ставили краны Эверластинга. Достойна многого работенка.

23.1.46 г. В депо разбомбил большой палец правой руки. Самое плохое то, что нельзя держать медиатор… Читаю книгу «Бетховен» А. Алыиванга. Что за человек жил! И вообще сейчас упадок музыки. Жили гении: Бетховен, Моцарт, Бах, Гайдн и пр. Сейчас же нет никого похожего по своим музыкальным творениям хоть сколько-нибудь на них. В нашей стране большое распространение получил песенный жанр, а в Америке – джазовая музыка…

Сегодня в депо не пошел. Починяю обувь. Вчера вечером опять спиритические сеансы. Блюдце здорово бегало. Черт его знает – я не верю… Вообще мне не улыбается умереть в 1948 году. Зачем тогда родиться, чтобы так рано кончить жить? Сколько трудностей, сколько усилий моих и других, и все это затем, чтобы умереть двадцатилетним. Сейчас редкое произведение литературы – понятно. Я много прочел. Я почти не жил, но почему-то различные случаи в жизни я воспринимаю, как знакомое и пережитое. Я заставляю себя стать человеком, но… Если я через два года умру? Это будет нехорошо. Можно сказать еще раз: жить хочется откровенно и нагло и, кроме того, хочется знать, чем это все кончится. Занятная штука жизнь. Это все я писал затем, чтобы записать и забыть, забыть до прочитывания (пройдет, может быть, год).

26.1.46 г…Я завалился спать. Отмороженные уши мешали. Мама заболела – стонала всю ночь. У нее слабый желудок. Все это от плохого питания. Сегодня сильный ветер с морозом. Хотели ехать за углем, но из-за болезни матери и холодной погоды не поехали… Лидку Черникову вчера видел. Не привезла очки. В гигиеническом магазине в Томске попеременно нет или оптика или света. Черт побери! Кругом и везде блаткомы, блатмейстеры. Блатобеспечение по формуле: «Ты – мне, я – тебе». Рабочие карточки не отовариваются. Когда это прекратится?!

На улице холодище. Сейчас, сидя в полудреме у жаркой печки, я вспомнил Красноярск – этот чудесный маленький город на берегах могучего Енисея. Когда я вспоминаю его улицы, сады, когда вспоминаю эти ночи поразительные, западающие в память минуты, когда вспоминаю время, проведенное в волнах Енисея, танцы и полные прелести встречи – меня начинает тянуть туда, словно на родину.

…Уж очень было хорошо. Идешь, бывало, по широкой мостовой, полный романтических грез, сжимая в кармане (на случай самозащиты) плоский свинцовый кастет, приятно оттягивающий пальцы.

Светает. Залезаешь в окно общежития, которое открываешь через форточку сложной системой рычагов, раздеваешься, закуриваешь и ложишься. Смежаешь веки, вспоминая недавнее; усмехаешься, посмотрев еще раз на коричневую кожу рук и вспоминаешь, как полчаса назад сравнивал эту кожу с ослепительно-белой кожей Мильчи, с которой полчаса назад сидели близко-близко, смотрели друг на друга, почти не говорили, и это не надоедало. Было хорошо. Будем надеяться, что будет лучше. Человек живет надеждой. Так что будем людьми. Рядом, тут же можно вспомнить и совсем другое, противоположное выше сказанному. Я спрыгнул в 5 км от Ижморской, вылез из сугроба, я увидел хвост поезда с красными глазами. Стоял мороз. Я побежал вдоль полотна, махая руками, чтобы согреться, выкрикивая нелепые звуки. Замерзшая твердая рукавица только царапала обмороженный нос. Я бежал, ничего не думая, механически подставлял под тело ноги. Понемногу отогрелся. Прибежал в Ижморскую – было довольно поздно, обежал несколько домов, откуда был выпровожен – я искал ночлега. Не теряя надежды, я стучался, просил, клялся, обещал. Все напрасно. Этот «гостеприимный» сибирский мужичок в известное время становится очень прижимистым, и горе путнику, не имеющему знакомых и оказавшемуся в моем положении. Все это продолжалось до тех пор, пока, набравшись наглости, я не зашел в довольно бедный дом, разделся, закурил и только тогда попросился переночевать. Не хочется вспоминать.

27.1.46 г. Читал Джека Лондона – «Дети мороза». Джек Лондон перестал на меня действовать так, как действовал 2–3 года назад. Тогда захватывал очень сильно: читал, не отрываясь от книги. Сейчас другое. Вот Есенина не стало. Его стихи, пропитанные меланхолией, грустью, считаются вредными для нашей молодежи, которая, находясь в таком впечатлительном возрасте, может, начитавшись его, пошатнуться и застыть в бесцельной хандре. А стишки его действительно могут пошатнуть человека… И он почти забыт, лет через 10–15 юноша будет удивленно таращить глаза, в недоумении переспрашивая: «Есенин? Нет, не слышал. А кто это такой?»

Сегодня посмотрел на корочку издательства ГИЗ-а и подчеркнул, что я читал (там список изданий). Оказалось, что 50 названий книг – подчеркнуто. Остальные 30 мне незнакомы. Ну, там такие, как «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса, «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ленина и пр. Над такими книгами надо работать и, кроме того, нужна предварительная подготовка…

Скучно – хоть бы Б.Н. пришел.

28.1.46 г. Точно. Вчера, как хотел, так и вышло. Был у меня Б. Найденов. Играли, спорили. Хороший парень.

Сегодня утром собрался и пошел в депо. Было тихо и тепло. Пришел, нашел ребят из нашей группы. Поболтали часа 2. Никто не хотел работать. С одной стороны – лень – с другой – то, что нам ничего не платят, в общем, со всех сторон лень. Много смеялся. И здесь разговор касался музыки. Я и им говорил, что музыка – все это неправда. Чудаки. Никто не мог доказать противоположное. Пришли две наших девушки. Мы начали над ними смеяться. Я, конечно, отличался. Всегда, где девушки и я, там смех и обида. Все это слава богу, если бы не то обстоятельство, что шутки мои подчас злые и не всегда тактичные. Даже не церемонюсь в выражениях. Это недалеко и глупо. Буду стараться сдерживать себя, поскольку будет возможность. А то уже меня бояться начинает другой пол.

После обеда не пошел в депо – решил разгильдяйничать, т. е. корпеть над курсовым.

Наше депо считается лучшим по Союзу, да и ребята-выпускники, побывавшие в депо Саратов, Шадринск, Златоуст и др., говорят, что лучше нашего депо нет. Иногда можно представить себе те депо. Грязь. Везде мазут, и откуда он только берется? На промывке пар – не видно ничего. На подъемке – холод. Рабочие бледны и истощены. Вечер. Я написал курсовое, натаскал воды, достал сена и пр. Мучил мандолину. Сейчас дожидаюсь передачи: выступление заел, артиста республ. Кирикова о Шаляпине.

Я что-то начал пороть. Ни к чему детально описывать день и не обязательно писать о каждом дне. Конечно, и тянуть не надо, а то дневник превратится в недельник. Достаточно будет 3 дней промежутка между записями. А то сам нехорошо себя чувствуешь, спрашивая: «Что это – оскудение, недалекость, закись мозгового придатка?» Вообще, когда пишу дневник, то мне становится стыдно некоторых моментов, которые записываю. Но ведь и пишу для себя. Иногда мне кажется пошлячеством эти рассуждения и ковыряние в себе самом…

30.1.46 г. Письмо от девушки со словами:…Я благодарна за твое доверие, и на меня благотворно действуют хорошие люди, и ты, сам того не подозревая, сделал доброе дело, а этих добрых дел ты делаешь и сделаешь за свою жизнь превеликое множество. Я ведь теряла веру в людей, а это жутко!

31.1.46 г. Опять обморозился. Ухо разбобонилось, как пельмень. Надо сходить в техникум, может быть, есть письмо. Незаметно созрело решение ехать кочегаром. Под влиянием будущих трудностей, нехваток в материальном отношении решил назло всему ехать. Будет возможность заработать. Вчера днем не было табаку и к курсовому душа не лежала. От тоски съел кило хлеба.

Что бы ни случилось – оставаться человеком, оставаться самим собой! И вообще – захочешь увидеть в людях хорошее – всегда увидишь. Маруся, сестра, прислала письмо. Трудно ей там живется. К весне хочет достать вызов. Хорошо бы укатить нам всем отсюда.

1.2.46 г. Сегодня прихожу из депо – на стене висит скрипка. Прекрасный инструмент. Мне было 12 лет. Стояло лето.

В один жаркий день, в полдень, внезапно налетел ветер, стало темно. Застучал по окнам дождь. Через минуту уже по улице бежали ручьи – дождь лил и лил. Я сидел у окна и сквозь стекающие капли дождя смотрел на искаженные дома, улицу, тел.(еграфные) столбы. Вдруг я увидел человека, который, сгорбившись, шел медленно по улице, прижимая что-то к груди, под плащом. Он направился к нашим воротам. Вот затопал по крыльцу и, не постучав, вошел. С него стекала ручьями вода – это был старик лет 50 с аккуратной короткой бородой, в обыкновенной рабочей блузе и широких бархатных штанах, заправленных в сапоги. Не здороваясь, ни на кого не смотря, он вытащил из футляра чудесный изящный инструмент и заиграл что-то тяжелое и тоскливое; он играл минут 10. Мама плакала. Потом он вздохнул, сыграл что-то веселое и бодрое. Мать дала ему пирогов и еще что-то. Он не взял. Сказал одно слово: «Деньги!», снова заиграл. Мать дала ему несколько рублей и он, не попрощавшись, ушел.

Так я первый раз увидел скрипку. Слышал еще много раз игру на ней, и сегодня она попала мне в руки. Я долго возился и подбирал вальс «Я не вернуться не мог» и «Забытое танго». Жалко, что скоро заберут, чужой инструмент.

5.2.46 г. Четыре дня не хожу в депо. Палец не на шутку разболелся. Сейчас вечерами хожу к Черниковым – играю в шахматы или Борис приходит – играем. Вернее, играем меньше, чем говорим. Вот уже два вечера тема наших разговоров – В. Маяковский. Внимательно читаем его стихи и беспрестанно восхищаемся. Такие словечки, что просто ничего не придумаешь выразительнее и хлеще. Два вечера ходил в узловой парткабинет: «Смену», «Крокодил» читал…

10.2.46 г…Сегодня 10 февраля. Встал. Услышал выступление Сталина на митинге избирателей Москвы. Хорошая, чудесная речь. Теперь многие расправят плечи и смелее будут глядеть вперед. Я тоже…

14.2.46 г. Вчера распределяли по паровозам. Видно, что ребята не думали раньше об этом, и, как только первый сказал «дублером», все остальные тоже стали повторять это слово. Я поеду кочегаром. Вчера заехал Борис Найденов. Играли. Затем был длинный разговор о литературе. Говорили о Белинском, Толстом, Маяковском. Борис хочет достать мне книги по литературе. Я ему рассказывал об Хемингуэе и о его стиле…

17.2.46 г. У меня глаза – все хуже видят. Проводишь целые дни за книгой, без этого нельзя, писать что-нибудь – то же самое, играть на мандолине – надо смотреть на ноты. Кончу техникум, отдохну годика 2–3 и, если на это будет возможность, пойду учиться. Меня тянет к гуманитарным наукам, благо есть небольшая база. Кроме того, переквалифицироваться нет охоты, многое полученное пропадает зря. Этого жалко. Так что вопрос о дальнейшей учебе и месте этой учебы не ясен.

18.2.46 г. Сегодня утром, часов в 9, приплелся домой получеловеком. Вчера вечером пошел в «брехаловку», узнавать про свою машину. Оказывается, за мной уже послали рассыльного. Времени оставалось 40 минут. Я сотворил небольшой кросс-коунтри по снегу, быстро собрался и прибежал на 5 мин. раньше. Дежурный по депо одобрил сие, и, дождавшись бригады, мы все втроем пошли на паровоз. Я впервые ехал самостоятельным членом паровозной бригады, кочегаром. Механик был молодой 24-летний парень, образованный достаточно и тактичный. Помощник – уже пожилой мужчина – выходец из деревни, неграмотный, пятилетней кочегарской работой выбившийся в помощники. Нам повезло. Нас отправили резервом на копи в Анжерку, и назад – везли уголь. Мне хорошо рассказали обязанности кочегара, я помаленьку стал привыкать. Помощник оказался говоруном, хотя тема его разговоров почти всегда одна: женщины. Он с такой обыкновенной мимикой и такими циничными подробностями рассказывает о них, что приходится заставлять себя сохранять невозмутимость. Бессонная ночь, трясущийся пол – все это вымотало силенку, и домой плелся, еле передвигая ногами. Так кончилась первая моя поездка, можно сказать единственная по своей легкости. Дальше – труднее. Расстояние до Мариинска в 5 раз больше, чем до Анжерки, т. е. 150 км… Я благополучно изгнал из себя все настроения, хандру, меланхолию и прочее, а было очень плохо…

20.2.46 г. Были цветочки, а теперь я вкусил и ягодок. Вчера днем приехал из Мариинска и явился загнанным животным домой. В 5 часов заснул и спал 16 часов подряд, т. е. двойную норму.

Была поездочка! Туда ехали с машинистом-инструктором, что действовало морально, не было шуток, которые так помогают работе. Назад ехал с углем (будь он тысячу раз проклят), который действовал физически, не было никакой возможности передохнуть. Громадные куски «черногора» не шли в стопер, и приходилось работать ломом, кувалдой и просто руками. От Я и и до Пихтача находился в тендере, т. е. в аду, где и жарко и больно. Я плакал, много слез пролил, пока был в тендере. Слезы, конечно, были вызваны против моей воли, т. к. завихрение в тендере заносит угольной пылью глаза, нос, уши. Был там и скрежет зубовный, и другие приемы выражения своих чувств. В довершение всего, чуть было не кончил бытие свое все в том же тендере. Мы брали в Мариинске уголь. Подача угля на тендер там производится подъемным краном. Между подачами крана я разбивал кувалдой большие куски угля. Увлеченный, не заметил, как кран уже двигался в направлении к тендеру, инстинктивно поднял голову вверх и увидел громаду грейфера, готовую вот-вот распаститься, высыпая на меня уголь, т. е. смерть. Я бросил свое «сало» (т. е. кувалдочку) и прыгнул аки лев на контрабудку. В посыпавшемся из пасти грейфера угле я отчетливо увидел очертание костлявой старухи с косою в руках. Когда перекатывался на потолок будки, моя нога очутилась над трубкой, отводящей пар из трубочек отопления; пар был настолько горяч, что сквозь валенок и портянку устроил мне ошпар на ноге, т. е. приподнял кожу отделением оной от мяса и наполнил ее жидкостью объемом в несколько кубических сантиметров. Сейчас этот «пузырек» еще не прорвался, но я опасаюсь за последствия выше названного действия. В клинику идти – косточки ломит: не хочется. Дождусь маму с хлебушком и буду дожидаться рассыльной. Мужайся Влад, (имир) Алексеев сын.

27.2.46 г. Неделю не писал. Буквально не было времени. За это время сделал 3 поездки. Еще одну в Мариинск и две в Анжерку. Американка моя стала на подъемку, а меня поставили на ФД 20-282 – старый, потрепанный гроб, который после Американки показался адской машиной. Грязь, отовсюду парит – громадная развалина. Сделал две поездки в Лидин город, на копи. Бригада попалась не особенно хорошая. Машинист все время толкует о своих достатках, корове и пр., помощник – громадный детина с горбатым носищем и громовым басищем. Работенки на этом паровозе меньше – мыть его не надо, и бригада не требовательна. Много сидишь, клюя носом, стихи слагаешь. Как это В. Маяковский писал: «Землю попашет, стихи попишет». Так и я – уголек покидаю, стихи посочиняю. Очень тяжело то, что спать приходится мало. 23-го числа я приехал с двухсуточной поездки (ночью спал). Собрался кое-как, обмывшись, и пошел в т(ехникум) на вечер. Не раздевался (единственный человек) и посему напоролся на Морозова. С ним вышел крупный разговор относительно его морали. Этим вечером я плелся домой и успел подсочинить стихотворение о вечерах, вечеринках, тачках, вечерницах.

1.3.46. г. Приехал ночью из поездки. В Болотную ездил. Опять смертельная усталость. Опять головокружение мозгового придатка. С невымытыми ресницами (уголь очень неохотно покидает эту часть глаз), с ногтями в трауре, с полузакрытыми глазами, я абсолютно ничего не делаю, если не считать мандолинной работы. Встал в три часа и до вечера провожу время, чтобы по новой поспать. Какая вредная эта работа! Не говоря уже о физическом вреде (газ, дым, зола), удивительное отупляющее средство в моральном отношении. Какая-то апатия охватила весь организм, и ничего-ничего не хочется делать. Где тут духовная жизнь? И как много людей живут такой жизнью всю жизнь? Или, может быть, приспособляются? По всему – нет.

Иван письмо мне прислал. Описывает эту самую Закарпатскую Украину. Рай, не место по сравнению с Сибирью. Говорит, что имеет мне костюм. Приедет в отпуск, привезет.

3.3.46 г. Мне везет. Хорошо отдохнул. Буду ждать рассыльной. Странно! Паровоз стал забывать, а прошло три дня! Так всегда: пережитое трудное кажется далеким и легким. Вчера опять нагрузился литературой: обошел библиотеки. Только в пору увлечения Маяковским наиболее подходяща книга В. Каменского «Путь энтузиаста». Она попалась мне совершенно случайно. Я ее прочел. С новой силой будоражит придаток старая мечта. Очень увлекся футуризмом. Даже сам намучил стихи, где такие словечки: краковятится, блевово, гаммит и т. д. Подражание Вл. Вл., но что поделать? Большинство начинало с подражаний. Паровозники, с которыми я ездил много, говорят о том, что, сколько ни учись, дураком сдохнешь. Отчасти правда. Но все-таки в знании и есть правда, что и говорить…

7.3.46 г. Вчера из поликлиники пошел к Борису Найденову. Он уже вышел из больницы, только малость прихрамывает. Все то же. Сыграли в шахматы две партии. Результат ничейный, очевидно случайный, т. к. он играет лучше меня.

Сейчас без 10 минут одиннадцать, т. е. через 10 минут мне будет ровно 18 лет. Итак, 18 лет назад, подчиняясь какому-то капризу природы, какой-то случайной конфигурации, комбинации материи – появился на свет не кто иной, как я. Благодаря этой не то глупой, не то умной ошибке природы я создан таким, каким сейчас есть и другим быть не хочу. Не хочу быть никаким другим! Пусть все недостатки еще более выпячиваются, обостряются, но другим быть нет, не надо, так сказать. Мне пошел 19-й год. Я пока здоров, исключая глаз (близоруки они). Последние часы 18-го года и на 19-м году еще не курил. Я курил 5 лет (легально). Теперь бросаю. Делаю правильно, что и говорить.

Мне 18 лет. Я – накануне выхода в жизнь, накануне окончания учебного заведения. Моя профессия? Я еще не работал, но как я ненавижу свою профессию! Какие противные, надоевшие слова: «Техник паровозного хозяйства». И как мне жить этим техником? Бедный костюм и… очки. Как веселый и общительный парень я, конечно, буду искать общества, и создать в этом обществе определенный вес будет трудно с моими задатками, а особенно придатком (мозговым). Кажется, чего легче, имей талант, время и вот, садись и пиши. Но что поделаешь, если таланта нет, а есть способности и к тому же сокрытые наполовину. Тогда, конечно, одно: большое хотение и работа, работа. Что поделаешь, если ты беден, у тебя нет «шансов» для учебы.

Сейчас дочитал книгу Б. Горбатова «Мое поколение». Хорошая.

9.3.46 г…Интересный народ паровозники. Может быть, под влиянием общих трудностей, одинаково тяжелой работы у всех их, как бы ни были различны эти люди, есть что-то общее, и «это» неуловимо, незаметно до тех пор, пока не живешь с ними их трудовой жизнью, пока не «почувствуешь» паровоза, пока не пообедаешь десяток раз за одним столом с этими скромными и великими тружениками. Много разных способов выражать признательность, симпатию. Паровозник – он не будет говорить ничего, даже глаз его не увидишь, а увидишь, и по глазам ничего не заметно; он не будет благодарить вас и от вас не спросит словесной благодарности. Это особый народ – объединенный своей профессией, со своими сказаниями, преданиями, шутками и специфическими словами. Безусловно, что мы, молодежь, студенты 4-го курса, побывавшие на практике и общаясь с этими людьми, кроме специальных, практических навыков, получили некоторую долю того хорошего, незаметного в характере этих машинистов, помощников, кочегаров, которое не сразу бросается в глаза и которое столь прекрасно после.

11.3.46 г. Съездил еще в одну поездку. Ну, поездочка была! До Болотной и назад почти не вылезал из тендера. Плохой уголь и ко всему – лопата без черенка, спасала кирка, а то бы выбились из пару…

Что делать? Через 3 недели начало занятий. Мне абсолютно не в чем идти. Вокруг западни – все рвется, потому что все тонко. Сена нет, и корова еле не отелилась, картошка скоро вся, дров и угля – нет, одеть что-либо нет и денег – тоже нет. Нет, нет и нет. Что делать? Делать, конечно, нужно вот что. Так как это уже не первая такая весна, не первый год – нужно урезать и урезать себя, нужно работать. Выражаясь просто – хочу еще «поездить», т. е. ездить из города в город, возить с собой наполненный мешок и толкаться с этим мешком по базарам и «балочкам». Это средство жить называется «барыжничатъ», и приходится поступиться всем, чтобы немного вылезти из нужды. И такое настроение, такое ужасное настроение! Очков нет. Скоро начнутся усиленные занятия. Я угроблю свои глаза. Жизнь слепца совсем не улыбается мне. Это значит, что я оставляю мечты о дальнейшей учебе, и это значит, что в некоем захолустном городишке будет до гроба работать в грязненьком депо некий очкастый субъект – и сей субъект – я. Этому субъекту сегодня попалась книга (уже который раз) «Как закалялась сталь». Эта книга – путеводитель по жизни многих тысяч наших людей; из этой книги черпалась и черпается та бесконечная выдержка и упорство, которое ломает все трудное и кажущееся невыполнимым, из которой черпается все прекрасное в человеке и все прекрасное в жизни. Я листал эту знакомую книгу и, отыскивая особо интересные места, клялся себе быть хоть несколько похожим на Павку, хоть чем-нибудь напоминать его. Эта книга – очень кстати. Все что будет делаться дальше – будет в подражание этому герою – почти осязаемому и ощутимому, до того хорошо он выведен там, в книге. Вчера слушал статью из «Правды» «Черчилль бряцает оружием». Этот сытый английский кабан – опять, как и 28 лет назад, поднимает жирный, подагрический кулак на нашу страну. Он поехал в Америку и обратился к народу Штатов с речью о возможности легкой победы Англо-американского блока над нашей страной. Он забывает, что наш народ – непобедим. Это говорит не только радио, не только пишут газеты – а простые советские люди: рабочие, служащие, верующие старушки, дойдя до этого своим умом. Написал я об этом, искренно веря в то, что написал, веря, несмотря ни на что. Когда сопоставишь свое личное горе, свои неприятности – они становятся такими мизерными и смешно-напрасными по сравнению с делом страны, народа, по сравнению с мировой трагедией. Это, конечно, не должно умалять значения отношений самого к себе, но в трудные часы это нужно, необходимо.

14.3.46 г. Сегодня писал отчеты. Ходил по городу освежиться. Размышлял о дальнейшем, недалеком. На занятия идти не придется, т. к. нечего одевать, а также шамать будет нечего. Помню прошлый год, я пошел под весну к Григоровичу просить картошки. Это было после гауптвахты, и когда он сказал, что, мол, поезжай на подсобное, день отработай и получишь там 40 кг и с вводным словом: «скрепя сердце», я до жути разозлился и, прокричав ему в вылупленные глаза: не надо скрипеть сердцем, Станислав Селиверстович, мазать нечем и хлопнув дверью, – ушел. Все прошло без последствий.

19.8.46 г. Писание отчетов. Днем пошел за получкой. 300 рублей заработал за 6 поездок. Кстати – куплю брюки. Ходил в техникум, сдавал стандартные справки…

23-го числа у нас будет вечер вопросов и ответов. Я спущу несколько вопросов. Пусть Морозов ответит об Эйнштейне и его теории относительности; другой об У Черчилле… Мои вопросы в конце всего, о идеальном человеке, получили скомканные, неинтересные ответы. После вечера были танцы. Я станцевал 4 раза – 2 с Надеждой, сестрой, а два с одной хорошей девушкой Л. Она – красива, пожалуй, красивее большинства наших «красавиц». И, самое главное, умна и начитанна, что я узнал из разговора с ней в техникуме и когда провожал до дому в Забур. Живет она очень далеко, и я с удовольствием плелся к черту на кулички, болтая и смеясь.

29.3.46 г. Сегодня ночью приехал из Новосибирска. Устал здорово. Привез очки. В Омске пересел на поезд прямого сообщения. Был интересный разговор с пассажирами, относительно работы паровозников. Я был грязен, как черт. Зайдя в вагон обнаружил ревизора, молодую женщину, которая при виде меня воскликнула, морща носик: «Вы почему зашли сюда, здесь же люди едут!» Я одним метким ответом ее убил…

8.4.46 г. В воскресенье составлял тепловой баланс и читал «Закономерность» Н. Вирта. Хорошая вещь… В доме холодно, писать трудно. На улице вьюга январская, вот тебе и весна.

10.4.46 г. А все-таки весна. Несмотря ни на что, земная ось поворачивается. Прилетели скворцы – первые гости…

11.4.46 г. Читал четвертую книгу «Бруски» Панферова. Рост Кирилла Ждаркина, Стешки, Чити Ганцева – всех поразителен. Но это – литература, и здесь можно все…

13.4.46 г. Вчера получил «свидетельство об освобождении от воинской обязанности». Хорошо… и нехорошо. Согласен 5 лет пробыть в армии, но чтобы зрение стало нормальным. Чудес не бывает.

14.4.46 г. На улице весна. Хорошо. Сегодня читал драму К.М Симонова… Работать и работать, что я и делаю с превеликим наслаждением.

20.4.46 г. Второй раз был сегодня в Военкомате. Белый билет оставили, только пропал зря день. Не сделал ничего.

У нас в Тайге начала работать христианская, нововерческая, или, как ее называют, православная церковь. К 12 часам, т. е. к началу Пасхи я был у церкви. Выпущенный из Сиблага поп в широкой белой ризе и Христосом в руках, окруженный десятками свечконосцев, обошел вокруг церкви, гундося какие-то псалмы. Из простого любопытства и из одних воспоминаний я решил пробраться до самого иконостаса. Преодолев сопротивление у дверей, я попал в обширную залу, набитую народом. С большим трудом, через час примерно, я добрался до цели. Довольно стройный хор, внушительная фигура «батюшки», благообразные лица вокруг – все это произвело на меня впечатление, которое я не испытывал ни в кинотеатре, ни в цирке. Уверен, что люди, сильно верующие, могли быть счастливыми. Надев очки, я с невозмутимым лицом осмотрел всех богов, послушал последний раз «Иисус воскрес из мертвых – смертью смерть поправ», и о женщине, которая должна радоваться, что ее сын воскреснет и т. д., и полез назад. С непокрытой головой и торжественной физиономией. Меня видела Ольга Матвеева. Расскажет, кому надо, и будет комедь!

25.4.46 г. Григорцевич, наш теперешний начальник, провел вводную беседу по «Пятилетнему плану»… «Характер, сила воли и сила привычки». Лекция была замечательная. Читал он нам «Памятку командира» – смесь афоризмов великих людей от Сенеки до Наполеона и китайских пословиц. Изо всей лекции я вывел три заключения: 1. Я – работаю много и неустанно и становлюсь писателем (хоть через 30 лет). Ближайшая задача – сдать гос. экзамен! 2. Не следует много думать о себе – отвлекает и можно огамлетиться, испортиться. 3. Не говорить о себе без причины и ждать, когда о тебе будут говорить другие.

Я однажды наткнулся на хорошую мысль Марка Твена: «Есть люди, которые могут совершать чудесные и героические дела, кроме одного – воздерживаться от рассказов о своем счастье несчастным».

30.4.46 г. Сегодня уже 9 лет, как нет отца. Наш завуч – повторение, двойник его. Как посмотрю на его лысину и мясистое лицо со всезатемняющим носом – вспоминаю моего, родного. Как было бы прекрасно, если бы он был жив. По каким путям он бы направил меня сейчас – трудно сказать.

1.5.46 г…Тянет на народ. Дома – скучно и тяжело: заглянешь в стол – кусать нечего, заглянешь в хлев – видишь остроугольную фигуру коровенки, заглянешь в печальные бездонные глаза матери – и так нехорошо внутри станет, и не рад ничему. А народ «веселится»: за стенкой орут «Лучинушку», какой-то пьяница у меня перед окнами приблизил центр тяжести к земле, т. е. попросту растянулся в жидкой грязи, матерясь и стоная… И от всего этого я пойду сегодня зубоскалить, портить настроение кое-кому и, может быть, испортив настроение себе.

Сегодня подписка была на заем Восстановления. Несмотря на мое крайне затруднительное материальное положение, подписался на 200 р., и врать и «скрипеть сердцем» не пришлось – понимаю.

Борька Найденов – большой хохмач. Хохмач – новое слово, достаточно выразительное. Какая тонкая ирония: Григ держал речь. Обыкновенные газетные фразы. Мы с Борисом сидели в четвертом ряду. Послышались слова с трибуны: «…увеличить народный доход на 30 %. Борька мне шепчет – «Куда больше – и так народ дошел» (дошел в смысле: до ручки, до «хорошей жизни»). С трибуны: «…железные дороги являются нервами страны». Борька: «К тому же порядочно потрепанными», и все снова. Какие были прекрасные смехачи, хохмачи и т. п. Швейк, Уленшпигель, Насреддин! Какой бездонный колодец остроумия, изворотливости и пусть неправды, но смешной неправды.

6.5.46 г. Пришел домой: сидит мама и спросила: «Что я тебе, сынок, завтра варить буду – картошка вся!» – и такие глаза печальные, печальные, бездонные. Скучно так жить, но все проходит, и пройдет это.

2-го числа у нас в общежитке техникума произошел случай, показавший всю скотскость и грязь нашей тайгинской молодежи. Три паренька (наши студенты!!!) изнасиловали одну первокурсницу. Заслуживают пятилетки. Посадят – будет хорошо всем, но только не этой дивчине.

18.5.46 г. Вот уже несколько дней курсовое отдыхает. Я до отупления работаю в поле. Этот тяжелый дьявольский труд – копка земли, да еще если она – целина. Удивительно непродуктивный и однообразный. Вчера пришел вечером с поля и вспомнил, что давно не играл на мандолине. Снял ее со стены и заиграл. Звуки неслись из этой деревянной коробки, а я ощущал их всей душой, даже более – физической болью. Друзья мои, вам приходилось когда-либо слушать музыку, такую, чтобы она вызывала у вас физическую боль? Чем красивее я играл, тем боль была сильнее. Кто не хочет испытать этого, могу подать один совет: не садись за инструмент, вроде мандолины, с большими мозолями на пальцах и ладонях. Эти полости под кожей, заполненные какой-то водичкой, ужасно болят, когда к ним прикоснешься.

Все это между прочим. Сейчас – тяжело, очень. Шамать нечего. Вот сегодня – не пошел на первую лекцию – тормоза – только исключительно из-за того, чтобы дождаться открытия хлебного магазина и удовлетворить свою, как говорится, физиологическую потребность, чтобы нормально чувствовать себя, нормально на протяжении остальных 6 часов.

19.5.46 г… Борисок сбегал в город, купил на последнюю двадцатку хлеба (по червонцу кило) и я, отдохнув, поработал довольно продуктивно часов 5. В животе бурчит от этого коммерческого – какого-то суррогата из глины и овсяной шелухи. Плохо. Я в такие моменты перечитываю «Кола Брюньон» Роллана – повесть об этом оптимисте и балагуре бургундском, которого ничто не страшит, никакие жизненные невзгоды. Ему было легко веселиться, этому оптимисту, воспетому гениальным французом и нашими критиками, у него было вино и сыр и прочее, к тому же это – литературный тип.

24.5.46 г. И так далее – день за днем. Работа по 16–17 часов в сутки, а шамать – один раз 500 гр. Посмотреть с одной стороны – смешно и удивительно (как можно так жить?), с другой стороны – печально и обычно (тоже: как можно так жить?)…

Между делом прочитал за последние 3 дня Арцибашева: «Закон дикаря», «Ревность», «Война», какая грязь, какое паскудство. Его нужно пожечь.

От Ивана долго ничего нет.

26.5.46 г… Назначали по дорогам, я не придавал этому большого значения, не пошел, и, когда пришел к Григу, осталось два места. Томская дорога и П.Р.З. – Новосибирск. Конечно, Томская, но еще буду бороться за Юго-запад. Посмотрим, что получится.

29.5.46 г. Подал заявление в Министерство о переводе на Юго-западную дорогу. Его подшили, скоро отправят…

1.6.46 г. Вчера целый день работал на поле. Корчевал, не жалея себя, а сегодня – все кости ломит, губы потрескались, глаза – щели (ни черта не смотрят, а учить сколько надо!).

3.6.46 г. Три дня, не отрываясь от стола, повторял «паровозы». Эта древняя машина во времена Стефенсона была не так сложна, как сейчас. Я плохо, не регулярно занимался в течение 2-х лет по «паровозам», и приходится сейчас трудно. Но ничего, я уверен, что сдам паровозы во что бы то ни стало. От этого зависит будущее, а посему – жми, Вовка, жми!

Вчера наткнулся случайно на прекрасные стихи В.В. Каменского. Они настолько хороши, что я даже выучил наизусть. Как это:

Хахурдычивая в журдобту

По зубарам мыпь дубинуштом

Расхлыбасть твою да в морду ту

Размордачай в бурд рябинушшом.

7.6.46 г. Итак, началось! Сегодня сдавали паровозы. На 7 человек сдающих было 8 экзаменаторов. Володя Кривошеин, Борис Ундзенков и я сдали на 5. И только трое!..

18.6.46 г…Почти оформилось в практические рамки решение нашей семьи – ехать в Чернигов. Теперь дело за мной, за оформлением моего перевода на Юго-Западную. Если мы останемся здесь, то попросту говоря, перед нами – обнищание и продолжение страданий мамы и нас. Причины отъезда следующие: надоело жить – суровый климат здесь; Маруся-сестра зовет; покоса не дают, отсюда мораль – коровы к зиме не будет; дров не напилили и едва ли напилим; урожая картофеля ждать не следует и т. д. Ехать!

21.6.46 г…Я сегодня наелся только вечером, в столовой, а целый день жил на одном табаке. Вечером был в столовой, в общежитии, где поиграл на мандолине под аккомпанемент гитары, потом – домой.

Трудно держать себя в руках, порой это невозможно, к тому же в собственных руках. Но все-таки это легче, чем поднять себя за волосы. Такие-то дела, Вл. Алексеевич.

24.6.46 г…Мечтаю о Москве, о пути к ней. При недостатке телесной пищи, наберу духовной побольше и буду дней десяток подпрыгивать на рессорах. Хорошо!

26.6.46 г…В сущности, что эта жизнь моя? Ничто, по сравнению с мировой трагедией. И какими мизерными, жалкими кажутся наши (мои) желания, переживания, несчастья. Что эта молекула в океане событий? Ничто. В мире, где разыгрываются мировые катастрофы, где в туманной бесконечности вспыхивают искры разума и гаснут, как вспыхивает и гаснет все, – существует микроскопический шарик – Земля (прозванная так ее обитателями), на которой живут существа, наделенные, пожалуй, самым высшим достижением природы, которым она может гордиться – мозгом. С помощью этого органа многое было открыто, открывается и бесконечное, великое множество будет открыто, с помощью которого можно проникнуть в самое большое и самое малое и, что не вяжется никак, проникнуть в самое себя. Много, много загадок еще, много еще усилий и трудов, но все побеждают этот труд. Эх, расфилософствовался. Молекула – и мысли подобные ее величине. Это – так.

30.6.46 г. Итак – все кончено. Сегодня сдал последний экзамен. Результаты двухмесячной напряженной работы: гос-экзамены сданы, (лишний) жизненный экзамен сдан. Больше опыта и большая уверенность в себе. Результаты экзаменов: паровозы, тяговые, организация, П.Т.Э., восстановление, водоснабжение – 5. Тормоза – 4. Теперь новые хлопоты с экипировкой и отъездом. Во что бы то ни стало – впереди Москва, Хохландия, Москва, Сибирь, Москва, Хохландия. Т. е. два раза – туда, один раз обратно. Посмотрим, что получится. Экзаменами доволен вполне – доволен, что оказался в числе первых, хоть было и нелегко. Хорошо! Что прошло, то не вернется, что будет – то еще будет.

6.7.46 г. 4-го и 5-го числа работали на дровах. Пришлось потрудиться. Громадные березовые чурбаны весом, примерно, пудов 10–12 приходилось кантовать за 10–15 метров. Громадное физическое напряжение вчера не помешало вечером пойти на пруд. Хорошо покупались и отдохнули и снова стали людьми…

В этом году удивительно много кедровых шишек. Если удастся – обязательно побью орех…

7.7.46 г. Сегодня по старинному русскому обычаю на улице смех, крики, плеск годы, визг. Иван Купала. Я уже принял на себя ведра три, думаю, что достанется еще.

…Мне задали вопрос: «В чем ты чувствуешь свое призвание и нравится ли тебе приобретенная квалификация?» Я затруднился сначала ответить на первую половину вопроса, но потом, подумав и вспомнив, что прочие отвечали с полной откровенностью, сказал, что я желал бы посвятить свою жизнь служению искусству, хотел бы стать хорошим писателем-реалистом, хотел бы писать так, чтобы это трогало людей, чтобы в моих произведениях была бы правда, справедливость, человечность. Я не говорил последующего, но надо добавить, что это – мечта, несколько, правда, подкрепленная стремлением. Нужно много и усиленно учиться, нужно – много работать. О систематической учебе я пока не могу мечтать, так далека и несбыточна эта мечта. Надо обладать талантом. Его у меня нет. В сущности, я – бездарен. Может быть, есть где-нибудь задатки, но их надо развивать; да заполнять усиленной работой, тренировкой. Мне 18 лет. Такая маловнушительная цифра ободряет меня, вдохновляет на работу, творчество…

Где-то есть неизвестный мне Анатолий Чивилихин, какой-то дальний родственник – поэт. У меня есть сборник его стихов… Во время поездки в Москву думаю навести о нем справки, и, если он жив, постараюсь наладить переписку на правах родственника и читателя.

11.7.46 г. Итак, до свидания, Сибирь! Страна холода, лесов, сказочных богатств и будущего! Здесь прошла моя юность, мое детство, мои первые радости и несчастья. Много прекрасных мест есть в Союзе, но это место, родина, которую я покидаю, будет, конечно, тянуть к себе невидимым магнитом. Сколько связано воспоминаний с этими местами. Сколько было случаев, захватывающих душу радостью и счастьем и в спазмах сжимающих горло. Впереди жизнь! Пусть то, что останется за этой июльской ночью, будет светить на моей дороге облагораживающим светилом. Да будет так! Живи, Владимир Алексеевич, борись и учись, учись, учись! Да будут благосклонны к тебе силы небесные и в неменьшей степени – земные!..

14.7.46 г. Итак, я на пути в Москву. 12-го утром сел на крышу 5-го скорого поезда и, доехав до Новосибирска, встретил 2 студентиков; нам было по пути. На этом поезде, на различных крышах, мы проехали почти всю Сибирь. Однообразный зеленый пейзаж, в Барабе озера, плохая погода (нас все время мочило) – отражалось все это на нас, но мы были веселы. В Кургане – отстали и, переночевав, сейчас дожидаемся поезда Омск – Москва. На крыше ездить можно. Этому способу передвижения присущи свои недостатки и достоинства. Плохо ночью. Вертишься вокруг вентиляторной трубы, как вошь на гребешке (наиболее сильное и правильное сравнение). Передо мной дилемма: или ехать назад после Чернигова и Киева, или остаться на Юго-Западной? Постепенно все выяснится. Ближайшая задача – сесть на 75-й во что бы то ни стало.

17.7.46 г. И пошло. Крыша, фартуки, подножки, тамбура. По дороге был ограблен. Подробнее опишу позднее. Сегодня утром я приехал в Москву. Городок что надо!

19.7.46 г. В Москве пробыл два дня. Родственников оказалось много… Везде в Москве был принят неплохо. Ел хорошо, а это почти главное, т. к. прохарчаться в Москве нужно иметь большой карман или даже большой рюкзак…

Украина – бедствует. Засуха, грозящий голод и гонит людей к нам, в Сибирь. Невероятно! Продукты дороги. Сейчас я задумался о своем будущем. Что выбрать? Что делать? Надолго ли хватит моих смотрительных органов? Все это волнует, хочется многого, даже немногого – учиться, но пока это невозможно…

8.8.46 г…Домой (в Сибирь. – Е.Ч.) ехал в прекрасной компании студентов, культурной ватаге еще верящих во что-то…

16.8.46 г. Много дней ничего не делал. Болтался по Тайге почти без цели. Может быть, живя на Урале, я буду тревожить себя этими воспоминаниями, может быть, для этого и ходил…

4.9.46 г…19 августа я уехал из Тайги… До Свердловска ехали трое суток… Из Свердловска мы поехали на Челябинск, куда и были командированы. Мы везли с Гошей (Тонких, друг. – Е.Ч.) кедрового ореха по полсотни стаканов. Там мы их продали по червонцу стакан. Побродили по городу. Хороший. С большим будущим. Были на карнавале. Удовольствия не получили никакого, да и что могло быть?! Наиболее сильное впечатление было от цирка, выступающего на эстраде. Все было так пошло и глупо, недалеко и жалко…

В правлении, с нашего согласия, конечно, получили назначение в депо Троицк… Сначала не было квартиры. Долго бегали по поселку, и, наконец, благодаря судьбе, переменчивой, посчастливилось найти комнату прямо около депо, недалеко от клуба, парка, вокзала, магазина, «балочки». Хозяйка как будто хорошая. Наше дело – достать топливо. В депо нет спецодежды; все равно, сколько ни жди, придется выходить на работу в своем. Потом будем жать. Ходили по базару, городу, станции. Троицк. Город находится на 120 км южнее Челябинска, расположен в котле – старом русле Уи и Вилюйки – рек, здесь протекающих. Город, который еще в начале этого века соперничал с Челябой, является типично купеческим. Это видно по архитектуре домов, надстроек, количеству церквей и самому достоверному – рассказам троян (буду называть этим древним именем жителей теперь моего городка). Имеется в городе один институт(!!!), два техникума, несколько библиотек, театр и 6 церквей. Город самобытной провинциальной жизни и провинциального невежества…

На рынке мы с Гошей купили картошки, масла, луку, крупы, искупили 100 рублей. Не знаю, как будем жить. Придется выкручиваться. Ну, удачи желаю тебе, Владимир Алексеев сын.

12.9.46 г. Итак, я начал работать. Хожу в депо уже четыре дня. В работе много халтуры. Избежать ее почти нет никакой возможности. Будем работать…

17.9.46 г. Прошло 3 недели, как я здесь, написал десятка полтора писем, и ответ пришел пока только от родной матушки… Письмо из дому дохнуло на меня таким страхом и беспомощностью перед надвигающейся нуждой, что я много времени ходил, ни о чем другом не думая, кроме их, моих родных. Вообще настроение не из хороших. А тут еще проблема пит.(ания). Грошей 150 р. на двоих. До получки – долго. И что всего хуже – постановление о повышении цен на продукты. Сегодня с Гошей пообедали в столовой, заплатили 25 рублей. Мы, когда голодные, находим время позлиться сами на себя, наплевательски махнув рукой на окружающее, и утешать друг друга с натянутыми улыбочками: «Ничего, Гоша», «Конечно, заживем, Володя!» Торопливо справляясь о ценах, вытаскиваем деньгу и покупаем картошки, да почтут память ее потомки наши снятием уборов головных (если таковые будут в то время – «головы и уборы»). Маньяками ходим за Воропаевым, добиваясь обмундирования. Кажется, что-то начало получаться. Сегодня мы с унылым видом посмотрели на нашу бутыль с остатками масла, посмотрели друг на друга и молча представили многое. Эх, что говорить.

25.9.46 г. Прошло много времени, прежде чем я снова сел за дневник. Работа успела надоесть и уже не имеет такого интереса, как в первые дни. По моей вине уже был большой брак. Только что паровоз (ФД-1412) вышел из-под депо – порвался маятник. Зазор был между втулкой золотниковой и опорными пальцами 0,25, тогда как полагается не менее 1 мм. Ну, это уже пошли цифры. Вообще я не был научен промерять размер сей. Поставленные перед перспективой голодовки, мы пошли на мясокомбинат – работать. Работали самую черную работу. Возили субпродукты, головы, грузили мясо в вагоны. Заработали по 25 кг грудинки. Еще не всю вынесли. Прохладно в громадных узких галереях. Стручками перца висят бычьи туши. Мы – три техника: котельщик, промывки и нормировщик – одеваем запятнанные кровью халаты и начинаем перегонять по монорельсу эти останки некогда могучих лобастых животных. Забегавшись до одури, идем обедать, т. е. уничтожать мясо или что иное подобное в вареном виде. Жир – противен, потому что безо всяких скрашивающих вкусовых ощущений. Затем опять беспрестанная ходьба. Или – мы берем скользкие, тяжелые головы сегодняшнего боя, с ободранной шкурой, бросаем их в тележку и, наполнив ее доверху, везем за 800–400 метров с заворотами и постоянным усилием. Эх! Жистянка!

Большая удача. Нам выдали форменное обмундирование – костюм, шинели. Есть в чем выйти. Правда, не такое хорошее, но ничего.

У меня потерялись галоши. Хорошие, почти новые. Эти галоши были привезены мной из Москвы и тут пропали. Не знаю, на кого и думать. Со всех сторон к нам несутся вопли о том, что напрасно разъезжались от домов. Прислали Володя Кривошеин, Борис Черников. «Братцы». Везде стоны. Я тоже начал стонать. Все же тяжело. Все бы ничего, если бы не беспокоил дом, мать, Иван, Маруся! Все такие родные, такие близкие люди. Чувствую, что начинаю тупеть. Раньше я писал и думал как-то лучше, острее воспринимая, анализировал. Теперь начинаю охладевать ко многому. Так-то. А это – жутко…

4.10.46 г. Как надоедают все-таки эти ежедневные заботы о куске, эти усилия при мытье рук после работы. Я сейчас только понял, что надо было последовать совету начальника: идти работать в Новосибирский П.Р.З. Там было бы ближе к дому, например, белье стирать я бы возил домой, а не протирал суставы пальцев в бане. Во-вторых, я каждое воскресенье ездил бы домой, возил бы с собой некоторые предметы, которые можно было бы продать выгодно. В-третьих, у меня в Новосибирске брат двоюродный – член облкома. В-четвертых, я в заводе получил бы более высокую должность. В-пятых и т. д. Но я дал себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах не жалеть о прошедшем, когда нельзя исправить содеянное. У меня поэтому постепенно вызревает мечта учиться и учиться и обязательно в юридическом институте. Все было бы хорошо, но материальное состояние моей матери – плачевно. Может быть, придется покинуть эту мысль. Будем жить со всем народом.

Прислал письмо Борис Найденов. Острит, подбадривает, чувствуется, что наша дружба стала крепче, чем прежде…

Сейчас я работаю над критическими статьями Горького. Это поразительно правильные и полезные вещи. Просто находка…

13.10.46 г. Сегодня – рабочий день. Мы работали в тех-бюро. Больше разговаривали на высокие материи. Шагаева (старший инженер. – Е.Ч.) рассказывала о себе. Говорили о «детской болезни» каждого. В сущности, это и естественно. В молодости, вернее в юности, когда кажется, нет ничего невозможного, тогда этого невозможного хочется достигнуть. Человек, немного развитый и начитанный, начинает писать стихи, обыкновенно дрянные и затем с удовольствием отмечает, что он – поэт. Отсюда ведут три пути.

1. Под ударами жизни человек, повзрослев, перестает смотреть серьезно на свои «творения», поймет, как тернист путь в знаменитости, поймет, сколько нужно труда, чтобы написать пару хороших строк и оттиснуть их. Иногда получается так, что он, затертый в круговороте необходимых мелочей, окружает себя пошлой мещанской обстановкой и тогда он пленен будет ею до конца.

2. Упорно веривший в свою избранность, но не делающий никаких попыток к учебе и работе, продолжает марать бумагу пустыми, бездарными стишками, обижаясь смертельно в своей мнительности, на людей, прямо высказавших ему свой взгляд. Этот теряет себя в какой-либо другой профессии, не понимая, что путь в литературу ему закрыт.

3. Последняя категория обладает, конечно, способностями и трудоспособностью в большей степени, нежели представители первых двух. Из этой категории – людей способных, упорных и выковываются люди литературы. Это семя человеческой породы. Отсеются тысячи – останутся единицы, единицы самого здорового, крепкого зерна. В число этих единиц попасть хочу и я, но пока еще молодой, неопытный – не буду утруждать себя и навязывать своей совести никогда не выполнимые обязательства, а пока есть возможность наблюдать, пробовать, работать…

15.10.46 г. 13-го были с Гошей у Лизы Шагаевой. Мы зашли в маленькую, белую комнатку с небольшим окошком, с видом на стадион, белоснежной кроватью – ложе невинности, стопкой книг на столике и маленькими набивными ковриками по стенам. Хозяйка была одета в легкое, летнее платье и вся такая чистая, как будто после бани. Усадила. Я взял сборник произведений русских поэтов – прекрасное старинное издание, и стал просматривать. Каким сокровищем владеет эта особа! Пушкин, Лермонтов, Некрасов Фет, Тютчев, Апухтин, Надсон и многое другое. Много стихотворений – неизвестных мне поэтов. Она прочла очень хорошо несколько стихотворений, в том числе «Сумасшедший» Апухтина. Восхитительно! Я просмотрел весь сборник. Чудесная вещь! Просматривал и разговаривал, делился своими знаниями с инженером и Гошей, курил. Разговаривали обо всем. Вообще, хорошо провели вечер.

Два дня, как провожу читки-беседы с рабочими своего цеха. Идет хорошо, только надо готовиться; за обедом просмотр газет (я их беру в парткоме), составление небольшого плана, и спешу на перерыв обеденный в цех. 40 минут моих. Продолжать в том же духе!

20.10.46 г… Мы получили получку– по 169 рублей. Это – аванс. Что делать? Только обедал. Неприятное ощущение – голод. Сосущее, гнетущее чувство.

Хочется еще отметить нечто успокаивающее. Я – агитатор на промывке. Читаю, рассказываю. Сначала не было никого, а последние дни – стало тесно и жарко в конторке. Интересуются. Я говорю, а кругом тихо, только тяжелый, синий дым движется над головами: медленно, нехотя, слоистыми, кривыми рядами…

Сегодня напишу домой. Как живет моя старушка, старая, сгорбленная, с кривыми, утолщенными в суставах, пальцами и ласкающими глазами? Бедная мать! Какая боль охватывает меня при воспоминании о ней – этом святом, безгрешном существе, которая в заботе о нас почти потеряла свое я. Самое плохое то, что ничем не могу помочь. Проклятие!

24.10.46 г…Положение становится невыносимым. На завтра осталось 22 рубля, а до праздника – 2 недели. Едим с Гошей 2 раза в день, иногда раз. Это – противно. Пять лет кланялся желудку и приходится еще. Надо предпринимать что-то. Надо работать и работать так, чтобы не било в голову: «Что я буду есть вечером?»

Как неприятно видеть, что ты что-то теряешь в глазах людей оттого, что голоден и беден, и как все-таки хорошо видеть простое, искреннее участие в глазах измученного, промазученного до мозга костей рабочего, который, не умея сказать ясно, сочувствует в душе и благодарит за оказанное ему простое внимание. В большинстве рабочий – малограмотный, забитый нуждой человек, который живет воспоминаниями о довоенных годах и надеждой на будущее, хотя из простых разговоров можно заметить, что будущего он боится, будущее для него – потемки… Атом… Атом…

Прочел альманах челябинских писателей и «Избранное» Матэ Залка. Какие бледные вещи пишут эти уральцы! Особенно разителен контраст их с Горьким, публицистические статьи которого я сейчас читаю. Алексей Максимович – поддерживает.

27.10.46 г. Вчера работали в ночь на мясокомбинате. Доходно. Пришли в 3 ночи разбитые телом, но бодрые духом и мертвецки свалились до сегодняшнего полудня. Ходили на базар – я продавал брюки-галифе. Не продал. На сегодняшнее число имеем на двоих… 8 рублей. Хорошо!

…Как вертишься в кругу этих мелочей! Неужели я застряну в Троицке? Неужели я не «выбьюсь в люди». Страдалица-мать! Как все это забивает голову! Сплошные восклицания. Чувствую, что тупею, а это – жутко. Есть сильная вещь Куприна: «Мелюзга» – чрезвычайно ярко показано постепенное опускание на дно двоих. Страшно. Вовка, бороться! Сегодня на 6 часов Москвы у меня осталось 6 рублей.

10.11.46 г. В предпраздничные дни я съездил в Тамерлан и продал брюки, 6-го числа съездил на подсобное хозяйство и привез 200 кг картошки. В тот же день выкупили колбасу, заработанную на мясокомбинате и по 9 кг отвезли в Челябинск. Там ее продали, выгодали по 300 рублей. С пассажирским поездом – в Кустанай, купили по 150 стаканов семечек подсолнуха и назад в Челябинск – продали. Выгодали рублей по 500. Готовясь к дальнейшему, купили 12 кусков мыла – повезу в Кустанай. Приехал 9-го ночью – разбитый, грязный, но веселый. Я решил пойти на это, решил пойти на сделку с совестью – иначе – голодная зима, упадок духа и бог знает что… К нам с Гошей (Георгий Тонких – будущий председатель горисполкома г. Тайга. – Е.Ч.) ультиматум. Хозяйка отказала в квартире. Программа: бороться, работать, чтобы не было застоя в жизни и в себе самом. Чувствую, что все приобретенное мной начинает закисать, портиться. Одновременно, несмотря ни на что, приобрел какое-то стремление к лучшему, веру в будущее, веру в наши силы, силы нашего народа, моей родины. Не пустофразие – выношенная уверенность в это. Володя, не поддавайся!

18.11.46 г. Перешли в общежитие. Это – большая перемена в жизни. Теперь мы располагаем хорошей, чистой постелью, теплом – печь всегда топится, можно варить, общество себе подобных и т. д…Дали поручение люди из парткабинета – прочитать лекцию в цеху о послевоенном развитии ж.д. транспорта. До лекции осталось 2 вечера – я ничего не делал. Некогда, и на сон клонит. Надо сделать обязательно. Общественная работа может оторвать все свободное время, потому придется что-то предпринимать. Я издергаюсь, знаний пополнять не буду…

23.11.46 г…О беседе. Провел не так, как хотелось. Хотел сказать много и хорошо – вышло скомканно и несколько напыщенно, а это плохо; на читках я говорю спокойнее и правильнее.

2.12.46 г…С 25-го по 1-е у меня обмер бандажей…Наступило время, когда рельсы стали покрываться инеем и машинист уже стесняется высунуть нос на жуткий мороз, отсиживаясь в будке – вмятины на блестящей поверхности стали чудовищно быстро углубляться. Пять дней проходят у меня в каком-то лихорадочном стремлении подхватить паровоз, отцепившийся от поезда, и замерить его больное место. По морозу, когда пальцы мертвой хваткой стягиваются вокруг стальной фигурной пластины, когда ноги под тонкой кожей ботинка перестают быть принадлежащими мне, когда глаза ничего не видят через запотевшие стекла, если влезешь, дрожа, на паровоз – отогреваться – иронически и горько вспоминаешь слова песни неизвестной: «И будешь ты стальным шаблоном весь век прокаты измерять»…

Позавчера начальник сказал: «Ты, оказывается, литератор здоровый!» Я фыркнул: «Здоровый литератор». Мне, говорит, читали по телефону твой фельетон. Я: «Ага!» – ответил. Побежал в партком, взял газетку и, – о, ужас – не узнаю свое творение, так его редактор испакостил. Самые мои красивые фразы убрал, некоторые мысли перефразировал – получилось хуже, а может быть, лучше? Не знаю. Секретарю парторганизации понравилось.

7.12.46 г. За мной неожиданно утвердилась репутация «здорового литератора», по меткому слову Воропаева, хотя ничем особым это не доказано. На днях Воропаев предложил мне нечто неожиданное, сначала даже ошеломившее. Кругом сидели мастера, приемщики. Он откинулся в тяжелом раздумье от стола и сказал, смотря на меня неуверенными глазами: «Иди, Чивилихин, на теплую промывку». Спрашиваю: «В роли кого?» «В роли заведующего теплой промывки», – ответил и на мой отказ стал уговаривать, рассказал вкратце работу, рассказывал, как рос он сам, воодушевлял. Потом спросил: «Спасовал, говоришь?» «Выходит, так» – ответил я и стал приводить десятки аргументов, почему я не могу взять на себя ответственность за котлы всего паровозного парка депо. Это очень хорошо показывает его отношение ко мне, его уважение, можно сказать, но я не оправдал его да и не мог оправдать. В работе я еще не проверен. Меряю – едва справляюсь, а здесь такая ответственность за «сердце» паровозов и за коллектив в несколько десятков человек. Пока это для меня много. Решил так: с начала 47-го поработать бригадиром заготовиловки, и если смогу на этой работе показать себя – можно будет думать дальше. Знаменателен тот факт, что мне уже доверяют. Провернуть будет можно.

19.12.46 г…Отпечатан приказ по депо о назначении меня бригадиром в заготовительный цех. Немного страшновато, но почему-то уверен, что сработаю…

24.12.46 г. За последние два дня пережито очень много. Во-первых, получил письмо от Бориса Найденова. Письмо посвящено одному – моему брату Ивану. Он – нашелся…

Вечером, в субботу, я, переваривая весть о брате, поехал на некую маленькую станцию в Казахстане, с каким-то казахским названием, в Джаркуль. Я вез с собой 300 р. денег и 6 кусков мыла. Не могу без ужаса вспоминать этот день… На пронизывающем ветру бегал с мешком в руках, в мазутной, блестящей одежде и ботинках на портянку – долговязый очкастый субъект, проклиная вся и все. Наконец, я купил 20 кг рыбы, сменял мыло и, замучившись, пробился к какой-то бедной хохлацкой хатенке, дождался до вечера и поехал в Челябинск. Дорогой со страхом вспоминал и с еще большим страхом ожидал будущего. Мороз покрепчал, и я, задыхаясь, бежал к базару, неся эту рыбу на плечах. Нет нужды описывать время на базаре, никакими словами не передать ломи во всех костях конечностей и совершенное отсутствие ступней. Выручил от поездки очень мало – сотни полторы. Побежал к вокзалу. Забежав в стрелочную будку и разувшись, почти равнодушно посмотрел на свои белые застывшие пальцы и подошву. Кипятковое настроение, поддерживаемое ломотой в ногах, вылилось через слезы наружу. Я вытер их, ну 2–3 капли, потом с полчаса тужился и не мог никак заплакать. Назад ехал все время на ногах, разутый, корчащийся. Разбитый вконец, приехал, купил на 30 р. бутербродов, пришел, напился чаю и так пролежал долго, не в силах заснуть от надоедливой боли в ногах. Ногу раздуло. Пальцы почернели. Вода налила ступню. Сегодня вызвал врача; пришла, требует в больницу. Должно быть, придется ложиться. Эх, жистянка, философ.

27.12.46 г. Третий день я лежу в больнице. Вот и сейчас лежу в груде белоснежных простыней, одеял и пишу. Кормежка плохая. Потихоньку буду доходить. Сейчас, когда у меня есть время все передумать, вспоминаю всю мою короткую жизнь, которая была сплошным несчастьем. Как начал помнить себя, я никогда не спал на чистой, просторной кровати. Сейчас с ужасом вспоминаю свое «прокрустово» ложе – железная ржавая сетка, продавленная в середине, с ворохом тряпья на ней. Грязь, до жути замасленная подушка, клопы, вши, борьба за кусок – все это наложило соответствующий отпечаток на мой характер. И за этим – продолжение мучений; полуголодное существование, тоска – о, как я благодарен своей матери – этому кроткому, трудолюбивому существу, за то, что научила меня мучиться. Когда читаешь хорошие, правдивые книги, когда наблюдаешь за жизнью, когда слушаешь рассказы людей, бывших за границей, – мне становится жалко свою великую родину, свой русский народ. Я комсомолец – и моя задача – бороться за счастье своего народа, бороться за цели, предначертанные Лениным, но иногда мелькнет такая «фашистская» мыслиха – и мне стыдно самого себя.

Послал письмо Б.Н., поделился своими впечатлениями в связи с вестью о брате. Навел критику на его стихи – хорошо, понравилось самому. С Борисом дружбы не терять – вывод. Живем с Гошей, хотя сейчас его не вижу. Он – тихий, скромный паренек.

8 часов. Пришел Гоша. Два голодных гастролера посидели, поговорили. Уходя, Гошка сделал уморительный жест: оттянул нижнюю челюсть, а по верхним зубам простучал ногтями руки, т. е. в Новый год, Володя, играем на «зубариках». Скучно, смешно, печально, жутко. Писем нет.

Вчера вышел из больницы. Пролежал 5 дней…

1947 г.

9.1.47 г…Вот уже почти неделю работаю бригадиром. Постепенно мой совещательный тон начинает приобретать больше уверенности, постепенно вникаю в эту работу, которая труднее, ответственнее и неизмеримо приятнее той бумажной скуки, про которую я теперь только с улыбкой вспоминаю… Из дому пишут, и Маруся пишет, что надо переезжать к ней, в Чернигов. Посмотрим.

Сейчас передо мной лежит задача восстановления так называемого «семейного очага», т. е. создать матери и сестре безголодное существование. Это большая задача, с которой, возможно, и не справиться мне. Если мне удастся отсюда уехать – мы все вместе поедем в Чернигов, где много, много работы, мало пищи, умеренный климат и чужой народ…

19.2.47 г. Давно, очень давно не писал сюда. Иногда вспомню про дневник и не хочется брать его в руки совсем. За это время ничего почти не изменилось. Только усиленная работа и не менее усиленный отдых. Расти нельзя при таких условиях. Самое главное событие за это время – это оформление отпуска. С большой неохотой Воропаев подписал заявление. Я почему-то твердо убежден, что обратно я сюда не приеду. Одно из двух: или останусь в Тайге, или в Чернигове. Итак, с 1-го числа иду в отпуск. Дней десяток хочется поделать деньги, чтобы приехать домой в сапогах (какие скромные желания) и прокормить до отъезда семью. (Ведь мне пишут, что одна только постная картошка.)

11.4.47 г. 18-го числа я был дома, что и следовало ожидать, у нас – голодовка. Ну, начали продаваться, продали дом, оказалось, что ехать нельзя… Продали дом один, купили другой и теперь вот в долгах сидим по уши, есть нечего, садить нечего, меня провожать не с чем…

16.4.47 г…Смотрел первую в своей жизни оперу Гуно «Фауст». Хорошо!.. В Округ путь держу.

29.4.47 г. Был в Округе, был в управлении, сейчас в Троицке. Попробовал уволиться – Воропаев отпускает, управление – нет. Думы мучительные и изнуряющие не дают покоя. Здесь оставался без гроша, голодал. Потом выгрузили втроем вагон угля – заработали на Гошку, Володю и меня 25 кг жмыху соевого и 1 литр масла – продали на 300 рублей. Поделили братски, и тягучая, большая скука снова обуяла. Сегодняшний день – что-то давит мне на сердце и тяжелой пеленой голову закрывает; почти в бреду варю чугунок сои и поедаю ее; поминутно сворачиваю цигарки и курю, а думы о матери, несчастной труженице, об Иване, также несчастном, всего себя отдавшем на служение стране…, о Марусе с ее коротким счастьем и бесконечной вереницей страданий… и я сам… который сам себя теряет в такой адской обстановке.

Будет ли праздник на моей улице? И какой период в своей жизни я назову: «Это – мой праздник!»?

С завистью смотрю на бездумное, легкое житье многих, для которых работа, «антирес», стопка и т. п. – превыше всего. Завтра в 3 ч утра – я уже буду ровно 10 лет без отца; он уже почти вытерся из памяти: мой далекий и родной, хочется поплакать сейчас звериным плачем, с внутренним страшным ревом и грызней до костей своих рук. О, – какие нелепые слова, но сколько тут бессонных ночей и тоскливых часов!

Сегодня внезапно показалось мне, что я схожу с ума. Мыслишка Шопенгауэра в голове засела, и казалось, что нет большей правды, чем она – ведь все сумасшедшие глубоко уверены в своей правоте, принимая за непреложную истину и закон больные измышления своего воспаленного мозга.

Некий грек говорил, что «увидел ты свет, поспеши обратной стезей скорей в покои небытия». Факт самоубийства – плод, конечно, долгих размышлений, и я понимаю их: Горького у рва в Новгороде, Есенина в «Англетере», Маяковского в своем рабочем кабинете!

Пусть это все хреновина, пусть это я сожгу, пусть прочитаю еще раз и засмеюсь, пусть это все забудется потом – бред, бред…

Завтра получаю карточки и пускаюсь в путь опять. Поеду на Запад, через Москву на Украину. Искать сестру, детей ее, счастье своего и материного.

14.5.47 г. Какие скачки! Сколько глупостей я сделал за эти 3 месяца. Вот уже 3 дня – я в Чернигове. В Москве пожил 3 дня. Что ж – мои родственники живут, не скучают. Подъехал к Москве – было 30 рублей денег. Сходил в Третьяковку, в кино Метрополь, попил сельтерской, и нет денег. Ну, хоть подкормился немного. Как больно слышать неуверенное приглашение к обеду с тайной надеждой, что я откажусь, как стыдно чайку стакан попросить. Бродил по Москве вечерами, смотрел на москвичей, видел салют 9 мая; но шаткость моего положения – не давала покоя. Эх – эти соболезнующие вздохи! Встретился с Петром Морозовым. Он какой-то начальник в комитете по делам колхозов при Совете Министров. Ругал меня, что я не заехал после техникума в Новосибирск – он бы устроил меня и с работой, и с квартирой, и с питанием – все было ему это легко сделать. Дал мне на дорогу малость хлеба, сала, масла, сахару – и это было очень действенно. Уезжаю из Москвы – у меня не было ни копейки денег. Эх, Вовка!

Приехал в Чернигов… Ходил в депо, в отделение, в Ж.У[4]. – работы нет нигде. Устроился бы в отделение диспетчером – нет права управления. Пойду еще к директору Ж.У – может быть, мастером определюсь с 1 июня. Я сейчас вне закона – меня найдут – будут судить. И все это так сложилось, что ничего нельзя было поделать. Я начинаю терять голову. Как там мать? Что она кушает? Опять, думает, бросил… Разве можно так жить?

Что теперь думает Воропаев – этот замечательный человек и руководитель. Как он воспитывал меня, как поддерживал дух! Если бы не был я нищий – остался бы там навсегда – помогать ему работать… Сады цветут на Украине – прелесть. Яблони, груши, вишни, но любоваться ими нет охоты, так пасмурно на душе.

20.5.47 г. Неужели не сумею я стать в ряд средних? К черту громкие слова. За ними сразу встает простое скорбное лицо матери с ее грустными, выплаканными досуха глазами и скрюченными коричневыми пальцами. Вечная труженица! Не оправдался твой безмерный труд, не помогают тебе дети.

21.5.47 г. Был вчера в библиотеке Короленко. В журнале «Вокруг света» за 47 год, №, кажется, 2-й, прочел очерк Кожевникова «Красноярские столбы». Я знаком с этими Столбами, лазал сам по всем местам, по «катушкам», «колоколу» и т. д. И мечтал не раз написать очерк или рассказ на эту тему. Прочитав очерк, мне почему-то показалось, что это не так трудно было и написать так, по крайней мере, мог бы. Слишком близкая мне тема, надо было тогда заметки делать, писать. Будучи в Троицке – мечтал посетить башни Тамерлана, недалеко от станции Тамерлан по пути на Курталы. Стоило съездить туда, посмотреть своими глазами, пособирать рассказы местного населения – обработать в красивую легенду, познакомиться в хорошей библиотеке с историческим материалом, постараться сделать несколько фотоснимков, посидеть десяток вечеров и этот труд окупился бы первым напечатанием пусть в этом же журнале. Как все сейчас кажется просто. А!

24.5.47 г…Сегодня последний день есть что кушать. Продавать уже нечего. Мэки, мэки. Муки голода, муки курильщика и традиционные муки юности – обманутых иллюзий и рухнувших надежд. Ни от кого нет писем. Я читаю, читаю и читаю; беспорядочно, бессистемно. Это для того, чтобы не думать, потому что думать ни о чем другом не могу, кроме будущего, бутерброда, папиросы и т. д.

Проклятая бедность! Ты давишь, убиваешь, притесняешь, насилуешь. Сколько мучительных минут пережил я из-за тебя, сколько бессильных жестов и слов было за эти годы безысходной нужды.

Вспоминаю, однажды, он зашел, постучавшись в дверь, сказал «Здравствуйте» и недоуменно оглянулся: – пустые, пожелтевшие в углах стены, засиженная мухами электрическая лампочка над столом, мыльные пятна на грязном корявом полу и маленькая, согбенная фигура моей матери, с красными распухшими руками, нечеловечески безобразными от вековой, безмерной работы, растерянно стоявшей у корыта, от которого валил влажный пар. Все это неприятно удивило его, и что он, однако, старался не показать, но глаза матери говорили ему о тщетности его стараний и, извиняясь, униженно молили своим бездонным, печальным светом. «Проходи, проходи!» – закричал я из комнаты, притворно радостным и вместе с тем с едва уловимой угрюмой ноткой, которую слышишь в голосе оскорбленного и униженного, но гордого дурашливым упрямством или даже незначительным, но осязаемым превосходством. Он прошел и сел на подставленный мною стул, пищавший и трещавший в суставах. Это был мой товарищ по группе, аккуратный, вежливый, прилично одетый. Он зашел ко мне по пути, пригласить на консультацию по сопромату – была весна – мы сдавали зачеты. Он начал увлеченно рассказывать о вчерашней вылазке в лес с приятной компанией сверстников, а я…я лежал на кровати, накрывшись моей старой шинелью. Я не встал ему навстречу, и он не спросил меня, почему я лежу.

«Что читаешь?» – спросил он и внимательно нагнулся к книге, которую я держал в руках. Это был Ласкер. «Учебник шахматной игры». Притворяясь, что очень заинтересован книгой, было видно, что он думает обо мне, моей бедности и об этом неудобном положении, в которое он попал, не подозревая, что я нахожусь в более неудобном положении, хотя и лежал на кровати. Потом он положил книгу и глянул на меня. Я сказал ему глазами «уходи, видишь, я лежу голый в постели, потому что моя верхняя одежда в стирке, видишь, вон сохнет в окне. Он также глазами: «Я ухожу и уношу ледок, который теперь не может не быть в наших отношениях. Я теперь немного знаю, как ты живешь. Сочувствию и жалею всей душой». Он внезапно заторопился: «Ну, уже, наверное, 8-й час, опоздаю на консультацию». «Посиди, посиди» – говорил я радушно, на правах хозяина, – «Да, должно быть, семь-то уже есть». Ходики отчетливо тикали в этой паузе. Было четверть седьмого. «Ну, я пойду. Пока», – говорил он, пробираясь через кучи грязного белья к двери. «Да посиди, фу-ты какой! Ну, забегай!» – крикнул я ему, когда он был уже у двери. «Зайду», – хлопнул он дверью, и только тут я покраснел ото лба до шеи и заскрежетав зубами, вцепился в волосы так крепко, что онемели пальцы.

28.5.47 г…Нигде не могу устроиться на работу. Так-то. Сделаю глупость и каюсь. Сейчас остаюсь без карточки еще на месяц. Что же, допрыгался! Надо приготовиться к большому жизненному удару. Все это благодаря глупости, а, главное, – бедности. Эх, делец. Сегодня еду в Конотоп. Если не устроюсь там – планирую ехать в Москву. Голод. Голод и глупые поступки. Надо раздеваться (продавать шинель). Такие-то дела.

30.5.47 г. Вчера утром приехал в Конотоп. Такой красивый, зеленый городишко. Целый день на заводе не было начальника) по кадрам. Бродил, как выпивши, по конторе, по станции, по базару. Сестра дала на дорогу 30 р. денег. Поел малость в столовке, потом пошел на базар (хотел купить табачку), в карман – а денег там не оказалось. Где-то выронил 20 рублей. Но мне во что бы то ни стало нужно было попасть к начальнику по кадрам. И я решил остаться ночевать. С собой были 2 тома «Истории дипломатии». 1-й продал завкому за 25 рублей, 2-й – у подъезда за 10 – это когда подступит голод, отдашь за полцены. Бродил опять голодный и продал. Ночь провел в вокзале – кошмарную ночь, – кусали блохи и хуже блох – поганенькие думки. Почти 2 суток не спал. Ответ начальства, как и следовало ожидать, был вопрос: «А вдруг вы дезертир?» И я ушел с завода, голодный как собака. Вот уже 3 часа дня, а одесского поезда нет – опаздывает. Под каштанами у вокзала собралась «балочка». Я сел поодаль и свесил голову. Меня начал беспокоить беспрестанный нудный вой. Присмотревшись, я увидел комок тряпья, серый, шевелящийся. Это была старая женщина, которая обхватила руками каштан и выла, выла… Это был ее метод просить милостинку. Торговки, чтобы избавиться, дали ей по рублику – она не отходила, а только громче плакала, иногда стоная утробно, по-звериному. Это был крик бессилия и нищеты, больная совесть виновных в этом людей. Потом пришли два оборванца, которым, видимо, было года 22, и, подхватив ее, бессильную, подтащили к канаве и толкнули туда. Ей подавали кирпич, говоря, что это хлеб, она поднимала голову, слезящимися глазами смотрела на него, дрожащей рукой брала и бросала в сторону.

Нищих на Украине много, хотя эти 2 города не представляют собой наиболее голодные места.

31.5.47 г. Около суток не ел. Ехал в «пятьсот веселом». Немилосердно трясло, и колеса дразнили: «де-зер-тир, де-зер-тир, де-зер-тир», сопровождая стук и потряхивание короткими уколами в желудке. Приехал, поел сырой фасоли (М.(ария) получила на паек), и сразу затошнило. В животе что-то весело булькало, угрюмо урчало и т. д. и т. п. Вот тебе и «сберечь», вот тебе и «извлечь».

2.6.47 г. Глубокое раскаяние. Там я имел заработок 700 рублей. Первый месяц было что есть, были уже связи, знакомые. Тут все надо начинать сначала. Оформляют техником, оклад 475 р., когда пуд картошки стоит 250 р. Вот спекульнул рабсилой. Да еще и это нетвердо, и вообще-то мое положение сейчас, да и в течение ближайших пяти лет – семи лет – нетвердо. Но ничего не поделаешь. Надо начинать сначала. Живу нахлебником, на сиротских крошках скоро месяц. Ходил на луг, за Десну. Мария шла впереди меня. Она быстро шла, помахивая корзинкой из ивовых прутьев. Ее босые ноги, сухие и мосластые, бороздили серый прибрежный песок. Мы переехали Десну на лодке и пошли на луг. Идти, собственно, было некуда, т. к. луг начинался сразу же за водой. Она обрадованно закричала: «Вова, вот цыбуля, рви», и принялась рвать эту дикую траву и складывать в корзину. Я последовал ее примеру; иногда присаживаясь под кустик, я сдирал шкурку с сочного белого стебелька и с аппетитом жевал, окуная измочаленную на зубах и смоченную слюной траву в крупную серую соль, которую я предусмотрительно захватил в бумажонке. Походив часа два, мы с сестрой переехали Десну назад и с полными корзинами этой травы шли домой. Она шла усталая, но довольная тем, что вечером, когда затопит печь, в чугунок, кроме воды, она положит еще эту покрошенную цыбулю, для того, чтобы обмануть на эту ночь желудки своих детей, которые будут сидеть вокруг стола и нетерпеливо крутить ложки, сосредотачивая внимание на этом маленьком, дымящемся чугунке. Какой добровольный постник, какой отшельник начала христианства так постничал и воздерживался, как это делает сейчас сестра, ее дети, я, наша соседка с семьей, семья напротив дома в сарае и еще многие семьи?

7.6.47 г. Боюсь сглазить, но мне кажется, что на работу устроюсь. В депо, техником, 450 рублей. Бузово, но что поделать в моем положении?

Пришло письмо из Сибири. Надежда пишет, что живут плохо, продали последнюю мало-мальски стоящую вещь – ее пальто и съели почти всю картошку, которую купили на проданные деньги. Пишет, что у нее больные легкие – надо питание, а его нет. Как и все бедные – думают, что где-нибудь – лучше. Но ведь там хорошо, где нас нет, – и придумана эта самая правда задолго до нас.

У меня неприятности с квартирой, не прописывают в Марусиной, а поэтому невозможно получить карточку. От Ивана ни мне, ни домой ничего нет.

9.6.47 г. Проклятое волокитство – не могу прописаться. Как надоело быть в зависимости от всех этих чинуш, что куда ни сунься – творят задержку; и боже мой! какая дешевизна: достаточно дать на поллитра и все пойдет, как по маслу.

С кровью сердца отдал за 15 рублей томик Есенина и тут же проел. Эх, ты, «желтый парус». Вспоминаю Горького: «26 и одна». Он пишет о каторжном труде этих хлебопеков. Черт побери! 150 миллионов сейчас пошли бы на эту работу, где утром пекарь печет всем крендели из муки лучшего сорта и, разумеется, вволю.

У сестры, у Маруси – пухнут ноги. Она мне показала вчера – такая небольшая опухоль с противным цветом по всей ноге. Нажмешь пальцем – ямочка долго не выравнивается – жутко, и вместе с тем она уже равнодушно на это смотрит. Сегодня, радостно блестя глазами, нашими – черными и живыми, говорит: «Смотри – сегодня опало!» Маленькая, маленькая радость.

12.6.47 г…Вчера продал мою шинель за 300 рублей. Пуд картошки стоит 225 рублей. Еще кое-что, и нет шинели.

Сколько трудов мне стоило прописаться, наконец сделано и это. Сколько треволнений было за этот месяц, и вот я завтра выхожу на работу. Карточки не получил и едва ли получу за этот месяц, но все ведь проходит, пройдет и это, пройдет и молодая, лучшая пора, о которой мне жалеть и жалеть придется. Как буду работать не евши, еще не знаю, но, наверное буду, потому что это сейчас – единственный выход из создавшегося положения.

13.6.47 г…Первый день работы в новом городе (Чернигов. – Е.Ч.), в новом депо, среди новых людей.

Работать буду техником, и работы, мне кажется, не особенно много, но одно, что денег мало, – плохо. Я не ищу легкого хлеба, а попросту сейчас наказан за глупость – совершенную 3 мая, т. е. сел на товарный поезд и, простившись с Гошкой по-братски, – поехал искать лучшей доли, а возможно, что найду крепче дом.

19.6.47 г. Получил карточки, стал входить в колею. Очень тяжело… Работы, вопреки моим расчетам – все прибывает и будет много-много больше, чем технику промывки депо Троицк…

22.6.47 г. Сегодня 6 лет со дня нападения Германии на нашу страну, со дня начала всех бед и несчастий нашего народа, нашей страны, начала бесчисленных жертв.

24.6.47 г. Полный томленья и скуки прошел еще один день. В депо паровозов нет, и целый день слоняешься по депо… Придя пораньше с работы, я отправился в магазин для инвалидов, где, по слухам, давали муку по коммерческим ценам. Громадная толпа калек, старух, женщин, стариков с гамом топтались на месте, повернув лица в одну сторону – к маленькому оконцу, где творилось вообще что-то невообразимое. Красные, потные лица, косматые головы, яростные глаза и сжатые кулаки. Иногда из этой толпы вылезала какая-нибудь развалина и крестясь и бормоча проклятия костенеющим языком, уходила за калитку, прижимая к груди маленький мешочек с овсяной мукой. Чаще вырывался «инвалид» и мчался с этой мукой на базар, где продавал ее и брал 200 грамм водки; то же самое делали «блюстители порядка», вызывая справедливый гнев окружающих. Я попробовал помочь установить очередь – часа два проорал безрезультатно. «Брать пришел – бери – кончается», – сказали мне. Я получил кило муки и, торжествующий, пошел домой торопить Марусю с галушками.

Такова «допомога голодуючим».

26.6.47 г…Какая неинтересная работа, и сколько времени пропадает напрасно! Как мечтаю я теперь о Ж.У, о должности преподавателя. Как мог бы я учить и учиться сам! Пусть сдавал бы карточку, вошел бы в эту колею, питался бы нормально, да и денег же много, черт побери! Мне кажется, что 4 года пропали напрасно, и с горечью сам себе сознаюсь, что обманул, обманул мать, которой так много обещал после окончания техникума. Вот что значит без поддержки начинать!

…Дочитал с послесловием «Войну и мир» Л.Н.Толстого и сел писать малость. Иногда, в разговоре мне стыдно было признаться, что я еще не читал «В(ойну) и М(ир)». Все мечтал когда-нибудь нормально прочесть ее, всю сразу. И теперь у меня двоякое чувство. Одно – хорошо, что я ее раньше не проглотил, ее лучше читать попозднее. Другое – плохо, что не прочел ее раньше, т. к. все равно бы, читая сейчас, имел бы не меньше удовольствия, чем в первый. Чувствую, что даст господь, через несколько лет, читая эту же восхитительную вещь, буду так же переживать и восхищаться некоторыми местами (может быть, другими или теми же, но совершенно по-другому), только знаю, что всегда буду благоговеть перед этим всеобъемлющим талантом, видеть идеал в этом языке и построении и т. д. и т. д., хотя люди, не чета мне, это сказали раньше меня и миллионы людей еще скажут это за сотни, тысячи лет, захлопывая эту книгу…

1.7.47 г. Начнем новую тетрадь. 3 тетрадки оставил дома, одну повез, исписал, и вот эта – пятая. Какая цель в ведении дневников. Во-первых – это вошло в привычку, так, что даже затрудняюсь объяснить, зачем я пишу дневник. Кстати, сегодня такое настроение, что объяснить это нет никакой охоты. Утром побежал с обходной, обегал с различными волнениями и, получив на руки справку об увольнении, расчет (подразумеваю под этим деньги), я поспешил в Ж.У Долго ждал, пока освободится директор. Наконец был позван к нему в кабинет, и после длинного-длинного разговора, в котором он убеждал меня в том, что у него работы нет, выяснилось, что таковой нет на самом деле. Как я ни старался его убедить в противном и как ни старался это сделать завуч – ничего не получилось. Мастером поставить меня нельзя, т. к. мало производственного стажа, преподавательской работы никакой нет, инженер-технолог уже оформляется, а посему я побрел домой, как оплеванный, и, как оплеванный, сел за стол.

Что же получилось из всего этого (я говорю вообще обо всем том, что уже 4 месяца у меня не лезет из головы).

Я потерял работу, спокойствие, хлеб и многое, многое другое. Мать потеряла спокойствие, хлеб, может быть даже, в скобках сказать, – второго сына.

Сестра Мария потеряла здоровье, большой кусок, хлеба большой кусок, громадный моток нервов и все радужные надежды.

Больше всего я потерял в глазах родственников, от самых дальних до единоутробных, и все-таки больше всего в своих собственных глазах. Возможно, что потеряю единственное, что имею – свободу. Вот уж о чем не хочется думать, но это самые главные думы мои! Кто виноват? Только я. Что делать? Все дороги ведут в Москву… Как Марусе об этом сообщить? А? Где ты, совесть моя?

5.7.47 г. Вчера утром поехал в село. Повез Алику (сын Марии. – Е.Ч.) в лагерь 5 шоколадок, повидал его, попрощался… Чудесная Хохландия! Как обедняла ты! Зашел еще раз в лагерь. Постояли с Аликом под знаменитой Шевченковской липой, что безобразно-широко раскорячилась у самой школы, поглазели на монумент, воздвигнутый в память Тараса, всплакнули под конец с Алькой, расстроенные отнюдь не этой липой, монументом, пьяным воздухом, и простились, поцеловавшись, по-мужски, крепко сжимая друг друга. Я побрел, торопливо воткнув папиросу в зубы, а Алька долго стоял, вытирая слезы худенькими ручонками, чтобы офицерские сынки у калитки не заметили их. Ехал домой, т. е. в Чернигов, стоя в кузове во весь рост и глотая серую горячую пыль от встречных машин и подвод; тоскливо, сжав зубы, озирался по сторонам, обозревая тощенький урожаишко этого года. Сухой, бессильный, желтый ячмень, зеленые пятна льна в низинках, немощное жито по колено – не выше, и тосковало сердце до того по-крестьянски, что хотелось вздохнуть тяжело и безрадостно: «Хреновые нынче зеленя, паря!»

6.7.47 г…К кому прикоснуться в Москве и кто меня подопрет вначале, когда мне будет невыносимо тяжело? Пошел я сегодня в читальный зал областной библиотеки, взял томик «Большой энциклопедии» с «Москвою», посмотрел на нее, матушку, места, где был, посмотрел, и явстенно видно стало мне, что делать больше нечего и надо ехать скорей. Нашел Крюково, отмеченное зеленым кружком, силикатная промышленность, и стал с надеждой думать о дяде Алексее (он живет там, хотя смутно представляю себе это место и совсем не представляю его – не видел ни разу). Лучезарные пахучие грезы завитали в моей голове: он поможет, он подкормит, он сам в одиночку скитался. Главное то, что у меня это временно. Стану на довольствие, буду опять бороться с голодом, холодом, вообще с нуждой, а сейчас пока желудок переваривает собственные соки и, сердясь сам не зная на кого, сосет и гложет своего беспокойного соседа, который живет, живет, живет.

9.7.47 г. Сколько бы я принес пользы дома с 13 мая по 13 июля! Сколько бы было скошено травы, напилено дров, нарвано ягод, выращено огурцов и картошки. Ручаюсь, на зиму б хватило. А теперь еду неизвестно куда, к кому, зачем. Самое поразительное в моем поведении то, что я нахожу оправдания этому поведению…

До 3 часов дня – ничего не кусал. Сосущая боль в желудке, головокружение, тошнота и слабость во всем теле. Потом пришла Маруся – без хлеба. Накопала картошки, надергала свеклы или «цукрових буракив», как говорят здесь в газетах. Я пошел в сарай, помахал слетающим с топорища топором над гнилым, желтым бревном, набрал коричневых легких кусков торфа в ведро: черт побери, глаза застилает, мутит; и придя домой – растопил печку. Наварили этой бурды, называемой у нас за столом – борщом (добрая свинья не будет есть) и без капельки жиру, без кусочка хлеба уплели целый чугун. Глаза посветлели у нас, и Маруся стала собираться на работу. Через час у меня уже не было совершенно никакого ощущения сытости. Собрался (под этим подразумеваю: отмахнул назад волосы и надел тюбетейку) и поплелся на базар. На базаре всего до черта. Ходил между рядов, стараясь независимо смотреть на горы хлеба, сала, яиц, белые батареи бутылок с молоком, корзины вишни, ягод, семечек, и голод схватил снова. Зашел за ларек, вытащил дрянненький портсигар из кармана, почистил его песочком и, выйдя на толкучку, продал за 9 рублей какому-то огольцу… Я с остервенением протолкался к продавцу в ларьке, получил и тут же оплел бутерброд: 100 гр. хлеба и 100 гр. колбасы – 8 р. 70 к…

С каким удовольствием и тоской я вспоминаю сейчас Сибирь, Тайгу, свои годы, что я провел там, обилие ягод в наших лесах и болотах, кедровый промысел… Мамашу вспоминаю, такую, какая она есть: предупредительная, робкая, безмерно трудолюбивая. Как она сейчас там? Писем давно нет. Наверно, Надежда уехала на дачу с детсадом, а мама с Борисом сейчас сидят без тех 500 гр. хлеба, что у них весной были. Чем она занимается сейчас, моя несчастная? Там у них сейчас 4 часа дня. Наверно, побежала своей торопливой походкой в лес, прихватив кусок веревки – за сучьями, оставив в громадном, но пустом доме Бориса, который возится с куском дерева, что-нибудь выстругивая из него. Как я хотел бы сейчас очутиться возле вас, дорогие. Как хотел бы ходить в депо на работу и, приходя домой, подставлять мазутные ладони под ласковую теплую струю, приготовленную матерью, заглядывать утайкой на плиту: «Что ты, мол, сготовила там?» и расставаясь с чашкой, недовольно ворчать, так просто, по привычке, чтобы не показать ей, как я люблю ее. Хотел бы сейчас обхватить Бориску, построжиться над ним: «Что, балбес, не хотел учиться, ну иди в Ж.У, да если примут еще», а потом зацеловать его наивные, широко распахнутые глаза. Потом Надежу бы увидеть. Услышать, как взвизгнет она радостно, а потом притворно-равнодушно спросит: «Как доехал, как здоровье?», и выслушав какой-нибудь шутливый или грубый ответ, или засмеется смущенно и интимно: для двоих; или свирепо вытаращит глазищи, наши, черносливовые, и буркнет: «У, дурак», а я потом долго буду разглагольствовать о том, о сем – пока не забудет она мою грубость.

А самое главное, самое желанное – я хотел бы посмотреть Ивана, хотя и не знаю, о чем я с ним буду говорить, – так счастье бы захватило меня. На сколько дней у нас разговоров?!!! Я расспросил бы его о том, что он пережил, перенес, перетерпел, рассказал бы о том, что я пережил, перенес, перетерпел, и из хорошего, чего мало было, и, главное, про эти годы мучений, голода, хандры; скитаний и исканий, глупых поступков, и о тысяче прочих вещей мы переговорили бы. Не представляю я тебя сейчас, браток. Где ты? Что ты? Как ты? Да и дружков бы увидеть не мешало. Только посыпятся эти больные вопросы: Откуда? Каким образом? Ведь ты был в отпуске? Увидеть бы Бориса. Не того, Черникова, а Найденова, хотя и дружил я с последним всего полтора года, а с тем – 10 лет, так много мне дал и так много плохого помог мне выбросить этот Найденов – незаметный, скромный, нескладный паренек, и сейчас тоже не знаю, где он и что он, хотя почти явственно представляю, как он. Так хорошо мы дружили, дополняя друг друга, помогая друг другу и зная друг друга так, как каждый из нас знал себя самого.

30.7.47 г. Долго не писал. С 9-го по 30-е очень многое изменилось. Кажется 12-го числа выехал от Маруси, без билета, почти без денег, но с тайной надеждой на лучшее. Добрался с горем пополам до Москвы, и начались дни хандры, скитаний по Москве в поисках работы. Родственники по матери приняли плохо (сколько же кормить им меня). Припугнули милиционером – (невидаль), и я с сердцем однажды, хлопнув дверью, – ушел. Поехал в Крюково – не зная ни адреса, ни места. Приехал туда под вечерок, побродил по станции. Что и следовало ожидать – не нашел. Хотел было совсем возвращаться назад, но осенило: телефонная станция! Быстро сходил, узнал дорогу, оказывается, еще 5 километров в сторону – подсобное хоз(яйст)во «Ржавки». Так вот, мой дядя Алексей там работает ветеринарным врачом. Поддержал он меня крепко! Во-первых, поддержал в смысле питания. Потом в том, что забиваться от Москвы далеко – не след. И посоветовал, используя его гостеприимную квартиру как базу, искать работу за городом, т. к. я уже пытался – в Москве не прописывают. Много изъездил я, но наконец из Управления трудрезервов получил бумажку для ознакомления и устройства на работу в г. Узловой – более 200 километров от Москвы. Но выбирать не приходится. Похарчился в Москве у родных так, как давно не харчился и, наверное, не скоро буду. Щи, превосходные супы, рисовая, гречневая и другие каши, хорошо помасленные – досыта, жареное сало и чай, чай с белым хлебом и рафинадом. Еще родня в Москве объявилась со стороны Алексея и его жены. Чудесные, простые люди. С какой простотой приглашают за стол, не подозревая, за что я садился месяц назад в Чернигове. Но все проходит. Прошло и это, и вот я сейчас в Узловой, оформляюсь в Ж.У на должность мастера п/о. Вопрос серьезный. Дело идет к смене профессии в корне. Принял директор хорошо, пока поселили в пустующем общежитии, дальше – не знаю. Что остается написать о прошедшем. От души, сердечно поблагодарить дядю, его жену, Клавдию Константиновну, ее родичей, мамашу – за то, что не дали пропасть. Больше того, оказали поддержку на первый день буханкой хлеба, парой селедок, десятком рафинадных кусочков, куском мыла, и, самое главное, Алексей Иванович бестрепетно отдал мне свое осеннее пальто: «Носи!» – просто сказал. Благодарен до бесконечности. О нем я еще буду писать. А теперь работать, работать и работать.

Работать, как проклятый, несмотря ни на что (хотя бы для того, чтобы разуверить моих родственников в том, что я никуда не годен). Показать, что я годен и не на плохие дела. Ведь в Москву заезжать придется, хоть и далеко. Написал маме письмо. С нетерпением жду ответа.

1.8.47 г. Сегодня мой первый день работы. Я писал уже, что меня приняли и оформили, как молодого специалиста. Денег 950 рублей… Работа в августе будет без группы, а с сентября буду возить на практику группу человек 15 «сливок» подрастающего поколения. Чтобы не сесть в калошу, и особенно там, в депо – надо этот месяц поработать и так поработать над собой, чтобы полностью оправдать доверие всех. Дали комнатку в общежитии на месяц, может быть, отвоюю ее и на зиму, что было бы замечательно. Все будет зависеть от моей работы. В этом – главное. Жать!

Сдал карточку на довольствие в столовую. За счет ребят – кормятся все мастера, и неплохо кормятся. Кормится еще более неплохо завуч новый, который работает всего 5 дней. Кормятся не только обедами, но и хлебом, что, конечно, ребята видят и возмущаются – отсюда большое недовольство, слабее много дисциплина. Называют они этих мастеров «хапошниками» и «кусошниками» – очень верными именами…

Основное, что мне помешает – это моя молодость. Есть ученики с 28-го года рождения и мне неудобно, когда кто-либо переспрашивает удивленно и безжалостно: «С 28-го?» Уже слышал краем уха шепоток ребят: «Новый мастер – с 28-го года».

Ну, что ж, будем бороться!..

7.8.47 г…Завтра все разъезжаются – остается одна группа, на хозработах. Работал сегодня в кабинете, чертил. Отправил письма: домой и Ивану. Что он никуда не пишет?

У меня на койке стоит сейчас казенный полубаян. Будет возможность – буду учиться играть. Достать бы самоучитель!

8.8.47 г. Купил плитку и уже варил 2 раза. Карточку отоварю – не совсем удобно ходить в столовую, т. к. ребята будут думать, что отрываешь от них…

Все эти дни чертил. Не могу никак сосредоточиться на технической литературе, за которую взялся – немного повторить…

15.8.47 г. Два вечера подряд приходили ко мне мои непосредственные начальники: зав. и старший мастер…

Зав. очень самоуверен, много и грубо ошибается в решении различных вопросов, но делает вид, что не смущается этим (или на самом деле не смущается – не поймешь). Каждый вечер заходит ко мне, тяжело отдуваясь от ужина, и плюхается на кровать. Разговор ведет очень самоуверенно. Начал фамильярничать со мной. Это – прекратить. О железнодорожном транспорте – очень смутные понятия. Ежедневно три раза ходит в столовую и кушает досыта там; иногда, правда, глаза не накормив, – просит добавки, ведя себя, таким образом, хуже ученика другого. Не уважает себя человек.

Я все черчу. Начертил 90 штук рабочих чертежей и 3 показательных. Скоро перечерчу все.

Дают группу № 4 – одна из самых плохих. Группа эта – помощников машиниста. Таким образом я буду крутиться как бес, может быть, даже придется во внеурочное время дублировать, чтобы не оказаться профаном перед ребятами…

17.8.47 г. Вчера приехал директор.

Чигирь – спокойный, рассудительный, немного грубоватый в разговоре детина, всегда чувствуется, что он на взводе, каждую минуту может оборвать грозным окриком. Со мною – ласков. Он многого ждет от меня. Он ждет от меня роста в педагогическом отношении, хотя в этом отношении я еще сижу в яйце. Он так много ждет от меня, что мне становится неудобным это. Ведь недаром дал он мне оклад 950 р., тогда как старые рабочие, проработавшие в мазуте 20–25 лет – получают оклад мастера – 800 р…

20.8.47 г. Готовлю технологические карты. Добросовестно, не жалея себя. Зав. и старшой очень довольны, но я почему-то чувствую угрызения совести; мне кажется, что я мало работаю и не отрабатываю этой тридцатки в день. Получил зарплату 470 р. Это аванс. Честным трудом, нормальной работой не зарабатывал никогда (исключая различные авральные, лошадиные работы, например, выгрузку угля, когда за 24 часа непрерывной работы заработал 300 рублей)…

Я согласился читать материаловедение, хотя не представляю себе, как буду успевать и в депо и в классе, правда, задача облегчается тем, что практика в депо будет через день и один день теоретических занятий. Взял, в задумчивости почитал программу, вспоминая все мне известное – и твердо решил – надо вывезти! Вывезти во что бы то ни стало. Тогда я признаю себя человеком, способным кое на что. Если все пойдет хорошо, если в этом труде я найду успокоение и счастье (а также и материальную заинтересованность), будет замечательно. Основное, за что я беспокоюсь – это за отсутствие у меня педагогического опыта. Сумею ли я свободно держать себя у стола, свободно и не теряясь разговаривать и повелевать 30 человеками. Ведь сядут передо мной и вперят любопытные, недоверчивые, злые, насмешливые, невинные глаза – 30 человек самых отборных, самых «сливок». Уверенность прежде всего, а знаний хватит. Получил письмо из дому, дождались картошки – а это главное, как только войду в нормальный ритм – буду посылать деньги…

Вообще мне не везет – я накалываю сам себя за свою растерянность и торопливость. Как только поехал сюда – потерял нож. Купил за 10 рублей здесь, вчера опять потерял, а бане оставил солдатский ремень – пришлось отдать опять червонец, купил эти «часы» – оказалось, ни денег, ни часов. Эх, растяпа!..

29.8.47 г. За часы пришлось отдать еще полсотни. Сейчас тикают, на минуту за час спешат. Подряд четыре ночи составляю календарно-тематические планы по материаловедению, его будет 7 часов и эксплуатации паровозов – 4 часа в неделю. По силам ли взял, Владимир Алексеевич?

Я – счастлив. Что мне нужно? Я – сыт. Одет и обут. Одно – работать. Так работать, чтобы никто не сказал, что я легко зарабатываю эту тысячу. И дело тогда пойдет…

2.9.47 г. Сегодня у меня знаменательный день. Первый раз за свою коротенькую жизнь пришел на занятия преподавателем. Много было передумано и пережито, но с самого утра сегодня – был удивительно спокоен…

7.9.47 г. Сегодня 800 лет Москве. Отметил полным отдыхом с 12 до 7 ч, кружкой пива, карманом орехов, карманом семечек, парой яблок и этой записью. Начнем другую тетрадь, Владимир Алексеевич!

8.9.47 г. Работаем. Мой стаж педагогической работы – 11 часов. Что получается? Получается ничего. Хотя нет у меня теории в голове, но ребята слушаются. Шум в классе – меньший по сравнению с шумом на уроках по русскому и математике у молодых московских педагогов, только окончивших институт. Работа со своей группой – тоже идет. Мешает молодость проклятая (А так ли ее надо называть, Владимир Алексеевич?). Ребята зовут меня по имени-отчеству, и мне с непривычки неудобно выслушивать это (хотел только написать – оскорбление), ну, больше серьезности.

Послал маме 150 рублей – больше не мог выгадать. С получки думаю послать еще. Продолжаю чувствовать себя неуверенно: после двухмесячной безработицы и голодовки такая благодарная (и в экономическом и в моральном отношении) работа и такое питание (я сейчас питаюсь неплохо). Эх, не сглазить бы. А?

Надо работать лучше. Точное расписание и режим дня. За это бороться всеми потрохами.

11.9.47 г. Сумасшедшие денечки. Уехали в Москву директор и Александр Иванович. Везу его уроки. Например: сегодня читал: 2 часа паровоз (устройство), 1 час ремонта, 1 час эксплуатации, 1 час материаловедения, 1 час слесарного дела! Кроме всей этой напряженной работы – дежурил в столовой во время ужина…

Чулин – учащийся 5-й группы, воспитывался без матери, а в школе похоронил отца. В первый раз я встретил его в столовой. Он угрюмо, «по-взрослому» смотрел на меня и ждал ужина своей группы. Я почему-то не сумел настоять на графике и посадил группу вне очереди. Он подошел и свирепо спросил: «Когда кормить будешь?» «Вас я совсем не буду кормить, не заслужили этого». «Не будешь? Тогда я хлеб с подноса возьму» и прибавил еще кое-что. Хлеб он, конечно, взял с подноса и попался. Потом я узнал, что он такое. Сегодня он собрался ехать в Москву, везти в детприемник маленькую сестренку. Выписывал хлеб на 3 дня. Я отозвал его из кабинета дира и, оторвав талон на хлеб, дал ему. Он раскрыл глаза и, кроме «спасибо», ничего не мог сказать. Интересен случай с Борисовым Юрой. Я ходил на дом, говорил с мамашей по поводу его поступка с одним мастером. Дал «последнее» обещание…

Получил письмо от Маруси.

16.9.47 г. Вчера на совещании директор, выступая, отметил меня с хорошей стороны! Ему понравилось, что для уроков материаловедения я насобирал в депо различных обломков чугуна, стали, выпросил в кладовой бобину сплава Кинга, в инструменталке – негодных фрез, сверл, в медницкой – куски баббиту, и привел пример этого остальным – тертым педагогическим волкам. Мне было очень неудобно, так мало сделано, а такое внимание…

С группой взял курс на строгость во время учебы и работы и товарищеского обращения вне их.

Чтобы окончательно укрепить себя в группе – сейчас необходимо повоевать с бухгалтерией, хозяйственниками и комендантами за выдачу ребятам положенной хлопчатки, ботинок, носков и т. д.

20.9.47 г. Сумасшедшие дни. 17-го после обеда поступило распоряжение горкома партии о снятии с занятий 4-х групп и направлении их в шахту на сверхплановую добычу. Со мной поехало 13 человек, как раз половина группы. Остальные разбежались по кустам. С 4-х часов спустились в забой и в час ночи вылезли. Работали, как проклятые, ребята молодцы. Я все время просидел с ними в лаве. Денег нам не заплатили, обед дали плохой. Половину дороги назад пришлось идти. Это километров 5. Пришли в Узловую в 6 часов утра, разбитые до основания. Дал ребятам по две порции хлеба (за счет отсутствующей половины, на себя принял ответственность), по две порции супа, по три порции каши и отправил спать на весь день, а сам пошел читать материаловедение. Провел два часа, потом воевал с неявившимися, пообедал, опять воевал, и только в 5 часов удалось попасть домой. Мертвецки уснул и проснулся только в 6 часов утра. В шахту спускался первый раз в жизни, немного было не так, как показывают в кино и на картинах и как пишут в книгах. Посмотрел тяжелый благородный труд шахтера…

25.10.47 г…Мечется директор, помпохоз, мастера, мечусь и я вместе с ними в общем круговороте, портим друг другу аппетит и нервы, стараемся, и я стараюсь сделать лучше, но в результате получаю такие выкрики, как «Четырехглазый», «Очкастый», такие замечания, как получилось сегодня. Уже помышляю о том, чтобы прийти к директору и сказать ему: «Увольняйте»…

22.11.47 г. Но до чего же у меня все хорошие, с обыкновенными шалостями ребята. Простые, деревенские парни, чувства которых не прячутся за разноцветные лишние словеса, а так приятны в своей непосредственности и простоте. Плохо слежу за собой, а поэтому иногда получаются неисправимые ошибки.

Завтра воскресенье, но отдохнуть не придется – дежурю в столовой…

30.11.47 г…Руководство – сменилось. Директор уезжает в Москву… Новым диром будет С., так, посредственность. Завом – Сухорученко – это человек, которому я обязан всем. Видно, что следит за мной, помогает. Мы понимаем друг друга, он меня – больше, т. к. прошел всю стадию, в которой я нахожусь. Сочувствует и помогает…

16.12.47 г…Большая радость для всей нашей страны. Полегчает житуха. Народ недаром совал деньги недели за две до вчерашнего дня. Отменили и деньги и карточки. В магазинах хлеба – хоть завались, никто не берет. Народ рвет друг у друга новые денежные знаки – рассматривают, обсуждают бумагу, вязь, делятся впечатлениями. «Крепнет рубль» – так говорят винтики, в депо, в училище, на улице.

Меня часто раздирает страшное желание – что-нибудь намазать на бумаге, что-нибудь выдумать свое. Никак эта штука пока не лезет в голову, потому что, по правде сказать, я и не пробовал. Если написать что-нибудь, то написать, конечно, о железной дороге, о людях на ней, какой-нибудь простой, симпатичный характер обрисовать, простой чтобы был и близкий всем таким же простым, мазутным людям. В основу рассказа надо положить какой-нибудь сюжет. Есть тема хорошая одна: наша, железнодорожная, о наших людях и о нашем человеке. Я хочу сказать о Золотареве, знатном машинисте Узловского депо, которого выдвинули узловцы кандидатом в Облсовет…

19.12.47 г. Позавчера произошел крупный конфликт с директором. Они с замполитом хотели вовлечь меня в общественную жизнь училища, т. е. поручить мне вести кружок рационализаторов и изобретателей. Я отказался. И довольно вызывающе. Сам уже не знаю почему. Шахматный кружок вести взялся…

25.12.47 г. Работаю и работаю… Делаю свою простую, обыденную, черновую работу… Все идет своим чередом. Ежедневные конфликты и стычки, беседы и внушения. Дело, мне кажется, получается; это видно по отношению всех сотрудников, хотя до настоящего хорошего состояния мне группу еще надо тянуть да тянуть, а тянуть уже некогда. Считай, осталось 2 месяца, а там прощайте, мои хорошие ребята. Наверно, не будет больше такой группы никогда, таких умных, простых и доверчивых, таких остроумных зубоскалов и таких /…/ в своей почти первобытной нетронутости…

1948 г.

1.1.48 г…В этом году надо сделать вот что: 1. Выпустить группу с честью. Закрепиться здесь в ЖУ 2. Охлопотать квартиру. 3. Перевезти в Россию мать, Бориса, Надёжу. 4. Сделать шаги, чорт возьми, к осуществлению моей самой заветной мечты…

9.1.48 г…Вчера был в парткабинете, где встретился и быстро нашел общий язык с ответственным секретарем городской газеты «Сталинское знамя». Мы быстро познакомились. Он просил меня писать заметки в его газету, а затем, говорит, вступишь в наш лит. кружок. Очень интересно, что за лит. кружок и чем он там занимается…

18.1.48 г. Все чаше меня одолевает желание писать, творить, но как только раскрою тетрадь с твердым намерением это сделать – все. Вернее, ничего. Ничего не лезет из головы; это происходит потому, что: 1. Надо начинать с мелочей (мельчайших мелочей). 2. У меня нет никакой практики. 3. У меня нет силы воли. 4. Я – приспособленец, а начинать писать нужно только с открытой душой, без тени лжи, в противном случае эта ложь, фальшь будет замечена. Трепач я – в-пятых. Собирался работать над материалом о Золотареве К.Я. Не хватило воли. Ну что же, что-нибудь надо делать. Сначала ведь с мелочей – а потом… больше…

26.1.48 г. Сегодня, после дня обыкновенных повседневных забот и треволнений – вызывает меня директор: «тов. Чивилихин, мы все-таки решили поставить тебя преподавателем»…

2.2.48 г…Последние несколько дней попробовал было написать чего-нибудь. Пытался описать паровозников в их жизни, полной скромных, героических дел. Описал «брехаловку», но когда сегодня прочел – очень и очень бледный вид имеет эта мазня. Прочел также несколько рассказов О. Генри. Какая лаконичность и простота выражения мыслей, какая предельно сжатая строка, какой занимательный сюжет на двух страничках. Это был – писатель! Это была голова! Я вот сейчас, хватаясь за голову, в муках (оттого, что не могу переложить на бумагу мысли) думаю – о чем написать, какой сюжет взять?..

Описать чего-нибудь, с длиннотами, которые самому читать неохота, с водой неизбежной – кое-как могу, а вот чтобы действительно писать, коротко и просто выразить мысль, написать диалог, хотя бы тот, простейший, который я слышу и который я говорил 5 минут назад, – не удается. Слова разговора на бумаге делаются мертвыми, личностей не видно за этими безжизненными словословиями…

24.2.48 г. Прислал письмо Гоша Тонких. Я от него не ожидал. Перед прощанием у нас были натянутые отношения. И я не думал, что у него сохранится, останется такое мнение обо мне. Я иногда, не выдерживая голода, стужи и неприятностей в депо, принимался ругаться страшными словами, кляня всех и вся, вызывал его на грубость, кипел и метал. А он терпеливо выслушает меня и скажет: «Ни хрена не поделаешь, Володя!» И вот мы с ним мерзли, разрывая пополам целую портянку; голодали, разламывая корку хлеба, кормили вшей, а потом, в бане, с остервенением хлестали друг друга вениками. Вот она где настоящая дружба создается.

А Борис Найденов прислал совершенно не похожее на предыдущие письмо. Такое осторожное, отчужденное. Не то, что было. Он мне писал о своих симпатиях, о шахматах, музыке, стихах, лыжах, кино. А теперь сухое, сухое, такое противное письмо. Нет, мне кажется, наша дружба не окрепла, не закалилась. И вот результат; Володя Кривошеин пишет. Прислал все то же хорошее, теплое, дружеское письмо, сдержанное и строгое – каков он сам. Пишет, что переживает первую любовь – эту вечную тему, на которую пролиты моря чернил.

11-12-13 февраля – я был в Москве. Купил себе кое-что одеть, обуть. Съездил в Серпухов за напильниками и опять в Узловую. Москва – хороша. Мечта поучиться в этом городе – не оставляет меня. Сегодня написал и опустил в ящик заметку-фельетон в местную газету. Так – чушь. Если все-таки поместят – будет хорошо. Подписался – В. Алексеев.

Ребята мои становятся выдержаннее, спокойнее. Дисциплина – лучше. И чувствую, что работать с этими ребятами – можно. Двоек нет. Самоволок нет. Мне не нравятся мои собственные поступки, некоторая невыдержанность с ребятами, с сотрудниками. Особенно с девушками (хотя это и естественно).

Все-таки я достаточно болтлив, и поэтому создалось обо мне какое-то двоякое мнение, т. е. – я и хорош и плох. Хорош тем, что я выполняю инструкции (это – выражаясь суконным языком). Могу ребят, как здесь говорят, «держать», могу с ними спеть, могу им на мандолине сыграть страданье, поучить приемам бокса и в поднятии штанги, сходить с ними на лыжах и показать, как надо прыгать с трамплина, поучить играть в шахматы и обыграть сразу троих и т. д. С другой стороны, я иногда не сдерживаюсь и у меня вырываются не совсем разумные речи. Иногда я едко надсмеюсь, иногда разболтаю то, что не следует болтать, иногда придирчив до страсти. Не всегда держу свое слово – эта проклятая черта, с которой я борюсь уже лет 10, но и она борется со мной и побарывает, чертовка…

Сегодня с часок попишусь. Попробую описать все тот же паровоз, брехаловку, бригаду. Помощника, бывшего «фабзайца», взять за героя. За сюжет взять случай, которые иногда бывают: один человек своими героическими сознательными поступками оказывает пользу общему делу – стране, народу…

2.3.48 г. Пришел сейчас домой, уставший до чертиков. Дал 6 часов и, кроме этого, чертил и консультация была. Получил письмо из дому, просят помощи. Завтра пошлю из расчета малость деньжат. Надёжа падает духом – недоедания, плохая одежда, такая работа. Неудивительно…

6.3.48 г…Зашел в воскресенье в парткабинет. Взял справочник для поступающих в вузы и просмотрел его. Как захотелось учиться! Но куда деться? Порассуждаем: 1. Если я поступлю в педагогический институт (заочно). Стремление у меня только к литературе. Значит, после пяти лет муки я буду преподавателем литературы в 7—10 классах. А чертежи, а паровоз, а эта работа! Все пропадет. На чем я оставил половину своего зрения, на чем принял мучения, огорчения и радости. Отставить! 2. Юридический (заочно) ин-тут или факультет университета. Поможет в развитии, но кем я буду? Грешная мысль, что буду чернила брызгать на бумагу когда-либо, не покидает меня, и посему я смотрю на юридический. 3. Технический (заочно), точнее, паровозный факультет. Это трезвое и верное дело. Если будет охота – преподавать, в техникум я попаду, во всяком случае. Я, пожалуй, так и устрою. Но вот математика и иностранный язык! Да еще физика…

18.3.48 г…Вообще-то я зря упирался. Преподавателем работать лучше. Во-первых – прогрессируешь, во-вторых – покультурнее и почище, в-третьих – 2 месяца отпуска. Ставочка у меня сейчас приличная. Мне действительно создали все условия. «Работать, черт побери. Только еще раз – надо повыдержаннее себя вести. Не смеяться так часто, не совать нос – куда не просят. Быть немножко вежливее с окружающими…

Сегодня получил аванс. В воскресенье надо будет отправить Ивану посылку. Ящик – сбил, собрал уже муки, концентрату, сала, вот куплю еще сахару, еще каких-нибудь жиров, грамм 300 водки и пошлю.

28.3.48 г…Написал сегодня письмо Галине Андриановой. Она что-то не ответила мне, и я решил написать ей еще одно письмо. Не ответит – придется прекратить переписку…

Хорошо получить письмо от друга или подружки, с которыми связано столько воспоминаний.

Все-таки как странно поворачивается жизнь! Вот взять этот год. После лихорадочных поездок по Южному Уралу, таких трудных, непроизводительных и таких прекрасных по своей смелости и авантюристичности. Вспоминаю заброшенную станцию Карталы, машину недалеко от базара, пухленькую, маленькую девушку и ее горячие ладони. Как я бесконечно благодарен тебе (уже забыл твое имя) за то, что ты не погнушалась мною, таким замерзшим и жалким парнем. Ты полила мне на руки горячей воды и дала чистое полотенце… Или Тайгу и мой отъезд из нее, когда я, судорожно прижав мать, оттолкнул ее от себя и ушел, все-таки не оглянувшись, в обнимку с Борькой, а чувствовал, что она стояла и смотрела печальными, мутными глазами мне вслед. Или потом бесконечные странствия, голодовки: Свердловск, Челябу, Москву, длинный ряд унижений и тоскливых дней. Последние дни на Украине. Наливались зеленой водой яблоки, и я, собрав последние силы, ночью, как конокрад, лез через забор, на яблоню, и складывал эти горькие зеленые шарики за пазуху. А потом лежал целый час на кушетке и грыз с племянником эти зачатки будущих яблок. Потом поездки по Хохландии. Как менял «Историю дипломатии» на кусок хлеба и как продал томик Есенина за 15 рублей. Обратно Москва, «Ржавки», новый дядя – незабвенный по своей скромности и открытой души человек. И, наконец, эта Узловая, где я нашел-таки чего искал. Работу, которая нравится, хороший заработок. И все-таки мне не сидится, тянет в Сибирь посмотреть на Тайгу, сходить на недельку в тайгу, вдохнуть запах черемухи и смолы. Полежать в высокой траве на Анисимовке, на Репейке, за Березовкой или в парке.

Вот живу я сейчас, не зная нужды ни в пище, ни в одежде, работа нравится, но не чувствую полного душевного спокойствия. Почему это? Хочется сейчас прислониться к Гальке Андриановой, Володе Кривошеину, Гошке Тонкому и взреветь, закусив зубами кусок их одежды. И как мне развлечься. Разве найти девушку. Такую же глупую, как я. Не капризную и нежную, но чтобы она любила смотреть на меня и прикасалась ко мне. Это чистое, тоскующее желание вырывается на людях в скабрезные, пошлые речи и поступки, по отношении женского пола, а пойду если с девушкой, проводишь ее, то прут в глаза ее недостатки, и никуда не деться от этого.

А девушку я все-таки найду. Такую, чтоб была и хорошая и хорошенькая. Пусть скажу про себя плохо, но мне кажется сейчас, что это необходимо. И, рассуждая логически, это закономерно, естественно. Молодость и глупость, в ней заключающаяся, просят выхода – такого, чтобы душа встала в равновесие. Так-то, Владимир Алексеевич.

30.3.48 г. И вот сегодня вышел на улицу, смотрю: миллионы звезд какой-то дурак по небу рассыпал. Эх, собрал бы эту бирюзу да украсил бы нашу зеленую жизнь, а то уж слишком далека от нас, получается, красивая жизнь, где-то там в бездонной глубине.

Что же, начинаем опять хреновину пороть. Отрываться от жизни начинаем. Не дай бог.

13.4.43 г. Принимаем экзамены. Бывшая моя группа сдает тоже. Ничего ребята. Знают.

Очень бедно проходит моя жизнь. Живу исключительно в работе. Больше – никак…

В воскресенье – бродил целый день по Узловой из библиотеки в библиотеку, потом сходил в клуб, посмотрел «Правда хорошо, а счастье лучше». В 2 часа лег спать. Бедно, очень бедно. Читаю, почти прочел «История моей жизни» Свирского.

4.5.48 г. Перед праздником – устал до смерти. Работал все. Плакатов одних переписал уйму…

Неожиданно и очень кстати (хоть и нескромно) вывесили на Доску почета. И вишу я себе там, очками поблескиваю. Стоп. Серьезнее! Серьезнее! Особенно эти последние, до отпуска, 2 месяца…

Домой послал 200 рублей денег. Надёже надо помочь доучиться – она учится в педучилище в Кемерово…

25.5.48 г…Вчера был на «понедельнике» – нашем, узловском, литературном вечере. Читал свою поэму местный поэт. Ерунда. Человек 10 выступали и расшили его по швам. У меня чесались руки выступить, и редактор нашей газеты узловской «Сталинское знамя» приглашал, но я струсил.

Сегодня был в парке…

Если посмотреть пристально, то мне кажется, дело было так. Очкастый и горбатый парень или мужчина носится по танцплощадке, выбирая по вкусу себе девушку. И не нашел. Он ведь разборчив очень – этот долговязый осел. А как хорошо, что мысли его не заняты этим. Как хорошо!

26.5.48 г. Получил письмо из дому. Очень доволен тем, что немного помог своим. Надёжа просит достать полусапожки – расшибусь, но достану.

31.5.48 г. Насчет рассказа… Надоело это «творение» до черта, читаю и переделываю, кусками выбрасываю и все сначала. Третий раз берусь переписывать набело, и ни черта не получается – все более хорошую деталь можно приделать… Прочел хорошую вещь – роман «Старатели» Гонибеса. Замечательно! Пробую сам подобрать какую-нибудь темку, но пока ничего не нахожу. Нужно писать, когда есть о чем писать и чтобы это было, черт побери, не слишком рано…

Когда-то давно задумал я написать о Золотареве – знаменитом машинисте-энтузиасте. Эту мечту не бросаю и буду потихоньку подкапливать факты. Завожу книжечку карманную – куда буду записывать характерные моменты из жизни нашего училища. Чем бес не шутит. Возможно, придется когда-нибудь подзаняться этим вопросом. Да, а девушки у меня нет. Это – лучше, потому что времени отнимает она много и потом не могу найти хорошую, такую, чтобы ответила взаимностью…

1.7.48 г. Сейчас пришел с «Риголетто». Это офильмованная опера Верди, на немецком языке. Пришел – стал делиться впечатлениями, а помпохоз, наш сосед, толкует: «Э-э-э, «Риголетто» – это Евгения Онегина опера?» «Зачем, итальянского композитора – Верди». «А я думал Евгения Онегина…» Люди думают. Когда же ты начнешь думать, Владимир, и делать то, что думаешь? А?

7.7.48 г. Принял все экзамены. Двое неуспевающих со всех групп. Скоро, через 1 день, еду в отпуск. Уже нахожусь в отпуске, но еще кое-что доделать надо…

24.7.48 г…Приехал 17-го числа домой. В Новосибирске купил себе 2 костюма хороших, бастон и шевиотовый, рубашку, 2 пары носков и еще кое-что. Были дома очень рады, что я приехал, да и я сам, подъезжая, – весь дрожал.

Друзей встретил всех. Все такие же. Изменился Борис Найденов. Стал замкнутее, равнодушнее, строже. Володя Кривошеин учится. Как встречусь с друзьями – теперь студентами – так и подмывает ехать учиться.

26.7.48 г. 24-го числа – батрачил у одного старика-кержа-ка, этакого бородатого жилы. Работал до одури, до крови на руках. 50 рублей заработал…

30.7.48 г. Отдыхаю и наслаждаюсь отдыхом. Ездил за шишками с друзьями на днях – привез сотни четыре, хотя сильно рисковал и когда лазил с угрозой упасть и превратиться в мешок с костями, и когда вез в пригородном с угрозой штрафа и в лучшем случае потери продукта этого изнуряющего, дьявольского труда. Вчера целый день провел на пруду, купался, загорал и отдыхал, как вздумается – домино, книга, рекорды на скорость. Посмотрел на друзей, зубрящих под солнцем транскрипции – вновь обуяла жажда учения. Есть такой институт – «внешней торговли». Хотел бы попасть туда на юридический факультет. Если там заочно с января – постараюсь узнать все подробнее…

5.9.48 г. Приехал в Узловую и приступил к работе. Нагрузка будет большая. Долго не могу забыть Тайгу, мать, это радостное дружеское общество своих друзей…

25.9.48 г…Я поступил в школу рабочей молодежи в 10-й класс. Неделю отзанимался. Достал все книги для 10-го, испортил много тетрадей и неужели это все бросить? Нет – я кончу 10-летку.

День уплотнен до невозможности. Утром встаю в 6 часов – занимаюсь часа два, завтрак готовлю, завтракаю и на работу. Ухожу в 4 часа, занимаюсь часа 2 и в школу. Прихожу в пол-одиннадцатого – занимаюсь с час и спать. Однажды закружилась голова, лег, полежал – прошло. Буду жать. Посмотрим, что выйдет.

19.10.48 г. Наступило расхолаживание. Я сообразил, что для поступления в институт нужно не так уже много труда. Я прикладываю слишком много, слишком. Очень устаю. Может быть, лучше будет, если я просто подготовлю самостоятельно физику, химию, немецкий, математику. Поеду в Москву – все выясню.

30.10.48 г. Получил письма от Бориса, от Володи, от сестры Марии. Борис катает по-немецки, просто, черт возьми, как хорошо. Послал ему еще письмо по-немецки. Глаголы у меня мало-помалу начинают выпрягиваться. В музучилище учится. Очень доволен. А доволен ли я своей жизнью? Скажу прямо: доволен. Во-первых, работа. Работы много, но у меня уже начал появляться кое-какой опыт…

Во-вторых – бытовые условия. Я живу неплохо. Если иногда и похожу пару дней в грязном белье, то это только из-за своей жадности к книжке. Экономлю время. Квартирка у меня довольно теплая, и я – один, мешать некому.

В-третьих. Хоть чему-либо, но я учусь. Может быть, и не требуется так много сил тратить, но будущее покажет, прав я или нет. А пока учусь.

В-четвертых – я могу помогать маме и Ивану. Это – очень и очень важно.

Немного плохо то, что я не пользуюсь успехом у «дам». Это оттого, что мне некогда заниматься этим. Но это от нас никуда не уйдет, хотя иногда жгучие, сосущие до боли вопросы разрывают грудь и мне хочется до чертиков ласки. Простой, женской – материнской или любимой девушки, этакой простой и человечной. Вот олух! Ведь ты еще, очкан, не любил ни разу. Были только такие увлечения… В жизни еще не было момента, чтобы от любви я не спал ночь или пару часов. Меня тоже не любили. Нельзя, а фальши я не люблю.

6.12.48 г…Учиться я, конечно, бросил. Но это не беда. Буду учиться, только самостоятельно, историю, литературу («кровь и жизнь мою», – пристрастие к литературе я сохранил), географию и главное – немецкий.

20.12.48 г. На днях провел ужасную ночь. Был грипп (вообще довольно обычный пустяк). 39°. Ночью встал, кипятил чай, читал, писал, спустился вниз (не давал спать коменданту) и потом вдруг обнаружил, что мои плевки с кровью. Не веря, я как следует кашлянул, и опять сгусток крови. Протерев очки, я медленно, с расстановкой кашлянул и сплюнул на бумажку. Кровь! Я едва не сошел с ума. Итак, у меня чахотка. Если это дело подтвердится – надо что-то предпринимать. Лечиться и лечиться. Есть все хрусты, не пить, не курить. А пока курю и пью, т. к. точно не знаю, что у меня. Тогда, ночью, я думал о том, что проживу еще 2–3 года, и все. Все мои замыслы, мечты съедят черви…

1949 г.

12.1.49 г. Сел за немецкий. Переводил немецкую сказку. Запас слов у меня еще очень маленький. Этак, примерно, слов 200–280, не больше. Лингвистических способностей у меня нет. Мало-мало беру усидчивостью… Все продолжает крепнуть мечта о писательстве. Я еще, конечно, очень молод, неопытен и достаточно безграмотен, чтобы что-нибудь стоящее создать. Но пробовать надо и обязательно пробы показывать, потому что сам себе даешь или очень пристрастную оценку, или убеждаешь себя в бесплодности своих усилий /что чаще всего/…

19.1.49 г…. Вчера была немецкая картина: «Грезы». Принципиально не пошел. За последние год-полтора в наших кинотеатрах демонстрируются немецкие фильмы. Поток этих «произведений» немецкой кинематографии закрыл глаза на современность нашим зрителям. Я пересмотрел массу этих фильмов. «Оперетта», «Песнь для тебя», «Риголетто», «Летучая мышь», «Флория Тоска», «Андалузские ночи», «Богема» и т. п. Рекорд побила пресловутая «Индийская гробница». По своей пустоте, сомнительной нравственности, надуманного сюжета эта картина побила все рекорды. Там столько накручено чепухи…

Все эти немецкие фильмы не стоят одного «Мичурина», которого я на днях посмотрел.

В последнем номере «Литературной газеты» целая страница была посвящена итогам XII пленума правления СП. Был там на обсуждении вопрос о кинематографии (нашей, конечно). Все, как будто, хорошо. Отмечаются лучшие, ругают безыдейные кинокартины, но замалчивание все же чувствуется. Чувствуется в каждой строчке формалистический подход к формалистическому пониманию произведений кино. Вопрос о коренной перестройке работы советских студий не был поднят, и, кажется, наши студии будут бездействовать и в дальнейшем, расходуя гос. средства.

Хочется творческого труда. Хочется сделать что-нибудь стоящее. Когда же это будет? Остается только позавидовать обеспеченности маменькиных сынков, которые, не зная мертвящей скуки захолустья, живут полной, интеллектуальной жизнью. Тогда все силы своего ума можно направить к одной цели.

Был сегодня на участке с учеником. Очень было приятно, что встретили хорошо. Комнаты по 10 кв. м вмещают ни много ни мало – по 7–8 человек. Так живет шахтерская семья Шабановых и железнодорожники Чумаковы.

Этим простым, забитым нуждой людям было очень приятно, что я их всех узнал и даже вспомнил, кто где работает. Ничего. Жить!

20.1.49 г. Получил письмо от Ивана. 9 лет я уже его не видел и не узнаю, наверное, когда увижу. А увижу я его, видимо, скоро. Обещает заехать ко мне после своего красного дня – 4 апреля…

24.1.49 г. Был в училище скандал с ребятами 8-й гр. Не сняли шапок за первый урок – сорвали его. На второй урок все же сняли, но рабочей обстановки не было. Я их оставил на 7-й час. С большим трудом, с помощью мастера и замполита, установил дисциплину, провел урок. Настроение после этого вытягивания нервов – бузовое. Даже расхолаживание к работе есть. Хуже всего – потерять у ребят авторитет! Тогда будет очень и очень трудно.

2.2.49 г…Сегодня совершил непростительный грех. Мальчик, один ученик, очень способный, умный парнишка, заболел менингитом с осложнением на глаза. Я его очень люблю, за его свежий ум, за шахматные способности, за хорошее ко мне отношение. Собрался сегодня идти к нему в больницу. Купил пачку печенья, и показалось далеко и холодно, не пошел. Исправить. Ему, ослепшему и воображающему, что все для него потеряно – будет очень хорошо, если я приду и побеседую с ним, да еще подарок принесу.

11.2.49 г…Я достаточно груб, нетактичен и в этом отношении действительно многого не понимаю. Что же, культурным привычкам не было у кого учиться, а особенно в отношении девушек. С самого сопливого возраста я слышал о них только грязь и неприличности. Искренне сожалею об этом.

18.2.49 г. Все время интересуюсь литературой, копаюсь в старых журналах, читаю критику. Позавчерашняя «Правда» ударила по декадентству и космополитизму в поэзии. Проводником декадентства называет Антокольского. Воспитанники его Урин и Гудзенко (я их считаю одними из лучших молодых) – не могут найти тем в современности. «Сын» Антокольского – прекрасная вещь, но это было однажды. После того, когда ему было поручено воспитание в Лит. институте – он не настраивал молодежь на темы современности, а воспитывал их на сонетах, балладах на узко-индивидуальные темы. Например, задавал работу на тему «бессонница». А. воспевал Алигер, воспевающую декадентские мотивы, нюансы «своей» души, мирок, ограниченный письменным столом и керосиновой лампой на нем. Автор статьи – Н. Грибачев (он, кажется, секретарь парторганизации С.С.П.).

В последнем номере «Крокодила» помещена статья «Шадринские простаки». Когда я прочел ее – чувство досады долго не оставляло меня. Ведь эта моя тема! Я вообще много говорю о себе, но ничего существенного не делаю. Смысл статьи – такой же, как и у меня: провинциальный городок попадается на удочку аферистам, спекулирующим на знаменитостях. Только там Чирков, а в Узловой «были» Любовь Орлова и П. Кадочников. Я ведь так и не отправил своего фельетона, т. к. все некогда было узнать фамилию зав. горфо. А мой (без пристрастия) фельетоничнее.

24.2.49 г. Учиться почти бросил. Водку не пью. Живу довольно бедной духовной жизнью и только мечтаю о другой.

Я тоскую по родине вьюжной,

По сибирским дремучим лесам,

По глубоким снегам,

По высоким стогам.

Кто сказал, что тоски нам не нужно?

Припев:

Если ты побываешь в Сибири,

Долго будешь ее вспоминать.

Наши девушки – лучшие в мире,

Наши парни – таких поискать.

Долго будешь Сибирь вспоминать,

Если ты побываешь в Сибири.

Эту штуку нужно дольше разработать и послать Борису Н. – пусть напишет музыку.

Тоскую об учебе, но о такой, чтобы она что-то давала, чтобы она мне нравилась, но эта работа – она высасывает последние силы. Энергия теряется за 6 часов, проведенных в училище.

7.3.49 г…Уже 21, молодость имеет начало и конец.

Молодость в 21 год– середина. Не буду сегодня, как

обычно в этот день, смотреть на себя со стороны, не буду ковыряться в себе самом – это плохо, когда много самоанализируешь.

Правдивость в себе понемногу теряешь и не так строг становишься к себе и другим. От этого слабеешь…

14.3.49 г. Роман Ажаева «Далеко от Москвы», чем дальше я читаю его – тем неохотнее отрываюсь от этих сочных живых страниц. Положительно влюбляюсь в героев этого романа. Главное – в автора.

Некоторые места перечитываю по нескольку раз. «Человек должен быть всегда недоволен собой. Никогда не вините обстоятельства в своих неудачах, вините только себя. Не останавливайтесь. Не успокаивайтесь, не остывайте, не старейте душой. Не соблазняйтесь легко доступными мелкими радостями жизни за счет менее доступных больших радостей. Есть в жизни ближняя и дальняя перспективы. Никогда не довольствуйтесь ближней». Прекрасно!

Василий Ажаев вложил эти слова в уста старого инженера Тополева, а как много в них молодости, задора, опытности, основанной на знаниях, закаленной в борьбе с трудностями, неудачами и ошибками.

Доклад сделал. Говорил сначала, немного волнуясь, а потом ничего, увлекся, и было все прекрасно…

Есть цель – она мне кажется недосягаемой.

17.3.49 г…Прочел книжку (…) «А. Блок». Кое в чем она мне не понравилась, но о Блоке я узнал многое, чего раньше не знал…

Б.Н. (Борис Найденов. – Е.Ч.), тот любит цветы, траву, овес озимый в борозде, былинки и т. д. У меня это эмоций не вызывает. Мне надо людей и, назову про себя, (…) «маяковщины».

Легко и приятно читать хороший рассказ, но самому написать – очень трудно. Слова, как ни пиши, кажутся не на своем месте, неточными, слабосильными…

30.3.49 г. Литература, поглощаемая большинством, не является какой-либо загрузкой ума – она только отнимает время, т. к. в голове ничего не остается от доброго десятка книг. Возьму пример с себя. Кажется, что я почти ничего не читаю, хотя прочитываю в день страниц 100–120. Почему это чувство, почему кажется, что за эти 7 месяцев последних – я не прочел ничего – просто какая-то пустая яма. Из монументального беллетристического романа Голубева «Сотворение века» запомнил только самую дрянь…

Неужели я в книгах ищу только развлечения? Да, это почти так. Я сейчас состою в 5 библиотеках. Требуется делать выбор, тщательный и придирчивый.

4.4.49 г. Нет месяца полтора писем – жду с нетерпением. Рассказ заканчиваю, он мне ужасно надоел. Эта неделя – срок. В то воскресенье отделываю и посылаю в редакцию «Смены» на консультацию…

7.4.49 г. Получил из дому письмо. Очень неважно живут. Жду с нетерпением Ивана, чтобы решить, как жить дальше. Обособиться от матери не могу. Я ей обязан всем, даже своими недостатками и, может быть, пороками. Борис курит, оказывается. Новость. Не уследила мать, как в свое время не уследила за мной. Прочел кое-что о Чернышевском и просто обожествлять начинаю его. Его образ в моем представлении это что-то невообразимо чистое, притягательное. Высококультурный, образованный, аскет, честный, терпеливый, как его герой Рахметов, со всепобеждающей идеей Веры Павловны – как это прекрасно! Душа захлебывается от желания стать похожим хоть в чем-нибудь на него или на образы его произведений.

Это идеи многих тысяч молодых людей России, и это хорошо. Как замечательно, что история моей Родины имеет такие примеры. Что моя литература имела таких людей, непререкаемо-прекрасных и чистых.

Рассказ закончен сегодня. Завтра начинаю переписывать. Есть маленькая надежда получить ответ на мое ученическое рукоделие.

9.4.49 г…В этот день встретился с Э. Мы с ней, узнавая друг друга, и приближаемся и удаляемся друг от друга. Она очень наивна, но мила. Иногда мне по получасу приходится молчать и слушать ее болтовню. Кажется, я не полюблю ее.

Очень я стал привередлив в выборе подружек. Дружба с ней дает мне что-то. Или бодрости, или жажды жизни, но что-то хорошее. Это – главное.

Жду Ивана. Уже пора приехать ему. Черт возьми! Ведь восемь лет назад! Мне было тогда 13 лет. Только 13 лет! Как быстро прошли эти годы и, сознаться, беспорядочно и бестолково. Ничто не приблизило меня к цели. И сама цель – туманится в хряском сумраке.

Сейчас волнует семья. Устроить – задача. Сегодня весь вечер стирался. Это все-таки тяжелая работа стираться. Но какое восхитительное душевное облегчение после чего-нибудь сделанного (пусть даже выстиранных простынь и рубашек) – прелесть.

Так тихо и хорошо на душе. И только желаешь этого ощущения другим людям.

На улице – грязи Узловские. Поэтому сижу, а то бы сходил куда-нибудь. Куда-нибудь – место довольно определенное. Это клуб, биллиардная и чайная. Знакомой молодежи мужского пола – все больше. Есть хорошие хлопцы,

11.4.49 г…Ивана жду – завтра, послезавтра должен подъехать. Встречу – не представляю, видимо, это будет что-то не особенно родственное, так мы отвыкли. 9 лет почти не виделись, ему уже 34 года. Жизнь почти прошла, хотя никто не знает, как он сумеет прожить остаток лет,

Я курю. Вчера – плевался кровью. Чувствую, что курить больше нельзя, но ежедневно покупаю по пачке папирос.

Хорошо, что есть литература, откуда черпаешь веру во многое: в самого себя, в людей, в идеи коммунизма.

Много во мне некоммунистично. Очень многое. Часто не могу справиться со своими чувствами, не могу правильно, по-коммунистически отнестись к людям, сам совершил два года назад не коммунистический поступок. Я бежал от трудностей. Нет, Володя, только не от трудностей ты бежал! Тебе было трудно, и это было удовольствием. Ты ушел от голода, грязи, постепенного атрофирования всех человеческих качеств. Коллектив там был плохой. Друзей – не было (как, впрочем, нет и сейчас). Я был прав. Пользы Родине я принес здесь больше, намного больше, и я этим внутренне успокаиваюсь…

13.4.49 г. Занимаюсь чуть баяном. Две русских песни «Вдоль крутых бережков» и «Всю-то я вселенную проехал» – разучил по нотам. Завлекательная вещь.

На людях – лучше. В одиночку почему-то тоска.

Не путая любовь с потребностью любви, хочется полюбить радостно, открыто и сильно. Так, как в романах, так, как способен полюбить Человек, как человек должен любить: чисто, безмерно. Это ведь, Володя, не умничание и не кривляние. Самое отвратительное извращение естественных функций мозга – притворство и грязь в любви. Нам, обычным людям – трудно бывает (подчас, невозможно!) осветить отношения с женщиной ярким и теплым светом, который есть у каждого мужчины, юноши…

Я задумался на минуту и захотел сделать что-то большое и значительное, способное осчастливить много людей.

Как хороша молодость!

15.4.49 г…Надо учиться, а что делаю я? Я читаю романы: «Буря», «Университет» Коновалова. Они многое дают, но чувствую, что мне приходится играть и не быть самим собой (а может быть, это и есть я сам?). Неуравновешенный, самомнительный эгоист, погрязший в самоанализе.

Сажусь за немецкий, и пропадает охота учиться. Или, может быть, это потому, что работа все-таки забирает много сил. Вру! Сегодня я не сделал почти ничего – повторял с ребятами вопросы к экзаменам.

Нет опоры, нет цели, для которой я бы жертвовал всем…

19.4.49 г…Почему меня ничего в жизни не удовлетворяет? Неужели я таким и останусь? Это еще ничего, т. к. я имею ко многому интерес и во многом нахожу радость. Скучнее стать обывателем.

24.4.49 г…Почему мне так много хочется? Но я не получаю. Нетерпеливо и непостоянно живу. Такое есть… Много делал нехороших поступков… Чувствую, что плохой слишком сам, поэтому у меня не заводится друзей. «Искать друзей в будущем – удел одиночества» – кажется, Леонид Леонов.

Рассказ написал, но отправить его не могу – боюсь, сам не знаю чего. Вернее, мне будет стыдно, когда начнут читать мою пачкотню. И стесняюсь показать кому-нибудь здесь.

5.5.49 г. 30-го числа днем – уехал в Москву… На демонстрации не был. Посмотрел только, как тысячи людей шли на площадь. На следующий день поехал к моему двоюродному брату П. Морозову. Он – добился многого…

Меня продолжал мучить вопрос: «Куда учиться?» Они в университет не советуют. Советуют в технический вуз. 3-го числа купил (с трудом нашел) пару линеек логарифмических, заехал в управление, в МЭМИИТ. Потолковал со студентами об их житье-бытье. Неважно, но жить можно. И я почти решился поступать в МЭМИИТ.

Итак, буду продолжать свое техническое образование, хотя душа не лежит.

Я рассуждаю так: для того, чтобы стать писателем, надо очень быть о себе высокого мнения в эти годы. Такую мечту я не покидаю. Она умрет вместе со мной. И в гуманитарное учебное заведение я мечтаю попасть только потому, что там дается развитие таким общим наукам, как история, география, политэкономия и пр.

Юристом стать – тоже можно, только с условием – творческой работы на литературном поприще. Педагогом – не прельщает.

Поэтому удобнее всего закончить железнодорожный вуз. Какие к этому шансы? 1. Перспектив роста на моей теперешней работе – я не вижу. 2. Стипендия в МЭМИИТе на 2-м курсе в 2,5 раза больше, чем в университете. 3. Мать принципиально не возражала никогда – (конечно, помощи от нее я ждать не буду). 4. В моем распоряжении еще 3 м-ца до экзаменов. 5. С отпускными я смогу прожить 1-й курс сносно. 6. Не исключена возможность подработать в Москве во время учебы. 7. Все учебники, для подготовки ко вступительным экзаменам, у меня собственные. 8. Все-таки постираться я смогу у какой-нибудь из двоюродных сестер, братьев, дядек. 9. Страстное желание учиться, учиться. 10. 5 лет в Москве – что-то дают человеку.

Итак с сегодняшнего дня – начинаю учить.

9.5.49 г. Что я за человек? Принятое вчера твердое решение учиться, сегодня уже размягчается, и я слабею, слабею.

Прислал Б. Найденов письмо и советует тоже учиться. Только с условием – к чему лежит душа.

Чувствую, что к технике душа не лежит. И в детстве вот, я не прельщался конструированием приемников, пароходиков – всякое ремесло было не по душе. Я только читал, читал с 6-ти лет. И как сяду за математику – отвращение появляется к точной науке, и хотя усилием воли я заставляю решать задачи, но это только насилие над самом собой, и, вот именно, только.

Нет, я очень и очень слабоволен… Конечно, я буду жать, но если не удастся сдать в МЭМИИТ – попытаюсь заочно в юридический.

Вот как можно стать на перепутье и… простоять всю жизнь. Прочел билеты по литературе для 10-го класса. Я литературу не учил с 7-го – это было в 42-м году, но почти на все билеты я бы смог ответить на 4–5. Это значит что-нибудь или нет?

Что такое со мною случилось сегодня? С воспаленной головой сижу и думаю. В задумчивости открыл «справочник» для поступающих в вузы. Университет Ломоносова нашел. Подчеркнул филологический факультет, искусствоведческое отделение, потом заочное и тоже искусствоведческое отделение. И мысли запенились как пиво в горлышке бутылки, после того, как пробку вынули.

Мечтаю, мечтаю.

И сразу стало неохота тревожить математику.

12.5.49 г…. Сходил в кино. «Сталинградская битва». Картина замечательная. Сделана по-советски. Выпукло, рельефно выступает образ И.В. С ужасом подумал – что будет, если его не станет?.. (И.В. Сталин. – Е.Ч.)

21.5.49 г…Писем нет. Где мама, я не знаю. Как Иван, тоже. Жму на немецкий и историю, как будто только это и надо…

24.5.49 г. У меня теперь есть цель: поступить в этом году на филологический фак. Моек, университета. Отделение или журналистики, или искусствоведческое. Будем посмотреть. Но отдам все! Думаю еще год поработать и учиться заочно. Купить себе кое-что из тряпья, а то быть студентом, да еще нищим – скучно весьма…

26.5.49 г…. С сегодняшнего дня сокращаю сон до 6 часов. Больше, чем 6–7 часов, заниматься не могу. Это мне будет стоить громадных усилий, т. к. устаю на работе.

Ваня получил мою посылку, благодарит. Мама собирается ехать, продали дом и картошку. Надёжа не может уволиться…

Жать, хотя и так жму порядком.

26.5.49 г. Как привлекательна и маняща возможность узнать много, больше, чем знаешь.

Нахожусь в окружении людей, для которых еда, выпивка и мир в семье – все счастье. Как это счастье мало! Как оно мизерно по сравнению с тем счастьем, которое может и должен иметь человек. Я не виню их, их вины здесь нет. Но порой только жалость, самая хорошая, без унижения. Почему нам, моим знакомым, родным, всем людям не хватает чего-то. Работа – этот лучший и вернейший друг человека – не всем истинный друг. У многих отношения с ним испорчены, обращаются они по-приятельски, а самое печальное, когда он – враг. Это по-видимому, тоже от условий…

Последние 2 дня – принимал экзамены с 8 до 18 часов. Очень устаю, и самостоятельные занятия получаются с пониженной продуктивностью. Самообразование – замечательнейшая вещь. Но как бы я учился, если бы попал в университет!..

Конспектирую историю, литературу, копаюсь в Горьком, в его статьях, в статьях о нем, завел даже на него тетрадь! Его необходимо хорошо знать. Прочел я его всего. Но запомнил мало.

31.5.49 г. С завтрашнего дня – лето. Стоит зной. Жму, но по-прежнему теряю много времени.

По литературе собираю материалы. Задача на июнь м-ц. Написать 6 сочинений, с хорошей проработкой первоисточников, текстов, газетного мат(ериа)ла, статей: 1. Горький в Америке. 2. Горький – великий сын великого народа. 3. Горький – основоположник метода социалистического реализма. Маяковский В.В. (патриотизм, реализм, «…лучший поэт сов.(етской) эпохи»). 5. Пушкин – родоначальник русской литературы (или что-то в этом роде). 6. Молодежь в трудовых подвигах.

Сегодня и до 5-го – первую тему.

Закрепить знания по литературе XVIII–XIX веков.

Основательно проработать «Географию СССР».

Закрепить 1-ю часть и изучить половину 2-й части «Панкратовой».

Кончить – грамматику Грабарь-Пассен.

Получил телеграмму из Москвы от Нади, проехали в Чернигов. Неприятности на работе с директором.

3.6.49 г. Вчера сел писать сочинение «Горький и социалистический реализм». Обложился материалами: газеты, журналы, учебники, выписки и… не могу опустить перо на бумагу – боюсь. Просто какой-то страх охватил меня: так велик и могуч он. Я его года три назад почему-то невзлюбил, хотя это стыдно и неправильно. Вызвано это было его письмами, в которых он с барской снисходительностью советовал молодежи. Потом «Клим Самгин» – я бесился, читая эту книгу. Почему? Так противен был герой с его само– и просто анализом, так он не походил на обычных людей. И я не полюбил великого писателя просто за то, что, как мне показалось, он слишком долго нянчился с этим двурушником и подлецом. Лучше бы он его утопил в проруби, чем того мальчика, Бориса Варева, который был больше человеком даже в то, сопливое время. Теперь я понял, что Горький именно и хотел вызнать у читателя такое чувство (не боясь, разумеется, шишек в свою голову).

Сочинение пишется по таким богатым материалам, что пухнет на глазах. Необходимо разговорчики о «чижах», «дятлах» – отбросить…

8.6.49 г. Я много слишком теряю время, хотя занимаюсь часов по 7–8. Сочинение о Маяковском заканчиваю. Обновляю в памяти выдержки из его произведений и написание их – сгодится может.

Маяковский – титан! Он помогает жить. Летература наша жизнеутверждающая, самая зовущая.

Ей посвятить себя не жаль.

Глаза устают. Это – плохо. Интересно – скоро ли я ослепну совсем?..

13.6.49 г… Получил письмо из дому. Так я привык при этом слове вспоминать Тайгу, знакомые лица и места, но теперь у меня дом на Украине, в Чернигове. Хотя дома нет и там – там только полуподвал, где живет моя самая близкая родня – главное, мать.

Тянет в Сибирь. Знаю, что с годами это чувство будет сильнее и сильнее. Получил бы я высшее образование – поехал бы в Сибирь, там работать, учиться и учить там…

16.6.49 г. Зарапортовался! Повлияло, конечно, и письмо из редакции «Смены», полученное сегодня. Стихи признали слабыми, описательными. Посоветовали поработать в районной газете – это-де повысит вашу идейность». И в конце: «Желаем успеха в жизни, творчестве».

Очень вежливенько дали понять, чтобы не загружал почту…

23.6.49 г…Что делать? – спрашивает Ч., только не Чернышевский, а Чивилихин.

Решаю: (хотя, кажется, давно решил) – отпускные деньги – аккредитовываю, еду в Москву сдавать документы в первые дни отпуска. Дальше – мимо – в Чернигов. Месяц – зубрю, как последний «академический сухарь». В начале августа – сдаю, если примут. А примут – о, о, о! тогда я решусь на все. С работы уволюсь, как бы ни манили и ни держали. Снимаю где-либо комнатку или унижусь перед родными, попрошу. Буду подрабатывать где угодно, какой угодно работой – неправда, выдюжу.

25.6.49 г. Сегодня дьявольски устал. В 4-х группах провел экзамены письменные и встал в 5 часов – немецким занимался. Остается 10 дней до отпуска – что делать?

29.6.49 г. Переживаю то уныние и апатию, то подъем всех сил – возвышающий и облагораживающий.

Оставаясь один на один, почему-то боюсь неискренности в своих мыслях, поступках. На людях такого чувства – нет.

Занимаюсь, но преступно бессистемно, хищнически расходую время, в то время, как сейчас необходимо внутренне собрать в возможно более здоровой и продуктивной форме все духовные силы и направить их на одну цель: поступление в университет.

Это – мечта, мечта всей жизни, т. к. еще пару лет, и я не смогу ничего добиться от себя, так разболтаюсь и опущусь.

17.7.49 г. С 5-го – в отпуске. Пришлось еще 2 дня работать, проверял контрольные. Взмучился. 6-го вечером выехал, а 8-го уже был в МГУ Довольно остроумным каламбуром расположил к себе «комиссию» из пятикурсников и они меня протолкнули, т. е. оформили внеочередной прием к документнику.

С небольшими зацепочками сдал документы…

9-го выехал из Москвы. В Нежине был утром 10-го. День надо было убить, и я пошел в город (5 км) к Гоголевским местам. Побывал возле лицея, где учился Гоголь (сейчас пед. институт).

На памятнике рядом: «Еще пройдет десяток лет, и вы сами увидите, что Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, а за покупкой мудрости, которой больше не продают на европейских рынках».

Такое великое предсказание.

В городе мало знают его памятник. Лицей представляет из себя громадное четырехэтажное здание со строгой, аракчеевской архитектурой. Строгие очертания этого здания напоминают казенную Россию, но с добросовестными мастерами. Внутрь – не заходил, т. к. был прямо с поезда, в помятом костюме. В гоголевском парке я долго ходил вокруг памятника великому русскому писателю. На шлифованном гранитном пьедестале (черный с белыми вкраплениями) – стоит его статуя, от которой веет задумчивостью, мудростью, прозорливым, проникновенным юмором. Голова чуть наклонена, семинарские волосы, мефистофелевидный профиль.

И странной русской вязью: «Определено мне чудной властью озирать жизнь сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!»

Как откровенно, поэтично и гуманно…

18.7.49 г. Хожу заниматься в библиотеку Короленко. Хорошо. Жать хоть эту неделю!

Но я толстею – это удивительно, раньше я ощупывал только свои кости, теперь на щеках что-то помягче.

Скоро пойду опять к Коцюбинским. Лазал по пещерам. Нужно фонарь и компаньона…

25.7.49 г. Завтра уезжаю в Москву. Что произошло за эти дни? Почти что – ничего. Писем ни от кого нет. Занимаюсь с ленцой – так разотдыхался…

Итак через 4 дня – я держу экзамен в университет. Чувствую, что подготовлен слабо. Но будем смотреть.

1.8.49 г…Написал сочинение: «Образ В.И. Ленина в творчестве Горького и Маяковского». Кажется, не на 3…

11.8.49 г. Очень жалею, что написал 4 листа на сочинении, вместо двух. Не был опытен. Такие сочинения, как мое, – редкость здесь – так сказал мне преподаватель.

Надо набрать 24 очка! Ведь на одно место будет приблизительно человек 8–9. Это уже много.

А дальше тоже начнется: квартирный вопрос, увольнение, голодовки неизбежные и т. д.

Даже возникает какое-то расхолаживание. Неспокойная обстановка вокруг. Косо посматривает дядюшка. Слишком сильное увлечение курением. Уставшие глаза. Нет ни от кого никакой поддержки. Все друзья и подружки – молчат. Мама тоже.

Неужели я напрасно проводил за немецким часы? Неужели это все даром? Приходя с работы, я садился за немецкий и долбил, долбил, долбил, струнами натягивая нервы и собирая что-то внутри в тугой, неподдающийся комок. Завтра решается все! Я готов ко всему.

13.8.49 г. Оказывается, не так уж я плохо знаю немецкий. Бедные десятиклассники. Они даже читают плохо. Меня спросили, где я родился, в каком году и где окончил я школу.

Потом перевел Элеоноры Маркс «Маркс со своими детьми», ответил на ряд грамматических вопросов и, в результате), отлично.

Значит, я могу надеяться, что попаду все же в университет. Сегодня встал – бодрый. Сейчас начинаю заниматься историей. На нее я тоже нажимал зимой, переписал вкратце всю историю Руси и СССР, сейчас нужно нажать – еще только 3 дня!

Жмем, Володя, жмем!

21.8.49 г. Неизвестность и неизвестность.

Историю сдал на 5. Результат, сказали – 22-го. Я уехал к дяде в Подмосковье. Вчера приехал, полдня переживал, ничего не узнал. Много бродят претендентов. И когда я среди них, кажется, что не пройду, когда нет никого – думаю попасть.

Неужели все труды пропали зря. 24 очка! Это ведь не так мало. Но таких там – много. Позвонил одной черниговской знакомой – сегодня должны встретиться. Это затем, чтобы не волноваться. Мне будет очень стыдно перед родственниками, если не пройду, хотя они и немногое понимают в этом деле.

Итак, через 24 часа я все узнаю, т. е., как говорят в подобных классических случаях: быть или не быть? (Гамлет).

20.9.49 г. В моих записях – белое пятно. 20 дней – не писал. Не было времени, настроения. Дело в том, что я уже – студент МГУ Уволился с работы. Оставил Алика, приехал в Москву и вот – учусь. Это коротко. На самом деле за эти 20 дней много пережито, много схвачено впечатлений. Главной победой является то, что я все-таки смог устроиться с общежитием. Это меняет всю обстановку, которая существовала, по крайней мере 5 дней назад. Большая моя заслуга, что не отступил, не струсил. Доволен.

Что за науки? Логика, современный русский, античная, советская литературы, языкознание, Deutsch, история (сов. и новейшая), география, литературоведение. Все это – по мне…

Логически рассуждая, не могло быть иначе – так много я труда вложил, чтобы поступить в МГУ…

Не хочется писать о моих друзьях пока, т. к. еще не пригляделся. Самые умные – лентяи и бездельники. Попроще хлопцы учат усердно. Первые – /…/ в сущности хлопцы хорошие, но они дармоеды. Папы работают хорошо, занимают хорошее положение, и они без горя прожили свои два десятка. Я им не завидую. Необходимо заняться общественной работой. Первая /…/ – профсоюз. Спорт и литкружок – другое. Очень много возможностей работать над собой, впитывать в себя все хорошее и полезное. Например, есть возможность посещать Литинститут.

27.9.49 г. Прочел «Кружилиху» Пановой В. Почему ее ругали эстеты? Это – ясно. Книга – ценна. Ценна своей правдой изображения разнообразных человеческих характеров, ценна тем, что, закрывая ее, чувствуешь, что где-то рядом стоит этот завод; в него можно пойти и, встречая этих людей, говорить с ними. Они – эти люди – наши современники… Прочел очерки Г. Николаевой «Черты будущего». Пишется о кержаках. Интересные наблюдения за этим чем-то особенным народом имею я. Вокруг Тайги и в Тайге их – уйма.

Был в Узловой. Бюро не состоялось. Ехать еще. Ехал на товарных – нет денег. Простыл. Хриплю.

Пожалуй, последние два дня по-настоящему взялся за занятия. Решил перейти во французскую группу. Этот язык мне кажется достойным трудов. Хоть он по практическому значению стоит значительно ниже английского, но зато, если я им владею, сколько прекрасных творений смогу прочесть в оригинале! Без преклонения отдаю должное языку Верна, Руссо, Роллана, Золя, Мериме, Барбюса, Ги де Мопассана, Бальзака. Если явится необходимость в дальнейшем (в неопределенном времени) знания английского, думаю, что найду силы изучить его.

Античная литература! Какое это жемчужное ожерелье, какая бесценная бездна ума – талантливого и оригинального.

«Труды и дни» Гесиода – что-то прекрасное, а ведь это было написано 2700 лет назад!

На физкультуре сегодня – оскандалился – не смог сдать на 1000 метров. Боже, я ли это? Неужели сердце? Заняться, заняться…

Вселили двух журналистов-второкурсников. Дело будет повеселее. Хохмят. Умные ребятки. Я – староста комнаты.

Молодость! Как ты хороша! И как мы, молодые, не умеем ее ценить.

В воскресенье были группой в 15 челоек в Останкино, во дворце Шереметева. Чудесно. Великолепие – сшибает своей неожиданной прелестью.

Желтый сад, земля, устланная шелестящим ковром, пруды в зеленом окаймлении тины, с зеркально-ясной срединой. Эллинские статуи, башни у прудов, смеющиеся девушки в погоне за мячами, друзья, щелкающие лейками – как все это чудесно и преходяще.

О, молодость, продлись!

С группой скоро пойду в М.Х.А.Т.

3.11.49 г. Опять громадное белое пятно. Как-то не могу выбрать время, да подчас ковырянье в своих мелких грешках – невыносимо! Прошло два месяца с начала занятий. Срок большой, но я все не чувствую себя в общей колее. Колея эта узкая, скользкая и может стать короткой. Мало занимаюсь – вот в чем суть. Часа по 3–4, а то и меньше. Это преступно. Наблюдая, вижу, что большинство не делает вообще ничего. Веду большую общественную работу – пред, профбюро курса. Работы непочатый край. Не знаю, сумею ли со-организовать бюро и актив. Должен. Духовная жизнь – полна. Часты вечера и встречи, концерты и спектакли. На все не переходишь, и господь с ними. Перервал на середине комнатный турнир (шахмат), не буду играть больше. Тужу – надо было взять лучше работу в газете – было бы больше пользы. Со второго семестра надо заняться.

С финансовой стороны – остуденчился – питаю тайную надежду, что кто-нибудь поможет, но это маловероятно. Брат, правда, подослал 100 р., и мама сушеных яблок прислала.

Много хороших ребят у нас – кандидатов в друзья. Есть и поэты и музыканты и артисты – нет только друзей.

Меня больно ранит то, что из всего факультета (человек 1500) я одет всех паршивее, но это не столь важно, в сущности. Тревожит иногда Узловая воспоминаниями – ведь там мой племяш, Алька, бросил это и перешел в другое уч-ще, и дела в Горкоме.

Комнату дали хорошую, правда, тесновата. Хлопцы, как хлопцы, как все – чуть, разве, хуже известных. Девушки есть чудные, но нет времени дружиться…

29.11.49 г. Хочется творить хоть что-нибудь, а то чувствую себя паразитом. Черт меня попутал в эту профсоюзную работу влезть. Время и забота. Все бы сходил куда-нибудь. А то – нет времени.

Готовиться к экзаменам начинаю смертно с 1-го числа. Один месяц напряженнейшей работы, и я сдаю зачеты, а там малость отдохнем.

1950 г.

12.2.50 г…Работа общественная требует внутренней дисциплины и собранности – ведь всегда на людях. На будущий год от профсоюзной работы, пожалуй, откажусь, т. к. нужно работать в газете, а это тоже требует огня. Прислала мама посылку. Сплошное сало. Это хорошо. Хоть на жиры я тратиться не буду.

Теперь надо заниматься, и тогда сердце станет на место.

16.3.50 г. Теряю драгоценное время. Как я его буду жалеть спустя! Моя жизнь была до университета намного интереснее и богаче, чем жизни нескольких моих товарищей, взятых вместе. Столько людей, столько впечатлений, столько мест, различных занятий. Я уже сейчас жалею то время, которое расходовал в училище. Какой богатый жизненный материал!..

В нашей стране (тем-то она и чудесна!) нет людей, откровенно живущих чужим трудом, но как трудно бывает убедить себя в этом, когда видишь, что твои товарищи меняют каждый день галстуки и рубашки, появляются в разных костюмах, не знают цены деньгам, с барской пренебрежительностью отзываются о многих вещах, суть которых жжет огнем и не дает спать.

Как далеки эти от народа, и как он далек от них! Они его не видели и не знают. Они его не хотят и не будут знать…

Чую, что надо работать. Работать как вол, как Рахметов, как Мартин Иден. Писать, зачеркивать, жечь, переписывать и снова все начинать сначала. Если будет хотеться спать – все-таки писать…

Быт у меня – отвратителен. Брюки в заплатах – на коленке, не успеваю чинить дырочки и прятать за пучком ниток кальсоны подозрительной чистоты. Рубашки все порвались. Галстук (я его надеваю в парадных случаях – пятирублевый, готовый) замусолился.

С каждым днем мрачнею и замыкаюсь. Вчера напился пьяным. Это помогло, разрядило нервы. Бороться, В.

Состоялось партийное собрание…

Парторг предложил определить свою партийность. Еду послезавтра в Узловую. Что-то будет.

…Вечером вчера была интересная игра. Уходит парень из комнаты. Собирающий собирает о нем мнения у всех ребят (8—10 чел.). Тот заходит, и ему говорятся мнения о нем. Большое воспитательное значение, т. к. мнения большей частью откровенны. Многие просто бьют. Например: много слов, а толку мало. Эгоист. Мало видел, а строишь бывалого. Хорошие: умен, начитан, спортсмен, организатор, откровенен, отзывчив, принципиален. Почти со всеми отрицательными приходится согласиться – верны, а вот хорошие? Это ребята просто, видимо, чтобы поддержать меня: я после этих головомоек всех был, как блин. А вообще-то все – на пользу. Учтем. А, главное, партийно подходить к любому делу и быть принципиальным…

Надо стать тем, кем я хочу. Я буду одним из людей, которые отдают себя на будущее счастье людей, на коммунизм. Неужели не скоро еще люди поймут, как они дики, бездумны и нечеловечны? Как долго будут войны у нас на Земле?

29.3.50 г. Как хорошо, что все – преходяще. Вот у меня уже нет той мертвящей душу тоски, мне хочется жить и работать…

Сегодня говорил с Узловским горкомом партии. Приглашают на пятницу – еду. Занял в кассе 100 рублей…

Решается послезавтра многое. Или я стану членом ВКП(б), или нет. Чувствую, что примут. Уж много труда я дал стране, много сделал такого, за что достоин быть членом партии. Но, став им, я буду делать все возможное, чтобы быть партийным человеком. Лучшим в ряду равных. Постараюсь все свои действия расценивать с партийной точки, даже в мелочах…

Сейчас заниматься и заниматься – много, больше и еще больше. Сессию надо сдать на 5.

11.4.50 г. Теперь я– кандидат в члены ВКП(б). Это – большое событие в моей жизни. Хочу стать настоящим большевиком, хочу работать и жить для народа, для партии.

Главное сейчас – видеть главное в том, что делаешь, чем живешь, и рассматривать это с партийной точки зрения. Сейчас жмать и жмать на учебу. Всегда и везде. Достал билетов бесплатных в консерваторию, тоже необходимо побывать. Профсоюзную работу бросать нельзя. Задание взял в редакции – делать надо. Много работы.

Когда меня принимали в горкоме – было очень много народу, и я смущался (вот, мальчик!). С редакциями договорился, что можно будет устроиться на работу на лето, штатным. Вот бы хорошо – и для практики и подработать. Пожалуй, бить на это надо, стоит.

Алик учится хорошо. Хорошо! Иван не приедет скоро. Что же сделать – женился.

22.4.50 г…Материал в «М.V.» (Московский университет. – Е.Ч.) одобрили – видимо, напечатают. Дали задание – о подгот. к сессии на экономическом факультете. Надо сработать. Ох и устаю же я! Приходя, уже не могу заниматься, беру что-нибудь по западной и читаю.

На будущий год – общественной работы – меньше. Придется работать, чтобы иметь возможность сменить рубашку во время. А потом нужно лезть в газеты. Практика, практика.

Хожу в консерваторию. Прослушал уже много концертов. Особенно понравился вчерашний. Симфонический. В 1-м концерте для скрипки с оркестром солировал Игорь Ойстрах – здорово! Увертюра «Эгмонт» Бетховена, чем больше ее слушаешь, тем лучше понимаешь. Начинаю понимать кое-что. Скрябин – туман. Эх, чуть бы больше денег и времени!.. Заниматься надо. Никак не налажусь. Долбить и долбить.

Работы – навалилось столько, что не знаю, как выберусь. 1. Групповое собрание. 2. Бюро. 3. Комсом. собрание. 4. Организация поездки по каналу Москва – Волга, материал в «М.V.» об экономия, ф-те…, а ведь главная моя задача – учиться. Жмать надо! Жмать!

5.5.50 г. Детская это все-таки вещь – писать дневник.

Кончилась сессия: тяжелая, длинная. Пришлось много работать. Сдал все на 5. Это было трудно. На лето решил спланировать так: отдохнуть в доме отдыха до 6—7-го, а затем в газету, в Узловую. Коля Ульянов прислал письмо с приглашением. Так и будет. Побаиваюсь бездны неясностей в журнали-стической практике. Читаю и конспектирую здесь брошюры-лекции по курсу журналистики в Высшей партийной школе. Думал много поработать…

5.10.50 г. Как много я потерял оттого, что не писал сюда все лето и осень. Лето прошло – большое, победное, хорошее. Работал в Узловой, в газете. Много чувств, наблюдений и заметок вынес я из Узловой. Работал ответственным секретарем, ответственным редактором, а затем, одновременно, корресп. дорожной газеты. Это нужная практика. Заработал малость.

Дома не был. Иван не едет.

Многое изменилось и в aima mater. В прошлом году долго зарекался, что не возьму профсоюзы – бестолковая организация.

В этом году приехал из Узловой – с той же мыслью. Обессиленный валялся на кровати недели две – так измучился. Открыли какую-то нервную болезнь. Лечут. Запрещают заниматься и категорически – общ.(ественной) работой. Но это ведь врачи. Парт.(ийная) организация послала меня в комсомол. Сейчас работаю секретарем курс(ового) бюро. Масса интересной работы, но страшно устаю и – иначе нельзя…

25.10.50 г. Решил снова писать дневник. Чувствую в том необходимость сейчас именно потому, что сейчас у меня – одна из труднейших полос в жизни университетской. Всегда так – когда тяжесть окружающего возрастает – больше нужно собранности и внутреннего жара. Этим жаром можно поджечь вокруг себя воздух, и этот жар можно раздуть в себе работой, думая.

Жить думая – вот главная цель. Думать зримо и контролируемо – через дневник. Главное – увлекся общ.(ественной) работой, с трудом организую раб.(очий) день, много пропадает времени даром, жаль его до чертиков, копаюсь в нутре и травлю душу собаками.

Вчера проводил брата. В Чернигов. Встреча произошла на курсовом вечере. Чувствовал себя малость не в своей тарелке, т. к. вечер надо было проворачивать, брат (после 10-летнего перерыва) стоял рядом, хлопцы пьяные были, и хотелось смотреть на Г.

Как много работы, как много я отдаю ей времени, и как мало результатов! Вечера все заняты: вчера парт, собрание, сегодня наше бюро, завтра в Большой театр билет, послезавтра в зал Чайковского абонемент, там актив курсовой, последние) дни – профсобрание курсовое. До 7 ноября – нет времени дыхнуть.

Нужна организация, продумывание рабочего пня. Нужна сейчас упорная учеба.

28.10.50 г. Порвал вчера билет на «Кармен» в Большой. Сегодня был в зале Чайковского. Слушал симфонию «Вариации на тему рококо» и особая сила – «Франческа да Римини». Эта последняя написана с нечеловеческой силой. Конец встретил напряжением невиданным. Катарсис!..

81.10.50 г. К вечеру – всегда страшно устаю. Хожу, как во сне, как полупьяный, и не интересно ничего, ничего…

2.11.50 г. Несмотря на то, что попал в цейтнот, задыхаюсь за отсутствием времени – буду сюда записывать…

Был в Большом с Г. «Князь Игорь». Сила! Пели Батурин, Пирогов, Михайлов, Качальский и др. Г. – почти разонравилась. Говорил с ней о дружбе. Оставила лазейку, но я такого дела не хочу. Не хочу дружить, если у нее будет еще пять таких же друзей, не хочу быть в ряду других, не хочу быть обманутым под конец – так я решил. Она будет плохая подруга в жизни – слишком уже будет нравиться она моим друзьям, да и есть в ней что-то нечистое, которое она усиленно, тонко и успешно скрывает.

Как жалко, что при такой умной голове и такой ослепляющей красоте – пятнышки на душе!

Вчера был на торж. собр. в консерватории. Доклад делал министр высшего образов, тов. Кафтанов – доклад, как почти всегда, скучный, длинный, плохослушаемый. Выступила Оля Журавлева – мой зам. по агитработе. Очень доволен, что мой член бюро – хорошо справился с задачей, хорошо смог сказать, правда два раза чуть не сорвался голос и один раз чуть не упала с трибуны – какой-то чурбан под ногами стоял (она маленького роста)…

Профдоклад еще не писал, придется писать доклад и на комсомольское собрание – боевой, конкретный, точный, короткий – иначе тема «Патриотический долг советского студента» получится сухо-официальной и оглупит моих комсомольцев. Нужно много думать над этим докладом.

31.10.50 г. Вчера было бюро. Стояло 3 вопроса – прием в комсомол, перс.(ональное) дело В. и «Критическая пятидесятиминутка». Присутствовал Сорокин – наш парторг. Девушка, принимаемая в комсомол, – страшно волновалась, но это было очень приятно видеть. Хорошая молодежь идет в комсомол – растущая!

В. еще раз попробовал заладить истерику, но не вышло – ему пришлось согласиться со всем. Утвердили. Третий вопрос был долгожданным, нужным, давно необходимым, а потому получился интересным. Критиковали все друг друга, меня и я всех…

5.11.50 г. В праздник напишу отчет профсоюзной, подберу, сконцентрирую материал к курсовой. Погуляю в группе, на демонстрацию схожу. Сегодня – работаю в читалке над отчетом. С учебой у меня – кошмар. Ужас. Надо ломать!

Толя Бочаров – наш факульт.(етский) секретарь – очень умный и опытный комсомольский работник – много мне помогает. Настаивает, чтобы я писал доклад к курсовому комсомольскому собранию. Поможет написать, сделать. Думаю провернуть это и засесть – денно и нощно.

6.11.50 г. Сегодня занимались домашним хозяйством. Навели порядок в комнате, новые обои прибили, успокоились и кто куда. Кто в гости, кто в баню, кто штопать носки, я – писать отчет. Студенческая жизнь!

Вчера вечером спустился в клуб – на танцы – одетый небрежно и в дрянь – я жался к углам и смотрел через очки на танцующих. Два раза станцевал с девушками знакомыми и пошел спать.

Володька Сорокин приехал бы, что ли? Хороший он все же парень, нужный. Только душа тоже порвана на куски. Вообще, он счастливее меня в некоторых отношениях…

10.11.50 г. Прошли праздники. Демонстрация вышла чудесная – с песнями, плясками, играми и дурашничеством…

13.11.50 г. Опять страшный упадок сил. Морально – ослаб…

27.11.50 г. После праздников – снова работа. При моей усталости – это преступление. Оказывается, у меня полное истощение нервной системы. Сразу после праздников начал работать над докладом.

Я очень много думал, вынашивая отдельные куски, очень много беседовал с ребятами и девчатами с курса, прочел кое-что из Ленина, Сталина и Калинина – в общем, понимал ответственность и всю важность этого комсомольского собрания.

Позавчера оно состоялось.

Доклад имел большой успех. Чувствую, что так всегда и нужно – свои мысли, как думаешь, излагай, потом обрабатывай, вытравляй ненужное, отжимай воду, и все будет хорошо. Главное – думать правильно.

Получил на собрании много записок: «Володя, – пишут анонимные друзья, – поздравляем. Это был принципиальный, с настоящей большевистской критикой, доклад». «Твой доклад встряхнул нас до печенок». «Жму лапу», «Молодец!»

А я, получая записки, сидел и краснел. Толя Бочаров от имени фак.(ультетского) бюро сказал «Спасибо».

Вторым вопросом было персональное дело В. Этот парень вполне заслужил строгого. Богатый бездельник, никогда в жизни не задумывающийся над тем, где, в какой стране и в какое время он живет, избалован родителями и девушками, развалил работу, развалил учебу группы и систематически изо дня в день врал – много, противно и нагло и нам и матери.

Жалею, что не выступил по его делу…

На курсе – любят меня. Любит основная масса настоящих комсомольцев. За то, по-моему, что я ничего не скрываю и говорю обо всем – прямо и открыто. И еще за то, что делаюсь безжалостным к себе в работе…

Решил написать письмо Г.:

«Г., здравствуй!

Решил написать, как обещал. Вот уже третий день я в «Туристе». Ехал, шел и первое время здесь – в голове была Москва и наш фак-т. Сейчас стараюсь забыть все это, но плохо получается. Дом отдыха – небольшой, стоит в лесу, полон стариков и старух, имеет пошловатого массовика и по утрам поит отдыхающих восхитит.(ельным) кофе. Сегодня отдыхать кончаю – буду заниматься.

За эти два дня – посмотрел 2-й раз «Паяцы», прочел третий раз «Репортаж с петлей на шее» (я его читаю и перечитываю со все возрастающим восхищением), сходил на лыжах в Парамонов овраг – (красивейшее место, где метров 70 обрыв и поросшие лесом террасы), выучился «Конькобежцев» танцевать. Видишь, как проходит время.

А как там у вас? Прошу ответить по пунктам…

Мне кажется, что курс наш – мировой курс и народ в основном плюсовой. Ты знаешь, мне дорогой приходили в голову такие сравнения, образы и слова-камни по делу В., что становилось жаль их – пропадают. Ведь фактически второй вопрос нашего собрания был оглуплен. В. до сих пор ведь не понимает, что все сделано для его пользы и, главное, что это все – само собой произошло, без нажима сверху, а когда происходит так – значит назрело. Говорили ребята, что, мол, «горбатого могила исправит». Что В. горбат, это – факт, но что исправлять его будет не могила, а жизнь – тоже факт. Согласна?

Ты знаешь, вчера рядом с домом увидел в лесу… кедр! Ты не знаешь, что это такое (для меня). Столько воспоминаний, столько людей – связано с этим деревом. Ведь – к западу от Урала – нет этих сибирских великанов. В этом году я пошел в Ботанический сад, на Мещанскую – искать, и там нет. Есть авокадо, кактусы, пальмы, карельская береза, но нет кедра! Я подъехал к нему – большому, неподвижному и (только ты об этом никому не говори) поцеловал его шершавый, тайгой пахнущий ствол. Такое было мажорное настроение, и так я разотдыхался…

Завтра решил пойти в деревню за 2 километра – поинтересоваться, как живут, чем живут, сколько на трудодень получили, как подготовка к выборам. Молока зараз попью.

Ты знаешь, когда я уезжал, то один товарищ сказал мне: «Ты, В., главное, ни о чем, ни о чем там не думай». А я не могу. Думаю постоянно и даже вечером – засыпаю и не могу не думать, подолгу, посему, не засыпаю…»

30.11.50 г. Отдыхаю…

Потихоньку начало надоедать здесь. Скука. Занимаюсь западной, русской лит(ератур)ой, фр.(анцузским) языком, бросаю курить. Последнее занятие доставляет много мучений. Вот и сейчас – не только легкие, но и сердце, мозг, кончики пальцев, десны все физиологическое хозяйство просит никотину. Не курю со вчерашнего вечера. Если выдержу до конца д/о – почувствую себя способным бросить курить совсем.

На улице – оттепель. Лыжи отдыхают.

2.12.50 г…Не курю – курить хочется от мозгов до пяток.

7.12.50 г. Приехал вчера и прямо в университет. Соскучился.

Секр.(етарь) партбюро встретил. Он сразу же стал «вводить в курс жизни»…

Сегодня с утра – занимаюсь марксизмом. Не курю.

Ехать надо на партийное собрание.

9.12.50 г. Был первый день в У(ниверситете). Много теплых слов, ласковых глаз и дружеских пожатий. Хорошо.

Затевается большое дело на курсе – выгонять, видимо, 5 человек из комсомола придется. Образовали кружок со своим уставом и дисциплиной. Готовят связь с испанским клубом. Думаю, что мальчишество, но, видимо, опасно для них.

Занимался два дня – это была большая радость, стосковался я по книгам. Теперь надо жать и жать…

Не курю и почти не хочется. Поражаюсь.

1951 г.

Уже три дня нового года. До нового года со мной происходило что-то трагикомическое. Я снова увлекся работой. Выборная кампания взяла много сил. Становясь смешным, жаловался на свое здоровье всем и каждому. Противно было.

16-го был первый зачет. В этот день я много работал, психовал, отпрашивался с бюро, и, взвинченный, пошел на зачет. Сталинское учение о языке. Ведь я знал, все знал! Забыл и, взяв зачетку, ушел. 9-я симф.(ония) Бетховена в этот вечер – окончательно сбила с колеи. Выйдя из консерватории, малость выпил. Приехал домой, разделся, лег и… потерял сознание. Очнулся – меня держат за руки, за голову и за ноги и суют в рот стакан с какой-то противной жидкостью. Уснул как убитый.

На следующий день рассказывают, что я – припадочный, на следующий день сердце, видимо от брома, как будто зажато было в грязном и грубом кулоне, на душе было тоскливо и смутно.

Не говорил ни с кем несколько дней – боялся. Потом прошло. А зачет сдал через 3 дня, до нового года сдал еще один зачет и один экзамен. Встречал новый год у себя в бюро: до встречи по-московски встретил по-тайгински и по-ошски…

Сдал я сегодня русскую литературу – 5. Уже две 5. Нужно еще две. Тогда я спокойно поеду в санаторий, куда хотят отправить меня. Залечат, черти. Одно плохо – после припадка – курю. После сессии – брошу.

Сдал третий экзамен на пятерку. Сдал последний зачет (по западной литературе). Осталось – последний и самый важный экзамен – французский язык. Надо выложить все, что у меня осталось

Позавчера был в зале Чайковского. 5-я симфония Чайковского с ее богатством мысли. Иногда я тоже чувствовал такое – нет слов, нельзя описать, но поделиться хочется, и это – через музыку. Совпадает подчас твое и композитора, и становится хорошо, хорошо.

Вчера целый день провел в Унив.(ерситете), для того, фактически, чтобы увидеть ее и пригласить во М.Х.А.Т. Купил билеты на «Враги»…

19.1.51 г. Вчера до чертиков надоела вся эта музыка. Поехал на консультацию и досрочно сдал экзамен. Итак, сессия окончена. Бой выигран – 5 кругом. Опустошенный, я целый день хожу сегодня по коридорам и не курю…

Одна девушка с нашего курса от любви неудачной вскрыла вены недавно. Увезли в больницу, и она гнала всех, просила прийти только его, какого-то историка. Наверное, большое чувство, но оно чуть – неправильное.

Вчера был на лекции о междунар. (одном) положении – сила.

22.1.51 г. Я стесняюсь при ребятах писать дневник. Это считается детством. Но сегодня – сел и решил написать, несмотря ни на что. Вот уже два дня, как хожу, презирая себя изо всех сил.

Прочел «Красное и черное» Стендаля. Потрясен этой книгой. Преклоняюсь перед Бейлем. Очень доволен, что не успел ее прочесть раньше. Пишу курсовую. Много хороших мыслей.

Написал письмо в редакцию «Углярки». Меня подмывает летом еще разок смотаться туда, поработать. Только не буду терять время. Сколько я добра, бесценного материала не сумел сохранить. В людях и делах людей железки. Нужно собирать, изучать, пробовать…

24.1.51 г. Сегодня было партийное собрание. Было много разговоров, много было выяснено, многое осталось недоговоренным, невыясненным. В.С. переизбрали. Парторгом будет В.Андреев – с русского отделения. Посмотрим…

25.1.51 г. Последние дни в Москве наполнены у меня весельем – бесшабашным и неорганизованным…

Задумал провести каникулы поинтересней. Лыжи, французский, западная, русская, и думать, думать. Главное – сделать курсовую.

Еду в санаторий без курортно-санаторной карты. Не успел получить. Могут прогнать. Пойду сейчас (до поезда еще 2 часа с лишним) смотреть людей, рыб в аквариуме, наблюдать за работой лотошниц. Эти наблюдения меня всегда интересуют, я пробую сопоставить, влезть в кожу наблюдаемого человека, угадать его движение или действие.

27.1.51 г. Второй день в санатории. Не очень хороший. Директор Люберман. Товарищи по комнате: студенты. Уже взрослые люди. Один – без руки и обеих ног. Спокоен, оптимистичен.

Работать еще не начинал. Вот сегодня – первый раз сел. Ходил уже на лыжах. По утрам – колю дрова около корпуса. Разговоры в комнате…

28.1.51 г. Сегодня взвешивался: 67.700! Это меньше на 3,5 кг моего веса весной. Кварцевое облучение, ванны соляные, микстуры – вся эта мерлихлюндия кажется мне лишней. Но попробуем. Очень доволен, что еще могу рвануть на лыжах, переколоть правой рукой 2 м^3 дров, могу выдуть 6300 см^3 воздуха и могу слышать восхищенный возглас врача: «Какая великолепно развитая грудь!» Курсовую сейчас начну писать. Редко, но курю. Сегодня не буду, завтра тоже.

29.1.51 г. Психопат несчастный! Грош цена твоим словам. Продолжаю курить…

Хожу на кварц, принимаю хвойные ванны, пью какую-то психическую микстуру, колю каждый день дрова, делаю по утрам гимнастику. Ребятишки в деревне уже заметили меня и собираются к окнам, когда на улице рано утром появляется длинная фигура в синем мешковатом лыжном костюме.

Написал письмо хлопцам – с хохмами.

1.2.51 г. Чем объяснить, что временами черная меланхолия, почти беспричинная, овладевает мной, и что бы я ни делал – какая-то часть клеток коры занята обдумыванием, сопоставлением, сравнением, воспоминаниями – и все в самоуничижающих тонах, в темных красках. Я понимаю, что такое – в характере, и не понимаю одного – как бороться с этим, не знаю одного – не останется ли это?

Задумываюсь о том, что встанет сразу передо мной, как только я приеду в Москву: 1. Работать ли секретарем? 2. Как квитаться с долгами? По первому вопросу спрошу мнения самых близких людей – Алексея Ив. и Г., по второму – никому ни слова, буду выбираться сам. Проклятие, неужели так биться за червонец, на хлеб и папиросы – придется долго? Работать надо, работать. Да, но эта меланхолия, болезнь бездельников, я знаю, будет мешать.

Я вспоминаю – 7 лет назад – я был такой же. Да! Как это ни странно. Помню, друзья стороной обходят меня и девушки поглядывают с опаской и любопытством, преподаватели не спрашивают и дома мать настороже – вся эта чуткая и бесконечно дорогая среда опрашивала молчаливо: что с тобой? Я и сам не знаю. Ходил мрачный, кривил губы вместо улыбки, свирепел по пустякам и старался быть один. Или это обыкновенное интеллигентское самокопание, дрянной индивидуализм, от которого тяжело и погано делается на душе?

Но сейчас-то мне не 16 лет!

Ищу и жду какого-нибудь толчка, может быть, сентиментального, может быть, мужественного разговора – но чтобы этот толчок был естественным – иначе грубость с моей стороны, чужой, отталкивающий взгляд и другие глупости, от которых, знаю, будет еще гаже.

Федор – мой товарищ по койке, человек, переживший все. У него нет обеих ног и руки. На ногах – протезы, и это делает его похожим на нас, безмерно счастливых людей. Он – оптимистичен и неутомим. Он ходит на лыжах и танцует. Мересьев и Маресьев? Нет – это нечто большее. Где он черпает силы?

Сегодня я, не растравляя его, постараюсь потихоньку расспросить его обо всем этом…

Кстати, это ужасный циник и нахал. Я сам достаточно груб, но подчас и мои уши вянут и по щекам моим частенько начинают бегать горячие беспокойные муравьи. Бывает же!

Попросил у друзей денег прислать – чую, зря. Некому, да и не успею, наверное, получить – уеду.

Набрал Байрона, Бальзака, Гейне. Прочел только «Шагреневую кожу». Очень понравилась, но зачем такая рыхлость композиции и столько разнообразия мыслей, идей, аллегорий, образов. Для такой книжки многовато.

Вообще же, Бальзак – гениален, и, мне кажется, у него у самого Мефистофель всю жизнь сидел где-то повыше грудобрюшной преграды.

3.2.51 г. Легкие у меня исключительные. 6800 выдул вчера.

Сегодня ездили в лес. Километрах в 5 за реку – царство Деда Мороза. Ели и сосенки в белых шапках, в хаотическом беспорядке сваленные деревья, воткнутые в небо вершины пихт, и все это сверкает под солнцем, почти издает музыку – так хорошо там. Если бы провести туда рупор и дать что-нибудь чайковско-григовское!..

Пообедал, приехав, и спал 4 часа, до самого ужина. Весь санаторий в кино. У меня – настроение паршивое – нет ни копейки денег. Не говоря уже об обратной дороге, нет даже на папиросы. Занять не у кого. А я еще хочу купить тут мандолу!..

Приехал из санатория. Последний вечер весь санаторий баловался, т. е. все были на балу – с выпивкой и хорошей закуской.

Получил два приза – за победу в лыжных соревнованиях и за танец…

Ехал без билета. С ревизорами вел себя, как Остап Бендер, как донельзя культурный заяц. Симпатии студентов были на моей стороне. Громкий хохот вызвали мои слова, обращенные к другому зайцу – я напал на него, обвинив в обмане железной) дороги, в сознательном нарушении закона и т. д.

Приехал. Итог: + 2 кг весу. В день приезда я попал к Ал.(ексею) Ив.(ановичу). Он меня встретил очень хорошо. Почувствовал, что я мучаюсь в нерешительности, сделал вид, что согласился с моими доводами в пользу «учебы для учебы» (как фактически можно назвать мой отход (планируемый) от общ.(ественной) работы), но потом в двухчасовом монологе логично и просто разбил все мои доводы и сделал короткий вывод: «тебе следует еще семестр поработать секретарем». Это – совет.

Что имеется:

за:

1. Партийное поручение останется недовыполненным.

2. Нравится.

3. Общ. работа – школа жизни и работы в буд.(ущем).

4. Дело чести – курс на посл.(еднем) месте.

5. Дадут (наверняка) Стал.(инскую) стипендию.

Против:

1. Здоровье.

2. Матер, (иальное) положение чуть ли не хуже всех с курса.

3. Получается халтурная учеба.

4. Нет возможности раб.(отать) над собой.

5. Москва – мимо кожи.

Тяжело мне будет в материальном отношении. Сейчас – 100 р. долгу. Надо выкупать Б.С.Э. и много других вещей, дома – тоскливое безденежье. Помочь никто не может или не хочет.

Решу через два дня…

Сегодня опять не поехал на занятия. Пишу курсовую.

23.2.51 г…Комсомольская конференция завтра– буду выступать сразу после доклада секр.(етаря) фак.(ультетского) бюро. Резко, даже болезненно-резко буду, чую, говорить. Курс на последнем месте. Надо помочь факульт.(етской) организации найти ошибки, чтобы быстрее их исправить. Буду здорово ругать маменькиных сынков нашего отделения, ругать ректорат и двух министров, по звонку устраивающих к нам людей, которые не имеют права учиться на факультете.

Был конфликт с ребятами в комнате. Надоели мне эти пьянки и дебоши, что устраивают В. и Б. – чем объяснить, что я не хочу сейчас их? Жалко мне В. – попал он под влияние Б. и пьет, вытравляя хорошее из себя…

Освободили меня от секретарства – ох и поучусь же я! В Историчку буду ездить – там все продуктивнее…

Сижу в Исторической библиотеке. Почему? Захотелось почитать Лескова, Паустовского, вдохнуть прелести их языка. Романтическая мягкость Паустовского, глубина его простой философии – волнуют. Хочется читать их безотрывно – эти грустные, лирические рассказы.

И вообще надо пересмотреть свой образ жизни. Надо каждый свободным час заходить сюда, в библиотечную тишь и работать, работать!..

Наблюдать надо, думать и больше, больше работать. Т. к. года идут. Очень устаю последние дни. Началась практика в редакции «Гудка». Опять повеяло родным запахом. До полуночи был там однажды, смотрел, как делается газета. Очень занимательно. Познакомился с работниками паровозного отдела, с отв. секретарем, с редактором – генералом Красниковым. Получил задание – описать («пойдите, посмотрите на месте!») движение пятисотников в Депо Ильича – Зап. ж.д.

Сегодня ездил туда. Материал можно было бы дать, но это – нецелесообразно, т. к. там сейчас – переломный момент. Подожду результатов.

Мои начальники на кафедре настаивают, чтобы я пошел на практику в «Вечернюю Москву». Буду там и там.

/Март 1951 г./

Давно не писал. Пережил удивительно тоскливые дни. Уставал смертельно, не высыпался, мелочи выводили из себя, засыпал с зубовным скрежетом, был мрачен и зол. Подолгу сидел в Историчке, чуть не падая со стула от утомления. Из «Гудка» – ушел. Там нет ничего – для работы. Съездил по двум заданиям, но печатать нельзя, т. к. очень уж материал неважный. Пошел в «Вечерку» – общее состояние мешало сразу взяться. Но постепенно раскачался. Напечатали одну информацию – 70 строк. Сдал еще строк на 100 корреспонденцию.

Получил задание – разобраться с одним кляузным письмом и сделать зарисовку по «Москабелю». Зарисовку надо сделать хорошую. Это имеет большое значение. Недавно сидел целый день в Историчке…

Только вот денег нет почти. Работать сейчас надо для того, чтобы напечататься побольше в газете, работать для будущего – работать над тем, чтобы когда-нибудь рассказать о чувствах и думах другим, рассказать о рабочих депо, паровозниках, движенцах. Это мечта, но, чувствую, осуществимая.

28.3.51 г. Зарисовку сделал – пошла. Ничего. Но почему-то какое-то недовольство проделанной работой.

Получил задание на завод «Изолятор». Ездил уже. Там спецотдел не пускает в цеха, дают провожатых, а с провожатыми чувствуешь себя очень стесненно. Отвязался, ходил один. Говорили с рабочими, мастерами, вникал в технологию. Сегодня писал – часа 3 – штамп и штамп. Буду все переделывать.

Работаю с письмом одного инвалида из артели. Дело кляузное до невозможности.

Я стал нытиком больше, чем когда-нибудь. И на самом деле мне очень трудно, очень. Деньги – это очень существенно для меня сейчас. Писем ни от кого нет. Пропали, что ли, они – Володя и Борька?! Из дому – нет, тянет домой. Ивану послал несколько писем – нет ничего тоже…

2.4.51 г. Сегодня почувствовал себя необыкновенно морально здоровым. Что-то чистое и свежее внутри – как давно уже не было…

4.4.51 г. Настроение великолепное. Я шучу, пою, не задумываюсь, как бывало, о бренности мира сего…

Вчера был в редакции. Обработал письмо, сдал информашку, получил гонорар (150 р. – для меня сейчас это немало), получил задание и газеты с моими материалами. Хорошо!

Самое главное – что вот не курю с воскресенья. И не буду пока. В рот не беру. Здорово!

А весна на улице – как будто и не видел такой никогда. Надо за город съездить к Ал.(ексею) Ив.(ановичу)…

Надо работать мне – больше, больше, как только возможно…

А как я почти философически отношусь сейчас ко всем волнениям сердца! Это просто удивительно. Чего не могу переносить спокойно – это воспоминание запаха табака. Чувствую, как мозги, кости и кровь просят никотину. Ведь 13 лет без перерыва и все годы юности, когда все росло.

5.4.51 г. Очень сильно устаю и много не делаю по учебе и работе… Брат прислал 100 р – что соответствует моей просьбе. Хорошо. Готовлю вопрос по внеуниверситетской работе для партбюро факультета. Скорей бы лето. На Десну. Просто хочется полежать на песке, до чертиков хочется.

Надо или не писать сюда, или писать мысли с трудом, думая, а не исполняя эту скучную обязанность, как это сейчас. Лениво, думая о другом, царапаю в тетради чепуху…

Лето. Приехал, измученный, в Чернигов. Большие-большие планы на лето: фотография, рыбалка, мандолина – как развлекательное, литература, французский – как серьезное. Все пошло насмарку.

Через 3 дня по приезде в наш подвал пришел домоуправ – маленький плюгавый человечек, всегда заросший щетиной, по фамилии Бруй. Посадили мы его на единственный стул. Вынув помятый листок бумаги и послюнив огрызок карандаша, он приготовился записывать.

– Сколько вас семьи?

– Семь человек.

– Чем занимаются?

– Я пенсионерка, – ответила мама. – Старшая дочь – сестра в госпитале, старший сын – студент, в Москве учится на журналиста, другая дочь – воспитательницей в детском саду на шерстяной фабрике, другой сын – столяр на мебельной фабрике. У Марии – двое детей. Мальчик – кончает ж.д. училище, девочка перешла в 5-й класс.

– Когда вы приехали сюда? – спросила эта мелкая щука, как будто не знала об этом.

– В 49-м году.

– Хотят у вас отобрать ордер, т. к. вы незаконно получили его.

Мария обвела черные стены подвала – кухня, комната, прачечная, овощной склад, спальня для 7 человек – все это совмещалось в одной каменной яме. Сырые стены. Стен в собственном смысле не было – была одна сферическая поверхность, всегда мокрая и только в самом зените, вокруг электрической лампочки – удивительно точный круг сухой известки. Два окна – небольшие светло-серые прямоугольники в одной стене, ненормально высоко, как в тюрьме… На подоконниках герани, березки, алое (я вспоминаю почему-то стари-ка-соседа в Сибири, бородатого громадного медведя, который часто обламывал у алое его колючие зеленые стебли-листья и ел эти сочные побеги, говоря любопытным: «Он, алой-то, как иод – для печенки хорошо»). В углу фикус, листья его пожелтели и отламывались при малейшем прикосновении. Цветы гибли без света.

Сестра заплакала. Она рыдала. Лицо ее стало очень некрасивым. Мама плакала беззвучно, роняя на колени слезы, не подбирая их. Мама только один раз плакала в голос – когда хоронили отца. Сотни раз в детстве я видел ее слезы, и всегда вот так же они тихо катились на колени. Руки безвольно были опущены вниз.

– Что теперь делать, сынок? – спросила она. – Неужели мы останемся в этом подвале? Пропадем!..

– Идите отсюда, – спокойно сказал я Брую, хотя все у меня кипело.

– Я – что? Мне прикажут – я делаю. Начальство знает лучше.

– Идите отсюда – вы все уже узнали! – закричал я.

Тот выскочил пробкой.

– Ни черта, не пропадем! – Мама посмотрела на меня с сожалением. Зелен, мол, виноград, но и с надеждой.

– Собирайся Мария, – предложил я, – пошли в горисполком.

* * *

Полная нервная женщина что-то писала в блокнотике.

– Может быть вы посадите нас! – сказал я.

– Пожалуйста. Пожалуйста! – оторвалась она от блокнота и снова начала писать.

Мы сели с сестрой на стулья. Ждем.

– Вы кто такой? – спустя 5 минут спросила она.

Я ответил.

– Когда вы, т. Заборская, приехали в Чернигов?

– Жила здесь до войны. В 44-м году приехала опять сюда. В войну была в военных госпиталях. Довоенная квартира была занята областной прокуратурой. Мне дали по 18-го Березня, наверху, квартиру, занятую другой семьей, еще по немецкому ордеру. Эта семья оставалась там жить в маленькой спальне. Я с двумя детьми жила в проходной комнате. В 46-м году меня выселили в подвал.

– Начертите мне план квартиры, – попросила Журавлева.

– Вот комната, спальня, кухня, – говорил я, вычерчивая небольшой эскиз.

– Отбираем мы у вас квартиру – сказала неуверенно этот заместитель <…> – Эту Островским, эту еще кому-нибудь.

Я начал доказывать незаконность этого дела.

– А вы чего хлопочете? Вы всего два дня в Чернигове! – оборвала она меня.

– Ну и что же?

– Мы разговариваем с Заборской, а вы и ваша мать приехали неизвестно откуда, продали свое домостроение, должны были здесь купить!

Я вспомнил свою развалюшку в Тайге. Ведь денег хватило только на дорогу! Но как это доказать?

– Вы не граждане города Чернигова (т. е. я, моя мама, Борис и Надежда).

– Пришлем депутатов местного Совета, – успокоила она нас на прощанье.

* * *

На следующий день рано утром ночной сторож горисполкома принес сестре вызов на заседание. «Отберут», – горестно сказала она. «Не отберут, – сказал я, – а отберут, то и отдадут сами».

В несколько минут мы очистили этот подвал и поставив койку и стол наверх, в новую нашу (т. е. старую) квартиру, спросив разрешение у хозяйки, переселились под навес, во двор.

На заседание исполкома меня не пустили. Я заметил, как стыдливо опускали глаза председ. горисполкома и члены. Одна Журавлева знала точно линию поведения. Через две минуты Мария в слезах вышла из кабинета. «Отобрали!» – сказала она.

«Ордер отдала?» – тревожно спросил я.

«Нет, у меня он», – сказала она, плача. «Давай сюда».

Я взял ордер, который был выдан еще 17 мая, положил в карман, и с этого начался мой отпуск, мои каникулы.

* * *

– Мы вам оставили то, что вы занимали до 46-го года – сказал мне председатель горисполкома Сильченко назавтра. – Спальню отберем.

– Но тогда было трое, а сейчас нас 6 человек. Себя я не считаю.

– А мы вас четверых вообще не считаем.

– Как так?

– Да так. Становитесь в очередь за квартирами. С 49-го года надо было сразу подать заявление. Сейчас 1600 заявлений, – усмехаясь, сказал он.

– Вы поступили не только непринципиально, но и нарушили закон.

– Закон? Смотря по тому, с какой стороны на него посмотреть, видите ли?

– Нет, я не вижу, как это?

– Да вот столб, допустим, стоит. Вам надо пройти, а он стоит на дороге, перескочить его нельзя, а…, – он сделал окружий жест ладонью по столу. – Хе-хехе-хе! – засмеялся он, видя, что я в бешенстве приподнялся.

– Я заставлю вас выполнить закон! – заорал я, стукнув кулаком по креслу.

– Не пугайте – пужаные, – спокойно сказал этот подлец. – А если будете жаловаться – мы вас всех выселим, опять в подвал.

– Вы засиделись здесь, – вдруг тоже, став спокойным, сказал я. – Подниму все советские, партийные, юридические и печатные органы, но я добьюсь правды. Вас выбирал народ, вам доверили город, а вы подличаете, обходитесь с советскими законами, как подьячие в старые времена. По-моему, вы не только никудышный городской голова, но и человек – дрянь! – Я воспользовался тем, чем и он, говоря без свидетелей эти вещи. После таких оскорблений он совсем успокоился и как будто даже доволен ими остался. Мы распрощались.

– Я больше к вам не приду, – в дверях сказал я. – Но если не смогу добиться своего, т. е. правды, я возьму отсрочку на полгода от учебы, и все равно не бывать по-вашему. Таких столбов, как вы, валят сейчас.

Закрывая дверь, я услышал, как он наливал в стакан воды из графина, вода булькала и он тоже тихо смеялся.

* * *

«Я – старая ткачиха. Муж мой, член партии с 1924 года, – был железнодорожником. Ездил на товарных поездах кондуктором. А в 37-м году его зарезало поездом на работе. Осталась я с тремя малыми детьми. Двое детей – младшие, бросили учебу – не было в чем ходить в школу, пошли в ученики. Сын постарше – сумел в нужде и трудах поступить в Московский университет». – Я писал под диктовку мамы жалобы. Решил так и писать, как говорит она. Сама она безграмотна я. «У меня еще была дочь, в Чернигове жила. Муж у нее погиб на фронте, осталось двое малых детей…»

Писал я такие жалобы, в которых были описаны все подробности дела, с охотой и отсылал их в разные места. «Правда Украины», «Крокодил», Обком партии, Облисполком, Верховная рада и т. д.

Хозяйка квартиры бессовестно эксплуатировала мать. Мама взялась обрабатывать 30 соток картошки. Полностью вся работа – за 1/3 урожая. Т. е. Хориха, как ее звали во дворе, – совершенно даром получала 2–3 машины картофеля. Это потому, что ее муж, майор, имел возможность взять бесплатно землю. С веранды второго этажа по 10 раз в день можно было слышать резкий голос «хозяйки»: «Бабушка Груша, помойте кадки!» «Бабушка Груша, сходите за солью», «Бабушка Груша, принесите керосину».

Меня это выводило из себя. Я психовал, а мама все успевала – мыла кадки, бросалась за солью в магазин, семенила в сарай и тащила на второй этаж громадную бутыль с керосином.

Сосед наш будущий, Островский, портной в мастерской, имел много денег. Много денег он отдал, чтобы получить большую комнату, нашу комнату, заявляя на весь коридор: «Мне нужна зала!» Рахиль Израилевна, его жена, ничтожное и глупое создание, обрабатывала общественное мнение двора:

– Шо она стоит? Она Хорихе постели стелет! Она жена простого стрелочника, а я – мещанка. Я имею право жить в такой хорошей квартире. И сын у нее неизвестно кто! Это вранье, что он учится в Московском университете! Таких туда не принимают, бедных…

И этот невероятный бред я слушал! Хохотал и злился до чертиков. На неграмотных и недалеких обывателей она оказывала действие свое.

– Они не видели войны! Они никогда не работали! У них буржуазные взгляды! – верещала она до тех пор, пока я однажды не записал все это и не предложил людям подписаться, что они слушали.

Испугалась до страсти и стала лебезить. У нас во дворе масса детей. Эти дети постоянно дерутся, плачут, ссорят родителей. Эти дети слушают такие мещанские выкрики. Ко мне привязался один еврейский мальчик. Не отходит ни на шаг, ласкается и целуется, когда возьмешь на руки. Ему 4 года, и он уже понимает, что эта Островская, его бабка, – мразь. Он часто говорил мне: «Хотите, я бабку сброшу с лестницы. Она плохая, и я ее не люблю». Часто он, когда читаешь, залезет на колени и заглядывая в глаза, спрашивает: – А что вы привезете мне? Машину? Танк? А танк с дулом? Привезите ЗИСа! Мой «Москвич» мамка продала и платье купила: она без папки все продает. Уй-юй-юй, и машинка же была! – с восхищением говорит он, – руль, передача, свет, – захлебываясь, перечисляет он «механизмы» своей воображаемой машины. Потом, заметив, что в сарае становится мрачно, он, боязливо посматривая на кучу гнилых бревен и прижимаясь ко мне, говорит:

– Мне темно! Дядя Володя, а хотите, я вам стихотворение прочитаю?» Я откладываю книгу – все равно уже плохо видно – и слушаю его лепет.

* * *

Второй секретарь Горкома партии Рымарь внимательно слушает меня, задавая иногда вопросы, понимающе кивая головой.

– Ордер на руках?

– Да.

– Ну и не пускай никого. Стань с топором в дверях и…

– Не то советуете.

– В общем я разберусь. – Он берет трубку. – Товарищ Журавлева, здравствуйте! Подготовьте, пожалуйста, все документы для меня о деле Заборской! Зайдите через день, – сказал он и протянул руку.

Итак – мое, наше дело стало делом.

* * *

Помощник прокурора города выслушал обстоятельства дела. По глазам было видно, что он знал о нем заранее.

– Дело не подсудное. Горсовет может менять свое решение о выдаче ордера, если квартира не была обжита в течении 10 дней.

– Пока! – сказал я.

Юрист, несомненно, имел разговор с Сильченко.

* * *

Побывал я в облисполкоме. Чувствовалось, что зам. пред, облисполкома не хочет заниматься такими мелкими вещами. Начали наведываться милиционеры, требовать документы и прописки. Я вынимал, показывал документы и провожал их: «Заходите, пожалуйста!»

С пропиской дело обстояло так. Отстояв длинную очередь к начальнику Горжилуправления Ковтуненко, я положил ему заявление на стол: мол, такой-то просит прописать его временно, на каникулярные месяцы. Ковтуненко, обрюзгший, мрачный и грубый, бросил заявление назад.

– Не пропишу!

Я засмеялся, не удержавшись. Он со злостью взглянул на меня и уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция закончена.

– Почему не пропишете?

– А вы почему, не имея никакого полного юридического права, хлопочете квартиру?

– Это мой долг. Я не могу допустить, чтобы моя семья, заслужив всеми своими трудами жилье и имея на него права, – жила под навесом, в сарае.

– А вы-то при чем?

– Так я же приехал сюда отдыхать, к своим.

– Ну и что же?

Я понял, что он издевается надо мной, но собрал все силы, чтобы остаться спокойным.

– Напишите на заявлении, почему вы отказываете в прописке.

– Сколько вас человек?

– Семь со мной.

– Вот идите к Брую. Пусть он сам на заявлении напишет количество семьи, площадь, и тогда посмотрим.

Я пошел к Брую. Он написал: «6 человек, 19 кв. м».

– Почему «19»? – спросил я. – Ведь в ордере 32 кв. м?

– Ордер аннулирован решением горсовета.

– Напишите мне здесь, что эта площадь – согласно решению горсовета от такого-то.

– Не напишу.

– Почему?

– Меня не уполномачивали. Мне что прикажут, – пробовал он вильнуть. – Да и потом – не учите меня, что мне делать!

Пришлось мне еще стоять, правда очередь была уже поменьше.

– Вот, – сказал я, кладя заявление на стол.

– Вы где живете? – спросил опять человек с каменным лицом.

– На 18-го Березня.

– Нет, постоянно.

– Учусь в Москве и живу там, в общежитии.

– Покажите паспорт.

– Пожалуйста.

Он профессиональным движением раскрыл документ.

– 28-го года рождения? – с удивлением спросил он.

– Да! – Мне показалось, что в глазах его была насмешка.

– Так, – сказал он, рассматривая штамп с московской пропиской. – Стромынка, 32? Вот и поезжайте туда. – Он, глядя в окно, протянул мне паспорт.

Я еле сдерживался.

– Напишите, почему вы отказываете в прописке.

Он взял карандаш, потом, увидя, что взял химический, сменил его на простой и еле заметно написал вкось, по написанному: «Прописку не разрешаю, т. к. по санитарным нормам жить сверх площади заборонено. Ковтуненко. 2ЛЧ1-51 г.»

– Это анекдот, – сказал я. – Над вами только можно смеяться. Куда же мне деваться? Милиция грозит оштрафовать, а вы не разрешаете прописку. Что же делать?

– Что хотите, – равнодушно сказал он.

– Подлец! – крикнул я и сбежал с лестницы. Ковтуненко с братом работал в милиции. Его брат доставал в милиции огнестрельное оружие и сбывал его бандитам. Это было в первые годы после освобождения Чернигова. Потом брата судили, дали 25 лет. Этого послали работать на очень ответственную и трудную работу в этом городе, на работу, где нужна неподкупная честность и непреклонная, большевистская принципиальность. Ковтуненко сменил на этом месте Золотареву, снятую за взяточничество, поддерживал и сейчас с ней приятельские отношения. Часто по-соседски заходил к ней. Жили они рядом в прекрасном доме. Золотарева – хороший друг семьи Островских, еще довоенный друг. Сам Островский шил ей и жене Ковтуненко все верхнее платье.

* * *

Денег не стало. Два дня мы сидели голодные, т. е. (…) ничего, а один хлеб и еще зеленые помидоры со своих аршинов во дворе.

Грязная, зловонная лужа расползалась по двору – это переполненная помойная яма не могла уже вмещать ни одного ведра. Домохозяйки выплескивали лоханки и ведра прямо на землю вокруг лужи. Грязные тряпки, сгнившие ботинки и галоши, яичная скорлупа, картофельные очистки, содержимое ночных горшков – все вываливалось здесь. Над этим очаровательным местом постоянно висела туча мух, страшное зловоние исходило от него.

Мне домоуправ предложил выкопать за 50 р. яму. Я не раздумывая взялся. Копал 7 часов подряд, не разгибая спины. Выкопал очень глубокую и большую. От стояния в сыром и холодном месте простудился, но дело сделал: голод отодвинулся на 2 дня.

Потом пошел в газету. С вдохновением, легко записал две зарисовки по жел.(езной) дороге, одну по хлебу – в общем все бы хорошо, если бы жил в доме. Вообще темы о ж.д. меня вдохновляют более всего.

* * *

Марусина свекровь, по наущению Островских, стала ходить по начальникам и собирать разнообразные сплетни…

* * *

Несколько раз я ходил к секретарю обкома партии т. Рогинец, с надеждой на прием. Нет, не пускали! Но когда в обкоме узнали, что я – тот самый газетчик, что написал о том-то и том-то в «Деснянке» и что я хлопочу о деле, по которому в обком поступают отовсюду запросы, – пропустили…

Громадный усатый дядька сидел за великолепным в национальном стиле столом. Здесь все было светлое и большое – сам кабинет, портреты, часы, стол, даже графин на тумбочке – чуть больше обычного, стандартного.

Очень просто и внимательно выслушал мою исповедь – я говорил более часа. Временами он останавливал меня и звонил в разные места по моему делу. Несколько раз он принимался хохотать громко, по-крестьянски выпуская из-под усов звуки, похожие на звук каких-нибудь лопающихся пузырей. Затем, замечая, что я не смеюсь, вытирал слезы и снова внимательно слушал.

Я рассказал ему обо всем, обо всех подробностях и мелочах. Он снова звонил, писал что-то в книжечку.

– Как вы сказали? Антирусский антисемитизм? Ха-ха-хо-хо, хо-оо, – густым басом заливался он, а я уже со злостью смотрел на его крупное лицо, на платок, который был, видимо, не куплен, обшитый по-домашнему, женщиной, на два ряда орденских ленточек.

– Иван Данилович, что это такое творится у вас, – загудел он в трубку, когда я закончил. – Почему вы лишаете гражданства семью Чивилихиных; что? Нет, они приехали не две недели назад, а уже два года. Вас неправильно информировали? Почему же не проверили? В общем я советую вам прочесть общую часть гражданского кодекса республики, особенно внимательно – пятый пункт. Почему делите комнату – опять клетушки городить? Нет, нет, этот парень имеет юридическое право добиваться советского решения вопроса, да и вообще он нам за месяц работы в «Деснянке» больше сделает, чем все Островские за 5 лет!

Он минутку послушал.

– Нет, нет, вы не подменяйте понятий, как говорится в логике. Поезжайте-ка, в таком случае, к нему домой и посмотрите на месте, – закричал он, переходя на «ты». – Некогда? Ничего, я, возможно, найду время сам заехать туда. Завтра после работы. Захвати, будь ласка, с собой Ковтуненко. Решите по-большевистски. Пока! – сказал он, хотя я в трубке слышал еще воркование, которое закончил щелчок телефонной подставки.

– Все будет нормально, – сказал он мне. – Не отчаивайтесь. Хорошо, что ко мне пришли.

* * *

Люди в белых кителях и шляпах повылазили из машин, осмотрели квартиру и ушли, бормоча, что, мол, переоборудование делать не будем, решим, и т. д. Сильченко досадливо поглядывал на расплывшуюся и истекающую потом заместительницу.

Через несколько дней состоялось решение горсовета об отмене своего решения об изменении решения о выдаче ордера на эту квартиру Заборской М.А. Это дело, запутанное и противное, как предыдущая фраза, – кончалось…

Я вздохнул, переночевал в доме одну ночь и уехал, забрав из дому все деньги – 17 рублей 70 копеек. Так кончился отпуск, лето, единственное лето за последнее десятилетие, в которое я собирался как следует отдохнуть. Без энтузиазма смотрю на мерцающие впереди огоньки учебы и скромных студенческих радостей. Я очень и очень устал. Не хочется сейчас ничего – ни думать, ни просто жить. Материя не хочет цвести – уже осень. Самое драгоценное в природе – цветущие, мыслящие клетки загублены холодными туманами, отмирают тихо и незаметно. Это настроение пройдет – я знаю. Будет весна – самая лучшая весна на земле! Я отдохну, поправлюсь, выживу во что бы то ни стало – я хочу видеть весну, когда люди не станут воевать, все будут равны, у всех будут квартиры и обед. Хочу дожить до коммунизма, когда не будет ковтуненок, островских (как обидно, что любимый человек моей юности носил эту же фамилию), не будет журавлевых и сильченок. Свекрови, конечно, останутся – но они будут лучше, наверное.

1952 г.

…Не могу очухаться от большого горя, которое опять не забыло меня посетить… Долго и тяжело рассказывать, да это и незачем. Альберт сошел с ума. Хлопоты о переводе в хорошую клинику, городскую, ничего не дают. А там – плохо, очень плохо.

Пришел сегодня от тоски в «Гудок». Поболтал малость о пустяках. Зовут скорей работать. Посмотрел подшивку. Сказал: «Все хорошо, глубокие статьи, очень качественная верстка, но не нравится мне одно – в газете лишь железо и нет совсем людей? Завотделом не согласен. Говорить может. Но он не прав. Ведь газета отражает жизнь, да и не только отражает, а подсказывает, направляет, воспитывает. Газета не показывает «кто» делает, «что» переживает делающий, редко процесс делания, т. е. «как». Газета партийная. А главный объект партийной работы – человек. Ратую за человека в газете. Завотделом, хороший, большой специалист, принципиальный и многознающий – всего лишь специалист. Газета до невозможности затехничена. Меня, говорит, не интересует очерк как таковой, я ничего из него не беру. Больше того, он утверждает, что читатели хотят только производственных тем и их более глубокого освещения с чисто производственной точки зрения. Это происходит, по-моему, потому, что железнодорожнички, посаженные в «Гудке» за глубокие («неглубокие») кресла не понимают, не знают и не интересуются литературой, искусством да и, если говорить определеннее, жизнью. Нужна им форма. А взять совершенно скандальный и позорный период в жизни «Гудка» (да и не только «Гудка»). Вместе с присуждением сталинских премий за подлинно передовые, прогрессивные методы работы, вместе с настоящим творческим отношением к труду появилась на разных предприятиях масса подражателей, умников, псевдоноваторов, как грибы после дождя, стали нарождаться «почины». Газеты лихорадили закрутившихся председателей месткомов, командиров, рабочих. Стали пропагандироваться такие методы, как взятие оборудования на социалистическую сохранность, гарантийные марки, общественный контроль.

Над непосредственными, отвечающими за свою работу по конституции и должностным инструкциям работниками установили «общественный» контроль. Кондуктор, предположим, «в свободное от работы время» проконтролировал то-то и то-то. Обязана бригада перед основным и не основным законами беречь паровоз. Берут и паровозники на соцсохранность. (А как извращались уже признанные методы!) «Метод Жандаровой и Агафоновой на паровозе, в автоматном цехе» и т. д. «Метод Шебликина в работе паровозных диспетчеров». «Метод слесаря вологодского завода Клавдии Виноградовой на паровозе». А метод-то – в сменно-суточном графике. А сколько споров было, сколько сломано было копий! Я сам был единожды на планерке в «Гудке», где до хрипоты люди спорили о линии газеты в отношении популяризации методов, обвиняли друг друга на этой почве во всех административно-моральных грехах. А ушата холодной воды еще не было, т. к. продолжаются перегибы формалистов из боязни сделать недогибы. А Чутких написал от 15.VII.52 в «Труде» подвал, где предлагает отменить «личные клейма» как не приносящие проку. Мне кажется, толковые вещи пишет. В Исторической библиотеке старик стоит в раздевалке древний, с седой бородой, снимает пальто, носит галоши, с поклоном принимает рубль. Над головой у него – «бригада отличного обслуживания» или в магазине – почему в одном отделе, где мясо и очередь, – есть такая вывеска, а рядом, где крупа и пр.(очая) бакалея, – нет. Почему не занимаются делом? Почему те, кто летает на высоте, допустим редактора, ответ-секретари, нач. дороги отделения, отдела (в газете) не займутся более полезными делами?

Интересный вопрос: как увязать, допустим, точный график и безостановочный рост стахановского движения?

А теперь я понял, почему нет ушата холодной воды, почему «Правда» ограничилась лишь «обзорами печати». (Как было с общ.(ественными) ревизорами. Выбран был жупел – дорожная газета ташкентской ж.д. раздолбана.) Формализм проник глубоко. Каждый формалист (как, кстати, и бюрократ) не сознается, что он формалист (или там бюрократ). Ему надо показать это, сунуть носом в факт. В каком положении оказывается сейчас коллектив ЦТКА, поставивший «Совесть», где все – вокруг не стоящего выеденного яйца псевдоконфликта.

Да, а почему же все-таки не было ушата? А потому, сдается, что формализм – страшная сила и слишком ревностные исполнители могут кое-где перегнуть палку в противоположную сторону. А где труд, пот и кровь автора «Совести» и театрального коллектива?

1956 г.

8.7.56 г. Много лет прошло с тех пор, как я забросил дневник. Сейчас – понимаю, что это было большой ошибкой. Дневник – это хорошая опора в жизни. Учитель, друг, советчик. Узел, которым ты привязан к современности, мостик в прошлое и будущее.

Но до сих пор не знаю, как писать дневник. Подробности личной жизни, мелочи – как сморкнулся, чихнул – ни к чему. Я перечитывал однажды свои детские дневники – мало что можно оттуда взять. Но вспоминая события, которые шли рядом с моими цыплячьими, понимаю, как много я растерял хороших, прямо-таки бесценных наблюдений, фактов, картин, людей, мыслей. Да, мыслей. Потому что я был нечестен тогда (я это говорю сейчас с откровенностью и откровением).

О честности в дневнике. Тяжелая это и трудная чрезвычайно штука. Ведь как писать? У каждого человека есть в мыслях что-то неудачное, плохое, темно-тягостное. Писать об этом? Не писать? Если писать, то вдруг кто-нибудь прочтет (в общежитие это может быть)? А главное – зачем это писать, какой смысл и польза будет? Но если не писать – значит ты не полностью честен даже перед самим собой (в дневнике).

Борис Полевой пишет деловой дневник. Он ежедневно достает свои записные книжки и мелким почерком перепись! – вает в толстые переплетенные тетради все, что он узнал, увидел, услышал, почувствовал за день применительно к своей общественной, литературной, журналистской работе. Скрупулезность там, говорят, умопомрачительная. Например: «Этого человека звали Сайрус Итон. На нем был смокинг, блестящие, черные, остроносые штиблеты, галстук серенький, заколотый булавкой с перламутровой пластинкой наверху. У него рыжие усы, белесые брови, водянистые глаза, лицо в тяжелых морщинах. Он горбится и т. д. и т. п.» Так ли надо писать? Не знаю.

Некоторые считают, что надо вести дневник литературный. Я не представляю ясно, что это такое, но думаю, что это тоже подсобное для литератора вместилище дневных впечатлений, трансформированных в разрезе его литературных норм, понятий, целей. Неизвестно, лучший ли это способ.

Найдут ли место в дневнике острые мысли, слова, анекдоты. Найденные и подслушанные афоризмы и каламбуры – большая радость и кое-что дают потом для работы. Чудесный пример в этом плане дают дневники Ренара. Но это тоже не идеал дневников. У меня для этой цели – записные книжки, которые я таскаю везде за собой много лет. А были дневники, которые писались специально для истории, т. е. для других людей. Тошнотворная поза, ложь – вот что такое эти дневники. Некоторые оттачивали стиль… Как же мне писать? Не знаю. Попробую, что выйдет.

Сегодня с утра сел и перекопировал письмо А.М. Кошурникова[5]. Это письмо передал режиссеру Ольге Бор. Подгорецкой. Исидор Павлович Казимиров – главный инженер проекта ж.д. Сталинск – Абакан. Надо будет ему послать один экземпляр – он будет рад. От такого письма у И.П. только прибудет сил. Симпатичный человек этот Казимиров, ей-богу. Такое впечатление у меня сложилось от нескольких встреч на стройке, в Тебе, от вчерашнего получасового телефонного разговора с ним. Новосибирск было слышно замечательно, и мы хорошо поговорили. Я сказал, что зря вы, дескать, отдали Подгорецкой оригинал. Он со мной согласился.

Отдал в перепечатку дневник А. Кошурникова. Огромной ценности этот документ! Потрясает последняя запись, полная суровой трагической простоты. За очерк еще не садился. Надо: 1. Встретиться с писателем М.Е. Ефетовым, выведать у него все, что он знает о Кошурникове. По телефону он сказал мне, что у него есть письмо Кошурникова к жене и письмо родных Конст.(антина) Стофато к Ефетову. На днях еду в Звенигород, в Дом творчества. 2. Разыскать дочь А.М. Кошурникова. Она – медик. Работает в Москве, в ординатуре одного из медучреждений. Исидор Павлович обещал зайти к жене А.М. и достать для меня адрес. 3. Разыскать в МТС юбилейную газету «Памяти погибших товарищей» выпущенную в «Сибгипротрансе» в 1952 году. 4. Посмотреть «Гудок» за лето 46-го г. Там была информация о гибели экспедиции. 5. Посмотреть «Сибирские огни» за 46-й год и № 7 за 47-й г. Там будто есть что-то о Кошурникове. 6. Максимально использовать И.П. (фотографии, воспоминания, другие следы экспедиции).

Очерк должен сдать в журнал не позднее 15 августа. План намечается больше для «Юности», чем для «Молодой гвардии». Посмотрим.

Тему не думаю оставлять. Хорошо бы кино. Но в нем трудно. Найти бы надежного товарища и в одной упряжке!

Кляну А. Коптелова. Испортил тему, и больше ничего! «Навстречу жизни» – халтурный роман, беспомощный технически, многие места приторны до омерзения, а в основном – адская скука. Это на таком-то материале! Прочел кое-что сегодня. И надо же такое – давно хотел прочесть переписку М. Горького и М. Кольцова в «Новом мире» № 6. И вот сегодня взял, раскрыл и сразу же наткнулся на письмо, в котором Горький рекомендует список литературы для приложения к «Огоньку». Какая-то есть во мне струна, настроенная против Горького. И сегодня она снова зазвучала. Непонятно, почему он рекомендует именно эти романы, а не другие. Чувствуется, что Г.(орький), выставляя свою энциклопедичность, рисуется. Но грустно видеть, что энциклопедичность-то эта поверхностная. Свифтовскую «Сказку о бочке» называет «Песнью о бочке». Утверждает, что «Варфоломеевская ночь» и «Хроника времен Карла IX» – два разных романа, путает

Генриха Манна! Как-то не соединяются у меня Горький, каким его изображает наша филологическая и общественная наука, и Горький – каприец, Горький – автор действительно великих вещей и Горький – автор «Несвоевременных мыслей», написанных в самое трудное для рабочих и крестьян нашей страны время. Мне почему-то претит горьковская инверсия («Жму руку Вашу» и т. п.). Манерность и вычурность собственного языка забывается, когда начинаются поучения, снисходительные, умные, уместные, обидные даже, наверное. И было же время, когда все верили, что «Д. и С.» сильнее «Фауста»!

Вечером ходил «на свидание». В кавычках потому, что его не состоялось. Л. не пришла. Крапал дождь, и она, очевидно, побоялась, что размокнет.

Днем вычитал за несколько часов перебеленную часть книжки[6]. Надо скорей сдавать. Издательство, правда, не торопит, но мне самому надо скорей освободиться от одного, чтобы отдохнуть маленько и сесть за другое.

13 июля 1956 г., пятница. Новости: 1. На матч СССР – Израиль московские евреи платили по 200 руб. за билет. 2. Получил письмо от Володи Гринюка. Парень тоскует на Рижском взморье – дожди идут, кругом буржуа, слова сказать не с кем. 3. Приезжал брат с Севера. Побыл три дня и укатил к маме. Интересно, с какими глазами заявится – два года не писал и вообще не подавал признаков жизни. Отчуждается, наши дела его абсолютно не интересуют. Свинство, да и только. 4. В Москве стоит плохая погода – дожди, прохладно. Для работы – лучше не надо. Я не разделяю восторгов поэтов по поводу весны. Летом я чувствую себя неважно, лишаюсь работоспособности. Осень – хорошо, но когда у тебя есть привычка носить галоши и есть добрый плащ – лучшее время года – зима. И пишется и дышется легко. 5. Больше новостей нет.

Прочел сборник рассказов Андрея Платонова. Открыл нового, раньше мне неизвестного писателя. Причем писателя чрезвычайно интересного, своеобразного. Говорят, что он второй из русских писателей, удостоенных Нобелевской премии, что его так и затюкали, не печатая и сгноив сына, что поддерживал его (гл. образом материально) лишь один Шолохов. Говорят, из наших он – инженер-железнодорожник. Прочел рассказы «Бессмертие», «Фро», «Глиняный дом в старом саду», «Семен», «Река Подудань» (так назван сборник) и еще кое-что. А. Платонов – человек с совершенно особым видением мира, не похожий ни на одного из известных мне писателей. Рассказы свежи по языку, грустны по настроению, неожиданны по выбору героев. Обычно у него простые люди – железнодорожные рабочие, нищие, бездомные дети, дети, ощутившие в первый десяток лет своей жизни тяжесть и прозу существования. А. Платонов подмечает в людях незаметное, такие стороны психики, которые по общему мнению не могут стать предметом изображения. Я не читал ругань по его адресу (говорят, ее было немало), но считаю, что А.П. – один из самых честных и правдивых художников и его еще будут издавать…

Странные дела у нас в газете![7] Ада правильно говорит, что нам не надо планировать на месяц 20 тем. Надо выдать 3–4, но чтоб это были заметные, броские. В этой установке – кредо А. и многих других. Вся беда в том, что остальные 20 тем тоже надо выдавать. Только они будут считаться пустячными, вроде информушек. А делать-то нам придется их, а не кому-нибудь. А есть в редакции категория людей, которые не имеют у себя на руках груза почты, организационной работы, встреч с посетителями, не выдают проходящие, но необходимые материалы. Они едут на полмесяца в командировку, приезжают, спокойно еще полмесяца работают на дому, рожают один очерк, и им же слава. Выступили с занятным куском! Мне бы такие условия. И, кстати, эти «куски» – часто не такие уж аппетитные…

Понял, что дневника у меня при моей работе не получится. В лучшем случае будет недельник.

18 июля 1556 г., среда. Сдал рукопись в издательство. Редактор хочет все же пригладить, подсластить очерки. Обогати, говорит, героев, они же, дескать, передовые. Буду драться за правду, которую я видел и которую искажать нельзя. Книжка сейчас пойдет к рецензентам. Первый предполагаемый рецензент – Александр Авдеенко, старый литературный мерин. Я помню его с детства по книге «Я люблю». Это сильная вещь, если учитывать, что тогда, в начале 30-х годов, ничего сколько-нибудь заметного не появилось. Это бывший беспризорник, потом строитель Магнитки, паровозный машинист. Я читал его выступление на первом съезде СП. Это было что-то сильное и страшное… Он выпустил уже «Горную весну» и «Над Тиссой».

Что-то он скажет о моей книге.

…Купил «Звезды смотрят вниз» Кронина. Теперь у меня весь переведенный Кронин. Это – могучий талант. Необычайно расширяет наши знания об Англии, покоряет мастерством, человеколюбием, знакомит с целой толпой новых, незнакомых тебе, интересных и своеобразных людей…

…Еле заставляю себя писать – так устал. И это – почти каждый день.

27 июля 1956 г., пятница. Прошли дни, полные событий. Вернее, событий для этих дней. А минует время, и все это затянется пеплом и издалека будет казаться нестоящим.

Во-первых, я допустил ошибку в газете. У нас началась полоса совершенно нелепых ошибок. Сначала отличились в статейке о «Кон-Тики», переврав все на свете. Напечатали вместо бальзового дерева – «базальтовое», вместо «Фрам» Ф. Нансена – «Фрам» Р.Амундсена, вместо шести человек экипажа на «Кон-Тики» оказалось четверо.

Потом напечатали тассовскую заметку о том, что некий человек нашел цистерну с золотом. Всего на полтора миллиона рублей. Оказалось, что это фальсификатор и мелкий мошенник…

Наконец, последний случай. Я дежурил перед днем ж.д. Получаю из стенографического бюро заметку о том, что на Карагандинской ГРЭС работает паровоз, на котором в день его выпуска на Сормовском заводе выступал В.И. Ленин.

Я не усомнился в этой заметке – заслал в номер, 6 кусочков свежего набора. Прочел редактор по отделу агитации, литературный секретарь, читали редактора. Бюро проверки в половине первого дали знать, что не могут проверить факт. Вся штука в том, что в заметке говорилось, будто Ленин выступал в Сормово в 1924 году. Это была нелепица. В час ночи стало всем ясно, что это – блеф. Вместо того, чтобы остановить машину, Аджубей запросил Алма-Ату, откуда передали заметку, стал звонить Бещеву, Красникову и еще в разные места. 100 000 экземпляров машина настукала.

Для меня – это большая неприятность. Г. почему-то меня ненавидит. И уже много раз поднимал вопрос о том, чтобы выгнать меня из редакции. Говорят, на партбюро об этом же шла речь. Г. стоял на своем. Защищать меня начали Гуськов, Филатов, Шацкая и другие члены партбюро. Жалко, конечно, что Горюнов такой. Человек, совершенно не предполагающий в других людях человеческого достоинства, грубиян и хам.

Чувствую, что он в один прекрасный момент вытурит меня. Может быть, предупредить его и подать заявление?

А куда потом? Ведь главное в том, что у меня нет угла.

Окончилась, будто бы, гостевая неделя. Был Иван, а потом В.К. с женой. У меня не было времени особенно много с ними заниматься. Но они понимали.

Очерк о Кошурникове еще не писал. И.П. Казимиров что-то не шлет письма. Никак не могу выбрать время, чтобы съездить к М. Ефетову. Он, оказывается, будет рецензировать мою книгу – Авдеенко в отъезде.

Мне кажется, налаживаются хорошие товарищеские отношения с Л.

В газете сейчас очень много работы. Началась еще одна кампания. 50 тыс. молодых парней направляются в Донбасс. Странная получается штука. Комсомольские работники стонут – превратили комсомол в биржу труда. Наш донецкий корреспондент говорил мне по телефону, что за последние два месяца в Донбасс по комсомольским путевкам приехало 40 тыс. человек. Одна треть уже сбежала, потому что нет фронта работ, плохо с бытом. А ведь достаточно создать людям условия – и не надо никаких призывов, сам народ поедет. И без подъемных.

29 июля 1956 г., воскресенье.

Прочел роман Грина «Тихий американец».

Это уже третий Грин, которого я знаю. Эльмар Грин – советский писатель, разрабатывает финскую тематику. Его «Ветер с юга» – заказное, но довольно интересное произведение.

Александр Грин – у меня есть в последнем издании. И есть даже один рассказ, который нигде не издан. Добыл вырезку из нашей запасной полосы. Мы хотели печатать этот рассказ, но потом кто-то сказал, что незачем путать молодежь. Рассказ «Эндра и Анготея» очень интересен, чуть не в гриновском стиле, но так же своеобразен, как все гриновское. Нипочем не угадать конец. К этому рассказу есть предисловие К. Паустовского, нигде не напечатанное. Оно у меня на машинке.

В 6—7-м номерах «Иностранной литературы» напечатан «Тихий американец» Грэма Грина, английского писателя. Это необычно для нас, интересно, однако вещь оставляет тягостное впечатление.

В центре романа – английский журналист, живущий во Вьетнаме в разгар войны между севером и югом. Вещь проникнута антиамериканским духом, мыслью о том, что нейтральным не может сейчас остаться ни один человек – примкнет к тому или другому лагерю. Но тягостное впечатление создается всей тканью романа. Философия Томаса Фроуди – новый фашизм. Наверное, таких людей сейчас по миру не так мало. Суть: нет ничего святого в этом мире. Любовь, дружба, дом, девушка, жизнь человека – все это чепуха, пустота. Неприкрытый цинизм, эгоизм. Мерзкие вещи подаются как самое обычное, обыкновенное.

6 августа 1956 г., понедельник. Лечу в… Сталино. Случилось вот что. Три дня назад ночью вызывает к себе Г. Мы проговорили с полчаса. Речь шла о моей ошибке, об отношениях с коллективом. Состоялся откровенный разговор. Я в глаза сказал редактору «правду-матку» – что он груб, что он парализует волю людей и т. п. Он по-хорошему все это воспринял. На следующий день меня вызывают на редколлегию. Иду туда спокойный, почти веселый. Я понял, что уволить меня не уволят, а строгача дадут. Вспомнил перед дверью слова Г., повторенные им дважды: «Вы выступите и скажите, что ошибку свою, дескать, осознали и т. п.» Зачем ему это надо? – думал я. На редколлегии все понятно стало. Г. раз 20 повторил: Чивилихин виноват, только он, прежде всего он! Но виноват – то был еще больше меня Аджубей. Он же получил сигнал в половине первого и мог бы остановить машину. Он не сделал этого. Но наказывать Аджубея?! Это не так просто.

Я вышел из голубого зала со строгачом. И веселый. Не потому, что строгач – хорошо, а потому что понял всю комедию. Минут через 10 бежит Ким Костенко по коридору и протягивает руку.|

– Едем! – кричит. – Летим в Донбасс!

Меня «искупить вину» послали в Донбасс. По напутственному выражению лица начальства я понял, что это не наказание, а награда – сейчас тут горячие дела.

Билетов до Сталино не было. Полетел в Харьков. Страшно болтало. Трижды бегал к хвосту самолета. Рядом с машиной шел дождь, мы не поднимались выше 400 метров. Самолет шумел, как старенький автомобильчик. В Харькове пересел через полчаса. В самолете было всего 6 человек. Начальник корабля объяснил, в чем дело, почему мы в Москве не взяли на прямой – там кассиры хотят взятку взять. Сволочи!

Больным сошел в сталинском аэропорту. Чувствовал себя плохо еще и потому, что предыдущую ночь гулял на свадьбе у Ж. Женили парня…

Здесь, в Сталино, сходил в душ, потом прилетел Ким – он на два часа позже вылетел. Пошли к нему ужинать. Здорово живет парень! Две огромные комнаты, всего 45 метров. По московским масштабам это очень много.

В гост.(инице) «Донбасс» вместе со мной поселились английские журналисты. Видел, стоят, тыкают. Их встретили плохо. Подали дрянненький автобус в аэропорт. Ни один журналист не встречал.

7-го, завтра, говорят, приезжает сюда Хрущев. Работы будет, мы вовремя прибыли.

И вообще дел тут немало. 45 тысяч людей призывают. И хоть у нас с Кимом особое мнение насчет этого, придется призывать, хвалить Донбасс и шахтерскую жизнь.

Донбасс заваливает план. Народ отсюда бежит. Стране не хватает угля. Донбасс, как и 10, как 25 лет назад, подводит все хозяйственные планы и наметки. Я не очень хорошо знаю горняцкие дела и порядки, но чувствую, что тут надо перестраивать всю систему работы, организацию труда. Разве это правильно, что шахтеры имеют непрерывную рабочую неделю? Когда над Донбассом круглые сутки висит мат и по всем телефонам: «Качай уголь!», «Дай добычь!». Специалисты проводят под землей по 12–15 часов, им эта работа надоедает до смерти. Они не держатся за нее, работают шаляй-валяй. Сменчивость руководящих кадров большая. Человек не заинтересован в том, чтобы укрепить связи с рабочим коллективом, завоевать авторитет, не думает о том, как ему работатъ спустя год-два. Временщики хамят, не болеют за дело. Есть большой разрыв в зарплате высококвалифицированного шахтера и среднего инженерного звена.

Или взять такую профессию – слесарь. Он получает 900 р. ставку. Стоят машины – 900 р., рубают они уголек – 900 р. Он не заинтересован материально в том, чтобы машины давали больше угля. Кроме того, 900 р. под землей – мало. И ценящий себя слесарь старается уйти в бригаду, навалоотбойщиком и т. п. А места слесарей занимают малоквалифицированные мальчишки, которые могут лишь ломать машины.

7 августа 1956 г., вторник. Слух насчет Хрущева не подтвердился. Мы встретились с неожиданной трудностью. Задумали интересно подать заметку о прибытии группы будущих горняков, о расселении их, об учебе – вторую. И – полосу о Донбассе по материалам комсомольского собрания на шахте.

Но вся штука в том, что сейчас нет ни одной прибывающей группы и в ближайшие дни не ожидается. Вчера день фактически ничего не делали.

Написал сейчас письма Л. и И.П. Казимирову. Л. просила написать хорошее-хорошее письмо – не получилось. Я – тут не виноват. И.П. Казимирову послал копию письма Кошурникова. Ошеверов заставляет писать очерк для нашей газеты. Буду. Но в таком случае надо обязательно съездить в Новосибирск. Встречусь с родными и друзьями А.М. Кошурникова. Но всю работу придется отложить на полтора-два месяца. Надо в отпуск.

Говорил с издательством перед самым отъездом. Они, оказывается, назначили встречу на вчера, на понедельник, с моими рецензентами…Ефетов прочел, зам. нач. депо Лихоборы тоже. Понял по разговору, что им понравилась книжка. Дай бог. Конечно, есть замечания. Они должны быть хотя бы потому, что я не согласился с рядом серьезных замечаний редактора и оставил все по-старому.

В Сталино стоит жарища, какой я не видел за все это лето. Все время хочется искупаться. Надо будет все же выбраться на море. Я же ни разу в море не купался. А здесь километров 100 – пустяки…

12 августа 1956 г., воскресенье. Провернули с Кимом основную работу. Всю эту неделю мотался по шахтам. Задумали и наполовину сделали на наш взгляд неплохую вещь. Подкараулили, когда приедет в Донбасс первая группа добровольцев в счет призыва 45 тысяч. Прибыла такая группа со Станиславщины в трест «Максевуголь». Я дал об этом информацию. Потом дали о том, что они приступили к занятиям, поселились, познакомились с будущими друзьями по работе. Потом мы организовали комсомольское собрание «Разговор о Донбассе». Пригласили на него зам. министра уг.(ольной) промышленности) УССР Носика, директора Сталинского краеведческого музея Шаповалова, заел, (уженную) артистку УССР Людмилу Ивановну Устенко, поэта местного Виктора Шутова. Я подготовил выступления старого и молодого горняков. Собралось народу около тысячи человек. Мы составили текст хорошего объявления, организовали бесплатный кинофильм. Очень переживали, что может пойти дождь – собрание намечалось в летнем кинотеатре. Было несколько драматических моментов. Например, за час до начала собрания не было ни одной машины. А нас 7 человек, и ехать несколько десятков километров (25–30). Второй: мой подготовленный бригадир комсомольско-молодежной бригады пришел на собрание пьяным. Но все обошлось – машина одна пришла из министерства, а Степа Гнатенко очень здорово выступил. Он, оказывается, сроду не выступал перед народом и тут выпил «для храбрости».

И мы, и гости, и шахтеры остались очень довольны. Надо срочно писать полосу о Донбассе, отчет с этого собрания.

Все это надо, все это хорошо, но надо бы разрешить нам писать и о плохом. Зачем скрывать, что здесь трудно? Народ наш не испугаешь ничем. А правда подкупает людей. Особенно сейчас, когда всем обрыдла ложь. Мы обманываем непонятно кого. Зачем я буду говорить, что у меня 10 костюмов, если у меня он один?

Сегодня День строителя, новый праздник. С утра по радио парадные фразы и лозунги. Зачем, к чему?

26 августа 1956 г., воскресенье…Как мы ждали, что Хрущев решит вопрос о кадрах в Донбассе! Ведь 45 тысяч так туда и поедут. Мы агитируем их. Начали уже идти эшелон за эшелоном. Но встречают их так, как, например, ровенских. Весь день сидели ребята на вокзале. Машин никто не прислал. Приехали представители вечером. – На стройку пойдете? – Нет, мы на подземные работы.

– Нет у нас подземных работ! – А нас брали туда. – Не хотите на стройку – вертайтесь назад. – Нет, у нас комсомольские путевки! – Ну, так что ж? Все равно машин не подадим, если не согласитесь на стройку!

А цифра 45 тысяч, говорят, родилась так. Взяли чиновники в украинском министерстве задолженность Донбасса, подсчитали выработку на одного подземного рабочего за полгода. Разделили – получилось, что 45 тыс. парней ликвидируют эту задолженность за полгода. А жить негде. Может быть, трагедия этой зимой в Донбассе – профанация всего самого дорогого в душах комсомольцев.

8 сентября 1956 г. Опубликовал все, что привез из Донбасса. Больше ничего писать не хочу. Надо идти в отпуск, т. к. очень устал. Сейчас хлопочу насчет путевки на юг. Застать бы купанье и т. п. прелести уходящего лета.

Я люблю лето во время отпуска. А так, когда работаешь, оно меня расслабляет. И вообще, я почему-то больше люблю зиму, а еще больше – осень. И даже люблю, когда идет дождь. Темные, мрачноватые краски, грусть в природе мне очень всегда импонирует. Очевидно, потому, что находят соответствие в моей душе. Живу я уже много лет ненормально – переутомляюсь, натягиваю струной нервы. Много такого, чего нельзя высказать. А когда все это внутри – тяжело.

6 ноября 1956 г. Прошло два месяца с тех пор, как я закрыл эту тетрадь. Имел очень много времени, но не взялся. Черт с ним, если так выходило. Отдыхал в Сочи, в санатории «Правда». Понравилось море. Много плавал, загорал, бездельничал. Но приехал – и снова та же усталость, и все время болит грудь. Что такое, не пойму. Большие события, о которых сейчас повсюду говорят: 1. Венгрия. 2. Египет. 3. Роман В. Дудинцева.

Вместе с чувством возможности свершения желаний ощущается тревога и (…). Два дня уже перед израильским, египетским, английским и французским посольствами демонстрируют москвичи. Это хорошо.

19 ноября 1956 г. Праздники прошли так себе. Нет у меня компании, в которой мне было бы интересно и весело. Есть друзья, с ними мне легко в любое время. Главное – с ними у меня душевная близость. Но в праздники мы обычно разбредаемся по разным углам. Потихоньку собирал материалы о Кошурникове. Встретил нескольких людей, знавших его при жизни, дочь его, Нину Александровну, узнал. Это интересный человек, грамотный, культурный, правдивый. Она мне много рассказала об отце. Хорошего и плохого. Плохого в смысле ее, Нины. Я на эти штуки смотрю по-другому. Это что касается «озорного» А.М. (А.М. Кошурников. – Е.Ч.). Что все-таки за человек был! А ему даже посмертно не присвоили «Почетного железнодорожника». Напечатаю материал – буду хлопотать об этом в М.П.С. Пенсию его жена не получает, а могли бы дать.

Сегодня вылетаю в Новосибирск. Там будет совещание комсомольских активистов новостроек. Едут Шевич, Залужный, Михайлов и другие киты. Кроме совещания у меня там другие цели – встретиться с Казимировым, женой А.М. и друзьями его, учениками.

После Новосибирска надо еще встретиться в Москве с двумя и просмотреть материалы о реке Казыр, которые привезли этим летом туристы. Они проехали через Алян и проплыли по Казыру путем погибшей экспедиции. Интересно. Я бы с ними с удовольствием проехал, если бы знал об этом походе. Все подкапливаю и подкапливаю материалы. Предвкушаю интересную работу.

Деньги за книжку еще не получал. Обещают в издательстве пересмотреть договор и по приезде из Сибири заплатить 60 %. Хоть куплю пальто. Волнуюсь перед выходом книги, как, наверное, женщина перед родами.

Купил несколько книг. «Сагу о Форсайтах», «Ярмарку тщеславия», «От двух до пяти», Кольцова Алексея очерки. Что мне делать с книгами, куда их девать? Завалил себя ими. Это – болезнь и религия.

1 декабря 1956 г. Вчера прилетел из Новосибирска. Там проходило совещание комсомольских секретарей новостроек Сибири, Дальнего Востока, Севера, Казахстана и Урала. Съехалось около 300 человек. В основном молодой, зубастый народ. Были также обкомовские работники и представители министерств. Совещание, по-моему, прошло интересно и с пользой. Прежде всего, хочется отметить, что выступали ребята с горячей верой в то, что делают, с пониманием, если говорить громко, своей миссии. Поднять недра Сибири – значит победить окончательно. Люди верят в силу коллектива, народной инициативы. Эх, нашему бы чудесному народу, да настоящих руководителей. Представители министерств с серьезными и важными лицами плели чепуху, вокруг да около топтались на месте. А молодежь требовала ответа на волнующие ее вопросы. Много говорилось о недостатках, о бюрократизме, нехватке строительных материалов, теплой одежды, гармошек.

Во многих местах встречали с цветами, но, оказалось, через несколько дней из цветов вылазят шипы. А мы очень мало пишем об освоении Сибири, преступно мало.

Дал из Новосибирска несколько информации и в паре с Женей Бородиным, красноярским собкором, полосу-отчет.

Больше из Новосибирска ничего в блокноте не привез, не было времени. На самолет, да и снова в Москву.

Ой, забыл! В Новосибирске встретился с родными и друзьями погибших изыскателей. Собрал фотоматериалы, просмотрел ряд других документов, в том числе оригинал дневника А.М. Кошурникова. Что это был за человечище! Не терпится начать работу с пером и бумагой. Но еще не овладел материалом, чувствую. Надо: прочесть Гарина-Михайловского, Федосеева «Мы идем по Восточному Саяну», Головина (…) о путешествии по Казыру, книжку отца А.М. – М.Н. Кошурникова «Изыскания Томск – Енисейск», просмотреть фильм о туристском походе по Казыру этим летом, встретиться с писателем Ефетовым, у него есть письмо родных Стофато и письмо А.М. жене. И еще надо увидеться с двумя товарищами из М. тр. стр. (Министерства транспортного строительства. – Е.Ч.). Один вместе с А.М. трассировал линию Тайшет – Киренек в 32-м году Протопопов. Это – интересный мужик, видать. Ему уже под 70, но он последние два месяца был на изысканиях на Кольском полуострове. После всего этого можно будет писать… Думаю сделать 9 очерков. Хорошо оформить. Есть чем. Потом, очевидно, сделаю книжку.

Сегодня позвонил в издательство. И.о. главного редактора И.Ф. Авраменко приглашает для переговоров. Очевидно, на предмет пересмотра гонорара. Это было бы неплохо. Книга взята редактором в работу, художник рисует, рукописи в Воркуте на визе. Волнуюсь, как, наверное, каждый перед выходом первой книги. И потом – надо же купить пальто, наконец. Уже около восьми лет я таскаю это пальто.

Неожиданно получил письмо из Берлина, от Л. Она меня пролетом в Москве искала, но не нашла. Работает уже там два года. Сколько интересных с ней и неожиданных встреч, сколько, если поднять мои дневники старые, о ней страниц.

Сегодня суббота, а я никуда не пошел. Некуда, не к кому. Если бы изнасиловал себя, нашел бы к кому. Но правильно ли это будет.

5 декабря 1956 г., среда. Я встретил ее в магазине. Она поразила меня своим сходством с кем-то. Мучительно припоминал и потом прямо спросил ее. Она меня, оказывается, не знала. С отчаянием я подождал, когда она все купит, и нахально, отвратительно нахально увязался ее проводить. Студентка первого курса иняза. Зовут И.

…Позавчера познакомился с Владимиром Дудинцевым. Мы говорили о его романе, который поднял сейчас шум. И не только в нашей стране. Не было за годы сов.(етской) власти более острого и смелого произведения. Осмелился напечатать его «Новый мир». Сейчас роман набран в «Молодой гвардии» и «Роман-газете». Дудинцев сказал мне:

– Выжидают. Заявка в «Мол.(одой) гвардии» 650 тысяч. Я себя чувствую, как тот гладиатор, что смотрит на палец патриция. Вверх поднимет или опустит.

В.Д. – 38 лет, он отец четверых детей, прошел фронт, работал 6 лет в «Комсомолке». Среднего роста. Лицо худое и в то же время в крупных складках. Очки.

3 декабря 1956 г., суббота. Дудинцева вчера встретил в коридоре редакции. Готовил для нас статью, в которой отмежевывается от леваков, ультра-р-революционеров. Вспоминаю подробности моего разговора с ним.

– «Правда» сейчас боится выступить с положительной рецензией на роман. Ведь тогда его издадут большими тиражами, я буду обеспечен материально, а, следовательно, сяду за такой же роман. Как я беру и что цепляю – это видно. Но этого не будет.

Встретив, сказал ему, что, мол, дай бог, чтобы все окончилось благополучно. Он: – Я в такого бога не верую.

Будет ли спрос на мою книжицу? Говорил с гл.(авным) ред. (актором) «Мол.(одой) гвардии». Она предложила получить деньги по старому договору, а после протиражирования – перезаключить договор. Мне кажется, что протиражирование пройдет хорошо. Во-первых, книжка о рабочих. Это у нас редкость. Во-вторых, о самодеятельности простых людей, о том, что они сами многое могут (в том числе и бороться против дурацких директив сверху). В-третьих, речь идет в какой-то мере об освоении Севера. Это сейчас нужно. В-четвертых, о железнодорожниках я пишу. Книг о них почти нет. Если даже каждая библиотека возьмет по экземпляру – будет десятки тысяч. Странно проаннотирована книжка: «Очерк о молодых железнодорожниках Воркуты, о воспитании молодежи». Я возмутился в издательстве, и мне редактор предложил самому написать аннотацию. Хоть это и не очень, но я написал. Удивительно получается – мои права должен я сам отстаивать, как будто это никому не нужно, должен сам хвалить свою работу, чтобы она принесла пользу.

Решил заниматься французским языком. У нас в редакции есть преподавательница, которая работает с группой в 5 человек.

Никак не могу приступить к «Лесной были» (так я условно назвал очерк об А.М. Кошурникове). Жду, пока окончательно овладею материалом. Надо прописать паспорт, без него нельзя войти в Ленинку и Историчку.

Задумал вчера купить билеты в театр на воскресенье. И обнаружил такую штуку – все театры на воскресные дни намечают самые слабые спектакли. Тут действуют железные финансовые законы. Только в Большом идет стоящая вещь – «Жизель». Но я всю жизнь не могу на нее попасть. Интересное наблюдение – культ Большого театра развеян. Народ пока рвется на «Жизель», «Спящую красавицу», «Аиду». Остальное можно достать почти без труда. Тут, по-моему, несколько причин. 1. Нет в Большом хороших голосов. 2.Новых спектаклей. 3. Появилось много телевизоров. 4. Известная архаичность репертуара и, может быть, исполнения. 5. Люди за последние годы увидели, что нельзя считать абсолютно высшим наслаждением посещение Большого театра. Есть другие отрасли искусства, изучение, восприятие которых дает не меньшие, другого рода, наслаждения. Особенно когда мы приоткрыли занавес немного заграничных сцен, узнали немного больше иностранную литературу и живопись, 6. Улучшение работы кино. 7. Московских театров. 8. Дорогие билеты.

С волнением, светлой тревогой жду воскресенья – я встречусь с И. Неужели я влюбился действительно? Это было бы здорово!

11 декабря 1956 г., понедельник. Провел вчера чудесный день. Утром решил на каток. Стояла прекрасная погода. Падал редкий и будто бы теплый снег, на улицах было многолюдно и шумно. В парке Горького сновали по ледяным дорожкам тысячи мальчишек. Я затерялся среди них и стал сам как мальчишка. Хоть два часа в неделю я имею право таким быть?

Днем пришел Виталий Татаринов. У него радость в этот день – опубликовал стишок в «Комсомолке». Принес книги с рисунками Бидструпа, и мы пару часов похохотали…

А вечером я встретился с И….

У нее очень правдивое, чистое и доверчивое лицо. Высокий, чуть выпуклый лоб, голубые глаза, темные, огромные, притягательные. Нежный овал лица. Я с трепетом жду, когда я смогу коснуться его. Волосы у нее серо-соломенного (бывает такой) цвета. Опускаются волнистым снопом на спину. Очень изящно сложена, и я страшусь, что все это не для меня…

12 декабря 1956 г., вторник. Было собрание партгруппы. Вопрос стоял просто: «Что мы видим и что мы пишем». О нем ничего не говорили, Л. Почивалов рассказал о поездке с группой туристов в Индию, о том, как компромитируют наш народ ожиревшие, попадающие за границу. Культурные на вид люди садятся в самолеты, а что они делают там? Упросили бедняка индуса стравить кобру и мангусту – единственное достояние человека. Он запросил за это пять рупий. Мангуста на глазах у туристов растерзала змею, а индус увидел лишь спины. Не выставляют в гостиницах обувь в коридор, жалеют четыре аны, ходят в неглаженых брюках – жалеют две аны, чтобы привезти сувениры. Какие же? Бросились толпой в одном магазине покупать войлочные тапочки, в другом 8 человек встали в очередь за резиновыми мочалками. И когда продавец спросил: «Вы откуда?», одна бабища, воображающая, что знает английский, ткнула себя пальцем в грудь: «Совьет Юнис!» Позор!

Из делегации в 29 человек было всего двое рабочих. Парень один из Свердловска был на высоте и помогал выходить из трудных положений. Другой – харьковчанин – поправлял на митингах переводчиков – «я не рабочий, а уже помощник начальника участка!».

Главное, что мы сидели, смотрели друг на друга, и каждый думал, что все эти разговоры бесполезны. Решили написать письмо в ЦК КПСС. Получается так: путевка, которую должен получить рабочий, попадает бюрократу, нахалу. Позор! Решили в начале того года провести партгруппу: «Как бороться с бюрократами?»

21 декабря 1956 г., пятница. Умер Надир Султанов. Неожиданно, подозрительно неожиданно. Неделю назад уехал из редакции. В субботу прошлую вечером сел писать дома, упал со стула и больше не поднялся. Это был замечательный парень. Когда и учился с ним в МГУ, он был уже тогда серьезным, деятельным, умеющим располагать к себе людей человеком. Никогда ничем не болел. Я был очень рад, что его взяли к нам собкором по Азербайджану. У него стало здорово получаться. Выступил со статьей «Домострой». Это была большая удача.

Большинство министерских сынков в Азербайджане берут жен и истязают их. Потом была статья об отсталых методах бурения на бакинских промыслах. Прислал статью (и ее уже набрали) о пережитках национализма в Сумгаите. Уезжая, говорил мне:

– Володя, мне по телефону грозят, что тебе, мол, не жить и не работать в Азербайджане. Хулиганов натравливают на меня бюрократы, грозили уже на улице ножом…

Особенно подозрительно то, что азербайджанское начальство решилось сообщить о смерти Султанова в редакцию только в понедельник. А когда в час мы дозвонились, с удивлением узнали, что он… уже похоронен. Действительно, скоростные похороны. Сволочи! Я почти уверен, что Надира отравили. Вылетел туда Гуськов разбираться. Я написал некролог. На следующий день, в понедельник, умер Ал. Ив. Колосов. Меня с ним знакомил Ю. Филатов. Умнейший, добрейший был человек. Талантища. 30 лет в «Правде». Люди в его очерках говорят человеческим языком. Был на подавлении среднеазиатского мятежа. В романе Фурманова «Мятеж» есть несколько ласковых строк об Алеше Колосове.

Было партийное собрание. Как всегда почти оно прошло. Люди выступали, не говоря о главном, не раскрывая душ. Только к концу разговорились. Неожиданно меня выбрали в партбюро. За Г. были все, кроме одного. Я собрал тоже много голосов. На втором месте по числу голосов. Против было пять. На последнем, девятом, А….

Вчера приехал из Коломны. Привез репортаж с тепловозостроительного завода. Чепуха. Не люблю эти, на заказ, материалы.

Прочел в командировке запоем «Вторую древнейшую профессию» Сильвестра. Об американских газетчиках, о газетчиках. Сильная вещь.

1957 г.

4 января 1957 г., пятница. Ребят в комнате нет, все ушли на партсобрание, поэтому решил раскрыть эту тетрадь.

Рукопись моя, наконец-то, пошла в набор. Перечитал ее на днях и понял, какую чепуху написал. Все бы сейчас переделал, убрал бы банальности, (…) и т. п. Но – нет времени, издательство прижимает.

Приезжал Иван Семенов, один из героев книжки и хороший мой товарищ. Встретились, выпили, поболтали. Рассказал, что получилось с рукописью в Воркуте. Начальство положило ее в деповской брехаловке, все подходили днем и ночью, читали. В общем, говорит Ваня, ребятам понравилось. Да и старикам тоже, хотя я их изображаю не очень хорошими. Официальная бумага в издательство – на полстраницы: несколько мелких замечаний и книга «Живая сила» правильно отражает жизнь и труд молодых рабочих депо «Воркута».

Прошел Новый год. Много было выпито, спето, много было встреч. Но не встретил я Снегурочки…

Заходил перед Новым годом к И. Она встретила не очень хорошо, но потом развеселилась, разговорилась. Я могу без конца смотреть в ее бездонные русалочьи глаза. Что у меня с ней будет, не знаю. Приглашает в Брест, погостить летом. При малейшей возможности поеду, конечно. Полушутливо заверил ее, что маме ее я понравлюсь.

Очень уж она юна. Восторженно удивлялась, как я мог прийти ночью к общежитию и вызвать ее.

Работу над Саянами еще не начинал. Скорей бы! Сейчас думаю подготовить рукопись книжки для «Гудка».

23 января 1957 года, четверг. Завал писем. Никак не могу ответить. Все же на каждое письмо уходит час. Лучше писать маленькие, но почаще.

Люба Бартлова из «Miada fronta» прислала подарок – силоновую рубашку. У нас в России – это редкость. Подарок в отместку за книги об Антарктике, которые я нашел для ее супруга. Чудесный человек эта Либуше. Обаятельная личность. Она покоряет всех, кто приезжает к ней по моему совету. Так было с Ильей Котенко, Гарбузовым, Дубровиной, Вендеровой. Если хотя бы половина чехов – такие, то нашей дружбе не будет конца. Надо обязательно ей послать какую-нибудь новинку из комсомольской литературы – собирается переводить.

Позавчера приехал с совещания молодых лесорубов. Архангельск – город трески, доски и тоски, так говорят о нем аборигены. Я не смог проверить второго и третьего, потому что снег засыпал все доски, а тосковать было некогда. Что касается трески, то ее действительно много.

Встретил интересного человека, секретаря Верхнетомского РК ВЛКСМ Алевтину Попову. Невысокого росточка, архангельский говорок, нос кнопкой, веснушки среди зимы. Но удивительно здоровое и многообразное восприятие мира, удивительная человеческая теплота. У нас появилась что-то вроде симпатии. Мы просидели целый день в моей комнате «Интуриста», готовили статью. Сейчас вот приехал и пишу эту статью. Эх, хорошо бы встретиться еще, заработать материал вместе. А она как раз собиралась приехать в Звенигородский комсомольский дом отдыха.

С командировки уже опубликовал отчет, информашку Поповой и свой очерк. Заезжал в Мелентьевский леспромхоз, что недалеко от Коноши. В лесу жизнь налаживается. Люди оседают, заработки неплохие. Работа здоровая. Я свалил одно дерево электропилой и обрубил сучки у другого. В общем, помог лесной промышленности. Напишу, очевидно, очерк «Лесной хозяин» (примерно) об одном вологодском парне Иване Яковлеве, у которого «спина без хрусту» и который «знает свою норму – чувствует, что скоро упадет – не заставишь выпить ни одного стакана больше».

Отчитывалась «К.П.» («Комсомольская правда». – Е.Ч.) на бюро ЦК. Говорят, дали жару. Вроде бы решили прибавить нам семь человек в отдел писем и троим дать дополнительное жилье, в том числе, болтают, будто бы мне.

Сегодня на планерке делили зарплату. Как будто решили, что мне пора платить 1300 р. Я до сих пор получаю самую низкую в редакции ставку.

С И. у меня все благополучно закончилось. И, как всегда, я не очень переживаю. Чем объяснить, не знаю. Неужели не встречу человека, чтоб как в омут?

Книжка пошла в производство. Сколько же еще ее мурыжить?

Перед засылкой в набор перечитал, и тошно стало – что я написал! Рыхло, сухо, жидко. Это ни в коем случае не литература. К Саянам еще не приступал. Надо скорей. Хорошо бы одновременно напечатать с книжкой. Да постараться сделать очерки об изыскателях полнее, серьезнее, крупнее. Журнал «Молодая гвардия» насел на меня – давай! А я лично хотел бы напечатать в «Юности». Боевичок, читаемый. Скорей заканчивать подготовительную работу!

Польский союз молодежи рассыпался. Каждые пять человек – свой союз. «Штандарт млодых» – уже не орган ЦК.

ЦК – только издатель. В Польше ходит гнусный анекдот: в октябре венгры поступили, как поляки, поляки – как чехи, а чехи – как свиньи.

Чехи поступили, как коммунисты – роздали оружие рабочим и сказали: ваша власть, вам ее защищать. Смело, рискованно, точно!

30 января 1957 г. Вчера неожиданно Аджубей (гл. редактор «Комсомольской правды». – Е.Ч.) послал на коллегию Министерства нефтяной промышленности. Сидел целый день. Затевается большое и хорошее дело. Комсомольцы Грозного начали борьбу за экономию нефти. Сберегли ее за год 20 тысяч тонн. Сейчас это дело надо подраздуть. Убедился, какой все же беспорядок в нашем плановом хозяйстве. Беспорядок в каждой клеточке и во всем организме, комсомольцы собирают капли, но сколько потерь заложено в устаревшем допотопном оборудовании, варварских способах и перекачки и транспортировки. За год сожжено 100 тысяч тонн (миллиарды кубометров) газа в факелах. Неужели потомки нам простят это?

Сегодня написал отчет. Но это – официальная казенная болтовня…

Девятьяров вчера вечером поднял вопрос о моем замстве. Я был удивлен, польщен и огорчен. Решительно отказался – ведь это значит перейти на организаторскую газетную работу, писать передовые (самое тошнотворное занятие), сидеть на заседаниях, совещаниях, редколлегиях, летучках, пяти-десятиминутках и пятидесятиминутках. Мне надо ездить, бывать среди людей, писать. Оглядываясь на прошедший год, я могу сказать, что жил, выворачивая кишки. Ведь ничего не писал о людях! Делал отчеты со следующих заседаний – совещание молодых строителей в Кремле, совещание в Кремле молодых добровольцев, отъезжающих на Восток, совещание в Новосибирске секретарей комсомольских организаций восточных новостроек, собрание молодежи на шахте «Холодная балка» в Донбассе, шестой пленум ЦК ВЛКСМ, совещание молодых лесорубов Севера в Архангельске и, наконец, последнее – коллегия М.Н.П. СССР. Картина, по-моему, довольно ясная.

Нет, мне надо ездить и ездить к людям, а не к бумагам и болтовне. Иначе пропадешь…

По моей книжке, оказывается, пишут диплом! Что за чепуха! Студентка пятого курса полиграфического Люда Яковлева разыскала меня сегодня и смотрит, как на Автора, как на объект изучения. Смех и только! Дал ей литературу, которой я пользовался. Сказала, что заканчивает рецензию на мою книжку и ругает за грубый язык. «Почему, говорит, машинист так выражается, – «ни хрена тут не вырастет!»?» Я говорю, что он на самом деле еще хлеще сказал. Но зачем в литературу тащить? Пусть, говорю, это ближе к жизни, а книга моя – не литература, а очерки. В общем, расстались мирно. На защиту диплома не приглашает – говорит, что будет стесняться.

Чего напишут другие, серьезные ассистенты? Посмотрим.

14 марта 1957 г., четверг. За это время многое произошло. Книжка моя, наконец-то, набрана! Дал первую корректуру. Получилось, по-моему, неплохо (в смысле оформления). А в смысле содержания – вижу, какую я написал чепуху, халтуру. Но, тем не менее, печатают. Пусть выйдет. Я, конечно, в будущем устыжусь этого, но что делать, если нужны деньги – на работу я до сих пор хожу в отвратительных сереньких брючках, за которые отдал 130 рублей.

«Гудок» напечатал отрывки из моей книжки. Сегодня опубликован седьмой очерк. Будет еще один. Это – здорово, конечно.

Считаю, что удачной была командировка в лес. Опубликовал информацию, отчет, два больших авторских материала «В лесном районе» и сегодня (только сегодня!) сдал очерк «Лесной хозяин». Аджубей уже хвалил меня за продуктивность и неплохое качество материалов. Я, правда, этой похвале не придаю значения – знаю, как все это далеко от настоящего журнализма.

Очерк не писал долго – В. Гринюк долго не давал дня. Написался, в общем-то, быстро. Считал вначале, что чепуху сделал. Так прямо и сказал, когда давал читать Гринюку. Но он в восторге. И другие ребята почитали – одобрили. Кирклиссова, вещая старуха, тоже. И я поневоле стал считать его серьезным успехом. Он – большой – 15 страниц. Много там этакой мальчишеской подделки под кондовый, избяной язык, образы слишком, конечно, тусклы для настоящей литературы. Но В.Г. сказал, что этот очерк показывает, что я могу писать рассказы. Это я сам знаю, но мне нельзя сейчас их писать. Надо сделать Саяны и книжку с одной из сибирских новостроек. Начала читать очерк С.Р., «начальник штаба» секретариата. Запнулась на первом же русском слове – «пестать». Достала Ожегова, потрясая им, заговорила о том, что слова «пестать» нет, а есть «пестовать». А я же слышал в народе глагол «пестать». Мать говорила. И пестик тоже в смысле том, в каком я его употребил. Принес Ушакова, даже не Даля – есть такой глагол!

Начал работать над Саянами. Увлекательнейшее дело! Пока сортирую, обдумываю материал. Если поработаю – будет вещь.

Все ребята едут по заграницам… Почему-то меня не тянет за границу. Зато я бы с удовольствием поехал куда-нибудь в Норильск, Магадан, на дорогу /…/

Личные дела никак не разрешаются. Некогда сейчас, да и влюбиться по-настоящему не могу. А 7 марта, неделю назад, минуло 29 лет. Возраст, как говорится, критический. Подожду еще, может быть, найдется человек, с которым я отважусь связать свою жизнь. Не найдется – и так ладно. Хорошо бы знать это заранее, тогда бы все было нормально. Если бы знал, что мне не суждено завести семью – занялся бы одной-единственной любовницей – литературой. Если бы знал, что тогда-то встречу такого человека, то тоже не терял бы время на различные знакомства, а сидел бы и работал. Так-то. Однако все это химера.

3 июня 1957 г., понедельник. Сегодня познакомился с Леонидом Леоновым. Это большое событие в моей жизни. Леонова я всегда воспринимал на фоне других. Читал я его всего – и «Соть», и «Вор», и «Барсуки», и публицистику, и «Дорогу на океан», незабываемое «Нашествие», «Золотую карету», и, конечно, «Русский лес». Трижды я покупал эту книгу и трижды ее дарил хорошим людям, считая, что найти лучший подарок – трудно.

Приехали мы с Девятьяровым к нему на дачу (Переделкино, Серафимовича, 10). Заранее договорившись. Дача – вся в зелени. Над крыльцом – пышный куст сирени, только что распустившейся, пахучий и розовый, как нёбо ребенка.

Он – седой, серьезный, с умными карими глазами. На плечах – макинтош, заменяющий халат. Он то и дело кутается в него, видно, мерзнет. На столе маленькая чашечка с сухариками («У меня, – говорит, – обострение язвы»)…

Беседа пошла на лад. Мне думалось, что он будет говорить, как пишет – сочным языком, безошибочным, крепким и ядреным, как сияющая заболонью лесина. А он говорил очень просто, не торопясь, подбирая слова, причем часто так и не справившись с этим трудным делом – устным подбором слов.

Речь шла о русском лесе. Мы в последнее время четырежды выступили в защиту русского леса, думаем продолжить эту тему, и вот повели речь по всем делам, касающимся судеб русского леса.

Я убедился, какой это великий патриот, как осязаемо и просто он ощущает и понимает Родину, как он стыдится говорить высокие слова о ней. Возмущался заместителем директора Института леса АН СССР В. (говорят, это прототип Грацианского). Пришел он к Леонову после опубликования романа: «Вы же проповедуете теорию Розенберга, теорию постоянного лесопользования. А она зародилась при гитлеризме, в прусских лесах». «Я слышал, – отвечает Леонид Максимович, – что Эйзенхауэр и миллионер Миллок каждое утро чистят зубы. Я тоже это делаю. Может быть, я что-то не так делаю?» Такие, – продолжал Л.М., – дураки попадаются, что хочется подойти и выпить с ним на брудершафт – такие редкостные дураки! В. похож на того оратора, который во время праздников 25 лет кричал: «Смерть врагам мировой буржуазии». А потом прислушались – что же он кричит? Кто же это враги мировой буржуазии?

Л.М. носится со своей идеей о создании общества друзей природы. Напрасно. Есть ведь уже общество, только название другое.

Под конец задали читательский вопрос – над чем вы сейчас работаете? «Этого не знает даже моя жена. Обдумываю пьесу. Будет в духе «Золотой кареты». Не верит, что будет война. Говорит что война холодная сменится экономической, а экономическая – культурной. Война пойдет за души людей. Мы, при нашем состоянии искусства, проиграем эту войну, если не поправим дела в искусстве.

– Я глубоко убежден, что человек искусства должен страдать. Он не может быть жирным. Из стариков был полным один Бальзак, но он сгорел в 43 года.

14 августа 1957 г. Перед фестивалем – несколько несчастий подряд. Стащили из чемодана 2100 рублей. Жил в рабочих и студенческих общежитиях – ничего подобного не было. Потом мне позвонили и сказали, что покончил с собой А.Г. Чивилихин. Это было очень тяжело. Потом Борис[8] сообщил, что у него открылся порок сердца. Он поехал вскоре сдавать в Брянск экзамены и не сдал. Вывихнул ногу. Сейчас сидит дома без работы и, конечно, в ужасном состоянии.

В фестиваль очень много работал. Сейчас измотан, прошу отпуск.

1962 г.

15 августа 1962 года, среда. Иркутск.

Снова я в Сибири, родимой сторонушке. Когда я далеко от нее, находит на меня часто «сибирка». Я представляю ее всю, огромную, такую огромную, что даже по карте глазами надо бегать, чтобы окинуть ее. Мысленно вбираю в себя противоречивости ее, ее неповторимую природу – возвожу горы, проламываю сквозь них ущелья, пускаю реки неостановимые[9]. Это последнее, конечно, вольность – допущение – все сибирские реки останавливает копотун-человек, его муравьиные сообщества. Но в этом таится дьявольское противоречие: реки, остановленные и взнузданные не очень-то подчиняются человеку. Они, правда, не могут порвать узду, но живут чужой для человека жизнью – грозят обмелением, омертвением своим, чрезмерным испарением, распространением сырости на окружающие земли, нарушением воздушных токов и движений влаги по небесам. Дьявольское противоречие состоит и в другом. Плотины, построенные огромными коллективами людей, могут быть разрушены одним человеком. Причем верхняя плотина прорвет все нижние, и горе людям, живущим в пойме! Так что реки в этом определенном смысле неостановимые – остановленная река уже не река, ее нужно называть по-другому и мерить новыми мерами.

Я вбираю в себя Сибирь и сам сильнею, и богатею, и коренастей). Результатом «сибирки» является неопределенная тяга сюда. Каждым приступ «сибирки» я благословляю, потому что он полезен мне – освежает, поддерживает дух.

(Может быть, зря придумалось новое слово. Моя болезнь, возможно, – обыкновенная ностальгия. Но это обыкновенное чувство – необыкновенно.)

От Москвы до Иркутска летел 7 часов, а ехал от аэродрома Белая до города (30 км) – четыре. Дорога ужасающая. Труд и отвага шофера, чуть не вплавь кидающего машину в грязевые ямы под Усольем, – тоже достойны доброго слова. В этот день космонавты А. Николаев и П. Попович благополучно приземлились. Летели, ехали, а приемника ни у кого с собой не было. Высота легче дается, чем глубина. В космос мы поднялись на 250 км., а в глубь земли прошли сто раз меньше. И умом парим успешнее, чем изучаем тайники человечьего сердца.

По пути в город переехал четыре реки – Белую, Китой, Иркут и Ангару, полноводные и сильные. На каждой из них плывет лес. Такое впечатление, что он ничей – плывет себе и плывет молем, цепляется за берега, оседает в кустах прибрежных, тонет, конечно. Идет, видимо, обдир верховьев этих рек.

Проехали через Ангарск – его называли в газетах городом будущего. Главное впечатление от него издалека – дымы, черные, серые и желтые. Но замечательно, что в городе много зелени. Причем зелень таежная, целые массивы сосняка и лиственницы включены в город. Плохо только, что включены они ровными квадратами, и это обижает природу. Но самое печальное и тревожное – много деревьев, стоящих в небольших куртинках, посохло или суховершинят. Обречены на гибель отдельно растущие. Видел сосны, у которых корни залиты асфальтом. Это уже стволы ужасного вида.

Дерево, как, между прочим, и человек, в одиночку погибает. Особенно в городе, где дымы застят солнце, где дома останавливают ветры, где корни топчут, а дожди сливаются по асфальту в трубы.

«Победить» природу легче, чем подружиться с ней и заставить ее поделиться своими живыми благостями. Законы природы всесильны, и победить их можно, лишь подчинившись им.

Живу в ожидании встречи с Байкалом – этим глубоким оком Земли.

18 августа 1962 г., суббота. Иркутск.

Город стоит и хорошо выглядит. Улица Карла Маркса, или, как ее тут называют, Большая, – вполне столичная улица. Много зелени, почти все дома старинной добротной работы. Нет, главное, того удручающего однообразия и стандарта, что характерен для Ангарска… За три дня пребывания в Иркутске сделал главное – выработал план командировки, ее идею.

Снова это – человек и природа.

1. Пожары. Несмотря на авиацию, армейскую помощь, труд населения, сгорело на сегодня в области почти полмиллиона гектаров великолепных лесов. Буду в авиаотряде, на пожарищах, гарях, в прокуратуре – ни один человек не понес наказания за спаленное народное добро, за колоссальные убытки.

2. Лесные вредители. Познакомился с проф. Е.В. Талалаевым – автором бактериологического метода борьбы с сибирским шелкопрядом. Буду на его опорным пункте близ Слюдянки, где работает группа ученых, пытающихся найти бациллы, которые могли бы стать союзниками в борьбе с лиственничной мухой и Шишковой огневкой.

3. Самый страшный вредитель леса – человек. Буду в леспромхозах, комбинатах, сплавконторах, инспекциях. Здесь рубят леса 1-й группы, перерубают годичные лесосеки, захламляют леса.

4. Байкал. 5. Нефть. Маршрут пока такой: Байкал, Слюдянка – Белая – Иркутск. Киренск – Марново – Усть-Кут – Братск – Иркутск.

19 августа 1962 г., воскресенье. Лиственничное.

…Иркутская ГЭС. Интересное сооружение. Справа по ходу поднято большое водохранилище, а глубоко внизу – Ангара. Сейчас эта река воистину начинается за плотиной, потому что от истока до плотины водохранилище, стоячая вода, которая где-то снизу просачивается в каменные дыры. Ангарский исток по-прежнему ангарский – вода в нем бежит и даже пошумливает. Посреди истока тот же Шаманный камень, только он еле виднеется, иногда его даже накрывают волны.

И вот Байкал. Он горбится, как море. Это главное первое впечатление от него. Виден крутой берег, вернее, горы в сизой дымке на том берегу. До их вершин – километров 70, а кажутся они куда ближе.

В заезжей комнате Байкальского лимнологического института я заночевал… Директор института Григорий Иванович Галазий вручил мне вчера две толстых папки по охране природы с той целью, чтобы я прочел их до поездки на озеро. Раскрывается тяжкая картина.

Главное, зло берет, что уничтожение природы оправдывается ложью. Если б сказали: да, ввиду особо трудного и безвыходного положения, мы должны пожертвовать Байкалом и просим народ это понять, нет – начинается брехня. В первой записке Гипробума Совету Министров РСФСР даже говорилось, что выпуск сточных вод Селенгинского и Байкальского комбинатов даже даст дополнительную пищу для промысловых рыб Байкала. Трудно, почти невозможно сейчас писать об этой проблеме, но я буду. (В. Чивилихин. «Светлое око Сибири». 1963 г. – Е.Ч.)

20 августа 1962 г., понедельник. Бухта Песчаная.

…С пирса деревянного увидел не по скучной музейной диаграмме, а в натуре прозрачность байкальской воды. Несколько раз под масляными пятнами вдоль пирса проходил, играя, крупный хариус, медленно, как катерок-работяга шуровал возле дна бычок, тысячными стайками реяли в воде мальки. Здесь особая вода, почти дистиллят. Тарелку видно на глубине 40 метров. Более прозрачная вода только в Саргассовом море – тарелку там видно на глубине 60 метров…

Ветры тут: сарма – самый страшный штормовой ветер из маломорья, за Ольхоном. Култук – снизу, сырой; шелонник, гора, баргузин…

23 августа 1962 г., четверг. Бугульдейка.

На Байкал пришла осень. Дует «горняк». В затишье ты расслабляешься, а тут налетает плотный воздушный вал и буквально лупит по тебе, того и гляди свалит… На море тоже творилось не поймешь что. С восточного берега Байкала продолжала накатывать старая волна и тут попадала в такой переплет, что даже смотреть было жутковато. Валы вздымались и опадали, громоздились друг на друга и разверзались ямой, ветер срывал гребни волн, и белые завесы бесследно исчезали в воздухе. Самое ужасное творилось у мыса Большой Колокольни. Там, видно, сходились ветры, что обегали утес с двух сторон. Однако с одной стороны, в Бухте Песчаной «горняк» набирал большую силу и завинчивал под утесом воду, поднимал ее в воздух и выпивал без остатка…

…Вскоре пристал катер «Север»… Мы пошли метрах в семистах от берега. Я залез в рубку, и капитан Владимир Дмитриевич Землянский, покручивая руль, стал рассказывать о Байкале, так же отрывочно и стихийно, как дул ветер:

– Видишь, что делается? А что в море, а?.. Если с плотом – раскатает… Его, старого дурака, понять – жизни мало…

То тихий, как ягненок, а то раздурится… И не знаешь, чего он хочет…

Байкал бушевал. Зеленые валы зыбились, метались по разным направлениям, набухая и опадая.

Часа через три показалась Бугульдейка… Мы причалили к опасному рейду… Пучки бревен, каждый по пятьдесят-шестьдесят кубометров, танцевали – подпрыгивали на волнах, сталкивались, расходились, ворочались легко, будто это были спички. А отдельные бревна, плавающие по рейду, и топляки вообще выделывали черт-те что. Выныривали, исчезали, повисали концами на тугом валу, обливаясь душем, мылились пеной.

Перед прощанием с Землянским мы поговорили еще о Байкале.

– Размотает сегодня пучки. Один вон уже развалило. А в прошлом году вот такой шторм разбил колыбели сигар, что тянул буксир с Турки. Пять тысяч кубометров леса пошло гулять по Байкалу. А начнем вот возить к целлюлозному комбинату лес – столько в горячке рассыплем его, столько погноим на берегах. Жалко Байкал, жалко…

Вдруг я замер в восторге. От мыса тянулась далеко в море песчаная коса. К ее краю подступали из открытого моря большие «старые» волны. Приближаясь к косе, они становились круче, стремительнее, за полкилометра был виден их энергичный профиль. Они бы заливали косу и обрушивались на затопленные деревья, зеленеющие над водой своими кронами. Но навстречу им бешено неслась другая стихия – огромной силы ветер. Ветер срывал половину волны и поднимал ее в воздух. Огромная белая грива долго развевалась по воздуху. Чудилось, будто некие подводные кони пытаются на полном скаку вбежать на косу, вбегали, становились невидимыми, и сюда доносилось их вязкое топтанье на воде, грохот камня под копытами, ржанье и визг… А сзади – новые ряды коней, как в сказке…

Утром я пошел на сплавной рейд. С начальником сплав-рейда проехали к морю. Группа сплавщиков загоняла баграми лес в ЩЕТЬ – ограниченный боками участок моря. Дул ветер, ребята орудовали баграми неторопливо, расчетливо, молча. В щети зыбились на волнах бревна: сосновые, хорошо держащиеся на плаву, и лиственные, едва видневшиеся над поверхностью воды, ворочающиеся тяжело, неохотно. Ребята забивают бревнами щеть, потом перепускают через нее тросы, заводят тросы снизу и включают лебедку. Громоздясь, бревна собираются в пучки по 60–65 м^3. Рабочие влезают на пучок, стягивают тросы муфтами – гайки огромные, в кулак, – рабочие тросы отпускаются, и пучок на плаву. Его теперь выведут на рейд и соединят тросом с гирляндой таких же пучков. Катер берет такую гирлянду пучков в десяток и тянет на юг Байкала, к железной дороге, к лесопилкам…

В конторке мы долго водили пальцами по карте Байкала и говорили о сплавных трудностях при вступлении в строй комбинатов. Сейчас они плавят лес в Култук – это 213 км. В Байкальск будет еще дальше. Себестоимость кубометра сейчас 1 рубль 50 коп. А если из Турки плавить, с восточного побережья Байкала, это почти двойное расстояние. А навигационный период на Байкале очень мал. Осенние шторма скоро должны закрыть судоходство. 8 месяцев флот будет бездействовать. Это тоже в копеечку станет. И всегда есть риск.

В прошлом году 4 июня один теплоход из Турки застала «гора», когда он пересекал море, чтоб идти потом под прикрытием берега западного, крутого, оставалось всего несколько километров до берега, но «гора» здесь уже разгулялась вовсю. А у него на тросах было около 5000 кубометров леса. Лес потек.

Большой пассажирский пароход «Комсомолец», что был в тот момент в Песчанке, поспешил на помощь. Он заходил сбоку и сзади, чтоб перебросить трос. Сильная качка мешала это делать, но несколько раз все же зачалились, однако тросы рвались, не сдерживали силы ветра. Они мучились, пока не порвали все тросы на обоих судах, пока не завели нос теплохода. Сигары текли и текли. «Комсомолец» ушел, бессильный что-либо сделать. Теплоходу грозила страшная беда. Освободившийся от древесины каботаж – тросы, цепи, муфты – стал тонуть. Общий вес его возрастал с каждой минутой, потому что Байкал расшвыривал лес, державший каботаж на плаву.

Гибло все – каботаж спасал от расползания бревна, но не мог уже это делать, а бревна, державшие каботаж на плаву, текли. Общий вес каботажа сорок тонн. У всех на памяти здесь трагедия 1956 года, когда каботаж – это чудовищное грузило – утащило на дно Байкала катер. И никто даже не знает место погребения машины и людей. В этот раз капитан вовремя распорядился обрубить тросы и утопить каботаж, чтобы спасти судно и себя…

Комбинат должен создавать огромный запас древесины для зимней работы. Держать его в прибрежных водах, вмораживать в лед, потом добывать его со льда.

Будет выщелачиваться огромное количество дубильных веществ из коры и это даст дополнительную отраву в озеро.

26 августа 1962 г., воскресенье. Листвянка.

…Вчера начало задувать с ангарского истока. Я целый день просидел с Г.И. Галазием, директором лимнологического института, он раскрыл мне подробности, которых я не мог знать, раскрыл всю гипробумовскую ложь и мразь, а сегодня я снова был на Байкале и радовался этому, и обращал к нему свою тоску, хотя Байкалу нужны сейчас не тоскливые, а сильные люди…

В Иркутске я узнал расписание. Мы пообедали в ресторане, и я сел в читинский поезд ИЗО. С ребятами обменялись адресами и телефонами. Правда, мечтал я проехать по старой кругобайкальской дороге, но там несколько дней назад случился обвал, и рабочие поезда перестали ходить. А это интересное место, своеобразный музей инженерного искусства. На небольшом участке железной дороги около 800 различных искусственных сооружений. Я уже писал как-то, что этот подвиг русских инженеров и грабарей – транссибирская магистраль – до сих пор не воспет. Я не собирался его воспеть на основании предполагаемой поездки, но ощущение я бы получил…

Сейчас дорога от Иркутска до Слюдянки пошла по горам. Главная причина переноса дороги – водохранилище Иркутской ГЭС. Считал ли кто комплексно плюсы и минусы? Едва ли. Только последнее решение СМ СССР обязывает разработать Генеральный план комплексного освоения богатств Байкала.

Дорога по хребтам тоже интересна. Байкал надолго скрывается из виду, вокруг горы невысокие, потому что дорога пробита близ их вершин. Не то от высоты, не то от скорости воздух пореже и похолодней, чем внизу, лес как везде в высокогорье, потоще, в основном лиственница, березнячок, сосны, изредка кедры. По трассе сделано много выемок, много срезано скосов гор. Очень хорошо видно строение гор Прибайкалья. Я обращал всю дорогу внимание не на песчаные и каменные обнажения, а на самый верхний, живой срез. Это просто удивительно, до чего тонок и слаб тут почвенный слой! Как суровы были, видно, тут природные условия, что живая природа лишь за многие тысячелетия смогла накопить эти 25–30 см живого слоя и поселить на нем лес, кустарники, ягодники и травы. Поневоле думаешь о том, что несет сплошная вырубка таких лесов. В нескольких местах песчаные срезы так велики и круты, что дожди начали свою работу – образовались рыхлые песчаные овраги, сплывы во время ливней пульпы и… полное презрение людей, а может быть, и бессилие что-либо тут предпринять. Хорошо еще, что леса вокруг сохранены. Снять их – и дорогу засыплет, затянет песком.

Еще одно интересное наблюдение – отсутствие подроста в прилегающих лесах. Это вещь опасная. Из окна вагона видны вывороты, упавшие крупные деревья, которые и так стоят тут редко. С годами лес под высокогорными ветрами будет вываливаться все больше, а молодой смены ему – нет. Я еду в Быструю, чтобы проверить свои предположения и узнать, что делают люди, которых заботит это обстоятельство.

Поезд в одном месте идет через большую гарь. И это тоже очень интересно, потому что после пожара лес меняет свои качества и количества. Это уже не лес, а гарь, и земля враз оказалась обедненной и обезображенной. Стоят черные голые стволы, отдельные угнетенные деревья пытаются отстоять свою жизнь, но это у них плохо получается. Казалось бы, после пожара образуется «культурный слой», богатый питательными веществами роста. И разнотравье заполняет гари, заглушая жизнь тонким древесным росткам. Нельзя сказать, что по гарям нет лесного восстановления. Оно идет, но возобновляются прежде всего малоценные породы и полукустарники. Отдельные участки гарей плотно закрыты березняком, так плотно, что семя сосны или кедра даже, чудится, не долетит до земли, а сгниет на ветках. Смены пород надо ждать не одну сотню лет. Однако о пожарах у меня будет возможность поговорить, когда я полечу на Север… Но как не хочется проехать этими местами через два десятка лет и не увидеть вокруг ничего, кроме камня и песка!

С перевальной точки поезд круто взял вниз, вагоны загремели, покатились, как таратайки. И вот Байкал меж вершин показался синий, и вот все его южное побережье перед глазами. Что-то южное, итальянское сквозило в облике природы, так нежны и резки были краски. Странно было видеть, что навстречу, по той стороне ущелья бежит электровоз с составом, и все такое игрушечное сверху, будто смотришь в перевернутый бинокль.

Слюдянка стоит словно в яме. Рядом с ней поселок Култук, к нему с гор спускается широкая долина, и горные ветры разгоняют воздух, свистят, как в поддувале, наворачивают в Байкале волну на волну, рождают «култук», низовой ветер, останавливающий караваны с лесом. А в Слюдянке тепло, тихо, как в дупле, но это беда, потому что вечно висит тут меж горами и морем черная туча дыма. Тут ходят на восток паровозы, а эти грязные машины выкидывают наружу большую часть угля. Слюдянцы, видно, принюхались и, ничего себе, живут и, чуть дунет ветерок сейчас, поеживаются: климат меняется!..

29 августа 1962 г., среда. Быстрая.

Я уезжал от Байкала на несколько дней и решил проститься с ним, как с добрым другом, без свидетелей, заглянуть ему в глаза поглубже, сделать еще одну попытку понять его.

От Слюдянки, в самой южной точке Байкала, тянется в море длинный мыс. Он – как бы продолжение одного отрога Хамар-Дабана, и когда-то, видно, это были вершины гор, а в момент рождения Байкала они провалились в тартарары, покрылись водой, оставив на виду лишь свои вершины.

30—31 августа 1962 г., четверг – пятница. Быстрая.

Супруги-микробиояоги Владимир Георгиевич и Валерия Александровна Валентиновы, к которым меня адресовал О.В. Талалаев, живут здесь уже с середины мая…

Супруги открыли несколько новых видов лесных вредителей, и им, в общем-то, повезло – они зацепили своей работой неизведанное и очень важное. Ведь по главному объекту их исследования – лиственничной мушке и Шишковой огневке – были научные исследования лишь в 25-м году, и эти исследования во многом спорны. Что же касается других вредителей, то о них ничего не известно в литературе, не говоря уже о средствах борьбы с ними.

Я побывал у них в лаборатории, посмотрел на гусеницу Шишковой огневки в бинокулярный микроскоп – страшилище, каких мало, на маленьких мушек, что сотнями вылезли из большой гусеницы, найденной в подстилке, подробно записал все стадии их работы…

В трех километрах от села река Быстрая впадает в Иркут. Все это место, которое я бы хотел принести в заклание, чтобы спасти Байкал. Иркут – полноводная сильная река, нельзя даже сказать, что она течет: она движется в крутых берегах – так густа, упруга и сильна ее струя. Если мы можем провести трубопровод от Куйбышева до Иркутска и от Туймары(Гуймары) до Берлина, то разве не можем построить трубопровод в 50–60 километров, чтобы спасти уникальнейшее озеро, красоту несказанную и богатства несчетные?

Сходил я в тайгу с рабочими, что готовят шишку и раскапывают подстилку лесную для микробиологов. В.К. – отец четверых детей. Я видел этих детей. У одного нет с рожденья ножонки, он весело прыгает на костыле за голубями. Другой ползает. У него ручонки и ножонки согнуты, вместо пальцев – один палец, вместо ступней – бесформенные культи. У него умные страдальческие, выразительные, как у Иисуса Христа, глаза. Я здороваюсь с ним, когда он сидит в пыли или в канаве, и он весь светится от счастья. Я разговаривал с ним обо всем, кроме его уродства, а он смотрит на меня благодарными глазами. Надо будет отдать ему перед отъездом мою колбасу. Ведь тут дети живут на картошке, хлебе и чае весь год. Двое других у В. – тоже уроды. Это – или последствия сифилиса, или старое кровосмешение. Мальчик ловко пишет своими культями. Казанцев с помощью Валентиновых хлопочет об устройстве этих детей в какую-то специальную школу в Тюмени.

У Григория Тимофеева шестеро детей. Отцы сейчас получают 73 рубля у микробиологов, и это счастье, потому что никакой работы тут нет. Григорий и гонял табуны, и охотился, и бил шишку – надо же кормить детей, и так живет любая семья из пятидесяти. Строительство очистных сооружений и трубопровода, земляные и другие работы на Иркуте оживили бы деревню. Давно пора провести сюда и электричество и радио, а то темнота непроглядная – просто жуть. Молодежи нет совсем тут – уезжают парни и девчата туда, где посветлей и полюдней, где побольше книг и побольше людей.

А тайга богата вокруг. Был ясный прибайкальский денек, когда мы добрались до Болдока – ближайшей с востока сопке. Прогретая солнцем, пронизанная светом тайга благоухала. На привале мы легли на мягкий сухой мох, и от запаха возле него я быстро захмелел. Кустики рододендрона источали такой таежный букет ароматов, что нюхать его можно было без конца. Тут и запах кедровой хвои, и медвежьей дудки тяжелый дух, и аромат подсыхающей на солнце прозрачной смолки и дымящейся по утрам болотной кочки… В тайге полно грибов – маслята, грузди, волнушки, по ним ходишь, их давишь сапогами… Грибы здешние сплошь покрыты брусничником. Стоит наклониться – и рви, ешь. Собирают ее тут скребками – деревянными совками с проволочными донышками.

Кедрового ореха берут тут много в урожайные годы. Сдают его мало, все больше себе берут да на продажу. А это очень выгодно. И не лазают за шишкой, как в могучих алтайских кедрачах. Кедр тут жиденький, и шишка легко осыпается от удара колотом.

Мы с грустью постояли у поваленного кедра – на вершине его не было даже намека на шишку. И озими нет. Значит, на будущий год урожая тоже не жди. Так оно и подходит. Урожай, видно, будет в Сибири в 1964 году и через четыре года.

– Тайга отдыхает, – говорит Григорий, вышагивая впереди меня с ружьем…

На вершине Костиной гривы изумительное природное сооружение. Я написал «природное», однако, честно говоря, не совсем уверен, что это так. На двух огромных сложенных особым образом камнях легко, невесомо лежит своеобразный по форме камень величиной с паровоз или приличный пароход. Его и называют «Пароходом». Плоскости касания, чудится, выбраны по расчету, так их наклоны изящно и прочно держат главный камень. Больше того, там, где касания нет и плоскости расходятся, словно вставил кто плотные каменные клинья. Высота всего сооружения 8—10 метров, длина 15–20. Вокруг и на фундаменте растут кедрушки, березки. Красиво, дико и просто. Этот монумент бы в городской сквер. А если б деревня была вокруг него, так это было бы местом притяжения туристов. Под самым навесом в тысячи пудов – плотненький теплый шалаш. Накат из жердей покрыт толстым слоем мха и каменной плиткой – ветер скалывает и отслаивает от сооружения тонкие и жесткие, как рубероид, листы. Кто знает, может быть древнее монгольское племя соорудило в честь какого-нибудь божества это ритуальное место. А может быть и по другой причине. Вспоминаю, как я мучился, прочитав у Тура Хейердала, будто пасхальцы возводили свои статуи от безделья, оттого, что они привыкли резать в Южной Америке по дереву, а на о. Пасхи лесов не было. Во время встречи с Туром Хейердалом в ЦДЛ я спросил его – серьезна ли его гипотеза или это шутка. Он ответил, что серьезно так считал, но пробы – восьмиметровые, выбуренные на острове колонны, проанализированные им перед самым отъездом в Советский Союз, – говорят, что к приезду переселенцев на о. Пасхи были сплошные леса. Так же история – люди уничтожили леса и не восстановили, жаль сил и средств.

Между прочим, село не могло располагаться близ «Парохода». Тут нет воды. Вода для жителей Быстрой – пункт противоречия с природой здешней. Селиться от реки далеко нельзя – надо ведь много воды натаскать себе и скотине. Колодцы в каменном грунте не пробьешь, и они нужны слишком глубокие. Близко к реке тоже не сядешь – очередное наводнение смоет. Сейчас быстринцы ходят по воду за километр примерно, однако наводнение этого года затопило половину домов, люди спасались на чердаках, скотине, стоящей в воде по брюхо, и без конца ревущей, возили траву на единственной в деревне лодке, Валентиновы, что жили на краю деревни, попали тоже в наводнение. Это было, как вспоминает Валера (ее муж, рабочие и вся деревня так зовет), жутко – рев реки и неизвестность. Ведь никто не мог знать, как поведет себя матера – вдруг она пробьет новый путь прямо по деревенскому порядку. До сего дня в Быстрой есть затопленные подполы. И когда я уезжал, то группа мужиков пошла загораживать одну из проток. Вовсе не для того, чтобы облегчить детям путь в школу, а просто некуда будет засыпать на зиму картошку…

Вырубки, так же как, между прочим, гари и шелкопрядники, увеличиваются, а иногда и становятся причиной наводнений. Живой лес пьет много воды, и леса на склонах, по водосбору служат, наверно, единственным эффективным средством против водной стихии. Моховая подстилка, корни и почва нагружаются полой или дождевой водой и пускают ее в водотоки постепенно, осторожно, смягчая ее стихийную силу. Вырубки разрушают почву, обнажают материнскую природу, создают главное, чистое ложе для вод.

Гари и шелкопрядники – мертвый, не дышащий и не пьющий лес. Такому лесу влага не нужна, он ее не пьет и почти не задерживает.

Низовой пал, способный тлеть месяцами и даже годами, переживая под снегом зимы, иссушает, омертвляет почву и подстилку, рыхлит и губит дернину. Зола и угли не держат воду, и, кроме того, в этом чудовищно минерализованном слое гибнет травяное и древесное семя, и жизнь должна пройти через столетья лихолетий, чтоб возродиться тут вновь.

Мы на гари. Пал не затронул крон, он опалил до пятишести метров стволы кедров и лиственниц, погубил подрост и травы. Лет 10 назад был тут пожар, а земля еще коричневеет, кой-где она сплошь завалена угольями и слипшейся, сбитой дождями и снегами золой. Много деревьев (правда, не сплошь) сгорели до вершины, стоят черными огромными колоннами, будто траурные обелиски. Их точат уже вторичные вредители. Ощущение кладбища – мертвечины, безжизненности. В массивах, спаленных огневым, валом не живет ни одна птица, ни зверь, одни змеи…

В здешних шелкопрядниках работал Е.В. Талалаев, тут впервые увидел свою бациллу, сюда же, к границам Бурятии и Монголии, к границам песков и пыльных бурь, он послал партию микробиологов, чтоб они помогли лесу бороться за будущее. Ведь отсутствие прироста – грозит гибелью лесу; как бездетный человек кончается, не продолжая себя, так и лес, не осеменяясь, исчезает с лица земли. И то и другое против природы.

Вернулись мы из тайги к вечеру, набрав шишек для исследований.

1 сентября 1962 г., суббота. Байкальск.

…Для меня Байкал останется в памяти как неизменное и меняющееся – постоянно главное – его форма и бесконечное, как в природе, разнообразие цвета, волн, движения.

В Слюдянке зашел в райком ВЛКСМ отметить командировку.

Секретарь РК Дина А. посоветовала мне обязательно побывать на «Перевале». Я и сам мечтал это сделать, но все жаль было времени.

– День-то пропадет!

– Не пропадет. Вот увидите, не пропадет. И потом – мы все это можем организовать до отхода пригородного в Байкальск.

– Тогда я с удовольствием.

Она принялась звонить по телефонам, приговаривая в промежутках, что такого вы нигде по Сибири не увидите, что грех не побывать на «Перевале», что там сказка и т. п.

Мне любопытно было посмотреть на «Перевал» еще и потому, что в Канне видел западногерманский фильм «Дьявол играет на балайке» – грубую антисоветчину, действие там происходит близ Байкала, в районе Иркутска – Слюдянки в мраморном карьере, где работают пленные немцы и японцы. А так как «Перевал» – единственный мраморный карьер в этих местах, то любопытно было взглянуть на него. И потом я должен был увидеть Байкал с высоты в шестьсот метров…

Пришел «козел» за мной. За городом мы свернули налево, в долину речки Похабихи. У большого здания, зажатого меж двух отвесных зеленых гор подсел к нам невысокий ловкий человек с веселыми острыми глазами – Александр Михайлович Шилов, директор «Перевала». Ноющая машина взяла в гору, как только мы проехали подвесную канатную дорогу. И вот он – «Перевал». Я был скептически настроен и готовился увидеть бесформенный, пыльный, пусть внушительный, но безобразящий землю карьер. Из Слюдянки было слышно, как работают тут взрывники – время от времени где-то в небе глухо ухали взрывы, весь воздух вздрагивал, а это всегда вызывает неприятные ассоциации. Дорогой я вспоминал полные тоски и гнева слова К. Паустовского о каменном карьере на берегу Оки, о том, что там безобразят берег этой чудесной русской речки, грязнят и поганят ее.

Нет, это неверно, что индустриальная красота всегда портит красоту природную! Некоторым трудно представить это, но пусть увидят то, что увидел я.

Отроги Хамар-Дабан круто вздымаются тут к небу. Они облесены, лишь кое-где прорывают зеленый ковер каменные выбросы, будто тупые пораженные зубы каких-то чудовищ, которым не меньше лет, чем старику Байкалу. В отрогах этих царило извечное зелено-серое однообразие, диковатое и чужое. Неприступная Чертова гора заняла тут целый водораздел меж двух речек и давила на берега Байкала своей непомерной тяжестью. Ее переходили по перевалу – неглубокой переносице, а на обрывную вершину ее охотников не было ходить. И вот передо мною эта Чертова гора, какой ее сделали люди.

Может ли гора сиять? Едва ли, – скажете вы. Гора сияла. Она не впитывала и не гасила солнечные лучи, она их отбрасывала назад и в стороны, освещая соседние хребты. Бедное солнце! Оно гвоздило прямой наводкой в Чертову гору, а та легко и весело защищалась своим белым уступчатым, как крепостные бастионы, срезом.

Это не был обычный разрез. Дорога прихотливо вилась вверх, к вершине; меж горизонтами, по которым она шла, громоздились отвесные стены мрамора.

Мы забирали все круче и круче вверх. Я ошибся внизу, сказав, что гора белая. Тут был и снежно-белый мрамор и мрамор более мягкого белого оттенка, и дымчатый, как воздух над байкальской далью, и голубоватый, как утреннее небо, нежно-розовый.

Ощущение подъема было сладостным, легким, будто сил прибавлялось – от обилия солнца ли, от воздуха ли, облегченного высотой и теплом, а может быть и оттого, что так хорошо помогли люди обнажить природе свою красоту.

Навстречу нам, по широкой вьющейся дороге, усыпанной мраморной крошкой, двигались «пчелки» – десятитонные МАЗы, груженые глыбами мрамора. Лица у шоферов были сосредоточенными, серьезными. При встрече с нами они улыбались приветственно-непринужденно и смело. Шилов не мешал мне смотреть – он, наверное, знал, что чувствовал я. Когда мы вышли на площадке одного из горизонтов, он сказал:

– Сколько уже работаю, понимаете, – не могу привыкнуть. Я сегодня из отпуска и первый раз поднимаюсь.

Я понимал. Скорей наверх! И вот мы на самой почти вершине Чертовой горы – на отметке 1129 метров. Глаза слепит, долго смотреть нельзя, надо их закрывать, чтоб отдохнули. Здесь кругом мрамор – ослепительной чистоты камень, как бы олицетворяя своей чистотой чистоту и доверчивость природы. Бурильщики и экскаваторщики работают в темных очках.

– Это удивительное место, – говорит Александр Михайлович, – никогда нет ветров. Ребята зимой снимает рубахи и ходят, как индейцы. Заедешь другой раз и завидуешь – зачем я директор, снять бы сейчас рубаху, как они… А мы – угольщики ведь бывшие, из Черемхова. Не было в Сибири кадров каменотесов – нас сняли и сюда. Шахтерская закваска помогла – наладили дело. Сейчас даем миллион тонн в год – больше плана. На цемент.

Цемент нужен Сибири позарез. В одни плотины его сколько надо загнать. Мрамор дробится тут, и крошка отвозится по железной дороге в Ангарск.

– На сколько хватит такой красоты?

– О! При такой добыче, как сейчас, – на 180 лет. И представляете – мы ничего не уродуем здесь. Это так хорошо, что чувствуешь в себе праздник. Сели не потекут отсюда – обрыв и водосбора нет, отхода мало. Как рванут тут – я радуюсь внизу – идет дело!

– Зверя распугали только.

– Что вы! Это удивительное дело – на нашей горе полно зверя. Козы, медведи, белки – то и дело показываются близ разработок! Мы, помню, тут так рвали – в Чите сейсмологи регистрировали толчки, а зверь – ничего. Ходит и кормиться, представляете?

Александр Михайлович любит природу. Он интересно рассказывает о том, как меняется горный склон перед окнами его кабинета – то он белый, то дымчато-зеленый, то густо-зеленый, то краснеет, то желтеет, сереет и снова все сначала. Шилов в поселке мраморщиков обосновывается прочно. Насадил сад яблоневый…

На фабрике первичного дробления я долго не мог оторваться от зрелища работающих дробилок. Меж огромных стальных плит, образующих карман, вваливаются сверху мраморные глыбы. Машинист включает дробилку, одна плита ходит, мощно надавливая на глыбы, и они крошатся, сверкая вспышками искр. Новые порции мрамора проваливаются в карман, и машина хрупает их, как капустные кочерыжки, и снова летят искры, мерцают и гаснут в темном стальном кошельке.

2 сентября 1962 г., воскресенье. Байкальск.

На пути в Байкальск все думал о «Перевале». Какой прекрасной мне казалась эта /…/ каменная работа, каким миром веяло от труда этих каменотесов и какой прочностью отношений! Мне кажется, так должны преобразовывать землю люди коммунизма, учитывая эстетику, направление и силу природной «розы ветров».

Байкальск, или Солзан, как его тут по старинке пока зовут, место, где будет построен БЦЗ (Байкальский целлюлозный завод. – Е.Ч.) и Городок, это широкая плоская равнина меж отрогами Хамар-Дабана и морем…

Было горько осознавать, что это в последний раз в жизни – с этого места можно попить чистую воду. Приеду сюда еще раз и берег будет отравлен на многие километры легнинами и другими отходами БЦЗ.

Байкал сопротивляется людям. Затеяли строить город близ уреза воды, разбили площадку, возвели десятка полтора домов, подвели корпуса еще нескольких… и бросили, перенесли город за ж.д. – к подножьям гор. Тут плывуны, песок напополам с Байкалом, и фундаменты не держат.

Неизвестно, что будет еще, когда возведут огромные промышленные корпуса, тем более, что здесь сейсмичность 9 баллов.

Снова в газетах те же голоса «покорить природу». Человек все может, в том числе и «покорить», но он мог бы покорять природу, подчиняясь ей, используя ее. Это обошлось бы дешевле – построить комбинаты и заводы в другом месте.

В «Известиях» написано, что ходят инженеры и выбивают место стока отходов, как будто на 12 сентября 1962 г. уже решен вопрос о том, что отрава будет сбрасываться в Байкал. Он не решен, но предрешен. Кем, как, на каком основании?

Народ тут говорит разное.

– Не хочу перевозить семью, хоть и жилье получил – чует мое сердце, что законсервируют стройку. Не такие консервировали.

– А мне все равно, что бы ни травили, лишь бы заработок был хороший – у меня семья.

– Байкал стоял 20 миллионов лет и еще столько простоит, ничего ему не сделается.

– Корд нужен? Нужен! И нечего обсуждать.

– Корд нужен? Так сделай вместо него проволоку. Куда лучше. (Этот последний человек – шофер и не знает, что во Франции так и сделали – на «Каравелле» и военных самолетах – проволочный корд.)

– Обживать надо эти места, обживать. Дичь-то какая!

– Уеду! Какая же это комсомольская стройка, если комсомольцев тут 500 человек, а заключенных пригоняют 8000? (Текучесть тут огромная. Приезжает столько же, сколько уезжает.)

– Не так легко отравить Байкал, но с этой трудностью мы справимся! (Это уже умники, что смеются над вещами, над которыми смеяться непозволительно. Мог я бы добавить, что очистить Байкал будет труднее.)

Конечно, чистить его никто не будет. Эти предприятия – времянки. Ради этих времянок загоняется в Байкальске и на Селенге по миллиарду рублей в год. Дольше чем на 20–30 лет тут нет сырья. Потом Байкал, конечно, очистит – он всякую дрянь выбрасывает, не держит, но многое погибнувшее во время этого нашествия люди не в силах будут восстановить.

4 сентября 1962 г., вторник. Иркутск.

…Горит тайга… 13 августа – это была первая сводка, с которой я познакомился, горело 146 очагов на площади в 450 тысяч га.

Сейчас считается, что сгорело уже 550 тысяч гектаров великолепных лесов. В основном на севере.

Познакомился с пожарниками… Эффективность работы авиапожарников мизерна. Причин этому много, но главная – что могут сделать 66 парашютистов-десантников с пожарами в полмиллиона га, если на тушение серьезного пожара тысяч в 5–6 га нужна огромная тяжкая работа десятка пожарников в течение недели.

1963 г.

4 июня, вторник.

…У меня (на даче под Звенигородом. – Е.Ч.) образовался настоящий дендрарий. Есть кедр, веймутова сосна, ель, пихта, сосна обыкновенная, лиственница, то есть все хвойные, что образуют наши леса, знаменитые русские леса.

Есть что-то интимное, таинственное, что тянет человека к лесу. Можно объяснить это усталостью, потребностью в чистом воздухе и т. п., но, видно, есть этому непреодолимому стремлению какие-то причины глубинные. Не есть ли это тяга к исходам своим? Я имею в виду два исхода. Один – недавний. Каких-нибудь 20 миллионов лет назад в лесах сформировалось существо – мой сильный и слабый, мой мудрый и глупый, злой и добрый предок. Лес создал его руки, глаза, уши, нервную систему, мозг, наконец, и все в человеке носит следы лесных условий жизни. Ни атмосфера, ни воды, ни ледяные пустыни не дали разумного существа. Его дали леса, и человека вечно тянет на родину – туда, откуда он пришел.

Второй исход – более давний, к истокам жизни. Дерево растет по тем же законам – делением клеток, – что и мы. Среди дерев мы приближаемся к исходной природной позиции, к ключу живого и мертвого – великой тайне, которая до конца не будет познана никогда, потому что с каждым новым открытием мы узнаем тысячу новых загадок, задаваемых природой: «Смотрю на качающиеся ветви и думаю о смысле всех вещей» – эта мысль Рабиндраната Тагора как нельзя точно отражает состояние, к которому стремятся люди в лесу; стремятся бессознательно, однако неудержимо.

А как часто люди едут в лес нажраться водки, поорать песни, поблудить, подраться. Лес хочет из человека сделать человека – продолжая свою благородную миссию. И тут нужна помощь самого человека, к его стыду легко становящегося животным.

Есть другие, еще более тонкие нити, связывающие лес и людей. Только в лесу, единственной среде растительного царства, мы находим подобие человеческого сообщества. Полог леса, подрост, его воспитание, размножение, роль ветра, опушки – все это так похоже на людскую жизнь и не только это, но и многое-многое другое. Я далек от того, чтобы проводить параллель между биологией и социологией, но никуда не уйдешь от того факта, что лес, создавший человека, наградил его образом жизни, устройством ее, ее примитивностью и усложненностью по своему образу и подобию. Как легко упрекнуть меня здесь в пантеизме, но как наивен и неверен будет этот упрек.

Человека тянет к лесу сложное чувство покровительства и благодарности, ощущения своей силы и вины перед лесом, своей способности все понять в его жизни и ничего не понять в конечном итоге, инстинктивное чувство того, что лес хранит заветные тайны жизни. Разве не великая тайна – создание вокруг Земли воздушной среды, подушки, на которой так мягко Земле. А ее создала зелень, только она. Кислород – элемент жизни – рожден исключительно самой жизнью. И не животным, насекомым или человеком, а только растением.

Да, зелень Земли – космическое явление, и не только в том смысле, в каком говорят об этом научные популяризаторы…

Зеленая природа, будучи космическим явлением, создала человека, как средство, способ наградить жизнью – высшими природными процессами – мертвые пространства Вселенной. И в этом – великий смысл исследования Космоса…

5 июня 1963 г., среда.

Этот дневник я пишу только для себя, и многое в нем едва намечено, едва нащупано будет – для того, чтоб потом проверить, продумать, сопоставить свои ощущения…

6 июня 1963 г., четверг.

Веймутова сосна похожа на кедр, кожица ее напоминает черемуховую, а по запаху на сломе – чистая пихта. Сделал пробу – привил семь череночков ее на сосну обыкновенную. Это, правда, не череночки даже, а нежный прирост. Посадил его в почку, в основание прироста – посмотрим, что выйдет.

7 июня 1963 г., пятница.

Оттого, что я так много посадил кедра и вишен за один день, я попал в больницу – надорвал сердце. Нашли у меня ревмокардит – следствие «счастливого» детства и «отпусков» в тайге. Сердце медленно входит в норму, не могу быстро шевелиться, хотя помню время, когда я переплывал Енисей у Красноярска и лазал в день на десяток кедров. От одного воспоминания об этом у меня сейчас заныло сердце. О, вали дольные будни!

Лежал в больнице, так называемой «Кремлевке». Почти весь этаж занят сердечниками, и создавалось впечатление, что весь мир болен сердцем. Впрочем, это не так далеко от истины – по статистике на первом месте среди болячек человечьих стоит сейчас сердце и сосуды к нему.

8 июня 1963 г., суббота.

Лета пока не получается; ветрено и дождит. На человека, верно, погода действует сильнее всего. Птицы чувствуют себя в своей тарелке – поют с самого утра. Птичьи звенигородские леса хороши этой своей благостию…

Много тут горихвосток. Удивителен русский язык! Сидит серая пичуга, попискивает, в три коленца высвистывает свою арию – незаметная и скромная пичужка. А пала камнем вниз, выровняла полет хвостиком, и прежде чем скрыться в листьях лещины – хвост загорается тлеющим угольком, его раздувает ветер. Горихвостка. Хорошо!

9 июня 1963 г., воскресенье.

Был в городе. Телеграмма от Виталия Парфенова – послезавтра приезжает. Это замечательно.

Мой сосновый подвой частично погиб. Это понятно – я торопился при его посадке, а природа любит того, кто так же нетороплив, как она сама…

Решил подсадить еще сосен, заменить безнадежно больные. На этот раз был умнее; вернее, у меня было больше времени. Я выкапывал корни осторожно, запоминал, какой стороной деревце сидит к солнцу, как близко к кустам, накрыто ли пологом и т. п.

Место под саженец готовил хорошо. Глубоко брал, чтобы корень занял ту же позицию. Присыпал его землей осторожно. И самое новое место мне хотелось подобрать такое, чтоб оно походило на старое. Одна сосенка с (…) ярко-зеленым приростом в полный вершок заняла открытое место в придорожном рядке. Обвисла, бедная, и вершинный прирост совсем сник. Не чаял, что выживет, однако упорно поливал ее водой, нагретой солнцем, часто поглядывал на нее, хотелось поднять ее и укрепить взглядом. Распрямилась, любезная, и сейчас радует глаз стройностью и этим вершковым нежным пальцем, нацеленным в зенит. Спасибо!

10 июня 1963 г., понедельник.

Ходили с Леной и Иринкой (жена и дочь. – Е.Ч.) на яр смотреть закат. Розовые, как дёсны младенца, облака разымались у солнца в беззубой улыбке. От них подымалась желтизна цыплячья, а еще выше реяли пепельные разводы, стлались совершенно непередаваемого оттенка. Тривиальная мысль о неповторимости природных красок имеет, видно, абсолютно точную научную основу. Живые краски природы содержат, должно быть, такие лучи спектра, которые не могут быть созданы искусственно. Все-таки зеленый цвет на картине любого художника – это не зеленый цвет живого растения, он мертвее и упрощеннее…

11 июня 1963 г., вторник.

Приехал Виталий с Зиной. С ногами у него, можно сказать, хорошо. Едет в Сочи, ему нужна «мацеста» и море, и солнце…

На Кедроград обрушилась самая большая беда. Весь Горный Алтай передали сейчас Главлесхозу. Это – так считается – лесоводческая организация. Больше того – Бочкарев М.М. – председатель Всероссийского общества охраны и озеленения (общества коллективных вздыхателей, как назвал его однажды Л.М. Леонов). Да что толку-то! Это настоящие заготовители и, получив весь Горный Алтай, посягают сейчас на кедроградские леса…

Настроение такое, что Кедроград не спасем. Это впервые у меня с 1958 года, когда все лишь начиналось.

13 июня 1963 г., четверг.

Чем дальше растут мои веймутовы сосны, тем зеленее и желтее их свежий росток. Это удивительное сочетание двух цветов манит, притягивает глаз, и кажется, что нет в природе ничего прекраснее такого сочетания и такой современнейшей формы, с предельным лаконизмом и законченностью выражающей рост…

Сегодня утром открыл удивительное явление. Сижу за столом на веранде, и вдруг острый звук привлек меня. На стекле, прямо на отвесном стекле веранды, сидела птица, вцепившись в это самое гладкое стекло коготками. Это была единственная в своем роде наша птица – поползень. Чудо-пичуга, которая имеет совершеннейший вестибулярный аппарат, – может ползти в любом направлении и в любой плоскости и в любом положении. Кроме того, единственная птица, что может сесть на оконное стекло и сидеть на нем, будто прилипнув. Она и на самом деле прилипает своими воздушными присосками к стеклу.

14 июня 1963 г., пятница.

Дерево – гениальное произведение природы. Оно могло бы ползти по земле, стелиться и липнуть, могло бы плавать в воздухе, как водоросль, и извиваться, как змея, в поисках пищи. А оно стоит красиво и осанисто, занимая всего ничего на земле площади, оно высоко вверх выкидывает ствол и опутывает его зелеными сетями, в которое ловит солнце. Ствол с его сбежестостью – совершеннейшее воплощение строительного принципа необычайной сложности; наиболее рациональное размещение нагрузок от самого верхнего, еще почти не существующего росточка до самого нижнего корешка немыслимой слабости и микроскопической толщины.

Жизнь дерева полна такой сложности и совершенства, что все достижения нашей технической цивилизации по сравнению с ней – жалкое подражательство и примитив. Рядом с живой природой нельзя быть самодовольным.

Дерево умно расположилось на Земле, оно давно узнало ее малые размеры и сделало все, чтоб увеличить площадь соприкосновения земли с Солнцем.

В жилах дерева движется живая и мертвая вода, превращая мертвое в живое.

Дерево ветвит и стремит к небу мысли и, может быть, оно, живущее космической жизнью, также поможет стать человеку космическим существом, как полеты, поможет осознать себя как существо космическое.

15 июня 1963 г., суббота.

Слушать утреннюю музыку леса полезно не только детям и натуралистам. Необходимы эти несколько минут всем – писателям и рабочим, министрам и военным, домохозяйкам и агрономам. Мне кажется, все лучшее на земле происходит утром – идут из земли самые свежие соки, поются самые душевные песни, зацветают самые проникновенные краски, и думается утром легче и хочется жить.

На кедровой горе лес кишит птицами – зяблики, трясогузки, славки, горихвостки, скворцы, поползни, соловьи, дятлы, ласточки… Весной беспрерывно куковали кукушки – звонко, гулко, будто под сводом. Серые вороны и сейчас орут иногда, тяжело ворочаясь на вершинах елей. А над берегом – целая колония грачей, Они поселяются в вершинах сосен каждый год, галдят целыми днями.

16 июня 1963 г., воскресенье.

Как получилось, что злаками жив человек? Почему человек обречен в поте лица добывать хлеб свой? Одно зерно пшеницы дает десятка два-три зерен новых и стебель, взрастивший их, гибнет, живя всего одно лето. С весны землепашец начинает новые труды, и опять зерно ложится в землю на недолгий срок, умирает, рождая горсть зерен. Вспашка, удобрение, сев, прополка, жатва, обмолот, меление – заколдованный круг, суета сует, которую не изменил наш так называемый космический, атомный, скоростной и черт его знает какой век.

Одно зерно кедра может дать два миллиона орешков, а в них есть все, что в пшенице, и сверх этого – жир, витамины, в четыре раза больше белков и углеводов.

Культурный кедр (у станции Балашово, Петухово, например) осыпан шишками до самых нижних веток и плодоносит каждый год. Люди давно бы могли уполовинить затраты на хлеб, но, может, «надо есть сегодня» – это держит традицию.

Заменил еще кое-где сосны. Посадил с хорошим приростом. Стоят они сейчас, и на вершинах – зеленая свеча. Легко вообразить что ее фитилек – почка будущей весны – горит красным огоньком, тем более что там воистину красный цвет рдеет, только человеческий глаз не улавливает его. И лист светится красным, трепещет, горит, агитируя за коммунизм.

Природа коммунистична, она для всех, и этим тоже зовет коммунизм на всей земле. Природа угнеталась долго и угнетается сейчас, и ее без конца побеждают и покоряют, в то время как с ней надо дружить. Землевладелец не покорил поле, если вспахал его и засеял, ГЭС – это не покорение реки, а содружество человека и реки. Мы «покоряем» реки, тайгу, степи…

17 июня 1963 г., понедельник.

Подстриг садик, и он закудрявился, зазеленел весь, и от этого радостно. Так называемое современное искусство – отрыв от природы, хотя некоторые картины напоминают клетку под микроскопом или цветную фотографию туманностей.

Древние бессознательно подражали природе, потому что эстетический критерий дан человеку с его рождением. Смотрю с веранды на сосны и ели, неподвижно замершие на фоне голубого неба, и еще раз думаю о том, как тесно связаны мы с природой! Колонна – это ствол дерева, шпиль – вершина его. Нетленна красота дерев, как нетленна красота греческих дворцов и храмов. Пагода и православная церковь – это ели, сделанные из камня. Готика – уже аномальна.

18 июня 1963 г., вторник.

Единственный в природе процесс создания органической массы из неживого осуществляют растения. Все остальное кормится ими, энергией, ими накопленной, обогревается, кислородом, ими выработанным, дышит.

Лес позаботился о людях миллионы лет назад, хотя не мог знать, что появится существо, могучее и слабое, которое не сможет обойтись без тепла, заготовленного впрок лесом» Каменный уголь – вот подлинная кладовая солнца, тепло, сбереженное природой для людей. Лес не дал этому теплу уйти бесследно в мировое пространство, в ненагреваемую пустоту, он аккумулировал солнце и обогатил этим, утеплил землю.

19 июня 1963 г., среда.

Точка роста идет вверх по спирали. Возможно, что она вращается по часовой стрелке – за солнцем тянется каждая клеточка, замирая на ночь, чтобы утром снова обратить к солнцу свою жажду и мольбу.

Все живое благоденствует за счет работы растения. Все живое строится на основе «эликсира жизни» – углерода. Чтобы выбрать, извлечь этот эликсир, дерево на каждом листочке отверзает неисчислимые уста и выбирает, вытягивает из воздуха неимоверно малые, почти исчезающие доли – по молекуле – эликсира.

Нам надо учиться у дерева. Истинная жизнь, истинное искусство растворено в обыденности, почти теряется в ней, и подлинный художник открывает для нее все поры, чтобы накопить материал, из которого он будет строить то, что названо «выше жизни».

Кора древесная – изоляция, оплетка, не пропускающая воду. Такая же кора есть у корня. Возможно, это затем, чтобы не выпускать воду, а беречь ее для роста, для создания сахара, белка и иных чудес, подлинных чудес света, не тех, что именуются ими.

20 июня 1963 г., четверг.

Растеплило, и над землей толкутся мошки. Комар появился тоже и висит над головой столбом, будто туманность в несусветной дали… Идут дождички, однако они почти не прерывают птичьего пересвиста и земля дышит теплом и влагой, обдает сырым воспарением. Лето.

21 июня 1963 г., пятница.

Кедрёныши все живы и здоровы. Условия для них разные, но растут почти все одинаково, м.б. потому, что почти одинаков уход – поливка, прополка.

В тонком стебельке кедрёнка угадывается уже будущий великан тайги. В этом стебельке нет эфемерности лиственной поросли, нет ворсистой цветочной формы сосны, нет кокетливого убранства веймутового подроста. Уже угадывается крепость, независимость и благородство будущего кедра, похож кедрёныш почему-то на крепкий гриб-боровик, хотя пропорции, и цвет, и вся природа у него иные. Из конуса нарастания стремительно выходят ярко-зеленые пики, острые и тонкие. Потом они чудом расходятся на пять хвоинок, устремляются в пять разных сторон, и вот уже весь кедрёныш во всей красе. Молодая призелень – естественное продолжение прошлогодней, более темной по тону, уже уверенно рассекающей солнечные лучи. А на самой верхушечке – почечка будущего года. Она пойдет, видно, вовсю, потому что корешки приживутся, вступят в союз с землей здешней и будут знать, как она станет обходиться с ними.

22 июня 1963 г., суббота.

Несколько столетий назад один гениальный человек заметил, что листья у дерева располагаются не хаотически, а в определенном порядке, словно бы руководствуясь принципами: не мешать друг другу, не затенять друг друга и одновременно не пропускать солнечных лучей. Это был Леонардо да Винчи. Должно быть, люди и тут пойдут за деревьями, перестанут транжирить солнечное тепло, свет и корпускулярное излучение, перестанут мешать друг другу…

Морозов (первый секретарь Амурского обкома. – Е.Ч.) сообщил мне огорчительную новость – Н.С. Хрущев выступил против защитников леса на Пленуме, против защитников Байкала. Доводы: «Есть у нас некоторые, которые хотели бы сохранить дикую природу как она есть. Это, мол, хорошо отшельнику либо охотнику, что живет в лесу. А мы строим! Выступают в защиту «русского леса» некоторые, но не понимают, за счет чего в государстве все берется. Они бы хотели и хлеб есть, и сохранить в нетронутости природу. (Это все с вольного переложения П.И. Морозова. Речь еще не напечатана.) А некоторые защищают Байкал, мол, отравим его. Ничего! Все восстановим, придет время. Леса восстановим, и не такое барахло, как сейчас. И Байкал отравим лет на пятьдесят, ничего страшного не произойдет, мол…»

Не хочется тут возражать, я уже писал не раз на эту тему, но хорошо хоть, что сказано откровенно. Так бы и надо всем сказать, объяснить, что необходима жертва, показать ее необходимость, а то столько дерьма занимается враньем и демагогией, сколько хозяйственников совсем распустились и гадят под себя. Причем, они поумирают, а запах останется их детям и внукам, и не вынюхать его многим поколениям. Мне доверительно рассказали, к каким подлым приемам прибегают, чтобы заткнуть рот Г.И. Галазию – обком посылает в институт комиссию за комиссией, проверяет всякую мелочь, ищет, за что бы зацепиться, а в обл. отделе КГБ, куда его пригласили, какой-то идиот прямо спросил: «Вы долго будете трястись над своим Байкалом, долго еще будете мешать строить коммунизм?» Теперь я понимаю отчаяние Л.М. Леонова… И тем более необходим мой роман. Чего же мы все стоим, коммунисты, если опустим руки и будем только вздыхать да хвататься за сердце. Все вдруг?..

24.1968 г., понедельник.

…Днями свершилось много событий – полет Быковского и Терешковой, идеологический Пленум, фактический раскол с китайцами, уже почти зафиксированный в документах. А дерева стоят величаво и спокойно, чуть покачивая вершинами, будто таят высший смысл, знают тайну времени…

25 июня 1963 г., вторник.

О моих кедрах знают уже многие. У Василия Федорова растет кедрёнок, привезенный с общей нашей родины, и Вася просил меня привить на него старую ветку. В больнице я познакомился с Г.И. Серебряковой, она пригласила меня и Егора Исаева к себе на дачу – просит пару кедрёнышей ей привезти. Был я у зам. пред, президиума московского отделения Д.И. Еремина. Оказывается, и у него растут из семечек три кедра, тоже хотел бы привить. Встретил вчера в ЦДЛ Л.И. Ошанина – и у него есть кедр махонький, и он просит еще ему подарить. Лежал с сердцем в соседней палате главный конструктор вертолетов М.Л. Миль. Мы с ним долго говорили о возможности применения вертолета в кедрачах, подсчитывали, прикидывали – и он очень хочет у себя на даче иметь живой кусочек родины: М. Миль, как выяснилось, сибиряк, из Слюдянки, и мои байкальские страдания ему близки. Поедет из Сочи Виталий Парфенов – мы побываем у Миля, благо это недалеко от меня, в Перхушкове. Наконец, я сам хочу отвезти пару кедрёнышей и пару ваймутовых сосен Л.М. Леонову… В общем получается, что осенью мне надо везти с Алтая тысчонку кедрёнышей. Пусть растут в России, и они-то уж наверняка доживут до коммунизма, того, о котором мечтали отцы.

27 июня 1963 г., четверг.

…Завтра еду в Москву, в «Октябрь» – написал болванку по письмам читателей – откликам на мой очерк «Светлое око Сибири». Много ученых написали – Одинцов, Мелентьев, Яблоков, Зенкевич, Жуков, Крылов – все доктора наук. Да, видно, толку не будет; опубликуют речь (ее уже почти неделю правят), и никто, даже В.А. Кочетов, не решится печатать хоть строку в защиту Байкала.

28 июня 1963 г., пятница.

Ездил в Москву. Главная новость не была неожиданностью. Конечно же, дома лежала телеграмма: «Ситуация изменилась. Обзор делать не надо. Михалев».

Позвонил. «Из-за реплики Хрущева на Пленуме»……Бригада Союза журналистов – корр. «Лит. газ.», «Пром. эконом.», «Правды», «Известии», «Строит, газ.» находилась в гастрольной поездке по стройкам орловским, и мне кажется, что эта поездка была инспирирована соответствующими телефонными звонками, чтобы оправдать орловские безобразия в Сибири и на Дальнем Востоке вскоре после принятия знаменитого решения Совета Министров (в апреле) и кощунственной статьи в «Известиях» – «Тяжба на Байкале». Результаты этой поездки были распубликованы во многих газетах, и это было основной причиной, побудившей меня подать заявление о выходе из Союза журналистов.

Соломон Смоляницкий, написавший в «Литературке» за 18 июня этого года несколько добрых слов о «Светлом оке Сибири», сказал мне, что кто-то из редколлегии ему заявил, что тем же решением апрельским было указано прекратить в печати всякую полемику по поводу Байкала. Смоляницкий дрался за статью, доказывал, что такого решения быть не может, но его заставили снять самые острые абзацы. Но ничего, эта поддержка придала мне бодрости…

При окончательном редактировании речи могут выкинуть абзацы о природе, лесах и Байкале – ведь должны быть там люди, которые понимают, что Хрущев не может знать всего, а использует то или иное пристрастное мнение… Почему так долго нет речи?

29 июня 1963 г., суббота.

Я как в воду смотрел! Вышла речь и о Байкале – ни слова. Это хорошо. Правда о светлом оке Сибири всплывет все равно.

«В воду смотрел»… Вода, связывающая между собой все живое и неживое, помогает отвлечься от мелочей, помогает думать. В этой таинственной и такой одновременно обычной стихии зародилась жизнь и роль этого чудесного минерала в нашей психической жизни еще не изучена. Люди, измордованные городским темпом, инстинктивно тянутся к воде, отдыхают и здоровеют, хотя никаких лекарств не принимают, а просто смотрят в струи, в волны, в недвижные глади…

Завтра сажусь за «Теплые снега» (повесть вышла под названием «Про Клаву Иванову». – Е.Ч.). Эту повесть я называл по-разному: «Клавка», «Тишина», «Чалдонка», «Теплый снег». Мне кажется «Теплый снег» – лучше всего выразит суть повести. Скелет ее уже готов, буду весь июль наращивать мускулы и вливать в них кровь. Тяжелый труд – это писанье, и кто-то здорово сказал, что он требует почти физического напряжения мозга. А может, лучше – «Теплые снеги»? Но это название обяжет ко многому, хотя и точнее будет.

1 июля 1963 г., понедельник.

Давно я не косил и с каким-то сладострастием взялся за косу в этот раз. Может, это оттого, что она возвращает меня к тому времени, когда я был полон нерастраченных сил, никогда не чувствовал своего сердца и все было впереди? Сама по себе эта крепкая крестьянская работа хороша и бодрит неимоверно, даже если думаешь о ней. Оселок с шиком и звоном пробежится по жалу, ты на секунду замрешь в удобном и простом постанове, а трава живет, вьется и стремит свои соки; у земли мокро, искристо, тянет свежестью и холодком оттуда, как будто на краю лесного оврага стоишь. Взмах, несильный, приноравливающийся, другой разворот, третий – уже во всю ширину прокоса, каким пойдешь. И пойдешь! Хорошо! Депо!..

К вечеру собрался дождь, быстрый и частый, настоящий летний дождь. Закатное солнце обагрило его своим теплым шаром, и земля хорошо, успокоенно приняла его в себя.

За поляной, у кедрового рядочка, несколько дней назад обнаружил два муравейника рядышком – с рыжими и черными муравьями. Они проточили, взрыхлили мои копанки и забили все проходы яйцами. Я принес им дубовых листьев с крупчатой землей и мелким лесным подстилочным хламом, нарастил этот муравьиный город. Глянул назавтра, и этот бельэтаж оказался напичканным продолговатыми овальными зернышками. Отворотил я горсть листочков, а там слоями, как на птицефабрике, муравьиные яички.

Снова надстроил купу…

1964 г.

24 февраля, понедельник.

Завеснило нежданно-негаданно. Солнце часа два-три хорошо, славно светит. И снега уже будто слюдой покрываются, и воздух легчает на дворе.

Пишется не борзо. Ищу все тот вдох-выдох, за которым пойдет полегче. Накорябал уже листа полтора, а все еще не найдено, все еще не пришла та свирепость, когда от рукописи уже оторвать можно только с мясом, когда ночью летаешь к столу, либо в темноте, внезапно просыпаясь, корябаешь какие-то отрывки слов на загодя приготовленном листочке. «Елки-моталки», чую, меня помотают.

Был сегодня в «Молодой гвардии», свез для художника худой, нечистый вариант «Клавы» – ему сойдет, а тот, что подобрее, отвез в «Советскую Россию». Они могут издать повесть в своей серии «Короткие повести и рассказы».

На днях увиделся с Виктором Астафьевым. Мы обрадовались друг другу, пообедали и хорошо поговорили. Давно уже я так не ходил по улицам. Вечно торопишься, вечно бежишь, не замечая ни улицы, ни погоды, ни спутника, ни себя самого. А тут было другое. Мы шли, не экономя время, вдумываясь друг в друга, и день, свежий и чистый, обнимал нас.

Виктор только что из больницы, приехал по делам. Лежал с желудком, печенью, сердцем; бросил курить и пить – молодец. Его «Два раненых солдата» идут в «Нашем современнике». Месяца два назад он мне и Юре Сбитневу прочел в Москве первым этот рассказ. Крепко пишет парень! Просто радостно от того, что он, такой, есть в нашей литературе, что в омуте спекуляции и распутства литературного есть чистые родники…

25 февраля 1964 г., вторник.

Хорошо работал сегодня. «Елки-моталки» работал; закончил третью главу, и стал появляться интерес. На улицу даже не вышел, а она хороша, в окно-то. С утра было -22°, и мимо стекол летела, сеялась искристая нежная пыль, чуть заметные серебриночки. После полудня вышел на балкон. Пыли серебряной и в помине не было, – 3°. Вот амплитуда!..

Оторвался к телевизору на полчасика, шел вечер Майи Плисецкой. Чисто работает, конечно, нет той чарующей естественности, той истинно человечьей грации, той души, что жила в великом, высшем искусстве Г. Улановой. На днях звонил мужу Майи Плисецкой, композитору Родиону Щедрину – это славный парень, крепкий, честный. Мы год назад выступали с ним одним фронтом на встрече творческой молодежи в идеологической комиссии, и наши выступления поддержал Ильичев. Позвонил я Родиону, услышав его новую вещь «Вечное движение». Эта вещица, до дна замузицированная по теме, легла мне на душу своей глубиной и силой. В отличие от пчелиной жужжукалки Паганини у Щедрина все по-современному контрастно, мощно, философски. Молодец…

Устал я сегодня очень, даже пальцы онемели, посему писать бросаю. Пойду поброжу в темноте, похрущу снегом.

26 февраля 1964 г., среда.

Ночью морозно, а днем тепло. Сегодня на термометре, висящем у меня на окне, 1 достигла 0°. Весна подходит. Ночью месяц, светлый и чистый, и от него светло в комнатах – ходишь, как по кинозалу.

Что получилось с моей «Клавой Ивановой»? В «Октябре» ее держали месяца три. Я съездил туда раз десяток. Долго очень не читали, потом я заставил Юдашкина, Н. Сергованцева и В. Марченко прочесть. Почему это я должен был заставпять? Я, конечно, был обязан этому журналу за Байкал и потому никуда новую повесть не носил. Однако они там работнички, ничего себе! Месяц добивался, чтобы решили, относил три срока – мне нужен был ответ, потому что ничего не выходило иначе. Прочел С, наконец, но лучше бы он не читал! Не позорился. Подчеркивал слова, которые я искал и которыми дорожил. Почему я не могу написать: «низит тучнеющие облака», «накосная калитка» и т. п. Это нормальные русские слова, а он их взялся изничтожать. Некоторые его замечания просто безграмотны. «Разбрюзшая дорога» – он вставляет «г»! Неинтересно как-то было даже разговаривать с ним. В общем, отказ, требования доделок, которые я делать не собираюсь.

Отнес А. Рекемчуку. Мы с ним еще десять лет назад встретились в Ухте и как-то следили друг за другом. Дал ему вроде бы на совет, а он потащил к А. Никонову. Сразу приняли, без замечаний, наговорили комплиментов. Заключают договор. Видно, будут печатать в № 6.

Недавно встретился у них с В. Аксеновым. В 4–5 книжках идет его новый роман «Пора, брат, пора». Наверно, действительно пора, я не читал, но думаю, что герои у него те же, и жаргонизмы те же, идейки те же. Поговорили с часик. Аксенов производит отталкивающее впечатление. Говорит через губу, отдуваясь, смотрит лениво и будто обязанность выполняет, лежит в кресле, выставив живот, постукивает указательным пальцем по сигарете и рассказывает:

– Сижу я на днях с девочкой в ресторане. Руку вот так на нее положил и вдруг чувствую – там уже лежит чья-то мужская рука…

Тьфу! Даже вспоминать противно это самодовольное хвастовство.

«Занесли экземпляры. – Нет, этот я вам не отдам! Его уже генеральный директор «Мосфильма» заждался. Генеральный директор», – повторил он, как будто мы не слышали, кто заждался его гениального труда. Еще раз тьфу!

Эти фаты узаконили в нашей литературе тип молодого литератора – фанфарона, всезнайку и трепача. Когда наступят другие времена? Что этим щеглам до народа, до его бед и проблем. Прочирикать, и ладно. И этот фат представлял молодой советский роман, молодую нашу прозу на Ленинградском симпозиуме европейских писателей. Я читал его поистине гимназическое выступление и поражался. Он там ввернул такую, например, фразу: «Свою-то страну я знаю неплохо». Надо быть просто дураком, чтобы решиться на такое утверждение. Меня спрашивают в ЦК – а кого бы послать? Я назвал: Солоухин, Тендряков, Астафьев, Конецкий, Быков, А. Иванов, Г. Семенов.

А этим фатам всем назло еще буду писать о народе. Вот «Целинника» напишу, пусть позлятся.

Сегодня писалось хуже, плохо спал, но в четвертую главу залез уже. Курю много, что ли?

27 февраля 1964 г., четверг.

Миновало два года, как я перешел на литературный заработок. Вспоминаю и сознаю, что свершил тогда довольно храбрый поступок. Ведь никому не интересно, как и за счет чего ты живешь. Никто не предложил помощи, а В. даже отказал, когда я предложил собрать мои очерки и напечатать в приложении к «Комсомольской правде». Сделать это ему было нетрудно, даже мизинцем шевельнуть не требовалось. Ну, да бог с ним. Когда он ко мне обратится за помощью – я ему помогу, а такое время придет.

Да это был у меня номер. Четверо человек со мной – семья, и никто не работает! Я еще сорвал с работы Лену, потому что, если б она ходила в трехсменку, я бы писал с еще большим трудом.

Стоп! Об одном человеке буду вспоминать – о Егоре Исаеве. Он сам мне предложил помощь. Бери, говорит, тысяч десять, отдашь, я верю. Силен! Денег я не взял, а то, что он поверил, – мне здорово помогло морально.

Сейчас можно подвести итоги, хотя и рано по результатам. Но пусть. Два года прожил безбедно. Снимали дачу, съездили на юг и на Алтай, купили телевизор, постелили паркет, и еще на полгода денег хватит. Я пишу о деньгах не потому, что литература для меня способ их зарабатыванья, а просто потому, что, оказывается, могу жить литературным трудом. Это в моральном смысле факт для меня необычайно важный. За эти два года работал мало. Год примерно освобождался от газетной усталости, от сомнений, от сознания бессилья. Болело еще сердце сильно, и долго не мог сидеть за столом.

Напечатал: «Светлое око Сибири» – 3 листа, «Здравствуйте, мама!» – 3 листа, переиздал «Серебряные рельсы» и «Шуми, тайгу!» – 12 листов, подготовил для «Прогресса» «Серебряные рельсы» – они выходят на английском, французском и испанском языках, эта же повесть – без моего ведома, правда, участия и согласия – переведена на украинский. Закончил повесть «Про Клаву Иванову» – 5 листов. Работаю «Елки-моталки»… Чувствую какой-то прилив сил, и слова идут. Хорошо! Весь этот год надо удержаться на таком уровне. Ведь надо в этом году – дописать «Елки-моталки» и успеть напечатать в журнале…

2 марта 1964 г., понедельник.

Весь разбитый день, не могу писать. Болит сердце.

4 марта 1964 г., среда. Взял в библиотеке ЦДЛ «Дневники писателя» Достоевского. Всю жизнь хотел прочесть и вот только сподобился. Читал весь день его и книгу, присланную мне Николаем Телегиным «Против реакционных теорий на лесном фронте», кажется, В.А. Чачина и Н.Л. Алексейчика. Это – довоенная идиотская продукция, в которой разнузданно-гнусно авторы ополчаются против знаменитых русских лесоводов Г.Ф. Морозова, М.М. Орлова, а заодно и против их предшественников Ф.К. Арнольда и А.Ф. Рудзкого, и последователей – Сукачева, Ткаченко, Тумана, Третьякова. Книга по сути – подлый донос в духе бериевского времени, антинаучная демагогия, лживая и грязная!

Меня охватывало отвращение не раз, пока я читал эту гадость, но надо было прочесть, видно, я увидел, наши «теоретические» обоснования были для развернутого наступления на русские леса, на природу. И какой порядочностью, гуманизмом, добросердечием и вдумчивостью отличаются работы Морозова и Орлова!

15 марта 1964 г., понедельник.

…Субботу и воскресенье были с Егором Исаевым и Володькой Фирсовым в Дубне. Нам прислали машину. Ехали с волнением – что будет? Было хорошо. Мы выступили все по полчасику, много хлопали, меня окружила толпа после, но из нее я был вскоре вырван. Поужинали с учеными. Очень отрадное впечатление оставил чл. – корр. АН Мих. Григ. Мещеряков – умница, патриот, борец, светлая голова. Ходили ночью к Волге, что лежит сейчас подо льдом…

Обедали у Петра Степановича Исаева, кандидата наук, односельчанина Егора, и было хорошо, приятно за столом физиков и лириков. Умный талантливый народ, хорошо, что есть такой на нашей земле.

Сегодня не работал – отдыхал от Дубны. Съездил только в Союз, обменял книги, да билет взял на французский фильм. Воздух сегодня какой-то упоительный. Дышишь, дышишь – и никак не можешь надышаться! Веснит!..

Вспоминаю М.Г. Мещерякова, как он за столом гвозди забивал. Сидим. Егор говорит, говорит, как всегда общо и мутно, такими категориями, что каждый в силу своего соображения должен домысливать конкретное. В этом, между прочим, слабость и сила Егора (и его поэмы тоже). И вот он завел:

– Я хочу сказать тост. (Все затихли, и Егора с ходу повело.) Понимаете, вот передо мной сидит Михаил Григорьевич, смотрит на всех нас и не понимает, что можно все мерить и миллиметрами и километрами и всякая мера будет правильна. Но миллиметры входят в километр, он, так сказать, состоит из них…

– Выпьем за русский аршин! – сказал Мещеряков.

У Егора отвалилась нижняя челюсть.

12 июня 1964 г., суббота.

Наступило лето красное, и вот уже неделю, после громких и красивых гроз стоит солнце в небе с восхода до заката и ни одной тучки. Хорошо!

Живу на даче. Ее отремонтировали, и она стала приманчивой, светлой. Кедры мои в этом году растут – загляденье…

Дела такие. На днях был в «Молодой гвардии». Сигнал шестого номера вышел. В повесть мою корректура вляпала около десятка ошибок, и мне даже противно брать в руки журнал. Но, как бы то ни было, дело сделано. Выступал по радио с главой из «Клавы Ивановой», ничего получилось, славно.

«Мосфильм» повестью заинтересовался, очевидно, будут заключать договор. Когда только я буду писать сценарий? Ведь «Елки-моталки» не доделана еще, и на нее мне надо порядочно убить времени и сил. Первый изначальный вариант, однако, я показал в «Совписе», и там хорошо смотрят. Речь идет о включении «Сибирки» в план издания 1965 года. Если б это вышло у меня!

1966 г.

23 августа 1966 г., Москва.

Надо бы записать то, что будешь жалеть, когда оно забудется. Вчера полдня провел у Л. М. Леонова в Переделкине. Он прислал телеграмму, чтоб я ему позвонил. По телефону условились о встрече, которой он хотел.

Угодил к обеду, но я был сыт и, несмотря на уговоры хозяев, не мог ничего есть. До обеда Л.М. познакомил меня со своей женой, сказав: «Вот… Уже сорок три года вместе». И внучка Танечка – черноглазая и умноглазая девочка лет девяти. Татьяна Михайловна, когда мы сидели перед обедом в его рабочем кабинете, принесла две тоненькие книжечки – «Evgenia Ivanovna» на русском и болгарском и обратила его внимание на одно место, неверно переведенное. Он сказал:

– Досадно, досадно.

Но у нас начался очень интересный разговор о Японии, и он не хотел его прерывать, очевидно. За столом этот разговор продолжался. Я сказал, что в Японии очень любят русскую классическую литературу, хорошо знают Тургенева, Достоевского, Толстого, Чехова, Горького.

– Вы думаете почему? – спросил он.

– Мне показалось, что нравственный идеал японского народа близок к тому, который выражали наши классики.

– Пожалуй, вы правы, – задумчиво сказал он. – Японцы – великие труженики.

Он сказал это с таким выражением и так посмотрел на меня, чтобы я понял, что он хотел сказать этими тремя словами. Потом мы говорили о мобильности и серьезности японцев, о тесноте на их островах, о том, что оккупация Окинавы очень выгодна их правительству – они не расходуются на армию, они дают возможность своему народу, демонстрирующему против оккупации О.(кинавы), «выпускать пар», отвлекаться от социальных проблем, и теребить американцев, и занимать в дипломатии позицию, позволяющую им наживать политический капитал, так как Окинава и о-ва Куришар приравниваются в дипломатической игре…

Татьяна Михайловна спросила за обедом:

– Вы различаете их по лицам?

– Да, – говорю я.

– Каким образом?

– А первые дни не различал, а потом взял японцев, которых я уже узнал, и проанализировал, чем, какими чертами отличается один от другого. Оказалось, что много различий, столько же, сколько и у нас, и с тех пор я уже смотрел на лица с точки зрения особых черт. Потом незаметно для себя они сами стали разниться…

Арбуз и мороженое я ел. Сказал, что однажды Л.М. у моего дома купил 15 порций мороженого и спросил – не угостить ли меня. Я сказал тогда, что не очень большой охотник до мороженого.

– Значит, вы водку пьете…

– Пью, – сказал я, – но не каждый день.

Т.М. засмеялась, и все мы тоже. Т.М. немножко чопорной была вначале, но потом помягчела и стала, как все.

С Л.М. Леоновым я встречался уже шестой раз за последние годы. Надо будет восстановить в памяти все встречи, а сейчас хочу скорей записать последнюю.

Я приехал к нему в настроении не очень хорошем. При встрече на пороге он сказал мне комплимент:

– Молодой, красивый!

Потом посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Но мрачный? Что с вами?

Мы сели за журнальный столик, и он спросил снова:

– Что с вами?

– Если откровенно, – сказал я, – то крах каких-то иллюзий.

– Каких?

– Вы знаете о последнем постановлении по лесам?

– Нет, а что такое?

(Он наверняка знал, однако хотел еще от одного человека услышать печальную новость, ждал подробностей.)

Все дело в том, что правительство приняло постановление «О мерах по оказанию помощи лесной промышленности» на предстоящую пятилетку. Этим постановлением перечеркнута вся борьба последних десяти лет за разумное лесопользование, отброшены все рекомендации, все достижения и требования русской лесоводческой науки. Постановление предписывает органам лесного хозяйства отпускать лес в рубку, исходя из производственных мощностей лесозаготовительных предприятий и их сортиментного плана. Это страшно! Ни о каком соблюдении правил лесопользования сейчас речи не может идти, ни о каком соблюдении норм вырубки (расчетных лесосек) и т. д. В лесах царит разброд. Лесохозяйствен-никам дали значительно меньшею зарплату, чем лесозаготовителям, и защищать леса будут лишь люди, которые нигде больше не могут работать – воры, пьяницы и бездари, либо святые труженики, подвижники идеи, которых можно легко сделать смешными. Лесохозяйственников мало, и они не в силах даже справиться с отводом лесного фонда, в результате (Иркутск, Бурятия и др. районы) до 100 % лесосек лесозаготовители сами себе отводят в рубку. На заседании Совмина, рассказывают, выступил кто-то из лесозаготовителей и сказал, – вовремя не отводят лесосеки. Тогда Косыгин приказал отвести лесов в рубку на 10 лет вперед. Это чудовищное требование запустит в мясорубку огромное количество лесов, которых при разумном пользовании хватило бы на десятилетия и т. д. и т. п. Между тем, все формально сделано для развития лесного хозяйства: создано Министерство лесного хозяйства РСФСР, Комитет лесного хозяйства СССР, Верховный Совет разрабатывает закон о лесах…

Все это я рассказал ему. Он все это знал. К лесам мы вернулись потом. Вышли на веранду. Затеялся разговор о литературе о технике, о ремесле.

– Надо иметь в вещи сквозную логику действия, иметь нитку, потянув которую можно было весь роман или повесть распустить, как джемпер, – говорил он. – От компановки вещи все зависит. Если парашют неправильно упакован, то результат – покойник. Начало нитки – первая фраза. Я часто ищу неделю, две, три свою первую фразу…

И еще – динамика! Я читал ваши книжки. У Достоевского было 40 тысяч оборотов. Везде! У вас – то 30, то 15, а иногда и 5 тысяч, правда, редко.

– Нельзя говорить сразу: Ив. Ив. был хороший человек. Такой-то и такой-то. Читатель, если все сразу узнает о герое, бросит читать. Надо затягивать читателя, дать ему крючок, пусть он его заглатывает поглубже, пусть. И когда заглотнет – дергайте! Приступайте к главному, к тому, ради чего вы сели за стол… Я лекцию Ивана Вихрова дал тогда, когда читатель пережил с Полей ее отношение к отцу, и лекция – контраст.

– Или вам нужен дом, где произойдет убийство. Выгодно этот дом сначала описать в ясное утро, а потом уже для контраста – мазками – этот дом в момент убийства.

Конан Дойль, Сименон правильно используют пружины действия. Жену, убийцу мужа, нельзя описывать в момент убийства.

– Что раньше, что позже – очень важно. Читателем надо владеть. Вы можете его расчесывать, раскатывать, интриговать и так далее, а потом – «Стоп! Натрите мне полы!».

Обдумывая новую вещь, дайте себе задание чрезвычайное, которое никто не оценит, сверхзадачу. Я долго пишу свою новую вещь и еще долго буду писать. Она сделана будет вся насквозь в ироническом ключе…

Тут я прервал его и сказал, что больше ничего не надо рассказывать – понизится интерес к работе, хоть на немного. У меня так. Он одобрительно глянул на меня. Один глаз у него – правый – меньше, чем левый (так бывает у старых машинистов, которые смотрели всю жизнь на рельсы – правым глазом на ветру).

– Читателю надо давать не только хлеб. Ему хочется и жареную корочку, и кусок мяса с приправой. Важно, чтоб была калорийная пища, питательная, а форму разную.

– Я часто черчу вот такой круг. И вопросы – что связывает персонажи друг с другом? Это надо подробно представлять!

(…)

– Свой новый роман я могу весь рассказать в подробностях, весь! Хотя до конца еще очень далеко, до завершения работы; но надо все заранее представить и суметь объяснить для себя любой поступок любого героя.

И еще одно интересно и полезно делать – амплитуды поступков, действий на шкале времени…

Я: «Русский лес» мог быть написан на материале Ленинграда. Там работали Морозов, Орлов, там самый главный лесной институт, там была блокада…

Он: А я ездил в Ленинград, готовил там развернуть действие. Смотрел документы блокады… и отказался от своей затеи. Грацианский в блокадном Ленинграде не вмещался. Он там должен жить хорошо. Это было бы даже страшно писать…

Я: Должен сознаться, Л.(еонид) М.(аксимович), в одном своем недостатке. Вы меня начнете презирать, но я вам все же скажу. Я был в самых темных медвежьих углах Сибири и Севера, был в Париже, Токио, Варшаве, Берлине, Праге и так далее, но я ни разу не был в Ленинграде.

– Почему?

– Как-то не выпадало, а потом стал сдерживать желание. Мечтаю приехать основательно и со свежим глазом, чтоб больше увидеть, потому что думаю действие своего романа развернуть для начала в Ленинграде…

Он: А я тоже должен сознаться – не был ни разу в Сибири. Во многих местах хочется побывать. Например, на Мадагаскаре. Там растет очень интересное растение РоЫроИит. А в Сибирь боюсь ехать – я увлечься могу, и все мои многолетние круги и амплитуды – насмарку.

За это лето я четыре раза всего выходил за ворота отсюда, мне жалко времени. Ни разу не был на речке. Это не оплачивается ничем…

Я: Я не согласен. Это оплачивается.

Он: Работать надо до заболевания, до исступления. Я в молодости зарабатывался до галлюцинаций. Современные молодые писатели торопятся, спешат, не берегут, не любят своей темы. У них получается, как в жизни с иными молодыми людьми. Встретит такой девушку и сразу в кровать, а через 15 минут он ее возненавидел. А надо, как в чистой жизни – походить, попереживать, помучиться, посмотреть и узнать ее, тему-то…

– Над стопкой (…) бумаги надо сидеть помногу. Абзацы переставлять. Иногда надо вправить мосол или устранить перелом.

А для этого – раскрыть кожу, починить кость и потом зашить, чтоб нервы и сосуды не порвать.

– Я бы молодым советовал взять текст свой и жестоко его почеркать. Это? Плохо. Долой. Это – ничего. Это хорошо! А это совсем дерьмо. Долой. Потом посмотреть, что останется и соединить хорошее к хорошему либо выписать новое.

– Очень полезно переписывать классиков. Взять 5 страниц Чехова и переписать.

– Или так. Один абзац Мопассана прочесть, потом второй. А потом попробовать записать на память первый абзац и сравнить!

Я: Вы мне советовали когда-то это делать, я пытался, но не получается.

Он: Именно!

Я: Мне кажется, что я об этом же самом могу написать не то чтобы лучше, а по-своему.

Он: Тогда задайте себе вопрос, – съязвил он, – почему же я не Мопассан?

Я: Может, потому в частности, что я думаю и пишу по-русски, а Мопассан – по-французски…

Он: У вас есть в повести «Про Клаву Иванову» такая фраза, я ее однажды ухватил глазом: «В вагонах жила мягкая белая вошь». Я бы так не написал.

Я: Отчего?

Он: Натуралистично. Вызывает отвращение, я даже поежился.

Я: А мне тут этого и надо.

Он: Тогда другое дело…

– Не спешите, перечитывайте, переделывайте. Я советую, а знаю, что не будете так делать. Это мы, старики, мордуем себя. Теперь вся жизнь ускорилась. Прямая кишка. Понимаете, вместо всех извивов (…), селезенок, которые перерабатывали кусок колбасы, отделяли и пускали в дело все микроэлементы, витамины (…). Сейчас прямо от пищевода идет прямая кишка.

Я: Придет все в норму, я думаю.

Он: Нет.

– Один мой друг-поэт сказал, что чем больше скорость, тем больше потребность в замедлении.

Возможно, люди одумаются?

– Нет. Через сто лет будут другие люди. Изменится все, они совсем-совсем будут отличаться от нас. Изменится география, психический склад народа, национальное изменится.

– Нет, возможно замедление, – неуверенно сказал я.

Говорили о В. Солоухине. Я сказал: «Это хороший, думающий писатель». «И правильно думающий, по-русски», – сказал Л.(еонид) М.(аксимович).

– Даже слишком, – возразил я.

– Слишком думать нельзя…

– Нет, он перебарщивает. Надел на безымянный палец большое золотое кольцо с вензелем «Н-П» – Николай Второй.

Л.(еонид) М.(аксимович) захохотал и хохотал долго, запрокинув голову.

– Но Солоухин ко мне пришел один раз с Ильей Глазуновым… «Илья Глазунов что за человек?» Когда я сообщил ему свое мнение и почти что провокационные разговоры, которые ведет Глазунов, он сказал:

– То же и у меня. А я заслуживаю более тонкого подхода, как вы думаете?

Я согласился. Он сказал:

– Я гражданин страны своей и считаю, что каждый наш гражданин имеет те же права, что и я.

– Выбор темы для вещи – сложная вещь. После войны я хотел сначала писать о нефти, потом об авиации. Но с первою не получилось, а с авиацией сам побоялся. Бруно Ясенский – прекрасный писатель, из поляков, человек замечательный, начал перед войной интересоваться авиацией, а когда спросили одного летчика: «Он интересовался авиацией?» «Да». И Ясенский погиб…

Мы потом долго гуляли по саду… В теплице две виноградных лозы и красный бескосточковый виноград. Сорвал одну ягоду и угостил, всматриваясь в лицо и следя за впечатлением.

В саду у него – раздолье для тех, кто понимает в ботанике. Он сыплет латинскими терминами, останавливается и, с гордостью показывая на какой-нибудь жалкий листок, говорит:

– Это драгоценность. Этому нет цены!

Рассказал, как в Японии он был в ботаническом саду и увидел одно растение, которое он искал 16 лет, и даже растерялся, когда увидел: а японец, работник сада это заметил.

– Что с вами?

– Pancratium speciosum.

– Это Pancratium illiricum, – возразил японец.

– Нет, это P.S, – возразил я.

– Извините, Леонов-сан, это P.I.

И он принес мне японскую ботаническую энциклопедию. Показывает. Я посмотрел и сказал, что это все равно P.S. И тут я впервые увидел, как японцы бледнеют. Его желтоватое лицо стало бледным, и у него задрожали глаза. Он пошел и вернулся через 15 минут с огромным американским определителем растений. Сказал:

– Вы правы. В нашей энциклопедии ужасная ошибка.

И обо мне пошла слава среди японских знатоков, что я знаток среди знатоков, но дело было проще – я 16 лет искал Pancratium speciosum.

Японцы удивительный народ, говорил он. Они мне показали коллекцию карликовых деревьев. Там есть самшит. 600 лет ему. Полметра высотой. 3 миллиона иен. Это большое искусство. Столетиями с помощью особых секретов делают эти деревца, передавая их из поколения в поколение. Подрезают корни и крону, держат их в определенном сочетании. Сколько подрезать, чтоб не погибло, какая земля, как поливать – этого мы не знаем…

Смотрим корейскую березку. Она странная, ревматическая, со вздутием на стволике. Долго стояли у муравейника. Он рассказывает:

– Я много раз возил муравейники. Они от меня уползали. Так было жалко. Рыхлил землю под новым местом, сухие коряги клал, возил с яйцами, обливал водой вокруг, (…) делал загородки от ежей, сетки от птиц. Красные отпугивающие тряпки вешал… уползали. Потом сам догадался почему.

– А почему? – заинтересовался я.

– Им надо, чтоб с востока и юга были лиственные деревья. Ранней весной и поздней осенью, когда деревья голы, они пропускают солнце и греют кучу, а летом – защищают от солнца… Кстати, ваши Rhodiola rosea растут, растут! (Я привез ему в прошлом году «золотой корень»… Открыли это растение недавно, вернее, открыли его свойства, подобные свойствам женьшеня. Я вывез десяток корней – сам накопал с гольцов над Тушкемом, куда ездил по следам драмы лесоустоительной.)

Мы посмотрели уже высокие стебельки золотого корня, посмотрели мои кедры и веймутовы сосны, которые стали уже его.

– Да, Володя, если вы будете в Сибири, поищите там для меня Orhis macrautum quttatum.

– ???

– Я не настаиваю, но вдруг попадется?

– А, извините, как это в народе зовут?

– Кажется, кукушкин башмачок.

– Кошачью лапку я знаю, а башмачок не знаю. Может, найду ботаников?

Потом он долго мне рассказывал и показывал, и я почти ничего не запомнил. Помню женьшень, аконит ядовитый, самшит, бересклет, сахалинскую гречиху (вот зверь, это настоящий зверь!), он показал какой-то невзрачный плоский бутон свежей зелени, назвал его. «Это высокогорное югославское растение. У одного ученого спросил это растение, он говорит – есть. В гербарии лежит два года, и зеленый».

– Жаль, что я не составляю гербариев, мне надо живое.

– А оно пойдет в рост, ему надо земли да воды. Но вы не удивляйтесь, что у меня оно два года и оживет, есть у меня (…) – так три года лежало в гербарной папке и ожило.

Вот сила жизни! – воскликнул Л.(еонид) Максимович) – и откуда берется? Корешок – так себе, метелочка…

А у ворот он показал мне на огромный круг – комлевый спил, красный и уже потрескавшийся радиально.

– Это мне на шестидесятилетие лесники прикатили.

– А что это за дерево?

– Африканское красное дерево. Ох, и догадались же, черти этакие…

Начинался дождь, мелкий и нехолодный, но Л.(еонид) М.(аксимович) затащил меня на веранду, дал на выбор старенькое пальто и красный плащ. Я взял плащ и пошел.

В тот раз на ст. Переделкино я чуть было не попал под электричку.

28 августа 1966 года, понедельник.

Еще об одном мы поговорили в тот раз и очень подробно – о статье Г. Горышина и Е. Кутузова «Спор о русском лесе» в «Литературке». Надо было видеть, с каким возмущением он говорил о том, что Пред.(седатель) Гослескомитета на Свердловском совещании лесничих не поминал даже профессора Н.И. Анучина, а ему приписали тяжкие слова. За эти дни я встретился с Анучиным, Рубцовым, Кутузовым, написал 2 странички, и надо было срочно показать их Л.(еониду) М.(аксимовичу).

И вот мы приехали к нему вчетвером – зав. отд. агитации и пропаганды ЦК ВЛКСМ Валерий Ганичев, гл. ред. «Молодой гвардии» Анатолий Никонов, доктор физ. – мат. наук Юрий Журавлев, получивший в этом году Ленинскую премию, и я. Все друзья-единомышленники, все члены ЦК ВЛКСМ.

– Молодые, красивые, здравствуйте! – сказал Л.М, и засуетился, усаживая нас в своем рабочем кабинете.

Начался разговор сразу, и сразу серьезный. Я приведу лишь некоторые отрывочные мысли Л.М., всего запомнить нельзя было – мы говорили часа четыре. О литературе, жизни, политике…

– Главное – забить в бумагу то, что преследует тебя, то, что составляет суть твоих переживаний, волнений, мыслей.

– В искусстве талант желателен, – съязвил он. – Но вещь должна подчиняться одной общей идее. Она должна составлять воздух произведения.

– Вот когда в театре выходит на сцену человек и говорит: «Здравствуйте, Иван Иванович!» – а вы за это время уже сделали вывод об эпохе, характере человека, настроении и т. п.

– Это неверно, что ружье, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить. Оно может и не выстрелить, если это задумано автором.

– Писательство для того, чтобы «изобразить», – это не искусство. Писатель должен быть движим неистовостью, одержимостью. «Не могу молчать!» – вот почему писать надо. «Умру, если не напишу».

– Волнуешься, хочешь улучшить дело. А как? Дело писателя – его слово, но бывает, что не чувствуешь действительности и тогда ищешь других способов. Я вам выдам одну тайну. В «Русском лесе» племянник Ивана Вихрова, петербургский коридорный, думал, что все непорядки в Российской империи оттого, что он не может поговорить с государем-императором. Это автопортрет. В свое время я думал поговорить со Сталиным…

Снова о литературе:

– Тоньшат эти французы новые. Думал вначале – полно смысла у них. Стал читать – нет ничего!

– Ехал с Сартром с вечера, на котором Твардовский читал поэму.

– Как? – спрашиваю.

– Очень понравилось!

– Вы же не знаете по-русски.

– А я наблюдал за лицом Хрущева…

Потом Сартр спросил осторожно так и проникновенно о том, что сейчас надо, по-моему, людям, что мы можем им предложить главное.

– Как две тысячи лет назад, – сказал я. – Людям нужен пророк.

– Вы не собираетесь об этом писать? – встрепенулся он.

– Собираюсь, – усмехнулся я.

Я б ответил по-другому, но он интеллигент, ему надо расковыривать болячки.

– Есть слова, самостоятельно окрашивающие фразу, абзац. Я говорю: «Вот бюст хороший был у этой женщины», и я уже сам весь окрашен…

– Есть слово «труп». Есть потрясающее толстовское «живой труп». Я, уходя из морга, не скажу о бесстыдстве падали, но пушкинскую строчку: «как труп в пустыне я лежал», считаю гениальной.

О времени.

– Мы держали экзамен на бога, а выдержали на обезьяну. Истребление почв, лесов, отравление вод – это малочеловеческие деяния.

Юра Журавлев: Степень зрелости цивилизации – насколько далеко она может считать, предугадывать.

Л.М.: Когда я на одном заседании заикнулся о лесах, какой-то Гаврилов закричал: – Что-о-о?! Все вырубим, все!

– Володя, вы думаете, они читают, что вы пишете о Байкале? Нет, они берегут глаза. Крючочек-то маленький, а червячочек-то скользкий (он сделал карикатурный и комичный жест, как бы насаживая червячка на крючок, подслеповато сощурился). Вот зачем надо глаза…

– Мне рассказывали, что мы вывозим в Западную Европу сейчас муравьиные яйца. И сетовали, что план не выполняется… Нет, вы подумайте о том, что о нас думают там. Не держатели канареек, а те, кто понимает. Как они смотрят оттуда на нас? Точно так, как если бы мы вывозили детское мясо для парижских болонок. Оно нежное, вкусное, и поноса у собачек не будет…

Он: Из этого периода страна выйдет в другой – по географии, по психическому складу людей, все будет другое. И надо с этим смириться.

Я: Нет, нельзя смириться!

Он удовлетворенно хмыкнул…

Я: Л.М., почему это у вас нет воспоминаний о Гражданской) войне. Вам да Шолохову есть что вспомнить, а вы ни слова.

Ганичев: Да, мы Одессу больше знаем того периода по мемуарам Паустовского и Эренберга. Здорово описали, как они от советской власти драпали: Киев, Одесса, Крым, Закавказье. А почему бы вам, Л.М., не вспомнить.

– Мне не документ, не сам мир важен, а его отражение в личности художника. Стоит лес, и стоит вода. Мне нужен лес в воде, отражение. Я помещаю факты в свои координаты.

Лев Толстой и Федор Достоевский брали тот же мир, а у каждого из них свои координаты, да не две, не три, а по 50 координат.

– А от Гражданской сохранилось воспоминание, что все время хотелось есть и спать. Пришел в Джанкой, у меня желтуха. Из еды хлеб, похожий на пемзу, и тюлька. Мне было 20 лет, у меня было трое наборщиков и двое ездовых. И был один такой Беляев в кожаной куртке, вроде завхоза. Приходим в село, мужики черные тряпки вывешивали в знак того, что все съедено. Беляев:

– Комиссара надо накормить.

Находили для меня кой-чего и этим питались все. Раз свинины кусок раздобыл Беляев. Съели. Прибежал кто-то из красноармейцев – вы что жрете? Этот кабан вчера сдох. И что вы думаете? Желудок не выпустил назад, не отдал. Вот как ели! А спали? Изба полна богатырей, храпят, темно. Я нащупал свободное место лег, и вскоре меня будят:

– Это мое место!

– Подь ты.

– Это мое место. Я из особого отдела.

– А я из газеты! – Он попятился. Вот как газеты боялись! Да… А ночью я пошел по малой нужде к двери, тесно, некуда ногу поставить. Нащупал ногой котелок, топчусь по нему, никак не могу отодвинуть в сторону. Зажигаю спичку, а это я на голове топчусь чьей-то. Вот как спали!

Щетинская сейчас эта дивизия, и они меня еще числят в ней бойцом.

Мы все же договорились, что Л.М. примет позднее несколько раз стенографистку и порасскажет о Гр.(ажданской) войне, вроде воспоминаний подиктует, надо посмотреть, что получится.

Юре: Ваши науки – единственная надежда. Оптимальные процессы нужны.

…Прочел «Приглашение к откровенному разговору», подписал.

Потом говорил о Китае. Л.М., считает, что они полезут при жизни Мао.

О крошке хлеба – (…). Теперешняя расточительность противоречит старой крестьянской морали. Хлеб отчужден, ты его не добываешь и посему не бережешь.

Немцы показали, что они могут быть зверями. Помню, мой ответ о Гёте на вопрос какой-то газеты получил первое место, был признан лучшим. Я сказал, что не знаю, кто кого написал – Гёте Фауста или Фауст Гёте. Но дом Гёте в Веймаре – отвратительное впечатление.

Я: Да, я тоже был там. И рядом, на глазах у Гёте умер Шиллер – у него не было денег пригласить врача…

– В Югославии, на заседании Пенклуба я сказал, что у меня есть внуки и мы нашим внукам оставляем заминированную землю. Миру нужны сейчас не генералы, а большие сердца.

О патриотизме:

– Наш дорогой, говорят, шапку с Карла XII в Швецию отвез. 60 млн. на поездку в Америку.

– Мой отец затеял издание и Либкнехта и Р. Люксембург до революции и получил 8 месяцев крепости.

– Ты, Володя, представитель 100 тысяч народа, они не могут, а ты должен смочь,

– Был в Вологодской области, зашел в какую-то мастерскую, там женщины и девки обрабатывают вручную шерсть. Смрад, дышать нельзя. Это – матери солдат. Я пришел в обком: «Зачем вы им ордена, вы им машинки дайте!»

Конец октября 1966 года. Я заехал за Леоновым и Сартаковым – нас пригласил Гослескомитет и Минлесхоз РСФСР на свой праздник. Леонов отказывался выступать, но все же вышел:

– Говорить я не умею, вы сейчас в этом сами убедитесь. И о лесе надо говорить так же много, сколько он места занимает. Через ваши головы я хочу в этот непогодливый вечер передать общий наш привет тем, кто на кордонах сейчас сидит, в отдаленных лесничествах! (И два-три слова об Анучине, защищая его.)

На банкете выпили по маленькой рюмочке коньяку и я сказал о лесе. Вечер был в Окружном Доме офицеров в Лефортове.

1967 г.

11 марта 1967 года.

Нас пригласили на вечер в Зал Чайковского. Леонов не поехал, т. к. пригласили за три часа до начала, идиоты. Я все же заехал. Он сидел больной и усталый.

Сказал, что не поедет, болен. Кривые все сходятся: (…), хозяйство, история – все на ухудшение, и грядет огненный дождь. Есть табу, как кровосмешение. Нельзя за одно поколение разбазаривать то, что копили 1000 лет.

О Солоухине. Володя был у него с женой Розой, долго говорим. Володя ему нравился твердостью взглядов.

Встретил Валентина Осипова, гл.(авного) редактора «Молодой гвардии». Он с Яхонтовой был у Леонова, На вопрос о том, кого из молодых Л.М. считает наиболее перспективными, Леонов ответил:

– Двух Владимиров Алексеевичей – Солоухина и Чивилихина. – Потом выдержал паузу и рубанул: – Но писать они оба не умеют!

– Как так?

– Торопятся опубликовать, не дают отлежаться.

Осенью 1967 года.

Были с Солоухиным Володей. Разговор о невеженской рябине. Он – показал нам еще 10 пород. В том числе крупные черные плоды и белоснежную рябину.

«Умру, если не напишу».

1968 г.

9 февраля 1968 года.

Давно, с начала зимы, не видел Л.М. Леонова, но постоянно ощущал его рядом с собой…

Позвонил Старику и приехал. Он меня пригласил погулять. Мы часа два гуляли по московским улицам, потом я до 11 часов сидел у него. Он был в настроении, весел и улыбчив. Говорили обо всем. Запомнилось мало – оттого, что много тем затронули.

Завистники – железные опилки в магнитном поле таланта…

О Бунине. «Нет, я его не уважаю. Состоялась революция, огромный переворот в истории планеты. И пройти мимо! Нет, это не идеал художника для меня»…

1969 г.

8 апреля 1969 г., вторник.

Звонили В. Солоухин, В. Фирсов, С. Крутилин, А. Никонов. Солоухин зовет в Ленинград, не поеду, заездят. Целый день отвечал на письма, вычитывал «Серебряные рельсы», что идут в «Воениздате». Никонов звонил от С. Павлова – уговаривались о совместной встрече, чтоб, очевидно, я поскорей взялся за книгу о Ю. Гагарине.

9 апреля 1969 г., среда.

М. приехал с о. Даманского. Порассказал, как мы были готовы к этой войне. Не знали, куда себя деть. Один боекомплект на заставах, ребята с трупов своих товарищей собирали патроны, башни танков позаклинило, а пузатые генералы, налетевшие на ордена, требуют с подполковника, только что вылезшего из 18-часового боя: «Вы бы хоть побрились!»

В литературе… собрались Г. Марков, Косолапов, Воронков, Озеров и вчетвером решили вывести из редсовета «Роман-газеты» Горбачева, Федорова, Сартакова и т. п., а ввести Березко, Бондарева, Бакланова, Нилина, Мальцева, Рыбакова. Все дерьмо, что за 10–15 лет накопилось – поплывет. Я попытался принять меры. Кое-какое шевеление есть.

15 апреля 1969 г., вторник.

В субботу и воскресенье был на рыбалке. Н. Грибачев, И. Стаднюк, П. Морозов, П. Карпов. Поймали мало, зато наругались досыта. Н. Грибачев абсолютно нетерпим. Не зная вопроса, на ходу сочиняет свою, обязательно противоположную, точку зрения и отстаивает ее часами, используя все мыслимые приемы.

16 апреля 1969 г., среда.

У меня резкий поворот в планах. Роман, к которому я шел 10 лет, откладывается на 2–2,5 года. Это внезапное решение вызвано необходимостью крайней: надо срочно писать книгу о Юре Гагарине. Состоялась встреча в ЦК ВЛКСМ; Камшалов, Ганичев, Никонов, я. Обсуждали, как приступить. Надо побывать в Гжатске, Клушине, Оренбурге, Саратове, пожить в Байконуре, посетить место приземления и место гибели Юры. На приеме встретился с А. Леоновым и П. Беляевым, одобряют затею, обещают помощь.

18 апреля 1969 г., пятница.

В понедельник летим в Ростов: Ганичев, Фирсов, я, директор болгарского издательства с мыслию попасть в Вешки. Вечером с Никоновым были у С. Павлова[10]. Просидели весь вечер. В кабинете у него (служебном) 5 портретов – Ленина, Брежнева, Косыгина, Подгорного и Гагарина. Много рассказывал о Юре, но мне с ним еще придется сидеть днями и ночами. Обещает ввести в семью Вали Гагариной и вдовы Королева.

20 апреля 1969 г., воскресенье.

Были с Леной у В. Солоухина. Отвез ему банку черемши. Он по ней с ума сходит. Посмотрели его музей-квартиру… А после Солоухина съездили в Коломенское. В церкви Казанской Богородицы шла служба. Был колокольный звон, поговорили с отцом Алексием, звонарем. Артист.

26 апреля 1969 года, суббота.

Вчера вернулся из Ростова и Вешек. Поехали вчетвером – Ганичев, директор издательства «Народна Младек» Иван Попов, В. Фирсов и я. Мы лишь мечтали попасть к Шолохову и в первый день поехали к Закруткину, в Кочатовскую станицу. На берегу Дона стоит этот дом, хорошо стоит. Сад большой, виноградник, пчельник. Долго обедали с кислым вином, но было и хорошее, ладанное. Прочел В.(италий) Александрович) нам главы из новой повести «Матерь», договорились, что отдаст в «Молодую гвардию». Притащили мы ему с берега Дона громадный и тяжелый якорь с пятиметровой толстой цепью, старик был тронут до слез. Но мы, если б были трезвые, никогда бы этого не сделали, просто сил бы не хватило. Дал на дорогу канистру вина, тепло попрощались мы с ним, и он пригласил нас еще к нему приехать.

На следующий день поехали мы в Вёшенскую. Накануне познакомились с сыном Шолохова, тоже Михаилом, и его женой Лялей – очень милая пара. Миша ихтиолог по образованию, пишет диссертацию философскую на тему «Человек и природа». Миша поехал с нами. Печальный вид имеют этой весной донские степи! Все вроде в природе так идет, как шло – солнце горячее палит, воздух легок, дали ясны, жаворонков тьма, они, как цикады, поют в небе, в степной дали и где-то возле уха, невиданные, яростные в своей песенной страсти. Однако душа болит: на всех возвышенностях земля посветлевшая, покоричневевшая – выдута и вымыта почва; (…) русла старых пологих балок, поймы речонок распаханы, даже самый слабый ветерочек несет клубы пыли, и они не оседают, будто рассеянный дым, коричневы, несутся высоко, метров на двести-триста над землей вздымают. Но самое страшное и печальное – горы черной земли, надутой у дорог, засыпанные ею низины, занесенные по макушку лесополосы придорожные – земля в беде[11] образца 1969 года. Миллиардные убытки, пересев сплошной, а яровые в этих местах неуродистые, однако самое главное – нет гарантий от непоправимой этой беды на будущее. В этом году было очень мало снега, дули ветра, а почва перепылена, и нет почти лесополос. На перевозе через Дон встретился лесник. Говорит, там, где были полосы, пересевают 20 процентов площадей, где не было – 80 процентов…

Главное в здешнем пейзаже, на мой взгляд, – небо. Земля сжимается под ним – огромным, ясным; редкие облака ослепительной белизны придают ему объемность, глубину. Просторная земля во все концы расширяет душу, и земля тут велика!

Шолохов болел перед нашим приездом, нога у него (…) и мы вначале думали, что он лежит, рассчитывали на часок-другой и назад. Не вышло. Дом его под зеленой крышей завиднелся с донской матеры. Крутой берег поднимал его высоко в чистое небо. Рядом, слева, – купол церкви и еще какие-то постройки, позднее выяснилось, что там центральная площадь Вешек с кинотеатром, РК и магазин. Дом двухэтажный, каменный, с чистыми подъездами и подходами, в окружении большого сада. Есть «баз» – староказачий островок с животиной: корова и козы…

Шолохов встретил нас в вестибюле дома и с ходу:

– А я вас уже третий день жду. Думал, в субботу будете.

– Мы ненадолго, часок посидим и поедем…

– Ладно, ладно, это мы посмотрим! Давайте руки мыть и за стол… Как, Володя, живешь? – вдруг обратился он ко мне.

– Спасибо, что вы меня помните.

– Ну уж! Как твоя язва?

– Откуда вы знаете про мою язву? – удивился я.

– Я даже знаю, что она к тебе притерпелась… Давайте-ка, давайте обедать!

За большим столом могло бы уместиться человек 25, а к нам подсел только Иван Семенович Погорелов. Шолохов его представил:

– Это Ваня, друг юности, чекист. Приставлен, чтоб за мной следить…

Мы посмеялись, и только потом я оценил по достоинству этот наш смех…

Мне понравилась в Шолохове простота необычайная в обхождении, естественное и простое исполнение обязанностей хозяина хлебосольного, уверенное дирижирование разговором. Стол был по-русски щедро завален едой, и все так вкусно, я давно не едал ни такого поросенка, ни огурчиков, ни рыбца, ни холодца. Пили «Карвуазье» и «Мартель» и после первой чарки Михаил Александрович рассказал нам к месту и чисто по-шолоховски первую новеллу.

– Вы, значит, были у Закруткина? Он вас своим кислым вином поил? А я, знаете, с 52-го года не пробовал этого вина. И не очень хочется, сыт. Дело вышло такое. Он говорит мне – «сейчас угощу», пошли мы по пчельнику, и он вдруг как пнет сапогом улей, тот и отвалился. «Что-то будет», – подумал я, но улей оказался пустым, для маскировки, от воров. Взяли мы лопаты и давай осторожно копать, чтоб не дай бог не разбить бутыли. Долго копали, достаем. И какое же отвратительное вино было, я уже 17 лет плююсь… Ну, правда, потом сходили к каким-то монашкам и купили ладанного вина, это было вино!..

Потом разговор касался очень многих тем – больших, острых… Вспоминаю:

– Ты, Володя, считаешь, что ты пишешь остро?

– Не нравится мне это слово. Серьезно, другое дело.

– Вот-вот. А «остро» – это значит, перчить наши трудные дела…

Читал нам длинное письмо молодого писателя Успенского о книге Штеменко, комментировал сам, ждал и прислушивался к нашим комментариям. Успенский вовсю крыл Сталина, обвинял его и во всех репрессиях и в поражениях. Шолохов критиковал книгу тоже, но с одной позиции – за неглубокость, за расчет на обывателя и все время поражался, каким образом такой штабист, как он (Штеменко. – Е.Ч.), мог стать начальником Генштаба. Чувствовалось, что Шолохов весь горит желанием разобраться в трагической, крупной и противоречивой личности Сталина. И как бы без видимой связи:

– Конечно, если б я Григория Мелехова в конце романа спутал колючей проволокой и расстрелял в степи, бросив на съедение волкам – руками советской власти, – они б давно мне дали Нобелевскую премию.

Потом:

– С мясом плохо в стране, товарищи. Рассказывают, что народ по тарелкам ложками стучит в столовых рабочих кое-где. Это еще ничего! А вот если не по тарелкам да не ложками начнут стучать, тогда они, – он кивнул в потолок, – почувствуют.

Да вы пейте, пейте, это же французский коньяк, лучший. Вы, Володи (ко мне и Фирсову), это ведь, говорят, умеете делать.

– Донесли, – сказал я, что-то действительно слишком закладывающий в последнее время. – Но вот когда мы бросим с Володькой пить совсем – никто не донесет…

– Лечите, лечите свои язвы… У меня был такой друг когда-то, полковник Качалов, он лихорадкой болел и вечно держал в кармашке порошок. Достанет порошок, развернет бумажку, выпьет стакан водки, а порошок опять в кармашек.

– Да, непросто было и тогда, думалось. Помню, приехал я в какую-то танковую дивизию. Командир дивизии спит на сене у избы, а кругом развороченная земля, немецкая «рама» висит в небе, дымок над полем боя.

– А где же ваша танковая дивизия? – спрашиваю.

– А вон – последний догорает…

И тут же:

– Ваня, Ваня! Помнишь, как ты в мыле выскочил? Мы ведь с Ваней жили в одном номере «Националя», когда я наезжал в Москву с фронта. В юности он был храбрый, орден Боевого Красного Знамени получил в 17 лет за борьбу с бандитами-казаками, ногу они тогда ему отгрызли, – ласкал он помощника взглядом. – И вот полез он мыться в ванну, только помылился, а я как крикну: «Воздушная тревога!» Он и выскочил весь в мыле.

Иван Семенович смущенно замигал.

– Да, вы ему верьте больше!

– А разве не было этого, Ваня? – язвительно спросил Шолохов.

– Было, выскочил, но зачем? Я ведь был обязан доставлять его при воздушных налетах в метро, а он принципиально не спускался туда. Силой тащить приходилось. А тут я же не мог в ванне сидеть, если бомбят.

– Да бомбежки-то не было, Ваня! Вспомни, как я смеялся над тобой, мыльным.

– Нет, нет, никуда я вас не отпущу. Я тут власть. Как-то, знаете, Маша приехала, одна из моих братьев и сестер двоюродных. Первого, Анатолия, в 21 году бандиты Курочкина шашками изрубили на куски, другой, Женька, подорвался в бронепоезде под Ленинградом. Одна Маша осталась, Мария Петровна. Приезжает ко мне и быстро собирается: «Не буду мешать, пиши!» «Не пущу! «Поеду!» «Не выйдет!» «Нет, поеду!» «Ладно, езжай!» Поехала она, а я звоню в милицию: «Взять такую-то машину на перевозе!» Она там туда-сюда, а ей говорят: «Ничего не знаем, приказано вернуть»… Так что и вы никуда не уедете, друзья мои, пока я вас не отпущу.

– Волюнтаризм, Михаил Александрович, – сказал я.

– Вот вы посмотрите окрестности, родник наш, лесок… Чивилихина, должно быть, в лесок тянет… А вечером приходите, посидим, поужинаем…

Подъехало два «газика», и мы с Ив.(аном) Семеновичем) Погореловым сели в один. Вешки со стороны степи отбиты от ветров, пыли и песка приличным сосновым лесом. Часть посадок еще тут дореволюционные, кажется. Надежная защита. Сейчас ведь это райцентр, 10 тыс. жителей, хорошие дома, полно машин. За лесом всем спокойно.

Километрах в 3-х от станицы из склона горы бьет родник и не родник, а родничище. Железная труба в 70 см диаметром на треть заполнена могучей струей. От этой вечной струи образовалась речка, она разливается в озера, целую цепь. Вокруг Отрога – так называют родник – ольха высоченная, тополя, дуб стоит поодаль могучий, раскидистый, хватает небо крепкими, еще без листьев лапами…

Познакомился с Георгием Ивановичем Акольдиным, смотрителем родника, стариком. Он рассказал, что в станицу водопровод протянут, с водой люди. Ю. Гагарин на этом же «газике» приезжал, пил из этого же родника. Вода, петляя по придонским низинам 8 км, вливается в Дон. Разводья в некоторых местах по полкилометра, все в зарослях, полно рыбы. С Мишей помечтали о том, чтоб сесть как-нибудь в лодку и пробиться насквозь, через камыши и древесные завалы к Дону, Акольдин говорит, что, когда не было водопровода, Шолохову возили эту воду на белом жеребце гужевом…

Поехали дальше по песчаной дороге, с юзом и буксованьем, влезли на возвышенность, где в войну стоял наш КП и был большой блиндаж. Красное, пригашенное по краям тучами солнце, ушло за горизонт. Пока не затемнело, мы с Погореловым ходили отдельно ото всех, и тот доверительно рассказал мне поразительную историю, которая случилась с ним и Шолоховым в 1938 году.

Иван Семенович работал тогда в Ростовском НКВД рядовым чекистом. Начальник облуправления НКВД Гречуха и его зам. Коган дали ему задание убить Шолохова, взяв расписку о неразглашении тайны. И.С. понял, что ему все равно смерть, и предупредил Шолохова. Тот на машину и вместе с Погореловым в сторону Сталинграда. Шолохов высадил Погорелова у стога сена, дал кошелку с едой и сказал: «Жди!» Почти 10 дней Погорелов сидел в стогу, потом за ним приехали двое чекистов и в Москву. Шолохов и Погорелов были приглашены на Политбюро ЦК ВКП(б). Состоялся драматичный разговор – ведь Коган объяснил Погорелову, давая задание, что Шолохов готовит контрреволюционное казачье восстание и ликвидация Шолохова – приказ Сталина и Ежова. На Политбюро были Сталин, Молотов, Каганович, Андреев, Ежов, Гречуха, Коган. У Погорелова не было доказательств, что ему дали такое задание, кроме адреса квартиры в Ростове, написанного рукой Когана, на которой д.(олжна) б.(ыла) состояться разработка плана по убийству Шолохова. Однако Сталин, видно, все успел проверить и встал на сторону Погорелова… Гречиха и Коган были расстреляны, а Шолохову обеспечены охрана и безопасность.

Если это все так, то лишь счастливейшая случайность спасла нам великого писателя. Не дай они задания И.С. Погорелову – убийца был бы тоже уничтожен и объявление бы гласило, что враги народа, белоказаки, расправились с Шолоховым.

– Мих.(аил) Александрович, – сказал я. – Мне в этом никогда не разобраться – в том, что было в те годы.

– И мне тоже, – быстро откликнулся он. – Это тайны мадридского двора…

Помню разнобойные его мысли о сегодняшнем дне нашей литературной сумятицы.

– Как это так? Солженицын – явный антисоветчик. Конечно, за эту деятельность не следует его наказывать, но отчислить-то из Союза писателей можно?!

– Мне тут предложили прочесть «Раковый корпус», – сказал я. – А мне не хочется, жаль времени.

– А ничего в нем нет полезного!.. Сказал я в свое время одному: почему бы Вам не пригласить Твардовского, Леонова, Шолохова, Солженицына, Чивилихина и так далее, не посидеть с ними, не узнать, что их волнует?

– Знаете, М.А., все некогда как-то.

Иван Попов сказал, что Живков встречается каждую неделю с деятелями культуры – за обедом, ужином, в кабинете.

– Этого не может быть! – воскликнул Шолохов.

– Это правда. Я всего полгода директор издательства, а уже трижды был на таких встречах.

– Вот что, Ваня, – сказал Шолохов, – когда приедешь на родину, то узнай там, нельзя ли мне принять ваше подданство…

Мы засмеялись, а Шолохов продолжал:

– Спрашиваю Г.И.В.: «Вы что-нибудь читаете?» Он: «Хотите честно? Ничего не читаю. Некогда».

А я тут взял да рассказал без ссылки на Леонова его притчу – они нас не читают потому, что берегут глаза – крючочек-то маленький, а червячочек-то скользкий. Шолохов засмеялся. Потом он долго читал письмо писателя Успенского: о Сталине, репрессиях среди военных, о разных толкованиях разных операций, это была непечатная рецензия на книгу Штеменко. Шолохов внимательно прислушивался к нашим репликам, потом пожаловался на то, что ему не дают написать правду о войне – не то время, мол.

– Тогда, может, лучше о рыбалке писать? Возьмусь…

– На всех рыб не хватит, – сказал я.

– Сколько в московской организации евреев? – сменил он тему. Мы поразмышляли и пришли к выводу, что процентов 65.

– А жен евреек у русских писателей сколько?

Этого никто из нас не знал, но согласились, что много.

– Знаете, где корни антисемитизма, если они существуют?

И дальше началась еще одна новелла.

– Война началась – я ушел на фронт, оставив Машу с детьми тут, в старом еще доме. Наезжал из армии в Москву, жил в «Национале» – квартиры у меня московской не было тогда. С Ваней жил. И вот доходит слух до меня, что я оставил семью в Вешках, не эвакуировал ее для того, чтоб она немцев дождалась, а сам я пошел в армию затем, чтобы дождаться оккупации Дона и перейти к немцам. Я попросил проверить, откуда идет слух, – точно установил – от Ильи Григорьевича Эренбурга…

И вот, в очередной мой приезд – звонок. Приглашают на какое-то заседание, не то борцов за мир, не то комитета антифашистов. Прихожу и вижу во главе стола – Илью Григорьевича, а вокруг него пятнадцать евреев. А я в военной, не очень свежей форме, с пистолетом, в сапогах. И вижу, сидит ближе всех ко мне, качается в качалке американский еврей Леонид Первомайский, протягивает мне качающуюся руку и говорит: «Здравствуйте, Михаил Александрович!» Я как заору на него: «Встань, сволочь!» Он вскочил и за спину Ильи Григорьевича. А тот суровым голосом обращается ко мне: «Надеюсь, мы находимся в интеллигентном обществе, и я прошу вас, Михаил Александрович». «А идите вы все… Борцы за мир! Я же один среди вас русский». Хлопнул дверью и уехал. Поздно вечером Поскребышев звонит: «Михаил Александрович, вы наделали глупостей. Завтра утром прошу прибыть в Кремль, к товарищу Сталину».

Прихожу. Поскребышев суров, как никогда. «Будет вам сейчас», – а сам в окно смотрит.

Сталин ходил, курил трубку. Говорит: «Не надо горячиться, Михаил Александрович, такой момент сейчас, что мы должны использовать всех и все для дела, а люди живут по-разному, потому что разные люди. Вот перед войной ко мне приблизились пикор и дикор, т. е. пионерский корреспондент и детский корреспондент. Два таких щупленьких еврейчика, вошли на дачу ко мне, и вот пикор озирается и говорит: «Плохо живете, товарищ Сталин, мой папа живет лучше». Так что разные люди по-разному живут, Михаил Александрович. Вы на какой фронт сейчас путь держите?»

Потом пошел разнобойный разговор: о белом верблюжонке, что подарили М.А. казахские писатели – М.А. ездит в те места якобы охотиться, а на самом деле – писать, тут стало трудно; о пони, которого ему подарили в ГДР и который теперь в Московском зоопарке; о детях. «У меня их все же четверо – одна дочь в Петропавловске-на-Камчатке замужем за пограничником-офицером, сын живет в Крыму, женат на дочери Югова. Миша в Ростове, Маша в Москве. От моря до моря мое семя. А вы? Сколько у тебя детей, Володя? – обратился он ко мне. «А у нас у всех по одному», – сказал я.

Начался разговор, что русские плохо прибавляют в числе в отличие от закавказцев, среднеазиатов и малых народов России, и это грозит бедами в будущем. Пообещал ему бумагу с подробным материалом на этот счет; говорили о том, что выдуло землю, заканчивается пересев, секретаря РК по два-три раза в неделю вызывают в область: «Давай мясо». А секретарь РК не может отвечать за опорос, он отвечает за людей, в том числе за тех, что должны отвечать за опорос. Раньше никто с сева не мог сорваться.

Попрощались хорошо до завтра… Булавин только ночью узнал, что это я писал «Землю в беде», они ведь ее всю перепечатали в «Красном Доне», районной вёшенской газете.

Утром мы попрощаться зашли, сфотографировались на память.

Шолохов был все время добр, весел, в хорошем рабочем настроении, и это очень порадовало.

Вспоминаю отдельные темы.

– Чкалов – это был богатырь! В ЦДРИ, помню, Ставский был, я и Чкалов, еще кто-то. Валерий заказал 12 бутылок коньяка, выпили и поехали летать. У меня был очень бледный вид, рассказывать не хочется.

– Пытайтесь, пытайтесь защищать природу, Володя. Только я не знаю, выйдет ли чего, попытаться надо.

Написал мне на донском сувенире: «Владимиру Чивилихину, ревнителю сохранения родной природы – с природной любовью».

Утром 25-го меня приняли в казаки. Этот водочный ритуал я выдержал. Теперь буду в другой раз гулять по Дону и гутарить. Хорошо, что Шолохов да Леонов еще есть у нас.

15 мая 1969 г., четверг.

Вот и праздники прошли. Были в гостях у Севы Мемнонова, у Ангела Будева, у Михаила Алексеева и Ивана Стаднюка. Ездили с Будевым в село Коломенское. Были на даче, которую я снимаю на лето и мечтаю купить. Хорошая дача. За праздники погиб от отравления наш Тимка. Жалко пса, очень был человечный кобель. В. Солоухин звонил, уезжает от суеты на все лето в деревню. Сегодня послал письмо в Вешки, Михаилу Александровичу, и бумагу о демографических проблемах России.

Звонил Вале Гагариной. Она отправляет детей в лагерь 23-го, и мы встречаемся с ней.

16 мая 1969 г., пятница.

Звонил Л.М. Леонову. Он мне часто сам звонит. Один раз скажет: «Говорит дежурный техник АТС. Как работает ваш телефон?» В другой раз: «Это звонит один старый человек, инвалид… (Я молчу). Ну, понимаете, инвалид литературного труда, некий Леонов».

Сегодня я ему позвонил, чтобы извиниться за неприезд в Ленинград, на леоновскую сессию. Говорю, не мог, но там 150 человек, а я выступлю в юбилейный день перед аудиторией в 3 миллиона, пишу, мол, статью в газету. «Не надо этого делать, В.(ладамир) А.(лексеевич), не разбрасывайтесь. Вам надо заниматься своим делом». «Это тоже надо», – возразил я. Статью я уже сделал, отдам скорее всего в «Советскую Россию». Я его в последнее время больше огорчаю. Он, чувствуется, недоволен, что я побывал у Шолохова, что взялся за книгу о Гагарине. К Шолохову у него настороженность и даже неприязнь, основанная, видно, на разных принципах мировосприятия и различных творческих приемах отражения жизни. А насчет книги о Гагарине он сказал: «Знаете, в войну я тоже занимался этим делом, но тогда у меня был личный враг – Адольф Гитлер. А вам надо писать свое сейчас». Возможно, что он прав. Спросил его, где и когда будет юбилейный вечер. Он ответил, что нигде не будет – не хочу, мол, я серьезный писатель, а эти слова, что я услышу, могут быть с натяжкой, трудно терпеть будет.

Подмосковный колхоз им. Кирова затеял литературную премию для вещей о себе и родной природе. Леонов отказался быть председателем жюри, выставил Алексеева, меня и Солоухина. Во вторник мы едем вдвоем туда, только я бы еще включил в жюри Крутилина и Викулова. Леонов сказал: «Это великое дело затеяли. Я был в этом колхозе. Миллионеры. Премию учреждают равную Государственной по деньгам. Это интересно, хотя бы потому, что Сталинская была сто тысяч, а Ленинская меньше – Ленин, видите ли, не тянет. Поезжайте, посмотрите, это интересное дело, а я буду вашим внештатным консультантом. Только скажите им, что мы любим эту страну и ваш колхоз, но давайте не станем заниматься местничеством, это будет премия России и вы доверьте нам литературную часть дела, право судить. А вообще В.(ладимир) Алексеевич, конечно, между нами, вся эта история вроде как бы из коммунизма…»

Окончательно решил уйти из «Молодой гвардии», слишком много мелких страстей она навязывает и снижает уровень восприятия жизни.

Позавчера вечером был у меня художник Алексей Гапоненко, что оформляет мою книгу в «Московском рабочем», интересный парень, прочел меня впервые и рад, что такая проза тоже у нас есть…

Взял у Ю. Сбитнева диктофон для работы предстоящей. Репортерская игрушка, но может помочь, когда поеду к отцу Ю. Гагарина, брату и т. п.

Окончательно отказал вчера в письме Ленинградской студии телевидения в праве показа спектакля «Елки-моталки», который они сняли без моего согласия и разрешения. Звонил кинорежиссер Борис Григорьев со студии Горького. Он заинтересовался моим сценарием по этой повести, хотя жмется, требует доделок. Был разговор с Ющенко из Союза писателей. Меня впервые от Союза хотят послать за границу – не то в Румынию, не то в Югославию. Трое едут во главе с Залыгиным.

Да, в заключение разговора с Леоновым я сказал ему, что смогу еще написать вещь, которую не будет стыдно ему показать.

Старик засмеялся.

20 мая 1969 г., вторник.

Набросал статью к юбилею Л. Леонова, пока не знаю, где буду печатать.

Два дня был на даче, которую я снял в Челюскинской. Копал землю – забытое, дорогое удовольствие. Птицы поют там – заслушаешься.

6 июня 1969 г., пятница.

Окончательно переселился на дачу. Хорошо! Соловей какой-то пристроился прямо под носом и булькает – заливается. Дроздиха гоняет ворону на сухой вершине сосны, зяблики пересвистываются, клисточки качают хвостиками, идилия да и только.

За эти полмесяца сильно устал от суеты. Статью о Леонове напечатал в юбилей в «Сельской жизни», есть кое-что. В «Огоньке» выступил М. Алексеев, в «Молодой гвардии» – П. Проскурин, в «Литературке» – В. Солоухин, в «Труде» —

A. Блинов и т. д. Юбилей превратился в большое культурное событие, о Леонове, наконец-то, сказали много такого, что давно пора было сказать.

Мне в этот юбилей досталось хлопот. Решили с В. Солоухиным преподнести Старику подарок, нашли бронзовую статую гренадера на массивном постаменте красного мрамора за 150 руб., но к нам присоединился М. Алексеев, а потом пошло. Надпись вышла такая: «Русскому солдату Л.М. Леонову от русских солдат М. Алексеева, В. Викулова, В. Ганичева, А. Никонова, П. Проскурина, И. Стаднюка, В. Солоухина, А. Иванова, B. Федорова, В. Фирсова, В. Чивилихина. 31 мая 1969 г.»

Мы восьмером приехали к нему, внесли подарок. Еще не уезжал зампредсовмина Школьников. Посидели часа два, выпили по три чарки – такого в этом доме никогда не бывало. Леонид Максимович был хорош. Говорил об истории, о тревожном гуле, что он слышит из Китая, о девальвации культуры. «Солдат должен лежать на своей земле» – в частности, говорил о совершенно новом характере грядущей войны, о том что Мао пошлет миллионы своих подданных для того, чтоб они делали единственную вещь – хорошо воняли.

До этого за два дня я был у Леонова с В.И. Рубцовым, пред. Гослескомитета, и его замом К.Ф. Кулаковым. А позавчера Е.М. Тяжельников, А.И. Камшалов и В.Н. Ганичев заставили поехать еще раз к нему.

Как жаль, что нет дисциплины и я не пишу ничего во время этих встреч, перестал. Сколько драгоценных мыслей навсегда исчезает!

4-го днем был у Вали Гагариной в Звездном городке. Отступать мне некуда – надо браться за книгу о Юре.

А вчера пришлось выступать в ЦК ВЛКСМ на встрече с украинцами – финал декады. Говорили Кочемасов, зам. пред. Совмина республики, секретарь ЦК КПСС Украины Овчаренко, Тяжельников, балерина А. Рябинкина и другие. Надоело все это. Надо садиться за работу. Приходится отбиваться от бесконечных просьб выступить, съездить. На днях взялся за меня секретарь ЦК Вещиров – ехать в Сибирь, до этого кое-как отбоярился от поездки по Сибири с украинцами, а вчера хотели включить в команду, что поедет на Даманский. В этом месяце будет одна неизбежная, видно, поездка – в Румынию от СП СССР, а что я забыл в той Румынии?

21 июня 1969 г., пятница.

Был в Москве. Обедал с М. Алексеевым, М. Годенко, Г. Регистаном. Ходили в новое здание СЭВа. Начальник строительства Лев Гураэлевич и гл. инженер Феликс Израэлевич давали объяснения всей модерняге удобной, напиханной в это несамостоятельное строение, пытались воспитывать: «сталинские дома отсюда не читаются», а «Новый Арбат хорошо смотрится». Короче, к Новому Арбату, этой вставной челюсти Москвы, приделан еще один искусственный зуб.

В Румынию еду 30-го. Л. Карелин, Ю. Казаков, К. Ломиа и я.

На даче скосил всю траву, сушу, сделал въезд для машины и по мелочи много кой-чего. Хорошо тут! 7 июня ездили с Ганичевым на место гибели Ю. Гагарина. Принесли сначала цветы к Кремлевской стене, потом в Киржач. Были товарищи из Звездного городка, Гжатска, Анна Тимофеевна и Борис Гагарины, сестра Юры Зоя.

3 августа 1969 г., воскресенье.

Две недели как вернулся из Румынии. Впечатления почти ничем не отличаются от впечатлений от любой восточноевропейской заграницы – провинция в мышлении, в уровне понимания сущего, в литературе. Признают и переводят лишь тех, кто хоть как-то грязнит наш народ… И совсем не хотят знать нашего брата, русского писателя. Произошел смешной и горький случай. Анета Илие, славистка из Бухар.(естского) университета дала пробные страницы перевода моей повести «Над уровнем моря». Сказали: «Не (…)», – и предложили переводить «Затоваренную бочкотару» В. Аксенова. Я просидел с Анетой вечер, пытаясь перевести аксеновскую абракадабру: «паче гонья», «бабан, эта кривоногая балерина», «ехали турусы на колесах» и прочая.

Побывали в Брашове, Пьятра-Нямце, Сигишоаре, Сибиу, Воронце, Констанце, Мангалия.

Спекулируют эти сегодняшние руководители Румынии и на политике, и на экономике, а спекуляция в культуре – общая у них со всем Западом.

Вот уже две недели живу почти безвыездно на даче. Одно дело (…) было и коллективное письмо в «Огоньке» группы русских писателей: «Против чего выступает «Новый мир».

В. Солоухин зовет в августе отдыхать в Болгарию, а я не хочу и не могу ехать – работы вагон, да и с дачей надо решить, куплю я ее или нет. Надо покупать, сэкономлю 10 лет жизни. Много работаю по космонавтике, въелся, кажется, в тему.

В это время американцы Олдрин, Коллинз и Армстронг совершили прогулку на Луну – событие чрезвычайное, но оно еще больше подстегнуло меня. Книга еще не вырисовывается даже пунктиром, но думаю и читаю. Работы пропасть.

11 августа 1969 г., понедельник. Читаю Гоголя по изданию 1900 года, приложение к «Ниве» «Выбранные места». Взгляд Белинского на них в значительной степени справедлив, но односторонен. С удивлением узнаю, что Белинский совсем не отметил гоголевский поиск добра, правды, истинно русского пути в истории своего народа, сложной и мучительной жизни гоголевской ранимой и в чем-то уже больной души. Этак по-белинскому-то можно сокрушать любой порядок, не задумываясь над тем, будет ли новый лучше, а потом сокрушать новый, потом новейший и т. д. А когда же учреждать, строить, налаживать жизнь? Кто это будет делать? Вот и сейчас сокрушатели всех сортов кормятся этим, а всех, кто хочет добра и устройства ко всеобщей пользе, прозывают консерваторами, тех, кто из нашего брата видит героев в жизни, пытается в меру своих сил рассказать о них – не считают за художников, не замечают вовсе, что же это за времена?!

Приведу здесь слова Н.В. Гоголя из его записных книжек. И если слово одно «боже», мне, как атеисту заменить другим: «небо», «природа» и т. д., то я был бы счастлив, если б они пришли в голову мне… «Боже, дай полюбить еще больше людей! Дай собрать в памяти своей все лучшее в них, припомнить ближе всех ближних и, вдохновившись силой любви, быть в силах изобразить! О, пусть же сама любовь будет мне вдохновеньем!» (том 8, с. 142).

Хочется цитировать и другие мысли его, с сочувствием, например, и пониманием повторять мысли Филарета о русском народе. «В нем света мало, но теплоты много» (с. 143). Или вот о моей старой болячке: «Земли стали еще бесплоднее…, потому что никогда в России не было вырублено столько леса, как в это время ломок, перестроек, вечных переправок и переделок. От того засухи стали сильнее, высохнувшие речки перестали разливаться и… орошать поля» (с.146).

На днях был в Москве. Только зашел в кабинет – звонок. Никто бы не должен звонить – знают, что меня нет. Леонов. Поговорили о Кузнецове Анатолии, что поехал по командировке СП в Англию работать над темой «Ленин в Лондоне» и… остался там, напечатав в «Дейли телеграф» гнусную самохвальную и фанфаронскую, и претенциозную статью «Обращение к людям». «Мои творения…» и т. п.

В «Комсомолке» напечатана статья «Стыдно!» – о ленинградских гробокопателях, что разоряют Новодевичье кладбище, продают по дешевке (50—100 рублей) надгробья мраморные исторических деятелей России. Леонов говорил о генплане Москвы и приговаривал: «Нет, в крепкие руки мы попали, в крепкие». «А что у художников с Лениным делают!» Зовет в гости, я пообещал приехать в ближайшие дни.

Наконец-то в Подмосковье наступило лето. Тепло и хорошо на даче, хоть надышусь в этом году.

18 августа 1969 г., понедельник.

Был на днях с Леной и Иришкой у Л.М. Леонова (13-го). Разделяет наши страсти о положении в литературе. «Кому бы это рассказать о том, как (…) запущено наше литературное хозяйство? Как во всем!» «А вы зря о Гагарине. Вам надо писать о человеке, думать, сопоставлять, компоновать вещи, избегать всех слов, которые уже написаны или сказаны. И вы зря взяли официальное»… Это же, говорю, тоже подвиг века и подвиг русского человека – первым в космос! «Только не надо по клеточкам – вот биография, вот тогда-то он делал то-то. Ищите форму, соответствующую вашему замыслу. Вы, я вижу, уже влюбились в тему. Сколько думаете на нее потратить времени? Два-три года? Попробуйте взять его в переломные моменты. Вот пушка, он лезет в снаряд и не знает, что с ним будет. Да. Это надо иметь характер!»

Он вспомнил, что со Сталиным вел тот же разговор. «Мы, тов. Сталин, ведь все знаем, но из недоброкачественных, нечистых уст. Надо бы хотя бы часть писателей информировать обо всем». Сталин посмотрел на меня и говорит: «Десять мандатов». Я не понял, что он этим хочет сказать, и говорю: «Три». А он: «Пять». На этом торг кончился, и я потом забыл о нем, и до сих пор не знаю, что он имел в виду».

Т.(атьяна) М.(ихайловна) была больна, и старик сам трогательно угощал нас яблоками и конфетами.

Столько лет, сколько я его знаю, он сам борется с вредителями своих растений. На моих кедрах (тех, что я ему подарил) он обнаружил хермес – этакую невыводимую белую плесень. Сейчас он рассказал мне, что надо в целлофан завернуть вату и вокруг ствола плотно обвязать и что-то налить туда, я не понял. Пропало, говорит.

Я оглядывал его дачу и говорил, что моя пониже, пожиже, похуже и т. д. А он – «я грязнее». Я не понял, а он говорит: Отец с сыном в бане моются, и сын спрашивает: «Почему, отец, ты такой грязный?» – «Я старше, я грязнее». «Ия ведь в два раза старше вас». «Нет, мне 41». «Ага, значит, я не вытянул».

В последние дни занимаюсь хозяйством – дрова готовлю, землю, смородину к зиме, хотя где-то есть сомнение, что мне дадут поселиться в этом чудном уголке Подмосковья.

Заезжал Виталий Парфенов. Организуют отдел комплексных хозяйств, его ставят начальником. Сейчас он едет в Томск на Конференцию по кедру, оттуда в Кедроград. Жаль, что не могу поехать я! Дело с Кедроградом тянется. Мы были и 10 лет, и 5 лет назад правы, снова возрождается идея.

11 октября 1969 г., пятница.

Побывал несколько раз в Звездном городке. Познакомился с Г.Т. Береговым, П.Р. Поповичем, зав. музеем Т.Ф. Беляевой, нач. ДО И.С. Ульяновым, И.М. Дришкевичем, замполитом. Но, видно, надо сначала побывать в Гжатске, Люберцах, Саратове и Оренбурге, тогда уж поселяться в Звездном. Пока читаю журналы и книги. В понедельник еду в Гагарин.

Вчера вечером звонил Леонид Максимович. Веселый, что меня очень радует и что бывает с ним редко. Говорили о том, что без конца клясться в любви к России – безвкусно, небережно. Ему В. Солоухин рассказывал, как кто-то однажды начал раскапывать могилу одной из жен Ивана Грозного. Раскопали. И вот Солоухин спрашивает: «Нашли?» А я бы спросил: «А не страшно было?» Разница тут есть, В. Солоухина не пустили за что-то в Болгарию, он уехал в Грузию купаться.

Дачу я купил, наконец. Работать там не переработать, и это хорошо. Обсадил свободные места кедром, ликвидировав свой Звенигородский питомник. От Леонова перевез видов 25 интересных растений. Теперь хоть есть куда деваться.

Как из мешка посыпались рецензии на мою книгу «Любит ли она тебя?» – «Москва», «Сов.(етская) Россия», «Наш совр.(еменник)», «Лит.(ературная) Россия», «В мире книг». Будет еще, как будто, в «Огоньке» и «Октябре». А я за эту книгу переживал больше, чем за все остальные.

1970 г.

6 июня 1970 г., суббота.

Наконец, приехал на дачу. Было много хлопот с переездом, но не на дачу, а на новую квартиру. Живем сейчас у телебашни. Комсомол хорошо проводил меня «на пенсию». Кандидатом в члены ЦК избран на XVI съезде Феликс Чуев, это хорошо.

Известие чрезвычайное – Л.(еонид) М.(аксимович) отказался баллотироваться в В.(ерховный) С.(овет). Мотивы – устал, много созывов парламентарствовал, а толку нет. Считаю жестом большого гражданского мужества.

В. Солоухин – в Олепино. За 20 дней перевел болгарский роман и даже не верит, что это сделал он, а не другой человек. Я давно так не работал, к сожалению.

На прошедшем съезде СП РСФСР председателем союза стал С. Михалков. Это было неожиданностью для всех. Л.С. Соболева ушли неблагородно. На прием мы шли, как на похороны, и я не выдержал во время приема, подошел к микрофону и предложил Соболева сделать председателем Союза почетным. Были лавиноподобные аплодисменты, но мое предложение в дело не обратилось.

Отложив временно космос, решил работать над темой, о которой думаю вот уже 12 лет.

На даче сегодня чудное утро. Птичий благовест, ясное небо, зелень прет из земли, воздух упоителен.

Книгу «Любит ли она тебя?» выдвинули на горьковскую премию «Москва», а поддержала «Молодая гвардия», Комитет по печати РСФСР, Министерство лесного хозяйства, Омский с/х институт, Союзгипролесхоз, Общество охраны природы, ВНИИЛМ.

1972 г.

24 января 1972 г., понедельник.

Третий год меня мордой об стол в этой комиссии. Дали А. Иванову за «Вечный зов»…

Пропало у меня два года с половиной – рука не держала перо, голова отказывала, слишком много было такого, что не способствовало писанью.

Космонавтику отложил окончательно, думал о старом, кое-что набрасывал, но текста не шло. И сейчас чуть ли не в таком же положении.

Когда заболел в прошлом году, полной чашей испил горечь предательства так называемых друзей.

«Молодую гвардию» дощипали за это время, Никонова сняли, назначенный вместо него Р. Овчаренко умер от рака. Сейчас и.о. редактора – А. Иванов. Я думаю уходить оттуда.

Выступил прошлой весной на V съезде писателей СССР, за три дня до съезда сказали, что дадут слово…

Звонил сегодня Л.М. Леонов. Говорит, не стал бы сейчас публиковать роман, если б он был у него готов – нассут, говорит, в ухо. Сообщил, что на днях избран членом Сербской Академии наук. Это нумер, так как у нас он был провален. У Леонова пульс 110/ 120, возраст. Болею вот уже около месяца. Температура – 37,3. Врача не вызывал. Леонов сказал, что я – серый, и он прав, вдруг что-нибудь с легкими… В августе этого года был в Сибири. Ездил по Томской области с В. Колыхаловым и В. Парфеновым, был в Тайге, с помощью земляков поставил наконец-то оградку вокруг могилы отца и бабки.

Настроение у Леонова неважное: «Если б предложили мне прожить еще раз, я бы отказался».

В газетах – жмых. Будто жизнь остановилась.

1973 г.

27 января 1973 г., суббота.

Летом был в Швеции, написал еще осенью, сдал очерки в «Огонек», Софронов до сего не печатает, хотя договор авансовый заключил.

В начале зимы был в Питере, сидел в архивах – историческом и ИРЛИ, добывал материал о Гарине. Так бывает – взялся писать о Гагарине, пишу же о Гарине. В Ленинграде был первый раз в жизни…

Л. Леонов стал академиком, наконец-то, и большую роль сыграл М. Шолохов, придя впервые за десятилетия на заседание академии, и, белый весь, бледный, больной вконец, своим присутствием надавил на эту, как он говорит, «е-ую» академию».

Из «Молодой гвардии» выхожу. С партучета уже снялся, подал заявление Иванову – ухожу.

9 февраля 1973 г., пятница.

В «Лит.(ературной) России» за сегодня (№ 6, 526) две статьи о Семене Степановиче Гейченко, директоре Пушкинского заповедника в Михайловском, которому исполнилось 70 лет. Б. Ахмадулина пишет, в частности: «А может, и есть меж ними – Пушкиным и Гейченко – какие-нибудь дружественные несогласия, об этом я не берусь судить. Ведь здесь действует не личность и тень, а две личности, и вторая оснащена собственным немалым талантом. Может быть, к этому сводится тайна, позволяющая поэту бодрствовать в Михайловских рощах?» Дичь! Гадость! А.П. Антокольский заканчивает свою статью словами: «Да здравствует Гейченко!»

1974 г.

19 марта 1974 г., вторник,

Три дня, как вернулся домой. С 7 декабря жил в инвалидных домах – инфаркт миокарда. Больница, Институт кардиологии, санаторий «Подлипки». Жив. Звонил вчера Л.М. Леонов. Как?..

У нас все осложнилось тем, что Лена тоже легла на месяц с пневмонией, у меня была в больнице пневмония, а в санатории язва обострилась. Весело живем.

21 марта 1974 г., четверг.

Во вчерашней «Л.Г.» опять в «подражаниях», т. е. пародиях всуе упоминается Пушкин. Вернее, не всуе, а с той же старинной целью. Изображается идиот, полуживотное, читающее Пушкина, т. е. подтекст: «Скажите мне, кого ты читаешь, и я скажу, кто ты». И все мы терпеливо сносим эти оскорбления нашей национальной святыни!

15 апреля 1974 г., понедельник.

Перед отъездом в Крым звонил Л.М. Леонов. Долго обо всем говорили. Он заботится обо мне, как о сыне, о моем здоровье, моих деньгах, настроении. Последнее – важней всего. По-отечески толкует – заезжай, мол, после возвращенья, будем толочь в ступе твою сегодняшнюю работу. Я, дескать, отдам все секреты, которые знаю, в том числе те, что не использовал и не успею использовать сам… А он совсем не знает, о чем я сейчас пишу, как и с каким настроением. Наверное, тут все советы бессмысленны, я их просто не услышу.

Позвонил вчера П. Проскурин. Он выходит из редколлегии «Молодой гвардии». Я его это делать не заставлял, даже отговаривал, но сам-то я два года назад отнес заявление…

Сижу, пишу «Дорогу» по 2–3 странички в день. Болит сердце после полудня, и я бросаю, брожу по дому.

Письма

1961 г.

1. Кончаловской Н.П. (по черновику)

Дорогая Наталья Петровна!

С трепетом посылал Вам свои книжки и с таким же чувством раскрыл сегодня Ваше письмо. (Оно шло долго – Вы послали его на издательство, а я работаю в «Комсомолке».) Спасибо, спасибо, и еще и еще раз спасибо за Ваше чудесное послание. Не буду говорить, как это много для меня, буду долго помнить это редкое Внимание.

Ваши добрые слова рассматриваю прежде всего как аванс, который я должен отработать. Полностью согласен с замечаниями. Я теперь острее вижу, сколько в «Серебряных рельсах» огрехов, и, конечно, при переиздании перепашу всю книжку.

Безусловно, две последние главы снижают книгу и надо писать заново, очевидно, одну главу на одном вздохе. Многие недостатки (Вы, я считаю, еще были ко мне снисходительны) объясняются тем, что писал ее в так называемое «свободное от работы время», т. е. по воскресеньям и ночам. Я ведь скоро два года как служу в «Комсомолке» редактором отдела литературы – это расстрел в рассрочку – так много для этого занятия требуется времени и сил.

У нас с Вами сходятся мысли и об оформлении книжки. Я настаивал, между прочим, чтобы на вклейке внутри (это называется форзацем) были помещены карты, правда, не в таком выразительном исполнении, какое подсказываете Вы. Однако издательство побоялось удорожить книжку.

Откровенно говоря, Наталья Петровна, с жизнью А. Кошурникова, насколько я ее проследил и обдумал, со смертью его завязано так много психологических, социальных, эстетических, хозяйственных и моральных узлов, что этот материал мог стать темой для большого художественного произведения, полемичного, глубокого и невероятно нужного. И у меня часто щемит сердце оттого, что не решился я на такой подвиг. Понимал – не вытяну, понимал – надо мне еще долго грызть руки и лить горшие слезы за письменным столом, прежде чем взяться за такую работу, а все-таки жалко и тягостно.

Что ж делать? Книжка пошла, в таком ее виде…

Прошлый год у меня счастливый. Героиню моей повести «Здравствуйте, мама!», публиковавшуюся в «Комсомолке» три года назад, весной наградили орденом за дела, которые я описал. Осенью было принято решение правительства по «Шуми, тайга!» – ребятам отдали всю Прителецкую падь, 300 тысяч гектаров, а совсем недавно Дневник А.М. Кошурникова, оставшиеся его документы и вещи взяты в Музей Революции. Там уже целый стенд.

Наталья Петровна! Если б вы присоветовали мне настоящего скульптора, который бы изваял группу «Кошурников с друзьями» – эта же такая тема для подлинного художника! Представляете – на перроне ст. Кошурниково плот в волне, а на нем – симфония страстей и мыслей! Думаю, что Министерство транспортного строительства – там очень чтут память А. Кошурникова и им по душе моя книжка, денег у них чертова уйма, – раскошелится на такой заказ.

Я очень, очень рад, что Вас тронули темы моих книжек. А мне ведь все это близко – я там родился и прожил 18 лет. На меня наползают оттуда темы и не дают спокойно жить. Ведь Сибирь – это не только бездонный кладезь природных сокровищ, это – неисчерпаемый океан человеческих характеров. Или мне это только кажется, потому что я больше знаю тамошних людей?

В прошлом году и другое большое событие было у меня – С.И. Щипачев пригласил меня и сказал, чтоб я подавал в Союз. На другой день мне написали хорошие напутствия Борис Полевой, Илья Котенко и Евгений Рябчиков. Секция очерка меня рекомендовала, теперь еще одно чистилище. Дрожу, но приму, как должное, если мне и откажут. Хотя, я думаю, должны принять – у меня четыре повести, из них три вышли книжками, а четвертая – выйдет в конце этого года – начале следующего.

Еще раз перечитываю Ваше письмо и просто не могу успокоиться, и сил прибавляется от того, что есть у нас живые души.

Я очень хотел бы с Вами встретиться, поговорить о разном. Доброго здоровья и успехов во всем. До свидания.

С уважением В. Чивилихин.

2. Парфенову В.Ф.

Здравствуй, Виталий! Получил от тебя долгожданное письмо. Жаль только, что оно пришло поздновато и не столь подробно, как хотелось бы. Дело в том, что я давно точу зубы на известную тебе предполагаемую статью, но никак не могу ее написать, не зная кедроградских дел. Это не значит, что я буду подробно писать о ваших болячках теперешних – просто мне надо быть в курсе дел.

Очень я, когда получил письмо, обрадовался, что в партию тебя приняли, от души поздравляю и выражаю ту же надежду, что в рекомендации. Ведь недостатков у нас и трудностей невпроворот, а надежда и средство одно – партия, потому что она несет и всегда будет нести железную правду жизни, а в исторических событиях она – компас, который не забарахлит.

Очень жаль, что на пути в Брест ты не поймал меня. Я тебя страшно ругал – ведь ты мог дать заранее телеграмму…

Рад, что дела поправляются в Кедрограде, хотя я понимаю – впереди еще много трудов и мук. Запомни одно – бороться будем, несмотря ни на что. Дело стоит того. Каждую неделю разгребаю почту и вижу 5—10 писем о вас, так что в народе помнят и поддерживают ваше дело, интересуются подробностями, делами. И нельзя уже больше молчать – надо срочно писать статью.

Правда, у меня тут дел по горло, просто не знаю, как вырваться из этого водоворота, к тому же посылают за границу, надо готовиться и собираться. Вполне вероятно, что 10 мая, когда ты будешь ехать назад, меня уже не застанешь – я буду в Париже… Если меня не застанешь, то вскоре по приезде пиши мне подробное письмо – о делах, настроении людей, событиях, новостях внутренних и внешних, планах. Меня все это интересует. Пиши доскональную правду, потому что это – нужнее всего сейчас. Это не значит, что я буду все описывать в газете. И пиши эту правду подробнее, помня, что меня интересуют все мелочи…

Виталий! Прошу написать мне, если в Москве не встретимся, претензии ко мне. Чем я могу помочь? Первое – статья, это я понимаю. Второе – я постоянно делаю, это – защита вас во всех инстанциях (тут даже под Николая Телегина был такой подкоп – жуть!), третье – хочу все-таки выяснить возможности механизации орехового промысла – ведь никто этим делом по-настоящему не занимается. Что еще надо? Мечтаю побывать у вас, возможно, летом или осенью подъеду. Ну, пока, до встреч очных или письменных.

В. Чивилихин

3. V.61 г. Москва

1963 г.

3. Шерстобоеву В.Н.

Уважаемый товарищ Шерстобоев!

В редакции «Октября» мне показали Ваше письмо. Благодарю Вас за то, что Вы прочли мой очерк, за добрые слова. Мне радостно и интересно было познакомиться с еще одним человеком, который болен моей болезнью – «сибиркой».

Не могу согласиться со всеми Вашими замечаниями. (Я решил не придавать значения язвительному тону второй части Вашего письма – была бы недостойная нас перепалка; мне кажется, лучше просто поговорить по сути Ваших замечаний.)

Прежде всего о лесах, о кедре и рододендроне. Согласно последним данным учета лесного фонда СССР чистых кедровников в Иркутской области 51 460 кв. км, и в составе других пород 10 460. Всего 61 920 кв. км, а не 41 000, как указываете Вы. Конечно, кедр, а точнее сибирская сосна (Pinia sibiricum) такой реликт, как, скажем, сосна пицундская, однако его ценность, его особое место в жизни таежной фауны и флоры, катастрофически сокращающиеся площади доступных кедрачей, его история и родословная, наконец, – все это позволяет называть кедр «реликтом». Так он довольно часто именуется и в специальной литературе. Таким образом, здесь Вы не правы.

Вы утверждаете, что по рододендрону нельзя ходить. Вы ошибаетесь. Поезжайте от Култука по Тункинекому тракту до Быстрой и от села возьмите влево, на Романову гриву. Вся она поросла брусничником и рододендроном, меленьким, не выше 15–20 см. Он пронзительно зелен и буквально пьянит своим специфическим запахом. Я знаю тот рододендрон, что указываете Вы. Он на зиму свертывает листочки, которые в бескормицу охотно поедаются маралом. Это небольшое деревце, кустарник скорее, и я не раз привозил его из Сибири – поставленный в воду, он красиво зацветает среди зимы. Но Вы, очевидно, не знаете, что рододендрон – не только маральник, его существует семьсот видов. Тот, по которому я ходил и которого, по Вашему мнению, не существует, имеет такое латинское имя-отчество: Rhododendron roseum, а народ называет его «пьяной травой». И здесь Вы, следовательно, не правы.

Вы пытаетесь, далее, оспорить некоторые мои словоупотребления. Утверждаете, в частности, что по «увалам», «сиверам» и «волокам» не может течь вода. Течет, знаете, и очень хорошо, даже слишком хорошо течет, и паводковая и дождевая. «Сиверы» – это северный ветер и также северный склон, «увалы» – южные склоны. Только в этом смысле употребляет эти слова такой, например, знаток местных речений, как Черкасов, написавший изумительную книгу «Записки ружейного охотника Восточной Сибири». «Волок» – междуречье, но это слово имеет сейчас и второе, более известное значение: рытвины, канавы вдоль склонов, проделанные при лесозаготовках трелёвочными тракторами. Волоки постепенно превращаются в водомоины, овраги. По-моему, слово точное – по волокам волокут лес.

Прекрасно знаю, что «соры» – это мелководья. Согласитесь, что больше всего их у мест впадения рек, что они имеют илистое дно и являются прекрасными рыбными пастбищами. И я имею право на свое толкование происхождения этого слова, рассуждая о засорении озера – я ведь пишу не филологическую статью. Вы правы, утверждая, что русское ухо чутко к словам, и на этом основании почему-то возмущаетесь наименованием «Листвянка». Очень хорошо, что народ заменил длинное и неудобопроизносимое «Лиственничное» «Листвянкой», и хорошо, что картографы уже зафиксировали это изменение. Почему я не прав, употребляя новое название?

Относительно «безлесных пространств», о которых я пишу, Вы напрасно придираетесь. Их с каждым годом всё больше и больше, я был во время своей поездки на страшных старых вырубках, и неправильно говорить о наличии стоящих лесов вдоль железной дороги и Ангары в освоенных районах.

С большинством географических замечаний я согласен. «Сено» – «солома» во время моего полета не помогли и получилась в печати типичная корректорская так называемая «глазная» ошибка: Кяхту и Брянск я увидел своими глазами на чрезвычайно подробной навигационной карте, висящей в помещении базы лесных пожарников в Иркутске. Возможно, что это махонькие посёлочки и деревушки. Зачем бы я стал выдумывать? Вы, по-моему, слишком категоричны. Если я Вам скажу, что Кяхта есть еще в Куйбышевской области, а Брянск – в Дагестане, то Вы будете спорить со мной, хотя это именно так. Сибирь так велика и многообразна, что один человек не может знать ее идеально, и Вы в этом убедились из моего письма.

За что я Вам благодарен – так это за Н. Астырева. Его книга «На таежных прогалинах» попалась мне случайно, и я принял этого человека за какого-то очень добросовестного губернского служащего. Видно, это интересный человек, и я познакомлюсь с ним подробнее.

Да, еще об Иркуте. Общеизвестно, что он впадает в городской черте, но близ её западной границы, и отравленные воды, таким образом, не пройдут сквозь город. На это и уповают многочисленные сторонники сброса отравленных вод в Иркут. Ошибки и тут у меня нет, хотя есть небольшая, малозначащая неточность, неизбежная при такой большой работе, которую пришлось проделать мне прошлой осенью в Иркутии. Честно говоря, я согласился бы еще с миллионом ошибок, лишь бы была достигнута главная моя цель. Замечательно, что Вы откликнулись. Еще многие ученые написали в редакцию, и радостно читать их письма – есть еще порох в пороховницах, есть еще люди, действенно любящие Сибирь, Байкал, родную природу, дорожащие народной копейкой.

Еще раз спасибо за письмо. Желаю Вам всего доброго.

С глубоким уважением В. Чивилихин.

30. VI. 63 г. Москва

4. Михалевич А.В.

Уважаемый Александр Владимирович!

Благодарю Вас за то, что Вы помянули мою повесть «Серебряные рельсы» в одной из литгазетовских статей.

Я заметил это поздно, потому что очень долго пробыл в Сибири, в местах, куда газеты не доходят, и познакомился с Вашей статьей сравнительно недавно.

Статья Ваша интересная, важная, написана с сердцем. Я не вижу никакого умаления моей работы, в противопоставлении – «но самую удивительную повесть домысливает жизнь», хотя, откровенно говоря, так противопоставлять нельзя и давно хочется, чтобы кто-нибудь поразмышлял о документальной литературе, она того уже заслужила.

Да, вот взять героев Брестской крепости. Подвиги их удивительнее любой повести, но достоянием мира, истории, литературы их сделал С.С. Смирнов, человек необычайной профессиональной честности, крепкого партийного закала, взваливший на себя гигантский труд, ни на мгновение, я думаю, не задумывавшийся над тем, что этот труд не окупится для него в денежном выражении.

Не знаю, правильно ли будет здесь ссылаться на А.М. Кошурникова, но ведь о нем до меня писали Б. Рудерман и А. Коптелов, а дневник, оказывается, был опубликован полностью за пятнадцать лет до того, как я о нем услышал. Обо всем этом я, несколько лет изучавший А.М. Кошурникова, узнал уже после того, как почти закончил свою работу. В чем тут дело? Видно, в том, что меня в свое время целиком захватил этот человек, я собрал о нем все, что только было, думал о нем днем и ночью, прокомментировал его на 80 % технический дневник в соответствии с образом, который вырисовывался из всего материала о нем.

Я написал далеко не шедевр. Больше того, иногда жалею даже, что вообще написал. Сейчас все бы сделал куда лучше. Страшно досадую, что не создал тогда фигуры, которая соответствовала бы, была б соразмерной, скажем, знаменитому герою Б. Полевого. Но уверен, что к образу А.М. Кошурникова люди еще будут обращаться, и он займет свое истинное место. Вы посмотрите, Ал. Вл., что сделали англичане со своим Робертом Скоттом. Его дневник может быть сближен с дневником А. Кошурникова – и там и тут беспримерное мужество перед лицом неминуемой смерти. Дети Альбиона сотворили из Скотта икону, воспитывают на нем скаутов и молодежь, кстати, не только в своей стране. Между тем Р. Скотт при всем его мужестве был честолюбивым и завистливым человеком, интриганом, суперменом в худом смысле этого слова. А Кошурников – наш, свой, советский, смысл его жизни и смерти понятнее нам, и он был благородным человеком, лишенным позы и суперменства, был тружеником. Несмотря на очевидную мою недотяжку, Кошурников начал жить новой своей жизнью, он уже работает – помогает строить молодые души. Мне кажется, в какой-то степени я помог ему возродиться и сделаться полезным.

И вообще говоря, по читательским письмам – а их у меня скопилось несколько тысяч – я вижу, что документальное повествование, обладая особым обаянием достоверности, хорошо срабатывает. Хотя само слово «документальность» – плохое. Когда я его слышу или вижу в печати, то такое ощущение, будто меня бьют по морде листом железа: грому много, а толку чуть. Это объясняется, видно, тем, что мы порядочно поднапортили, печатая слабые, сырые «документальные» повести. Но ведь и в «чистой» прозе серятины хоть отбавляй, так ведь? Значит, если говорить о документальной литературе, нужно судить и о качестве ее.

Убежден, что эта разновидность литературы имеет большое будущее. Вспомните Льва Толстого, который однажды сказал, что литератору в будущем станет стыдно выдумывать про какого-то Ивана Ивановича, он будет просто описывать жизнь как она есть, это не точная цитата, а суть мысли.

Вы заметили, что в старой литературе, конечно, подобного не было? Я это объясняю тем, что пафос документальной литературы – утверждение. Хороший, между прочим, подпоркой этому жанру служат подлинные документы – дневники, письма, записки. «Комсомолка» тут сделала немало. Вспомните дневники В. Головинского, записки В. Степанова, письма О. Панковой и Вали Чунихиной. В газете я все время дрался за эти бесценные штуки и удивляюсь, как до сих пор не издали томик или два – вот был бы подарок комсомольскому работнику, да и любому живому человеку! А почему, между прочим, нет в школьных программах Чекмарева и Кубанева? Вот материал для нескольких нескушных уроков! Написали бы Вы где-нибудь об этом!

А разве не замечательно, что столбовые произведения нашей литературы, на которых воспитывается молодежь, сделаны на прочнейшей документальной основе! Я имею в виду «Железный поток», «Чапаева», «Как закалялась сталь», «Молодую гвардию», «Повесть о настоящем человеке». Поставленные в ряд, эти книги приобретали новую силу и качество – Вы согласны?

Что у меня нового? В «Комсомолке» давно не работаю. Перевели в «Молодой коммунист» членом редколлегии. С. Павлов сделал это для того, я думаю, чтобы не отпускать меня из своей системы, потому что я навострил лыжи совсем. Курирую там очерки и вопросы литературы. Кстати, не напишете ли Вы, Александр Владимирович, нам в журнал? Это интересный журнал, правду говорит. Полистайте-ка. Тираж у него большой, пишите статью на любую тему…

Пишу сейчас повесть на сибирском материале о рабочих. Не документальную. Получается интересно, однако в прозе «чистой» я – новичок, и посему больше грызу руки, чем пишу.

Задумал еще одну интересную вещь. Есть материалы для проблемных очерков. В общем, работы по горло. Был в этом году у кедроградцев. У них дела на «пять». И спасибо Вам еще раз за помощь в «Известиях».

В Москве в СП тухло. Еще надоели чижики-пыжики! Последний роман в «Юности» начинается так: «У попа была собака. Он ее, естественно, улюбил». Тьфу! Писать традиционно стало сейчас уже оригинально, вот дожили!

Посылаю Вам свою недавно вышедшую книжицу. Я не считаю ее произведением, которым имею право гордиться. Но Вам интересно будет, потому что она на украинском материале. (В.Чивилихин. «Здравствуйте, мама!». – Е.Ч.) И в дальнейшем я не думаю принебрегать жанром, обращающим на пользу общего дела факты жизни, жанром, в котором – я убежден – таятся огромные резервы.

Я что-то расписался, извините. Давно не писал таких длинных писем. Телефон прекрасное изобретение, но он убил начисто эпистолярный жанр литературы, и самое, может быть, дорогое – общение живое меж людьми.

До свидания. В. Чивилихин

20. ХII.1963 г.

1964 г.

5. Камышалову А.И.

…Сроду я не готовил официальных «записок». В них, наверное, надо по-особому формулировать, и посему я решил написать просто письмо, как бы продолжающее тот наш разговор.

Улучшение идеологического воспитания молодежи, как только присядешь и подумаешь, представляется необычайно сложным делом, зависящим не только от работы комсомола. И родители, и школа, и вуз, и литература, и факты жизни нашей и не нашей, и множество других сил действуют на формирование политического сознания паренька или девчонки. Каждая из этих сил может стать предметом специального исследования, темой чуть ли не докторской диссертации, и я не могу разрабатывать «записку», не могу взять на себя непосильную ношу. Поделюсь только мыслями, пришедшими в голову сейчас, за машинкой. Я понимаю…что надо писать лишь о том, из чего что-либо вытекает – какие-то конкретные предложения. Попробую это сделать, как могу. Очевидно, рассуждения пойдут в случайной последовательности, кой-какие из них Вам покажутся жидкими – не обессудьте…

Бесспорно, если у юноши будет вера в коммунистические идеалы, она подчинит себе всю его жизнь, снимет множество проблем воспитания. Все добрые силы в нашем обществе стремятся к одной цели – добиваются чтобы молодежь уверовала в коммунистические идеалы. Но загвоздка в том, что действуют также и недобрые силы, а нередко мы сами помогаем этим недобрым силам своим неумением вести воспитание в новых, современных условиях.

Вот сейчас я поймал себя на том, что механически написал: «вера в коммунистические идеалы». А ведь в этом словечке – «вера» – затаилась большая проблема идейного воспитания подрастающих. Юноша, не зная еще жизни и не имея возможности глубоко изучить марксистско-ленинскую теорию, вынужден на веру принимать социальные истины. И даже преподавание в вузах зачастую поставлено так, что человек с дипломом всего только верит в коммунизм. А в вере, как в вере в бога, нет точного знания, нет твердости. Путь к убежденности часто лежит через глубокие раздумья уже дозревшего ума, через «взрослое» изучение фактов жизни и классиков марксизма. Но не секрет, что человек по разным причинам не всегда находит такой путь и живет со своей верой, полуверой, даже неверием, проявляя это свое качество в работе, в воспитании детей, в общении с окружающими, в избранных им нормах жизни.

Задача, по сути, состоит в том, как вырастить убежденных борцов за дело коммунизма и как сделать это пораньше. Высшее образование получает не самая большая, но очень важная часть нашей молодежи, потому что из нее формируется вся научно-техническая интеллигенция, она дает основные кадры для общественно-политических организаций и государственного аппарата, дает учителей, работников культуры, в широком смысле воспитателей всех сортов. И понятно, нас должны заботить проблемы воспитания воспитателей.

Большая беда, мне кажется, тут состоит в том, что программы и методы вузовского изучения социальных наук до сих пор несут в себе печать некоего стандарта, так сказать типизированности. Филолог изучает материалистическую философию, марксизм-ленинизм так же, как физик, лесовод или агроном, так же, как геолог или астроном. Недавно у В.И. Ленина я наткнулся на гениальные строки. Их почему-то не замечают, и этой мысли ни в цитате, ни в переложении я раньше нигде не встречал. Ленин пишет: «…инженер придет к признанию коммунизма не так, как пришел подпольщик-пропагандист, литератор, а через данные своей науки, …по-своему придет к признанию коммунизма агроном, по-своему лесовод и т. д.» (Сочинения, т. 32, с. 120–121; выделено мной).

Убежденность в коммунизме через данные своей науки или профессии должна вырабатываться в вузе. Это одна из основных задач вуза…

Есть у меня одно конкретное предложение. Я считаю, что необходимо в школьные программы по литературе включить еще двух авторов – хотя бы часика по два на каждого, а лучше поболе. Речь идет о замечательных поэтах-комсомольцах Сергее Чекмареве и Василии Кубаневе. Школьники не знают их, а это преступление. Прекрасные дневники и стихи этих парней, обладающих огромной моральной чистотой, непосредственностью, революционным запалом, святой верой в дело коммунизма, подымут не одну душу, помогут вырабатывать правильный взгляд на жизнь. А почему бы о Чекмареве и Кубаневе не писать в выпускных школьных сочинениях? Кстати, все меняется в нашей жизни, а темы школьных сочинений неизменны десятилетиями. И беда их в том, что они чаще всего требуют от ученика мертвых литературоведческих знаний, цитат, а не размышлений. Сравните любое сочинение наших дней с сочинением К. Маркса, которое, между прочим, давно пора ввести в школьную программу обществоведения, как изначальный марксистский первоисточник.

Хочу предложить еще одну легкоосуществимую штуку. Для пионерии. Ребят завлекают романтические подвиги, они охотно играют в мушкетеров, майнридовских героев, в «великолепную семерку». А ведь у нас в истории революционной борьбы были такие подвиги, такие головокружительные приключения, что способны целиком захватить мальчишек… Как довести эти подвиги… до пацанов? Над этим вопросом надо думать специально. Лучшее средство, конечно, кино, и я вспоминаю, как мое поколение самозабвенно играло в «красных дьяволят» и «чапая». Я уверен, что на кинофильм, например, «Юность Гайдара» повалят сейчас из-за одного только названия. Да мало ли у нас подобного? Г.И. Серебрякова в 14 лет комиссарила с пистолетом на боку и в этом же возрасте была принята в партию. А юный С.М. Киров в 1905 году на моей родной станции Тайга?

Первоочередное мое предложение сводится к следующему. «Молодая гвардия» должна затеять серию небольших по объему, хорошо написанных и дешевых книжек о подвигах наших отцов и дедов. Много тут будет зависеть от исполнения, но, думаю, нужды в хороших авторах на такое дело не должно быть.

Еще одно. Я как-то предложил… составить сборник дневников, записок и писем наших современников. Оля Попкова, Виктор Головинский, Валя Чунихина, еще полдюжины замечательных парней и девчат, если покопаться в одной только «Комсомолке». В газете всегда выступал рьяным сторонником таких публикаций. Эти документы имеют огромную воспитательную силу, и сборник их просто необходим.

Незаметно я перешел к вопросам литературы. Эта сложная и мучительная тема требует обстоятельного разговора. Многие ошибки молодых литераторов проистекают от того, что они видят главную свою задачу в отражении жизни и не болеют конкретно ни за какую проблему, связанную с усилием народа. Призыв партии к сближению литератора с жизнью я вижу прежде всего в одном аспекте – пишущий должен страдать за что-то такое, что заботит народ. И тут очень важна привязка молодого писателя к месту, к постоянным людям, к серьезной проблеме. Что тут может сделать ЦК, трудно мне сразу сказать, но надо думать.

Как-то я слышал разговор о намерении ЦК учредить литературные премии, давно назрело! Почему до сих пор ничего нет?

Несколько слов о практике работы общественных организаций. Собрания комсомольской группы или так называемые политчасы проводятся по надоевшему казенному ритуалу. Когда человек выходит на трибуну да еще достает бумажку, он поневоле говорит пустые слова, да и чувствует он себя неважно, фальшивит не то под трибуна, не то под эстрадного артиста. Надо, чтоб этому человеку можно было посмотреть в глаза, задать вопрос и тут же получить ответ. Ведь беседа располагает к откровенности, к простому человеческому общению. Почему бы, короче говоря, не попробовать где-то заменить комсомольские собрания групп комсомольскими беседами?

Многие массовые организации недоиспользуют своих возможностей, потому что работа их страдает формализмом, казенщиной.

А названия их? Не понимаю, зачем понадобилось такое чудовищное название, например, ДОСААФ-у? Почему бы не назвать его проще – «Доброволец», скажем? Или взять Всероссийское общество охраны природы и зеленых насаждений. Не лучше ли назвать его полегче и поточнее – «Друзья природы»? В этом обществе, мне кажется, таятся бесконечные резервы для улучшения воспитательной работы с молодежью. Скольких тут можно завлечь интересными, добрыми делами! «Друзья природы», по-моему, должны иметь свои лесные базы, свои лагеря, свои средства, технику, транспорт, хотя бы в таких размерах, как сейчас ДОСААФ. А почему бы обыкновенный, стандартный пионерский лагерь не превратить в лагерь «Друзей природы»? Можно придумать для детей интересную церемонию принятия в члены общества, разработать романтический устав, проводить увлекательнейшие игры и соревнования. Попутно – ненавязчиво и тонко – ребятам можно вложить какие-то первоначальные знания о родной природе, заронить искру любви к ней, а это явится хорошей основой для воспитания патриотизма. Особенно важно все это для городских детей. Конечно, этот вопрос надо специально обдумывать, но я убежден, что тут есть над чем поработать. А молодежные зеленые патрули могут взять под охрану целые реки, лесные массивы, озера. Если б Вы только видели, что делают в Подмосковье туристы и массовщики! Просто сердце кровью обливается.

Можно значительно улучшить воспитательную работу в молодежных кафе. Красивые названия у них есть, посадочные места тоже… Но работу в них пора уже разнообразить. Почему бы не организовывать кафе, как, впрочем, и молодежные клубы, по интересам, подчинить их работу какой-то идее? Я, например, хорошо представляю себе кафе «Мелодия», где собирались бы почитатели музыки. С удовольствием я бы пришел в кафе «Дробинка», чтобы поговорить с молодыми охотниками и рыболовами, в кафе «Изобретатель» или «Вечный двигатель», в кафе «Поэзия», «Коллекция», а знаменитой «Аэлите» придать свою «специализацию» – космос, астрономия, научно-приключенческая фантастика. Сколько там может быть интереснейших встреч, бесед, споров! Мне кажется, что на такое дело энтузиастов будет хоть отбавляй. И посещать кафе будет тоже активная публика, а не такая, которая сидит сейчас и ждет, чтобы ее увеселяли. Вечера из таких кафе можно будет передавать по телевидению…

И последнее. Молодежь любит большую мечту. Для многих классическим примером останется история Кедрограда. Шесть лет назад группа ленинградских студентов задалась великой целью – создать в сибирской тайге государственное предприятие нового типа, которое бы не «покоряло» тайгу, а сдружилось с ней, чтоб получить от нее больше добра для народа, чем это было раньше. Сколько мук пришлось выдержать этим ребятам, а заодно и тем людям, которые поверили в их мечту и взялись им помогать… В результате трехлетней борьбы нам удалось убедить решающие инстанции, и Правительство приняло решение выделить ребятам 300 тысяч гектаров кедровой тайги для их опыта. Всего девять комсомольцев приехали тогда в тайгу, за двести десять километров от железной дороги, и вот прошло три года. Несмотря на невероятные трудности, часто искусственно создаваемые, опыт блестяще удался. Ребята отстроились, развили комплекс из шести отраслей, доказали делом, что такой тип предприятия может быть рентабельным. Сейчас в хозяйстве живет около тысячи человек, сами кормятся, дают государству много продукции, дают устойчивую прибыль… В Правительстве лежит проект организации еще 60 таких хозяйств… А пишу обо всем этом я для того, чтобы еще раз подчеркнуть важность поддержки свежих увлекающих молодежь идей. Ведь каждую такую штуку можно превратить в прекрасный материал для воспитания, для пропаганды.

Как-то я прослышал о другом интересном деле – группа студентов создала проект – реальный, обоснованный – осушение Сиваша. Так же, как в случае с Кедроградом, там были экспедиции за свой счет, бессонные ночи, хлопоты. А сейчас что-то все замолкло, и не знаю даже, где искать концы. Возможно, что, не получив поддержки, ребята согнулись. А ведь на таком примере как можно было воспитывать, да потом комсомольцев послать осушить эти болота, да построить центральную усадьбу или город с красивым названием для освоения новых земель!

Для московской молодежи, кстати, есть у меня в загашнике увлекательнейшее дело. Пока это секрет, до весны, а там надо будет посоветоваться и обдумать. Дело необычайной красоты, громкости, легкоосуществимое, и оно будет хорошо поддержано государственными учреждениями. Подготовку к нему ведет сейчас один кедроградец, вызванный сюда.

Заканчиваю. Мне кажется, что ЦК ВЛКСМ, обобщающий опыт снизу, должен постоянно выступать со свежими идеями, свежими мыслями, чтобы не погрязать в текучке. Может быть, создать для начала перспективный план освежения воспитательной работы, в которой собирать новые предложения, нескучные мысли? Может, обязать какую-то группу комсомольских работников постоянно думать об этом, потому что что-либо путное приходит в голову редко и только тогда, когда постоянно думаешь на одну тему и в одном направлении… Или дайте задание своим ребятам, пусть они свяжутся с местами. Есть, например, молодой и очень интересный поэт Борис Куликов, хороший общественник и организатор. Живет он, кажется, в Семикаракорах Ростовской области, в Ростове его знают, Егору Полянскому в Курск можно позвонить, тоже поэту. Молодой, очень талантливый прозаик Вадим Чернов живет, кажется, в Ставрополе. Он бывший комсомольский работник, окончивший ВКШ, недавно принят в СП. Он все время с молодежью, года два последних проработал слесарем на заводе и был там тренером заводской велосипедной команды, как мастер спорта. Думаю, что Вадим может написать интересную записку. Сибиряков можно попросить. Новосибирских поэтов Зория Яхнина и Илью Фонякова, молодого томского прозаика Ивана Елегечева, тоже выпускника ВКШ. Да мало ли у нас хороших ребят!

С уважением В. Чивилихин.

9 января 1964 г.

6. Кетлинской В.К. (по черновику)

Здравствуйте, Вера Казимировна!

Только вчера увидел Ваш отзыв на мою повесть «Про Клаву Иванову». Досадно, что я не успел получить Вашего письма до засыла повести в набор.

Ваш отзыв мне очень дорог. Дело в том, что писать я начал будто в самодеятельности участвовать, сделал несколько книжиц, их отмечали, похлопывая меня по плечу, но вот такого отношения старшего товарища, какое проявилось на страничке Вашего письма, я не предполагал. С Союзом ведь получается какая-то ерунда. Тутошние сборища я стал ненавидеть. Не знаю, как у вас в Питере, а здесь, что ни скажут – все поперек пуза, все не о том, все с ужимками тщеславия, ласкательства-приятельства, с поглядами вокруг и вверх; тянут друг дружку за уши и за что ни попадя, а кто по-другому думает – стараются убедить его в том, что он дурак. И нет главного, того, зачем Союз создавался – подлинной, искренней заботы об отечественной, как говорилось в старину, словесности.

Вы, может быть, не поверите, Вера Казимировна, но некоторые московские литераторы… после того, как прочли повесть, даже вроде бы перестали замечать меня, не здороваются. Но тут уже черт с ними, не все же пока считают, что главная, столбовая фигура в нашей молодежной прозе – мятущийся, сомневающийся во всем, даже в своем сомнении недоносок, «интеллектуал»… И я убежден в том, что в нашей литературе народность на новом этапе грядет. Посмотрите, например, как крепко работает Виктор Астафьев! Талант просто прет из его рассказов «Старая лошадь», «Конь с розовой гривой», из повестей. Пяток таких авторов, да поддержку им минимальную, и мы не будем к старости краснеть за свое время…

Ваши добрые слова в мой адрес наградили меня, я их отработаю за столом, а Ваши пожелания намотаю на ус и при подготовке повести к изданию учту. Мне они важны и потому еще, что заставляют внимательнее смотреть на фразу, на абзац. Только последнее Ваше замечание я не могу принять. Конечно, когда Спирин на сыром снегу, коленопреклоненный, обливается перед Клавой горючими слезами – это пошло до тошноты. Мелодраму тут я сниму, но историю все же пускай читатель сам закончит. Мне кажется, это он сможет сделать после всего того, что узнал о героях, особенно о рассказчике, Петре Жигалине. Может, это тот случай, когда читателю надо дать воздуху?..

Ваше «Плато выше туч» еще не читал, номера пока нет, но прочту обязательно.

Желаю Вам, Вера Казимировна, творческих успехов, хорошего настроения, «Мужества» на новом этапе. Еще я заметил, что Ваш отзыв написан 2 мая, и еще раз благодарю за редкое по нынешним, не-горьковским временам Внимание. Нет, есть еще у нас кой-чего! Недавно я получил интересное и большое письмо от Н.М. Грибачева, с которым я лично не знаком, вернее, так знаком, вприглядку. Он пишет, что прочел повесть в журнале «хотя уезжает в отпуск и дел до черта». Силен! Не только внимательно прочел, но даже письмо мне послал, да еще какое. Нет, есть. До свиданья!

В. Чивилихин.

6 августа 1964 г. Москва.

7. Красновскому

Тов. Красновскому.

Преподавание литературы в школе – не столько обширная и сложная тема, связанная с таким множеством других проблем, что коротко в сущности ничего не скажешь. Тут и вопросы общекультурные, имеющие тесную связь с темой, и роль Академии пед. наук, и недостатки вузовской подготовки будущих учителей, и принципы составления учебников и хрестоматий, и современное состояние книжного дела и т. д. Это – огромный комплекс вопросов, и решаться он должен всесторонне, однако сие неосуществимо, и все сваливается на бедную голову учителя.

Что же касается первейшего долга учителя литературы в школе, то он, на мой взгляд, состоит прежде всего в том, чтобы привить детям любовь к литературе, а знание ее – результат прививки, что-то вроде неизбежного побочного продукта. Только как это сделать? Не знаю. Это должен знать школьный учитель, иначе он не учитель, а пономарь. И если сам учитель не любит, скажем (следовательно, не понимает и не знает), «Слова о полку Игореве» – с этого великого произведения русской и мировой литературы начинается все – как он может привить любовь к нему детям? С уважения и любви к старорусской литературе, связанной с уважением и любовью к родной истории, должен зарождаться желанный процесс, определяющий все последующее. На примере самых выдающихся памятников нашей литературной старины учитель обязан раскрыть красоту, глубину, сложность, величие, гуманизм начальной отечественной словесности. Это хорошо понимали сто лет назад. Посмотрите гимназические учебники столетней давности – и все станет ясно. Без этого важнейшего начального дела все дальнейшие усилия бессмысленны.

В. Чивилихин

(60-е годы)

8. Короленко А.П.

Дорогой Андрей!

Ваше письмо получил. Оно честно отражает нашу изменчивую и непростую жизнь – сплав прошлого с будущим, бессилие и всесилие человека, отражает непридуманную, реально существующую борьбу правды с ложью, общественной морали с эгоистической. Это моя «профессиональная», так сказать, теоретическая, холодноватая оценка письма. Читал же я его неотрывно, с гневом и душевной болью, с благодарностью за доверие. Письмо вызывает очень сложное ощущение тоски и радости, упадка и подъема сил, неуверенности и уверенности в себе и людях, хотя моей шкуре давно бы пора задубеть – меня мололо всяко.

Что Вам ответить? Вы правы, называя меня писателем-журналистом. И сейчас я помечтаю, опять же, «профессионально». Вот послушайте. Откровенно говоря, это письмо вместе с тем, что Вы еще не высказали (а Вы, как я понял, собираетесь писать мне еще, уже больше о себе), это письмо – хорошая заготовка к своеобразной повести-исповеди. В нем есть страсть и жизненная достоверность, знание материала, производственных, моральных проблем, знание себя, как основного героя вещи. Нужно сделать работу художественной – поместить людей и вещи в видимый и осязаемый мир, расположить конфликты в порядке возрастающей драматичности, глубже и яснее прорисовать характеры, раскрыть полнее Степачёва и себя (т. е. основного героя предполагаемой повести), много чего еще надо. Я был бы счастлив, если б этим своим советом помог Вам решиться, заставил бы сесть Вас за работу, чтоб через годик-полтора появился на Руси еще один честный литератор. Мне кажется, Вам стоит об этом подумать.

И тут же во мне берет слово журналист-коммунист. Ведь Вы – живой человек, и Степачёв тоже, (и к сожалению) Вартазарян. Все, о чем Вы пишете с такой взволнованностью, – реально существует в жизни, с этим надо реально же бороться, помогать правде, чтоб ее лжа не съела.

Честно скажу, я не могу одобрить Вашего поступка, хотя, как говорится, сам грешен. Простой вопрос есть – если я сбегу, ты, он, кто же будет налаживать дела на нашей родной земле? Степачёвы? А мы будем только ими восхищаться? Кстати, добавлю, что Степачёв в Вашем письме почти не действует, действуете больше Вы сами и Ваше желание публично объяснить свой поступок – тоже действие, борьба. Пожалуй, я немедля покажу Ваше письмо друзьям-газетчикам. Думаю, что они могут за него зацепиться и поднять разговор, который носится в воздухе.

Мне, знаете, пишут многие, и я очень часто жалею, что не являюсь главным редактором газеты. Ведь чтобы напечатать Ваше письмо сейчас, надо быть смелым. Что ж, попробуем убедить…

Вот все, что я наспех хотел ответить Вам. Благодарю еще раз за доверие и откровенность, за добрые слова о моих «опусах», за критические замечания. Жду письма от Вас, оно мне интересно и с человеческой и с «профессиональной» точки зрения.

Желаю Вам крепости духа и здоровья.

В. Чивилихин

27.11.64 г.

9. Парфенову В.Ф.

Здравствуй, Виталий!

Получил от тебя письмо с договорами, отчетом, с описанием того трудного положения, в котором ты сейчас.

На днях я более или менее разделался со своими делами, много чего заслал в набор, еще кой-какие дела поделал и вот освободился. Все это время обдумывал статью о нашем общем деле – ты тоже, кажется, считаешь, что надо выступать, тем более, что в конце декабря наш юбилей: пятилетие Кедрограда.

И вот передо мной лежат какие-то наметки статьи, я перебираю документы о последних событиях и решил написать тебе.

«В конце концов я понял, что эта идея комплексности, хотя и хорошая уже на делах, а не на словах, она никому не нужна. Страшно все ломать и работать по-новому, по старинке работать легче: «Было бы сейчас, пока мы сидим в креслах, а потом хоть потоп» В общем это никому не нужно, а биться, как рыба об лед, тоже не дело… Если опять ничего не выйдет, придется плюнуть на все. И вообще я уже страшно устал…»

Это отрывок из твоего письма прошлогоднего. Почти ровно год прошел с того времени, а что по существу изменилось? Изменилось, но в худшую сторону. Вот вехи этих событий:

1. Отдача в рубку Еланды и Нырны. 2. «Великолепный» жест М.М. Бочкарева[12] – «а вот им место», кедроградцам, на Колдоре»; 3. Фактическое снятие с работы Жидеева и тебя, несмотря на то, что 1963 год был, можно сказать, годом осуществления нашей мечты. 4. Затяжки с преобразованием Кедрограда (с нашей стороны – ради спасения идеи) в отсталый леспромхоз. 5. Провокация Вашкевича с разгоном специалистов Кедрограда. 6. Обман с планом (договаривались на 100 тысяч м^3 (рубок. – Е.Ч.), а сейчас сколько?) 7. Ни денег, ни времени на опытные работы…

Это очень важное письмо, Виталий, и прошу читать его внимательно. «Идея никому не нужна?» Так ли? Была нужна Мотовилову, Мукину, Яблокову, Хлатину, Каплану, тебе, мне – вот уже полдюжины лиц, а сотням других? Идея нужна! Государственной экономике, лесному хозяйству, народу в конечном счете. Однако перебирая события прошедшего пятилетия, выстраиваешь в ряд главное!

За пять лет в Кедрограде сменилось шесть директоров, дважды, а то и трижды поменялся состав специалистов (всякий раз процентов на 90) и рабочих (процентов на 99), трижды пересобачивалась территория, дважды гробились деньги на лесоустройство и проект, дважды переносилась центральная усадьба хозяйства.

Это все не случайно. Идея кое-кому не нужна, вот в чем вопрос. Он даже посложнее, чем в такой категоричной формулировке. Хозяйство по комплексному использованию кедровой тайги и нужно, и ненужно т.т. Бочкареву и Вашкевичу. Нужно затем, чтобы на призывы и нажимы начальства, ученых и общественности по поводу кедровой проблемы отвечать: «Мы занимаемся ею, даже создали опытное предприятие, ждем от него результатов, помогаем ему и т. д.». В то же время они искусственно держат хозяйство в прогрессивном параличе, и им это нужно затем, чтобы, не дай бог, получился хороший результат – тогда ведь придется все леспромхозы кедровой зоны переводить на этот принцип работы. Так, как было эти пять лет, хорошо! И хозяйство вроде есть, занимается проблемой, мол, а пока можно хлестать кедр по всей Сибири с возрастающей свирепостью. Вот когда оно уж покажет себя, тогда посмотрим…

Но я убедился, Виталий, что при таком отношении к делу наших с тобой руководителей – ничего не будет. Еще раз подумай над событиями последнего года… и над тем, почему они начались тогда, когда Кедроград получил, наконец, первый фактический успех, подтверждение идеи даже без осуществления проекта. С каждым днем я все больше убеждался в том, что это – продуманные и целенаправленные акции. Тебе сообщали студенты МЭИ о своих беседах с Бочкаревым и Вашкевичем? Рассчитывая на неосведомленность студентов, они непроизвольно раскрывают карты…

Итак, я готовлю статью «Пятилетие Кедрограда», правдивую и наступательную. Если ты согласен с основным принципом, который я выразил в этом письме, – помогай. Надо это делать сейчас, а то упустим момент. Бочкарев и Вашкевич ясно чего сейчас хотят – затянуть тягомотину еще на 5—10 лет, а тогда от кедровой тайги званья не останется, и эти люди будут в других креслах. И тут не только в этом дело. Люди-то не железные, и я в первую очередь думаю о тебе. Я знаю – ты честный человек и хороший коммунист, можешь тянуть, пока не сдохнешь, а Бочкарев с Вашкевичем только порадуются. Наверно, надо идти на бой. И идти мне, так как я от них независим…

Сейчас, получив это письмо, ты никому его не показывай, дело тут серьезное. Я даже считаю, что бумага Никифорова об оплате подсочников ПИБа (проектно-исследовательское бюро. – Е.Ч.) за счет себестоимости, попытка Вашкевича разогнать II лесоустроительное совещание – тоже сходят в этот ряд акций.

И вот я прошу тебя, впервые за эти пять лет даже не прошу, а настаиваю, чтоб ты срочно мне ответил…

Статью думаю писать с утверждающей концовкой. Ведь новое наше правительство ориентирует всех просто: нужно дело, опора на науку и опыт, отпор волюнтаризму. Тему подведу к кедровой проблеме. Буду требовать срочной помощи Кедрограду, возможности проводить опытные работы, срочного проекта и т. п. Что еще надо? Думаю, что толк будет. В конце всего есть у меня, Виталий, последний козырь – попрошусь на прием к Председателю Совета Министров РСФСР тов. Воронову и обскажу ему все. А иначе мучиться тебе там еще десять лет – и вся жизнь пройдет, и кедр сибирский дорубят до гольцов, до болот.

Жду срочного ответа. Найди время. Ты сам понимаешь, что сейчас важнее всего.

В. Чивилихин

10. XII.64 г.

1965 г.

10. Парфенову В.Ф.

Здравствуй Виталий!

Вышли две статьи о Кедрограде, которые я тебе посылаю. Ты понимаешь их важность. Создается Советом Министров РСФСР комиссия, которая приедет на место.

Я не знаю, кто будет в комиссии – от этого много зависит, но думаю, что объективного расследования добиться будет трудно. Мой тебе совет – не поддавайся на неправду, поступай согласно со своей партийной совестью, как ты поступал всю жизнь.

В Москве шуму от этих статей, и неудивительно – правда, которую необходимо было сказать.

Посылаю статьи также ученым. Пиши в эти дни, информируй меня подробно…

29.1.65 г.

11. Парфенову В.Ф.

Привет, Виталий!

Мне жаль, что от тебя ничего нет. К вам уже приехала комиссия? Интересно, как она работает? Вообще-то я могу себе это представить. Возможно даже, эта компания громко именует себя «правительственной комиссией»? Ты-то понимаешь, что составить комиссию из Гаврилова, Бочкарева и Проскурякова – значит, заранее предопределить ее выводы. Ведь это же все люди, не заинтересованные в объективном разборе кедроградских и кедровых дел. Для того, чтоб комиссия была представительной, необходимо было включить в нее Мотовилова, Хлатина, тебя, т. е. науку, лесоустройство и практику, а также товарищей из Комитета партгосконтроля и ЦК ВЛКСМ. Правда, в комиссии этой два журналиста, но они ничего не смыслят в лесных делах и их можно легко дезинформировать. Тебе и твоим единомышленникам на месте (кедроградцам, обкомовцам, местным газетчикам) надо делать все, что возможно, но, наверное, получится так, что необходимой станет еще одна комиссия. Дело в том, что подняты большие силы общественности. В «Литературке» и «Комсомолке» – множество писем, в том числе от ученых и практиков лесного дела. А в Кемерове местные и центральные журналисты подняли целую бучу.

Г.И. Мотовилов пишет мне, что в любом случае надо требовать изъятия Кедрограда из-под ведения краевого управления и Главлесхозу брать его под свою полную ответственность.

Время такое, что надо сейчас стоять до конца. Держи в курсе событий, снабжай документами, консультируй по всем специальным вопросам журналистов, что приехали туда, не позволяй, чтоб их обвели вокруг пальца… И вообще – будь посмелей. Запомни – комиссия неправомочна, т. к. она создана односторонне и в нее включен Бочкарев, т. е. главное критикуемое лицо. На одном этом основании любые неверные выводы (или методы работы) комиссии могут быть оспорены.

А в общем, смотри там сам по обстановке, тебе уже терять нечего, а ты мужик уже опытный. Как вспомнишь о бедах, что ты выдержал – дай бог другому на всю жизнь. Не знаю, какие дополнительные факты будут привлечены, но 1. рассыпка над тайгой дуста, 2. обман с передачей Уймени, 3. методы и способы передачи Иогача и сдача Уймени, 4. голодовка беззарплатная января-февраля 1961 года – все это и многое другое говорит об одном: вы были не опытные, а подопытные.

Газеты настаивали, чтоб поехал я сейчас, но мое положение было б там ложным. И неужто не чувствует фальши своего положения Бочкарев? Но, видно, честь мундира превыше всего, даже превыше партийной совести…

Привет семье. В. Чивилихин

9.2.65 г.

12. Распутину В.Г. (отрывок из письма)

Конечно, литература воспитывает не так, как передовая статья в газете, по-другому, она тайными путями пробирается в сердце и мозг человека. И все не предмет литературы – вся жизнь, которая включает в себя заботы и страсти миллионов людей, живущих на одной земле с художником, заботы и страсти общественного, то есть социального порядка. И писатель ограничит себя, обеднит в своем творчестве жизнь, если увлечется абстрактными общепсихологичеекими проблемами. Они вовсе не общечеловеческие, как это иногда утверждается, потому что общечеловеческое непременно включает в себя общественное, социальное.

20.08.65 г.

1966 г.

13. Листопадову А.Е.

Дорогой Анатолий Ефимович!

Наконец-то я смог вернуться к истории, которая нас познакомила. Скажу сразу, что я покорен Вашим дневником и считаю, что в годы войны Вы были парнишкой «на 5 с плюсом». Вы разрешили мне использовать Ваши записки, «если они сгодятся», при подготовке новой редакции повести «Здравствуйте, мама!». Они безусловно обогатят материал, который я уже знаю, но я убежден, что дневник Ваш – редкий и очень интересный документ войны. Мы-то с Вами одногодки и помним войну, может быть, даже продолжаем жить запалом, который получили в те годы. Но половина населения нашей страны моложе 30 лет. Они не помнят ничего и знают о войне по газетам и книгам. Я считаю необходимым на будущий год опубликовать Ваш дневник отдельно – в журнале или газете. Это, мне кажется, очень надо! Я являюсь членом ЦК ВЛКСМ, посоветуюсь еще с товарищами, и, думаю, они согласятся со мной. Дневник характерен простотой, абсолютной достоверностью и многим другим хорошим. Публикация, если все пойдет нормально, будет под Вашим именем, Вы получите гонорар и не так уж маленький, но это не главное, конечно. Думаю, что я непременно приеду в Арзамас перед публикацией, чтоб согласовать с Вами окончательный текст.

А пока мне нужно выяснить некоторые вопросы, вытекающие из текста дневника.

1. Где Вы хранили дневник? Знал ли кто-нибудь, что Вы его пишете? Ведь если бы эта тетрадка попала в руки полицаю или немцу – расстрел. Знала ли А.К. Жованик об этом дневнике или Иван Матвеевич? Ведь Вы же должны были время от времени садиться и писать, а как это сделать незаметно? Вы его таскали с собой в Городище, Бахмач, Шумейкин хутор или он где-то был в заначке в детсаду или в доме Жованик?

2. Что это была у Вас за «команда»? Кто в ней верховодил – Вы, Борька Кирей или еще кто? Может, это был бахмачский вариант «тимуровской» команды (по моде тех лет). Я спрашиваю об этом потому, что, судя по «Дневнику» ребятня из этой «команды» не только шуровала по садам, а делала какие-то другие дела, например: а) собирала немецкие листовки, «а то найдутся такие дурни, что поверят их брехне», б) «хоронили тайком убитых красноармейцев», в) Вы отдали пленным матросам 20 пачек табаку, г) когда жителей выгнали из казенных домов, то перед заселением немцев Вы «с ребятами полезли поставить последние росписи. Написали на доске, а также на гербовой советской бумаге и оставили там». (Кстати, что именно Вы писали, и кто еще был с Вами, и что это за гербовая бумага?)

Вы понимаете, что я не думаю изображать дело так, будто у Вас была подпольная антифашистская организация, но мне было бы очень интересно узнать, какие еще штуки проделывали Вы и Ваши друзья-сорванцы. (Между прочим, попу в церкви ваша братия записок не кидала?) Валерия Кириченко из Вашей команды Вы стали называть «немецким холуем», когда его отец пошел служить фашистам, но какие еще основания были у Валерия обзывать Вас «партизанами»?

3. Группа вопросов о некоторых лицах, упоминаемых в «Дневнике».

а) Ваш дружок Борька Кирей. Кирей – это фамилия или кличка? Почему он не упоминается в списке «команды» в начале «Дневника»? Это с ним Вы перетаскивали детей в Городище через окно – из школы в погреб во время бомбежки? В одном месте сказано Толька Кирей. Это описка? Этот Борька Кирей меня интересует еще и потому, что он был, видно, храбрым пареньком, потому что пел на базаре советские песни и его за это полицаи забили до смерти.

б) Петро Самостиянович. Как его фамилия? Вы его упоминаете трижды. Это был, может быть, сторож в детсаду? И что это за отчество? М.б. Севастьянович? Такого имени «Самостиян» я не слыхал.

в) Матвеенко. Он кричал на базаре: «Немцу труба, мадьяру труба, полицай, хошь трубу?» И еще кричал: «Сгиньте, наши освободители, придите, наши грабители». Вы пишете намеком, что это был «дурной», придурковатый, что ли? А может, это Вам тогда только казалось? Судя по его словам, это был остроумный и мужественный человек. Может, это он нарочно придуривался, для маскировки? Сколько ему было лет?

г) Запись 7 декабря 1942 года: «У нас живет врач, который убег из плена. Человек наш. Зовут Анатолий Иванович». Кто это такой? Он скрывался в доме Жованик? Ведь побег из плена – преступление в глазах немцев, и за это смерть. Не помните, при каких обстоятельствах он попал к Вам, куда делся?

Как была его фамилия? Что он говорил? Чем жил, чем занимался?

4. Что Вы делали, когда бывали в детдоме – в МТС, в Пашкове? Кого из воспитанников А.К. запомнили? Знали ли сына В.Т. Прусаковой – Олега?

Я Вас очень прошу, Анатолий, ответить на эти вопросы и написать мне. Сообщите также другие подробности, о которых я не умею спросить, но которые, на Ваш взгляд, могут быть интересными для меня.

Извините за такое большое письмо, но это, видно, необходимо. Жму руку. Привет Вашим родным.

С уважением В. Чивилихин

14.11.66 г. Москва.

14. Дорогая Монголия!

Заочно я давно и страстно люблю тебя. Я знаю, что ты молода и прекрасна, что ты рыцарски верна в дружбе, что ты унаследовала от своих славных предков лучшие их качества – умение трудиться и, если это потребуется, сражаться, что ты вся в будущем и родишь миру много прекрасных, умных и смелых парней, много чистых и добрых девушек, которые повторят в себе свою Мать, воздадут ей славу…

И через это мое любовное послание я хочу передать особые приветы тем монгольским парням и девчатам, которые сейчас очень далеко от Улан-Батора, тем, кто пасет отары, охраняет границы, тянет новые дороги, собирает ребятишек на уроки, делает в степных стойбищах прививки, пытается зафиксировать на полотне или бумаге неповторимые краски своей Родины.

Большого вам счастья, друзья, на ваших трудных и честных путях!

Владимир Чивилихин, писатель, лауреат премии Ленинского комсомола.

(1966)

1967 г.

15. Нодзаки Рияко (по черновику)

Многоуважаемая Нодзаки-сан!

Благодарю Вас за письмо и заботу о сибирских кедрах, посаженных мною на Фудзи. Эти молодые деревца, надеюсь, будут жить там, олицетворяя долголетие, щедрость и крепость дружбы русских и японцев, дружбы, в историческую неизбежность которой я верю. Отвечаю на Ваши вопросы.

1. Никто из японцев на скромной церемонии посадки кедров не присутствовал. Было два каких-то случайных старичка, они с любопытством и доброжелательством наблюдали за торжеством.

2. Место мы выбрали сами.

3. Официального разрешения на посадку мы не имели и не знали, что его надо иметь. Мы имели разрешение на ввоз деревцев в Японию и разрешение японской санитарной таможенной инспекции (правда, я не знаю точно, как это у вас называется). Японские контролеры уничтожили землю с корней, промыли растворами корни и крону, снабдив каждое деревце разрешающим паспортом-талоном. Мои кедры прошли эту процедуру вместе с березкой и двумя серебристыми елями, которые мы посадили на озере Яманако вблизи отеля. Боюсь, что березка и ели там погибнут, а за свои кедры я спокоен – это выносливое и приспособчивое дерево…

Наверно, уж при новом посещении Японии я найду свои деревца выросшими…

Еще раз спасибо за письмо, пишите.

С уважением В. Чивилихин

1967 г.

16. Палагиной В.В.

Уважаемая товарищ Палагина!

Извините, не знаю Вашего имени-отчества, поэтому обращаюсь так официально.

Передо мной лежат два тома редактируемого Вами «Словаря русских старожильческих говоров». Считаю, что филологи Томского университета делают большую и благородную работу, редкую по нынешним временам. Не мне судить о научном значении этой работы, хотя оно, несомненно, велико. Скажу попросту о том, как отношусь к ней я, рядовой русский писатель.

Словарем не только можно пользоваться, не только изучать его, но и читать. Для меня и других писателей сибиряков и несибиряков ваш труд – замечательное подспорье в работе, однако я скажу все же о чтении. Мне лично занятие сие доставляет истинное наслаждение. И дело совсем не в том, что я родился в Мариинске, долго жил в Тайге, бывал во многих деревнях, которые посетили диалектологические экспедиции томичей-филологов, и радость узнавания родины через Вашу работу ни с чем не сравнима. Дело в более существенном, принципиальном. В современной нашей литературе есть тенденция к обесцвечиванию, дистилляции, обеднению языка, противоречащая великим традициям великой русской литературы. Ваша работа настораживает слух, прививает вкус к народному слову, позволяет заглянуть в его семантические глубины, выявляет огромные резервы современной литературной речи…

Не так давно при встрече в Москве с директором Западно-Сибирского книжного издательства тов. Китайником А.У мы говорили о необходимости переиздания этой конторой «Словаря старожильческих говоров» более крупным тиражом. Ничего утешительного я пока не услышал, но идеи своей не оставляю. Сообщите мне, пожалуйста, свои соображения на этот счет. Может быть, стоит организовать тут письмо писателей? Как Вы сами, лучше меня зная весь фон, смотрите на свой труд?

Сердечно благодарю Вас и весь коллектив томских филологов за труд. С нетерпением жду выхода очередного тома. Как мне его добыть? Когда предполагается закончить все издание?

С уважением Владимир Чивилихин

17. Грибачеву Н.М.

Многоуважаемый Николай Матвеевич!

Недавно в присутствии группы товарищей Вы сказали мне, что я «отошел» от борьбы, «занимаюсь только своим кедром»…

…Вот относительно моего «отхода от борьбы» хотел бы сказать несколько слов. Вы, очевидно, имеете какие-то претензии к моей общественно-политическо-литературной работе за последние 2,5 года? Какие? В чем выражается, на Ваш взгляд, мой «отход»?

Посмотрите, Николай Матвеевич, как я жил и работал эти годы. С января 1965 года по настоящее время я написал и опубликовал 17 статей и очерков по различным вопросам литературной, хозяйственной, политической жизни… «Организовал» за это же время 7 авторских выступлений в печати – ученых, инженеров, студентов… Выступил с тремя большими речами – на 15 съезде ВЛКСМ, на Челябинском выездном секретариате СП РСФСР, на пленуме СП РСФСР.

За это же время я съездил: в Читу, в Бурятию, на Байкал (все три поездки – раздельные), в ГДР, в Японию, на Волгу, два раза на Украину, в Челябинск, в Ташкент. 10 поездок! На днях выезжаю в Кемерово и Новосибирск, а оттуда в Комсомольск-на-Амуре. В середине лета я должен непременно побывать в Киргизии. Комментировать этот абзац я не буду, скажу только, что из всех этих поездок лишь две – творческие. Во всех других случаях кому-то надо, чтобы я поехал.

За последние 2,5 года я дал 5 рекомендаций в СП, прочел и отрецензировал десятки рукописей, объем переработанной рукописной продукции только по читинскому семинару – около 120 печ. листов.

А заседания, на которых все же делается какая-то общественно-полезная, гражданская работа? Чего я только не член! И ЦК ВЛКСМ, и редколлегии журнала «Молодая гвардия», и бюро секции прозы МО (Московской писательской организации. – Ред.), и редколлегии «Молодой сибирской прозы», и Центрального Совета общества охраны природы, и Центрального Совета бюро пропаганды СП СССР, и Комиссии по государственным премиям, и Председатель Всесоюзного жюри по школьным сочинениям и т. д., а всего 16 общественных должностей…

А сколько перелопачено писем, сколько проделано работы, которую никто и никогда не учтет! Я, например же, не располагая квартирным телефоном, только путем переписки соединил 9 семей, разрозненных войной.

Да, конечно, я еще занимался кедром. И буду им заниматься. Это не самоцель, а необходимость. Конкретная хозяйственная проблема расширяет для меня круг думающих людей, знакомит с глубокими социальными, эстетическими., философскими вопросами, помогает чувствовать себя нужным. Один бог знает чего стоило подготовить в прошлом году проект решения Совмина СССР по кедровым лесам, членом комиссии по подготовке которого я состоял!

За эти же 2,5 года я каким-то чудом сумел написать многотрудный очерк «О чем шумят русские леса?», в котором предугадал 3 решения Правительства. За этот же срок написал и опубликовал большую и, на мой взгляд, очень серьезную повесть «Над уровнем моря», подготовил новую редакцию повести «Здравствуйте, мама!», начал работать над следующей вещью.

Я делал все это не для себя и не для того, чтобы кто-то «имел мнение», я написал все это не для того, чтобы оправдаться в чем-то, но как же мы… все-таки любим жрать друг друга! Разволновавшись и вдруг подбив свою работу за период, в который я, по Вашему компетентному мнению, «отошел», я прихожу к выводу, что живу неправильно. Я забыл, что такое отдых, почти не хожу в театр или кино, не могу позволить себе съездить на дачу или на рыбалку. Ни разу я не пользовался домами творчества или санаториями СП, 8 лет вообще не отдыхаю, как следует. Здоровье сдает, иногда подскакивает давление, по вечерам мучат невралгические боли, а по утрам рвет – сказывается застарелое заболевание желудка.

Не подумайте, что я жалуюсь. Наверно, я буду жить так же. Только знаю, что могу свалиться, и вот тогда-то уж Вы или кто другой с полным основанием скажет – «отошел».

И еще одно, самое злое. Многие из нас не меньше вашего переживают теперешний «июль 41 года» в идеологической работе. А Вам, человеку умному и серьезному, полковнику литературного фронта, не к лицу вносить разброд в редеющие ряды солдат и младших сержантов.

В.Чивилихин

2 июня 1967 года.

18. Баэру Люсьену

Дорогой Баэр Люсьен!

Издательство «Прогресс» переслало мне копию твоего письма с добрыми словами в адрес моей книги «Серебряные рельсы». Спасибо тебе. Мне, как писателю, очень лестно было узнать, что из прочитанных тобой до сих пор книг эта особенно заинтересовала тебя своим содержанием и стилем. Наверно, ты очень любишь книгу – верного друга в жизни, который всякому поможет стать смелым, правдивым и добрым к людям. Советую тебе еще почитать советских писателей, а также старых русских мастеров – Гоголя, Тургенева, Толстого, Чехова, Горького; они могут сделать тебя другом нашего великого народа, несущего на своих плечах очень большой груз истории.

К сожалению, мои другие произведения не переводились на французский и я ничего не могу тебе порекомендовать, кроме большого очерка «Месяц в Кедрограде» (…)» напечатанного в журнале «Произведения и мнения» (…), (ноябрь, № 11, 1966 год). Очерк посвящен юношам и девушкам, живущим в глубине Горного Алтая, которые поставили перед собой большую и благородную задачу – спасти живую природу этого края. Журнал этот распространяется во Франции, и если ты сможешь прочесть еще одну мою работу, то я буду рад узнать о твоих впечатлениях.

Желаю тебе здоровья, бодрости духа, хорошей дружбы.

Жму руку. Владимир Чивилихин

1968 г.

19. Порману Р.Н.

Дорогой Рэм Николаевич! По Вашему письму я почувствовал, что Вы серьезно беретесь за дело. Чтобы ответить на два Ваших коротких вопроса, я должен исписать много бумаги – понимаете? Ведь это огромная тема – влияние подлинного народного художника на литературу и, скажем, отдельные черты «леоновского» – народность, публицистичность, гражданственность, художественное новаторство, философское осмысление жизни, отражение мира в личности писателя – требуют особого рассмотрения, большого труда и размышлений…

На мой взгляд, Л.М. Леонов, следуя русской классической литературной традиции, проторил свой большак, и творчество Старика (как мы заглазно его зовем), – принципиально новый ракурс в образном видении мира, щедрый вклад советского писателя в культурную копилку человечества. Темой отдельного исследования мог бы стать его прием прессования реальности до символов, интересно было бы порассуждать о патриотизме как движителе писательского вдохновения и т. д. и т. п. Короче, работы у Вас полно, и Вы великолепно почувствовали в литературной сумятице серьезную тему, наметили, может быть, важнейшую проблему современного бумагомарания, хотите взять не фактики, а явление в искусстве…

А оно, несомненно, существует. Уважительное отношение к прошлому своего народа, отсутствие стремления лакировать или очернять жизнь, желание глубже понять и улучшить ее, знание народного языка и народных характеров – вот далеко не полный перечень того, что наследует мое поколение у Леонова, вернее, что сближает нас с ним. Возьмите М. Алексеева (особенно «Карюху»), С. Крутилина, А. Иванова, В. Солоухина, В. Липатова, В. Белова, да помоложе ребят возьмите – В. Колыхалова, Ю. Сбитнева, В. Цыбина (в прозе) – без учета творчества Леонова они все были бы другими. Впрочем, я не могу больше писать – только что закончил статью «Уроки Леонова» на 1,5 печ. листа, даю ее в Пушкинский дом, где готовится сборник к 70-летию Старика. Там, правда, речь идет больше об уроках Леонова, преподанных лично мне, но много и другого, и я несколько устал от темы, понимаете меня? Может, вернемся к ней попозже, когда Вы мне сообщите свои наметки, чтоб я мог кое-что посоветовать. Пишите. Жму руку и желаю плодотворной работы.

Вл. Чивилихин

10.2.68 г. Москва.

20. Порману Р.Н.

Уважаемый Рэм Николаевич!

К сожалению, я не думал над проблемами, которые Вас волнуют, и могу написать лишь с ходу.

Вы пишете, что мне будто бы ближе Леонов-гражданин, а не Леонов-художник. Это предположение неверно, как неверно само противопоставление. Леонова, как всякого большого художника, я воспринимаю в целом – его идеи, мысли, образы, поэтику, стиль поведения, позицию, характер. Все это неразрывно и даже дополняется и обуславливается взаимодействием. Есть тут другой вопрос о примате гражданина над художником в личности, в практике писателя. Я, также как и Леонов, считаю аксиомой такой примат, естественным состоянием творческой личности наших дней. И вот исходя из этого надо, наверно, подходить к Леонову и проблеме его влияния. Это будет научно. Иначе, Рэм Николаевич, Вы, мне кажется, легко соскользнете на формальные, необоснованные натяжки, на отыскивание мелочных подобий в стиле, образах и прочем.

Как всякий самородный талант, Леонов неповторим, и подражать ему нельзя. В заметках «Уроки Леонова» я пишу, например, что леоновекий прием художественного иносказания – прессование реальности до символов – это принципиально новый ракурс в образном видении мира, щедрый вклад советского писателя в культурную копилку человечества. Этот способ концентрации идейно-философского подтекста не применял никто в мировой литературе, это леоновское, и искать это у нас, молодых писателей нового поколения, – бесполезно.

Если же идти по упомянутой вами «деревенской теме», то это вообще малоплодотворное занятие. Вы вот поминаете дискуссию в «Литературке», называете Леонова среди первых «деревенщиков».

По-моему, это какой-то не тот разговор. Не знаю уж, кому это понадобилось придумывать этот термин – «деревенщики»?! Знаете, за дискуссией я не следил, у меня нет времени читать глупости. Извините за резкость суждения, но ведь для настоящего писателя абсолютно неважно, какой фон взять, какое полотно натянуть, чтоб сэкранизировать на него идеи и образы, которые ему не дают спокойно жить. А критическая болтовня о фоне часто уводит в сторону от главного.

Поясню простым примером. В «Уроках» я пишу, как один московский журнал разослал к 50-летию анкеты: какой, дескать, герой ближе всего Вам, полнее отвечает духу времени в литературе о Гражданской войне, индустриализации, коллективизации, Отечественной войне, современности. Ну хорошо, а если мне ближе всего герой, который не был прямым участником всех этих больших событий?

Действительно, «Русский лес» не относится ни к одному из означенных периодов, и если исходить из этой анкеты, то классический роман советской литературы как бы вне ее? Это же не так! Больше скажу – Иван Вихров с его глубинным и обостренным чувством истории, с его стремлением «заступиться за родничок», с его борьбой против «вертодоксов» и «притворяшек», с «плебейской неукротимостью в достижении цели» и т. д. – полнее подавляющего большинства остальных героев нашей литературы отвечал, отвечает, долго еще будет отвечать «духу времени». Иван Вихров учит быть гражданами и патриотами всех нас, где бы мы ни служили Отечеству – в армии, в науке, в литературе, в партии, в деревне или на заводе.

Для меня «Русский лес» – самая «леоновская» вещь, но возьмите «Метель» или «Нашествие». И там, и там писателем движет главное, коренное, хотя экран, фон взят очень разный. A «Evgenia Ivanovna»? Совсем уж чуждый, «потусторонний» фон. Но этот бриллиант в нашей литературе сияет бесконечными гранями, в которых свет любви к родине – только лишь первый, самый очевидный луч…

Но давайте возьмем нескольких писателей, берущих деревенский фон, и перейдем ближе к делу, потому что Вы настойчиво спрашиваете, кого я числю в «леоновском строю». Исходя из очень конспективно изложенных выше соображений, из сути их, я считаю, например, маленькую «Карюху» Михаила Алексеева более «леоновской», чем все потуги целой обоймы молодых наших «деревенщиков» (о них я еще скажу). Или вот вдумайтесь в романы Анатолия Иванова – «Повитель» и «Тени исчезают в полдень». Эти книги очень «леоновские» и совсем по другим причинам, чем «Карюха». Какой в них бесстрашный взгляд в глубины человеческой психики, какое ясное видение врага, какая невысказанная мука художника, вынужденного ради будущего своего народа копаться в патологических изломах людских душ! Писатель своими образами кричит о том, чем он одержим, чем болен, и, хотя в романах А. Иванова взят деревенский фон, он вполне мог быть иным.

А Солоухин «деревенщик» потому только, что он лучше остального знает деревню, у него оттуда слова, кунсткамера характеров, знание пейзажа, примет, красок, запахов и т. п., но дело в сути его идейно-творческих устремлений, наиболее полно раскрывающихся в публицистике последнего времени, и за это Л.М. Леонов числит его в своем активе.

Или возьмите молодого «деревенщика» Вячеслава Марченко, его повесть «На исповедь», опубликованную в прошлом году журналом «Молодая гвардия». Не надо также мучиться отыскиванием «леоновского» в повести «Дом» Аскольда Якубовского. И доброе отношение Старика ко мне я не отношу за счет того, что тоже много пишу о лесах и природе.

Вы интересуетесь, как конкретно я использовал «Уроки» Леонова в своей работе, в каких-то имярек повестях? На этот вопрос мне самому ответить невозможно. Я считаю свою скромную работу в литературе вполне самостоятельной, и речь может идти только о духовном начале, о схожих идеалах, о критериях добра и зла, о понимании главного, сближающего нас. А о своей работе очень трудно говорить. Помню, я даже отмолчался, когда на мою повесть «Елки-моталки» набросились, как собаки, потому что считал это ненужным да и видел к тому же, какими нитками были шиты мешки, в которые меня хотели упрятать, Родион Гуляев, дескать, убийца, и я оправдываю убийцу, доказывая будто бы, что такой человек, как Гуляев, имеет право убивать таких, как Евксентьевский, что я якобы против интеллигенции, а мой идеал – ограниченный таежный парень, «дуб» и т. п. Между тем, доказать, что Родион убийца, по тексту повести – невозможно, да этот поступок и не в «образе». Хотя главное-то в другом – спекулятивные критики почувствовали что я по сути хотел сказать и эта суть была им поперек пуза.

В Сибири ежегодно сгорало по 2–3 миллиона гектаров леса, прочтите мое «О чем шумят русские леса?» – «Октябрь» № 9, 1965 год, и судьба этих лесов натолкнула на повесть, на фон. Сложное мы время переживаем; есть люди, которые «гасят пожары», есть люди «возжигающие» их. Интересно мне недавно написал один читатель; он понял, что сломанная нога в повести «Над уровнем моря» – нечто большее, чем сломанная нога, и спасение идет этого большего.

Письмо мое неожиданно получается длинным, у меня даже рука устала, и я не знаю, к делу ли я все это пишу. Понимаете, вот было штук семь или восемь рецензий на повесть, а сказал главное – простой читатель. И вот, Рэм Николаевич, Вы, как литературовед, затеявший интереснейшее исследование, должны много и объемно думать. Я поспешил, между прочим, в прошлый раз, назвав некоторых писателей. И Вы, мне кажется, спешите в своем выборе объектов. Скажу откровенно – зная некоторые аспекты сегодняшней жизни, я в последнее время буквально возненавидел «умилительную» литературу. Как много способных ребят пошло по легкому пути! Можно очень любить своих бабок и дедок, можно написать о них целые книги, на тысячу ладов благодарить их словами за добрые человечьи черты, воспитанные в нас, но как мы реализуем те надежды, что инстинктивно связывают наш народ с человеком, выделяют его из своей среды как художника? И если писатель уходит от серьезных проблем времени, то как трудно, наверно, вашему брату-литературоведу отличить, где тут «творческая манера», а где трусость, лень и подлость! Сколько развелось в прозе общепсихологических медитаций, гедонистического эпикуреизма, фиксаций неясных ощущений, пошлого эпигонства в стиле, умилительно-лакировочного отношения к людям, природе. И я бы с удовольствием прочел в Вашей работе попутное исследование о «нелеоновском» в современной литературе. Вот еще одна болячка молодой литературы, в том числе «деревенской»; изображать «простых» людей опрощенными, бесталанными, несчастными горемыками. Это большая тема… Вы спрашивали, над чем я работаю. Вот в «Москве» № 2 за этот год идет мой очерк «Земля в беде», обязательно посмотрите. Обдумываю новую повесть. Знаю пока «фон» – горы Тянь-Шаня, да жанр – это будет, наверно, эпистолярная повесть. Все остальное рождается. Должна в этом году выйти книга в «Сов. России» – «Любит ли она тебя?», там есть кое-что. Это – публицистика на тему «Человек и природа».

До свидания, желаю успеха в работе,

Жму руку. В. Чивилихин Извините за скоропись, очень устал.

22.2.68. Москва.

21. Порману Р.Н.

Уважаемый Рэм Николаевич!

Вы постепенно втягиваете меня в дискуссию. Наверно, это обоюдно полезно, только честно сознаюсь, меня Ваше последнее письмо привело в недоумение. Вы спрашивали моего мнения по некоторым исходным принципам «леоновского» в Леонове и «леоновского» в современной литературе. Я, как умел, высказался. Сейчас Вы спорите со мной; зачем? Если у вас другое мнение и Вы на нем железно стоите, то я бы хотел сие окончательно понять.

Может быть, я повторяюсь, но попробую кое-что уточнить. Вы не согласны с тем, что символика Л. Леонова – принципиально новый ракурс в образном видении мира, считаете, что в этом он не неповторим и неиндивидуален. Но тогда

Вы вообще не сможете говорить о том, в чем же он неповторим и индивидуален!

Мне кажется, что иносказание, как прием, вообще пронизывает художественное творчество. И Вы правы, говоря, что в мировой литературе «очень много писателей», пользующихся этим приемом. Но мы с вами имеем в виду символику Леонова, а не Сервантеса, Свифта, Гоголя, Мелвилла, Франса, Чехова и т. д. И не какой-то общий признак, характерный для поэтики всех этих очень разных писателей. Если у Гоголя, приблизительно говоря, – «невидимые миру слезы», у Мелвилла – мистические мри (украинское слово тут точнее, чем любое русское), у Чехова – лирико-драматический подтекст и т. п., то Ваша задача заключается как раз в том, чтобы определить и квалифицировать то индивидуальное, особое, что несет в себе символика Леонова – и по форме, и по сути, и по связям формы с сутью. Где Вы в мировой литературе встречали, например, нечто похожее на леоновский родничок, пропитывающий своей живительной влагой весь «Русский лес»? А эпизодические Калина, Андрейчик-Ейчик – Чик, Матвей Вихров? Калина, например, несет в романе совсем иную ношу, чем, скажем, Поля – я это в смысле художественного замысла и воплощения, подспудных связей идейно-философского подтекста романа с реализацией его в конкретных образах. А Вихров и Грацианский, найденные с гениальной прозорливостью? Где Вы встречали подобное столкновение умов, идей, характеров, морали, целей, исполненное глубочайшей символики? Увлекательнейший аспект темы – связи символов с реальностью. И т. п. И вот, Р.Н., мне кажется, во всем этом (и многом другом, о чем надо думать Вам) – леоновский ракурс в образном видении мира, леоновская символика. Но совсем все другое, если Вы не видите этой самостоятельности…

Относительно «фона» я также остаюсь при своем мнении и совершенно не согласен с Вашим утверждением, что «деревенский фон для многих писателей органически необходим». «Многие писатели», которых Вы перечисляете, взяли деревенский фон только потому, что он им ближе, знакомее. И абсолютно, по-моему, недопустимо сближать Л.М. Леонова с этими писателями по признаку, намеченному Вами. Если идти по этому признаку – «деревенская тема», то уж куда они все ближе к Бунину, Шолохову, Панферову, Бабаевскому, и Вы чувствуете, какая получается «сборная селянка»? К тому же, я думаю, Вы не осмелитесь называть Л. Леонова писателем, разрабатывающим «деревенскую тему». Подтягивать к нему «последователей» по этому признаку – значит, противоречить научности, объективности, здравому смыслу. И Леонов никогда не думал о деревне и ее людях в направлении, которому следуют, например, Астафьев или Белов!

Если и это для Вас неубедительно, то осмелюсь привести в пример свою писанину. Я плохо знаю деревню – это объясняется моей биографией, но почему же Вы тогда считаете, что моя работа идет в «леоновском ключе»? Из-за того, что я о лесе пишу? Но это же совершенно поверхностное и наивное объяснение! Нет, Р.Н., наверное, Вам надо исходить из сути, из того, что составляет идейно-философское и морально-этическое кредо художника, из того, что хочет принести людям писатель, за кого он и против кого. И без Вас, извините меня, все позапутано в сегодняшнем литературном процессе нашей критикой и литературоведением, без Вас у многих писателей Грацианские от литературы повырезали яйца и запутали словоблудием читателя…

Я бы очень хотел ошибиться, но мне кажется, что Вы собрались идти в своей работе по мелким формальным признакам и подобиям. (Ваше отношение к языку В. Белова, к одной сцене в «Карюхе» М. Алексеева, к тому факту, что В. Астафьев посвятил свою первую, слишком романтизированную повесть Л. Леонову и т. п.) И характер Ваших вопросов, обращенных ко мне, подтверждает это мое заключение. Нет, Р.Н., если Вы задумали написать такое исследование, то я Христом Богом молю Вас – не поминайте меня в своей работе; я не есть и не хочу выглядеть эпигоном кого бы то ни было, усваивающим язык, приемы и прочие формальные особенности старшего товарища по перу, которого я действительно считаю в какой-то степени своим учителем, а он меня в какой-то мере последователем.

Не обижайтесь на меня за некоторую резкость – у меня очень плохое настроение, меня взялись бить за «Землю в беде». Я просто хочу, чтоб Вы в своей работе поставили перед собой сверхзадачу, а не пошли по легкому пути. Эта задача требует больше раздумий о нашем времени и нашей литературе, о судьбах нашего народа, об эрозии человеческих чувств. Я искренне хочу, чтоб работа Ваша была весомой, серьезной, глубокой, «леоновской»…

Жму руку. Вл. Чивилихин.

15.3.68.

Р.S. Буду благодарен, если Вы сообщите в журнал «Москву» свое мнение о моей «Земле в беде», там собираются продолжить разговор на эту тему.

22. Воронову Г.И.

Уважаемый Геннадий Иванович!

Лесные специалисты, ученые писатели и журналисты, интересующиеся лесными проблемами, с удовлетворением узнали о решении Совета Министров РСФСР освободить от работы группу руководителей Министерства лесного хозяйства республики за использование служебного положения в корыстных целях. Это мое письмо вызвано не желанием, как говорится, пнуть лежачего, а является отчаянной и, может быть, последней попыткой добиться решения одного серьезного хозяйственно-экономического вопроса, связанного с использованием и перспективами использования кедровых лесов Сибири и Дальнего Востока. Более десяти лет занимаясь этой проблемой, я пришел к выводу, что в основе неудовлетворительного хозяйствования в кедровых лесах республики лежат субъективные причины.

Суть дела такова. 28 декабря 1959 года Совет Министров РСФСР принял постановление № 8285-Р об организации в Горном Алтае опытно-производственной станции по комплексному использованию богатств кедровой тайги, призванной разработать прогрессивные методы заготовки лесного сырья (древесины, пушнины, ореха, живицы и т. д.). К сожалению, Главлесхоз РСФСР, а позднее Министерство лесного хозяйства РСФСР все последующие годы искусственно тормозили опыт, создавая невыносимые условия для работы и жизни молодым специалистам, приехавшим на освоение таежной целины. Я выдвигаю это очень серьезное обвинение со всей ответственностью, потому что располагаю исчерпывающими и неопровержимыми доказательствами антиобщественного поведения некоторых руководителей лесного дела. Как писатель-публицист, я несколько раз выступал на эту тему в газетах и журналах. Об истории так называемого «Кедрограда» писали десятки других авторов… В этих статьях раскрывались многочисленные должностные преступления и антиобщественные поступки бывшего первого заместителя министра лесного хозяйства Бочкарева М.М. и начальника Алтайского краевого управления лесного хозяйства Вашкевича В.С, продолжающего занимать этот пост. Эти руководители в нарушение Постановления Совета Министров РСФСР изменили профиль и задачи хозяйства, много раз произвольно меняли его границы, «давили» планом, разгоняли ценные кадры, не финансировали опытов, зажимали критику. На совести этих руководителей около миллиона рублей, затраченных впустую – дважды посылались большие лесоустроительные и проектно-изыскательские экспедиции, но их работа шла насмарку, так как постоянно менялись границы и территория хозяйства. В результате, несмотря на почти девятилетний срок существования этого предприятия, до сего дня так и нет технического проекта организации хозяйства, называемого ныне Горно-Алтайским опытным леспромхозом.

Работая в чрезвычайно трудных условиях, проделав поистине героический труд (я могу об этом судить, потому что семь раз побывал в хозяйстве), рабочие и специалисты добились немалых успехов – полностью доказали рентабельность предприятия этого типа, решили проблему выборочных рубок на крутых склонах с сохранением подроста (это впервые в Сибири!), механизации съема кедровых шишек (несколько институтов десятилетиями бились над этой проблемой, а дело сделал простой слесарь, уже получивший патент на свое изобретение); инженеры хозяйства сумели увязать охоту с лесным делом, разработали наиболее производительный в стране способ неистощительной подсочки кедра, справились с чрезвычайно трудной задачей эффективного восстановления кедровых молодняков. И хотя на основе этих практических достижений учеными ряда городов страны защищено 6 диссертаций, дело погибает. В последние годы хозяйство отдает все силы выполнению нереального плана заготовок древесины на полностью истощенной сырьевой базе, опытные работы прекращены полностью, кадры разбежались. Между тем итоговых результатов этого интересного эксперимента ждут миллионы людей (об этом хозяйстве рассказывалось в нашей печати не менее 200 раз!), это имеет немалое идейно-воспитательное значение для молодежи, потому что дело затеяли выпускники Ленинградской лесной академии.

Ученые и специалисты лесного дела считают, что в настоящее время решающим органам необходимо создать авторитетную и объективную комиссию, которая разобралась бы в мучительной истории этого хозяйства, решила его судьбу, дала конкретные предложения о перспективности или бесперспективности таежного предприятия нового типа и его значении для кедровой проблемы в целом. Должен Вас проинформировать, что Постановление Совета Министров РСФСР № 181 от 22 февраля 1966 года «Об улучшении ведения хозяйства в кедровых лесах», подписанное Вами, одноименный приказ министра лесного хозяйства № 98 от 12 марта 1966 года, соответствующий приказ Председателя Государственного комитета лесного хозяйства от 21 декабря 1966 года не выполнены практически ни по одному пункту.

Дорогой Геннадий Иванович! Зная о Вашей большой занятости, все же решаюсь просить Вас просмотреть хотя бы два материала, представляющие суть дела не в официальном изложении. Посылаю Вам журнал «Октябрь» № 9 за 1965 год с моей статьей «О чем шумят русские леса?» и рукописную статью группы ученых Красноярского института леса и древесины СО АН СССР.

Прошу Вас извинить меня за взволнованный тон моего письма, может быть, за допущенные резкости, но прошу также со вниманием отнестись к нему и помочь разрешить вопросы, поднятые здесь…

С глубоким уважением В. Чивилихин, член Правления Союза писателей РСФСР, член ЦК ВЛКСМ.

март 1968 г.

23. Яношу Домокошу

Дорогой товарищ Домокош!

Договор на издание моей повести «Над уровнем моря», присланный Вами, я подписал.

Настоящим письмом я благодарю Вас за внимание к моей работе и прошу передать переводчику мое восхищение его отвагой. Поставьте, пожалуйста, его в известность, чтобы в случае затруднений с переводом на венгерский отдельных, возможно, потребующих толкования мест он обращался ко мне. Дело в том, что эта моя повесть полна глубоких руссизмов, непереводимых идиом, арго, сибирских просторечий и диалогов, лишь приблизительно отражающих внутренние диалоги героев. Зная, что переводчику предстоит довольно трудная работа, я предлагаю ему по мере необходимости выходить на связь со мной.

Поздравляю Вас с Новым годом, желаю Вам доброго здоровья, рабочего настроения и мира в семье

С глубоким уважением В. Чивилихин

29 декабря 1968 года, Москва.

1969 г.

24. Письмо в редакцию

Недавно я побывал в городе Тайге, где прошло мое детство и незабываемое, трудное отрочество. Шла война, и мы, пятнадцатилетние парнишки, приходили в наше насквозь прокопченное паровозное депо, чтобы взять в руки гаечные ключи и кочегарные лопаты. Голодно было и холодно, и становилось тяжко к концу смены поднимать кувалду, сделанную, как тогда мы в шутку говорили, «из всего железа»… А надо было еще курсовые работы в местный техникум, и проходить усиленную военную подготовку, и в жестокие морозы чистить от снега горловину станции, и сажать – сколько сил хватит – картошку. Наверно, я напишу обо всем этом повесть – в нашей литературе почему-то почти нет книг о том, как громы Великой Отечественной войны держали в невероятном напряжении молодое поколение глубокого тыла…

Военная эта юность на всю жизнь наградила нас мерилом труда и лишений, и я не знаю среди моих товарищей ни одного человека, который пошел бы кривой дорогой. И вот спустя столько лет мы собрались в родном техникуме, чтобы обняться, посидеть, повспоминать, почтить память тех наших друзей, что погибли на фронте. Приехал главный инженер Нижнеудинского отделения дороги Владимир Кривошеин, помощник машиниста электровоза депо Белово Надежда Атякшева, заместитель заведующего орготделом Томского горкома партии Борис Черников, пришли тайгинцы – машинисты электровозов Иосиф Макушин и Иван Метленкин, заместитель начальника локомотивного депо Анатолий Шевкунов, председатель местного комитета Евгений Свиридов, парторг вагонного депо Георгий Тонких, много других выпускников тех военных лет.

Мы порадовались тому, как преобразилось родное депо – почти заводом стало, как строится и благоустраивается Тайга, как самоотверженно трудится теперешняя молодежь на станции и «снегоборьбе».

Но все это, так сказать, присказка. Одно нас огорчило и расстроило – условия, в которых приходится ныне заниматься и жить студентам, работать преподавателям техникума. Нам даже показалось, что в войну было как-то полегче. Посудите сами – в ветхом этом здании холодина, то и дело выходит из строя устаревшее котельное оборудование, лопаются трубы, и директор техникума, выпускник 1946 года Николай Павлович Смирнов, сам бегает с инструментами, отключая батареи, больше некому. Закрытая в июле прошлого года столовая до сих пор не работает. Лишено горячей пищи 520 студентов техникума, 30 курсантов технической школы и около 100 учащихся соседней школы-интерната. С наступлением больших морозов подрядчик – 1-й участок «Дорстройтреста» – практически прекратил все ремонтные работы.

Есть в техникуме четыре общежития. Они построены в 1952 году и вот уже семнадцать лет капитально не ремонтировались.

Тяжело в них заходить – холодно, грязно, нет элементарных бытовых удобств. Теснота, потому что сверх нормы поселено много людей. Но они, можно сказать, еще счастливчики, более ста учащихся снимают довольно дорогие «углы» в городе. Настроение у ребят неважное, они никак не могут понять, почему сегодня приходится учиться и жить в таких условиях. Из-за нехватки общежитий срывается работа заочного отделения, на котором учится 540 человек. До этой зимы заочники во время сессий жили в вагонах, сейчас и в таком жилье отказано. Первый поток заочников вообще не был вызван на зимнюю сессию.

Конечно, для наших-то масштабов это все вроде мелочи, и со стороны может показаться, будто подобные вопросы легко решить там, на месте. Но куда только не обращался за последние годы директор техникума, кого только в Тайге, Новосибирске и Москве не просил помочь! Ничего он не в силах сделать, если на 1969 год ему отпустили только 30 тысяч рублей. Все они до копеечки уйдут на ремонт столовой, а учебное здание и общежития в течение последующих трех лет останутся без ремонта. Неправильно это, нельзя экономить за счет здоровья и самочувствия людей, нельзя забывать, что вложения в подготовку кадров быстро окупаются.

Станция Тайга работает в исключительно трудных условиях – долгая зима, самые обильные на Транссибе снегопады, большие морозы, тяжелый ломаный профиль. И железнодорожники всей сети знают, что тайгинцы десятилетиями поддерживают славные трудовые традиции своего отделения. В эту зиму, например, когда температура на станции и линии падала до 53 градусов, не было по Тайге ни одного срыва движения поездов. Основные кадры здесь – воспитанники Тайгинского железнодорожного техникума, который к своему двадцатипятилетнему юбилею дал транспорту 2500 специалистов и оказался сейчас в столь тяжелом положении.

От имени большой группы выпускников, студентов и преподавателей Тайгинского техникума я публично обращаюсь к министру путей сообщения тов. Бещеву и начальнику Западно-Сибирской железной дороги тов. Никольскому с просьбой срочно помочь этому учебному заведению. Неужто в наше время это невозможно?

Владимир Чивилихин, лауреат премии Ленинского комсомола.

29 января 1969 г.

25. Шолохову М.А.

Дорогой Михаил Александрович!

Берегу большие чувства к вам и еще раз сердечно благодарю за встречу. В Москве говорят, что нам, дескать, крупно повезло, однако Вы сумели так все сделать, когда мы приехали к Вам, что будто бы иначе и быть не могло. Вышло так просто и здорово, так по-людски. К сожалению, в наших писательских сферах все меньше остается мест, где ты бы чувствовал себя на родине. Это тем более дорого…

Живу под впечатлением Ваших мыслей о нашем времени, нашей истории, под впечатлением тех неизбывных забот, которыми Вы обременены. Это состояние хорошо отражает то, что думает и чувствует сейчас народ, вернее, та его часть, которая думает и чувствует. И все равно, наверно, не дяди со стороны, а мы сами станем разбираться в наших делах, если даже это дело и поощряться не будет…

Посылаю Вам обещанную бумагу о демографических проблемах России. Я не уверен, что материал этот вполне научный, однако в нем есть много интересных цифр и соображений, присутствует закономерная тревога за будущее, не столь уж отдаленное. Только извините за небрежную перепечатку, хорошо хоть так жена помогает.

Мне бы очень хотелось еще часок-два когда-нибудь поговорить с Вами и не ради какого-то там шкурного интереса. И еще есть одна просьба. Вы можете ее не выполнить, но я считаю своим долгом обратиться к Вам с ней. 31 мая исполняется 70 лет Л.М. Леонову. Как было бы здорово, если б Вы поздравили его – нам, следующему поколению русских писателей, очень надо, чтоб между Шолоховым и Леоновым были бы какие-то (…)

Передайте горячие приветы Марии Петровне и Ивану Семеновичу Погорелову.

Желаю доброго здоровья, плодотворной работы.

С уважением В. Чивилихин

1969 г.

26. Записка в доклад на съезд писателей России 1970 г.

Мы часто говорим и пишем о вмешательстве публициста в жизнь, но меньше думаем о многооттеночности, сложности этого предмета: писатель и жизнь, о подлинно диалектическом процессе из взаимосвязей, взаимоотношений и взаимодействий. Созревание замысла любого произведения, накопление, так сказать, материала, это, в сущности, накопление внутреннего напряжения, которое ищет выхода, концентрация радости сердечной, которой хочется поделиться с людьми, или душевной боли, которую надо снять. Тут активным началом выступает жизнь. Это она награждает писателя тем волнением, без которого наше дело не идет, она усаживает его за стол, принуждает побыстрей откликнуться словом на ее зов. И слово писателя – когда это настоящее, хорошее слово – есть его дело, а писательство – наш способ участия в жизни и влияния на нее.

Сегодня я бы хотел поддержать работу публицистов России за последние годы, писателей, для которых слово и дело подчас совсем неотделимы, связаны самой жизнью. Публицист не может быть человеком равнодушным, пресным; как правило, это горячий поборник новизны, изменений, улучшений; часто он не в силах экономить свой запас идей и мыслей, свое нравственное напряжение для будущих повестей или романов, он спешит напрямую высказаться о том, что, по его мнению, требует немедленного вмешательства.

Если окинуть взглядом публицистику последних лет, то мы увидим немало серьезных, талантливых работ, посвященных большим проблемам промышленной экономики, жизни села, использования природных ресурсов, организации управления и планирования, вопросам культуры, воспитания, морали, бытоустройства. Гражданский пафос, государственный, партийный подход к делу, глубина, компетентность в разработке тем – вот что отличает лучшие образцы публицистики нашего времени. Однако мы должны подумать и о том, как помочь боевым разведчикам литературы, они в этом нуждаются сегодня. Следует сделать так, чтобы их книги проходили полегче, чтоб тяжелый и ответственный этот труд вознаграждался пощедрее, надо совместными усилиями повысить результативность, действенность выступлений тех писателей-публицистов, что поддерживают своим словом-делом продвижение нашего народа по его большому и трудному пути.

27.12.69 г.

1970 г.

27. Дувакину В.Т.

Уважаемый Виктор Тимофеевич! Посылаю свои предложения по работе Совета.

В порядке обобщения и распространения опыта комсомольских организаций по охране природы хорошо бы обратить внимание на следующие адреса:

1. Комсомольская дружина по охране природы геологопочвенного факультета МГУ Я у них бывал. В основном они занимаются практической борьбой с браконьерами. Большой опыт смелой, подчас опасной работы, множество историй и «реликвий», конкретное дело, на которое можно поднять в общем-то весь комсомол, если взяться по настоящему. Телевидение, газеты и наши решения помогут этому.

2. Наверно, пора уже обобщить некоторый опыт «лесных» комсомольских организаций – Вологды, Карелии и др. по сбору так называемых побочных богатств леса. Слышно, что они там организуют молодежные лагеря труда и отдыха, кое-чего сделали. Тоже очень конкретное и чрезвычайно нужное народу дело.

3. Немножко подзаглохло в последнее время, но несколько лет назад астраханская организация и ее газета хорошо начинала движение «За ленинское отношение к природе». Главным принципом его было широкое комплексное участие комсомола в природоохранительных мероприятиях.

В порядке предложений для начала неплохо бы было затеять какое-то громкое дело комсомола, чтоб оно стало символом всей работы. Таким делом могло бы стать, например, шефство московского комсомола над первым в стране национальным парком «Русский лес». В своем выступлении на XV съезде я об этом говорил.

…Мне кажется также, что областным комсомольским организациям пора взять практическое шефство над объектами родной природы, наиболее ценными и известными. Недавно я вернулся из Оренбурга и говорил с ребятами в обкоме о Бузулукском боре. Они готовы это дело начать, не знают, как известную инертность в этом деле преодолеть. А нуждаются в таком шефстве и озеро Селигер, и томские кедросады, и красноярские Столбы, и воздух Кузбасса, и многочисленные травимые реки и т. д.

В своем очерке «Слово о кедре», мне кажется, я убедительно аргументировал предложение о шефстве школьников над рощами европейского кедра. Ведь очень большое дело можно сделать слабенькими ручонками ребятишек, а то многие школы погрязли в создании каких-то клубов с непонятными программами и абстрактными названиями: «Бригантина», «Гренада», «Вертикаль», «Горизонт». У меня десятки писем от этих клубов, но на мой запрос, чем вы, ребятки, занимаетесь – гробовое молчание.

И еще одно, очень важное. Я убежден, что комсомол должен начать перспективную воспитательную работу с детьми. И никто, кроме нас, не выступит с предложением ввести в школах предмет «Родная природа», с предложением создать учебник школьный по природоведению и охране природы. Думаю, что наш Совет мог бы это постепенно пробить.

Вот Виктор Тимофеевич мысли наспех; извините, что не смог зайти, уезжаю в Звездный городок, а дел незавершенных куча.

20.2.1970 г.

28. Керженцеву Н.И.

Уважаемый товарищ Керженцев!

…Болея теми же болячками, что и Вы, я при первом сегодняшнем, очень беглом просмотре ваших материалов понял, что они представляют интерес, хотя на мой взгляд – очень специальны и место им законное – в специальном журнале или сборнике. Особенно это касается сообщения третьего.

Наиболее интересно, по-моему, сообщение второе – о принципах лесопользования. Я точно так же, как Вы, думаю о вреде догматизма в современном лесопользовании, о лесоводстве-творчестве, о необходимости выработать современный «символ веры» лесовода. Я читал и Орлова и Морозова, и Ткаченко, слежу за новинками, много ездил по тайге за последние 10 лет и куда строже Вас отношусь к теперешней нашей практике в лесах, считая, что лесное хозяйство почти повсюду в России подменено сейчас лесной промышленностью; рубки леса как один из элементов лесного хозяйства стали довлеть над всем и вся, под них подстроена организационная структура, планирование, финансирование, система наказаний за нарушение правил пользования лесом, деятельность инспекций и т. п. Об этом я и пишу сейчас большую статью. Ведь ныне не исполняются уже устоявшиеся, узаконенные лесоводственные правила и нормы – нигде не соблюдаются размеры расчетных лесосек, ведется неправильная разработка их, практикой отринута необходимость непрерывного лесовозобновления, неприкосновенность охраняемых государством лесов; всё пошло к чертям! В связи с этим меня волнуют моральные проблемы, а история Кедрограда дает тут мне бездну материала. Кое-что я пишу о связи лесов с другими элементами природного комплекса, кое-какие меры подсказываю и т. д. Пришлось перебрать порядочно периодической прессы последних лет.

Не знаю, как и чем Вам помочь – моя власть не распространяется дальше моего письменного стола. Если б я редактировал, скажем, «Лесное хозяйство», Ваша статья с ходу бы появилась, однако бодливой корове бог рог не дает, как говорится…

Дайте мне с недельку сроку; я внимательно прочту Ваши материалы и тогда решу – выслать Вам их или что другое…

С уважением В. Чивилихин

(70-е годы)

1971 г.

29. Шолохову М.А.

Здравствуйте, дорогой Михаил Александрович! С глубоким уважением к Вам и неизменной любовью – В. Чивилихин. Счел возможным послать Вам газету с моим выступлением на последнем пленуме СП. Там есть немного о Вас; не ругайте, если что не так. Пленум «Писатель и пятилетка» был довольно странный. Почти ничего о прозе и иных жанрах, все было подменено очерком. А это же неверно и тревожно. И так в силу многих причин писатель пошел в прошлое, даже аз грешный и то собираюсь. (Вы-то меня, наверное, поймете, потому что моя книжка «Земля в беде» – сборник очень нужных очерков, была отпечатана в «Сов. России» тиражом 75 тыс. экземпляров и… весь тираж изрублен в лапшу.)

А в пленумском докладе и выступлениях художников определенных позиций не были упомянуты в качестве публицистов, забыты многие славные имена и произведения – Л.Леонов, Н. Грибачев, М. Шагинян! Потом уже неловко поправлялись в публикациях материалов и в тассовских отчетах (в том числе базируясь на этом моем выступлении). Не хотелось бы понапрасну Вас ничем огорчать, но многие думающие мужики на вопрос «Как оно?» взялись отвечать: «Хуже, чем было, но лучше, чем будет».

От имени великого множества людей разрешите Вас поблагодарить за позицию на последних академических выборах. Затевалась встреча с Л М. Леоновым, и он звонил Вам, но

Вы, к сожалению, были больны. Нельзя ли к этому вопросу вернуться? Потому что это – очень нужно настоящему и будущему, нам и нашим вослед идущим. И есть интересные, обещающие ребята! Если я прослышу, что Вы в Москве, – можно позвонить Вам на сей счет? Иногда мысли заедают и жить не дают, думаешь – не сесть ли на самолет и не слетать ли к Шолохову, посоветоваться, но боюсь, что не примете.

Желаю Вам доброго здоровья, успехов за письменным столом. Марии Петровне поклон и благодарность за стародавнее и необыкновенное гостеприимство. Ивану Семеновичу тоже большой привет.

Ваш В. Чивилихин

1971 г.

30. Холину А.Т. (по черновику)

Уважаемый тов. Холин!

Давно уже получил Ваше письмо, но не отвечал, так как надеялся со дня на день прокрутить пленку. Магнитофона, однако, подходящего не нашел и вот решил написать Вам, не оставив себе полного представления о присланных Вами материалах. Я не специалист лесного дела, интересуюсь им лишь как литератор, и думаю, мне квалифицированно не разобраться в Вашем деле. Отталкиваясь от Вашего письма, хочу задать Вам несколько вопросов.

1. Вы много пишете о научно-технической революции. Пожалуйста, растолкуйте мне это понятие. В чем ее суть, этой революции, каковы ее существенные признаки.

Была ли, на Ваш взгляд, когда-нибудь раньше научно-техническая революция и будет ли когда-нибудь еще? Или она, так сказать, перманентна? Приложим ли этот термин (обществоведческий, социальный) к технике и науке? В чем же отличие нашей научтехреволюции от такого же процесса, скажем, в США? Может ли научтехреволюция сама (если она, конечно, происходит!) устранить такие явно существующие в жизни вещи, как расточительство, бесхозяйственность, безответственность, разбазаривание народного, государственного добра, приспособленчество в науке, карьеризм и службизм в органах управления лесным делом?

2. Вы пишете, что Ваша формула «устанавливает, что природе русских лесов соответствуют не сплошные концентрированные рубки, а выборочные; что сплошные рубки не научны, установлены волевым способом». Полноте! Никакая формула и машина не могут установить, волевым или каким другим методом ведется хозяйствование. Это может установить человек, что он давным-давно сделал, задолго до любых формул или счетных машин. И то, что природе любого стихийного леса не соответствуют сплошные концентрированные рубки, тоже давно установлено и на эту тему написаны горы бумаги.

Машина может подсчитать экономичность того или иного способа рубок. Растолкуйте, прав я или нет? В связи с этим мне совершенно не ясен вопрос об экономической стороне дела, характеризующей Ваше открытие. Наверно, можно с 1976 года получать дополнительно 35 млн. м^3 древесины в Европейской части страны за счет внедрения выборочной системы, но ответьте, пожалуйста, на вопрос, сколько они потребуют единовременных и растянутых на пятилетие капитальных вложений? И самый главный вопрос – откуда эти деньги взять.

3. Кто виноват в том, что 97 % рубок не научны? Вы говорите, что наука. Так ли это? Не завышаете ли Вы возможности лесной науки?

4. Знаете ли Вы о том, что шведы недавно отказались от выборочных рубок, подсчитав – не без помощи машин – что сплошные (но не концентрированные, а различные другие) рубки с последующим хорошим лесовосстановлением наиболее экономически выгодные?

5. Почему Вы считаете, что у нас существует разделение лесодобывающей и лесопроизводящей отраслей? Минлесхоз РСФСР – это по сути Минлеспром РСФСР, он рубит в истощенных уже лесах сверх всяких норм, и план ему все увеличивают. Гослесхоз СССР – контора, лишенная прав, и руководит сейчас теми же рубками.

И множество других вопросов возникает при чтении Вашего письма. Пожалуйста, ответьте мне, правильно ли я понимаю Ваше открытие и если ошибаюсь, то где и в чем.

В. Чивилихин

3.8.71.

31. Бацуре Л.В.

Уважаемый товарищ Бацура!

…Вы пишете: «Сейчас на структуру нашего народного хозяйства надо смотреть не как на состоящее из двух (промышленность, сельское хозяйство) частей, а из трех: промышленность, сельское хозяйство, хозяйство по возобновлению природной среды». Думаю, что правильнее было бы (для данной темы разговора) смотреть на структуру народного нашего, а также любого хозяйства любой страны как на состоящее именно из двух частей единство – производство и воспроизводство>, исполненное необыкновенных, не тронутых научным анализом взаимосвязей, противоречий и сложностей. Достаточно, например, десять минут подумать, скажем, о химии, энергетике или лесном хозяйстве в этой системе, как станет ясно, что нет методики, нет границ взаимосвязей ни по объему, ни по глубине, а есть очень приближенный эмпиризм, основанный чаще всего на так называемом «здравом смысле»…

…Вы упрекаете меня в том, что я будто бы «против переброски сибирских рек в Среднюю Азию». Откуда Вы это взяли? Нигде у меня на эту тему нет разговора. Я (и то не я, а я, высказывающий точки зрения ученых, как публицист) попытался в одном месте призвать к осторожности при утверждении проекта переброски северных рек Европейской территории в бассейн Волги и Каспия. Ведь там в районе створов образуется водное зеркало в 30 тыс. км! Землей этого пояса мы должны бесконечно дорожить, так как за вычетом непродуктивных 8 млн. северных кв. километров и 6 млн. южных у нас остается одна треть активно продуцирующих земель, т. е. 8 млн., – столько, сколько у США, совсем не обделенных лесами, дай бог какими почвами, ископаемыми и т. п. А в тех равнинных, даже низинных местах неизбежны обширные подтопы! Гидростатический напор может доставить влагу в район Мамыйского месторождения легкорастворимых калийных солей, и тогда никакими силами не остановить засоления Волги и Каспия. Объем «лесосводки» составит почти 100 млн. кбм., а стоимость составит половину всех капвложений в строительство комплекса. Не буду уж говорить о ежегодном накапливании 40 кубокилометров льда, что неизбежно повлияет на климат обширных пространств, о проблемах северной нефти и газа, неразрывно связанных с международными экономическими и иными проблемами, об исключении из хозяйственного оборота продуктивных долинных пашен и лугов, что вызовет коренную ломку быта и хозяйственного уклада населения. Видите, какие пироги…

Ну ладно, это хорошо, что мы с Вами спорим. Письма, подобные Вашему, помогают, укрепляют, короче, на пользу общую, ради которой все мы, по сути, живем…

С уважением В. Чивилихин

13 ноября 1971 г.

32. Рыбинскому К.Д.

Уважаемый Константин Данилович!

Вы меня порадовали своим искренним, взволнованным письмом; такие письма помогают жить нашему брату, по крайней мере, тем из нашей братии, для кого литература – не средство для прокорма и не способ только изобразить ту или другую картинку из жизни. Вот ведь нашла же моя книга, вышедшая три года назад, читателя, живущего в десяти тысячах верст от меня, и не только нашла, но и вызвала взрыв чувств у, видно, немолодого уже человека и заставила его сесть за письмо, покоряющее своей гражданской направленностью и чистотой помысла! И я мысленно представляю себе тысячи других, что по разным причинам (нехватка времени, ложная скромность, осторожность, неуверенность в своих мыслях, обыкновенная усталость, «лучше телевизор или чарка» и т. п.) не откликнулись, не поддержали. А писатель довольно часто нуждается хотя бы в такой поддержке.

О родной нашей природе и ее судьбах с годами, я думаю, будет заботиться все большее число людей, живущих и работающих на всех ступенях общественной лестницы, потому что в ней отражаемся все мы и, главное, главное, без такой заботы все мы обнищаем материально и нравственно.

Пожалуйста, если есть время и желание, напишите мне о Ваших заботах и радостях по праву добровольного писательского корреспондента. Я, знаете, всегда дорожу вдумчивым и неравнодушным читателем и часто прошу поделиться со мною своим – это помогает понять жизнь, освежить восприятие ее. Думаю, у директора школы есть свои заботы, представляющие общий интерес. Как Вам работается, какие детишки подрастают, какова динамика отношения к школе родителей, какие главные трудности? Для меня бывает достаточно одного впечатления-знания, чтоб зашевелилась какая-то нужная извилинка. Вот гуляю вечерами вокруг соседних домов. Вчера было хорошо, тихо, первый снежок выпал. И вдруг меня поразило именно то, что тихо. Пять громадных домов стоит вокруг, час еще не поздний, а мертвая тишина и безлюдье. Где дети[13]. – подумал я. Возвращаюсь. Моя дочь-пятиклассница кривит позвоночник за английским, у товарища-соседа третьеклассница решает задачки за пятый класс. И ведь так в каждой квартире. Как вы относитесь к новой программе?

Короче, напишите, если можете, о своем, о том, что Вас волнует, я буду благодарен.

Еще раз спасибо за письмо.

Жму руку. В. Чивилихин

13 ноября 1971 года.

33. Чеботаревой В.Г.

Уважаемая Валентина Григорьевна!

Получил Вашу статью и считаю, что она представляет собой хорошую основу для публикации в сборнике;* она содержательна, полемична, имеет концепцию.

Но над статьей надо работать с точки зрения формы, исключительно формы.

Прежде всего – размер. Статью следует сократить вдвое. Это требование основано на пропорциях публикаций сборника, значимости, теме той или иной публикации. Кроме того, сокращение подробностей прояснит суть Вашей работы.

Второе. В сборнике не будет ни одной ссылки (выноски из текста вниз), посему надо обходиться возможностями авторского текста. (Хотя, конечно, черновик со ссылками составителю необходимо иметь для сверок цитат.)

Статьи идут без заголовков – это налагает большую ответственность на авторов, требуя проявления их индивидуальностей. В начале каждой публикации будет значиться только имя и фамилия автора.

И последнее пожелание, тоже касающееся формы. Вы, Валентина Григорьевна, написали научную статью (…), нужна статья, рассчитанная на широкого, массового читателя. И я уверен, что, если б Вы имели в виду свою лучшую институтскую подругу, то есть что это она будет читать Вашу работу, для нее это – у Вас получилось бы непосредственнее, проще, живее, доступнее.

Полемику с А. Воровским и Г. Белой, конечно, следует сохранить и, м.б., на этом все построить. В сущности, у Вас – так оно и есть. Только прояснить бы, сделать четче последовательность развития мысли. Да, любовь Туатамура и Итмырь выжигает душу, но его могучая натура обременена и иными испепеляющими страстями, и Леонов тут глубже и выше упрощенческих оценок.

И дальше идет углубление в образе Туатамура, подводка читателя к выводам, к сложностям леоновского замысла.

Короче, я не могу Вам сказать, как я бы написал статью на эту тему, знаю лишь одно – надо быть пораскованней, посвободней, понепосредственней. Попробуйте, я думаю, что статья у нас получится.

Ваш Вл. Чивилихин

22.12.71 г. Москва

Извините за небрежности в письме, у меня грипп, большой жар, и писать, и думать тяжело.

1972 г.

34. Козловой

Уважаемая тов. Козлова!

Согласен с Вами, что по моей повести «Над уровнем моря» может быть сделан интересный и нужный сегодня художественный фильм. И против Свердловской студии я не возражаю, как и против других, затевавших со мной переговоры об экранизации повести.

И я бы, конечно, согласился с Вашим предложением, если бы не ряд обстоятельств и условий, в которые Вы меня ставите своим письмом. Дело в том, что «Над уровнем моря» – вещь не простая, жесткая и на экране из нее можно сделать, как говорится, что угодно. Судя по письму, у Вас еще нет сценариста и Вы будете искать «талантливого и опытного», но как я могу на это согласиться, не зная его принципов отбора, его ценностных критериев, его отношения к тому или иному моему герою? Что Вы можете сказать о вкусе и художественной зрелости этого пока гипотетического сценариста? Ничего. Думаю, что на моем месте Вы бы тоже не рискнули и осудили этакий неживой, стандартный подход к автору литературного текста.

В принципе «опытные и талантливые» кинодраматурги сами изучают жизнь, сами мучаются ее проблемами, сами избирают своих героев и пишут самостоятельные сценарии. А в данном случае, наверно, лучшим решением (для общей пользы!) было бы предложить автору литературной основы соавторство в работе над киносценарием, тем более что главная работа, как вы считаете, будет состоять в отборе наиболее нужного материала.

Если у Вас есть конструктивные предложения в свете вышеизложенного, – я рад буду вступить в рабочий контакт.

Ваш В. Чивилихин

7. ХI.72 г. Москва

1973 г.

35. Кривошеину В.М.

Здравствуй, Володя!

Хоть и с запозданием, поздравляю тебя с годовщиной Октября. Давно уже получил от тебя письмо, в котором ты просишь свои письма. Хотел отправить, но перечитал присланные тобой мои письма и прошу тебя повременить. Письма, оказывается, наши – интересные документы времени. Иногда читаю – будто не я писал! А там много подробностей нашей юности. Я их придерживаю не потому, что буду печатать, нет, но вдруг придет стих и я напишу о прошлом в каком-то виде?

Осенью был в Тайге и Томске опять. Потянуло в старину почему-то, и у меня к тебе есть дело, оно необычно.

Нельзя ли мне воспользоваться твоими советами вот по какому вопросу. Ветка на Томск от Транссиба сократила путь транзитных грузов по Сибири примерно на 70 километров. По каким направлениям (пунктуально!) нужно числить столетнюю экономию? Тебе этот вопрос покажется несколько странным, но это важно для меня. Конечно, никакие электронные машины не подсчитают в цифрах этой экономии, и, наверное, надо идти по пунктам. (Экономию в постройке я не беру.) Понимаешь, у меня даже нет примитивной методики – как подойти к этому вопросу. А мне это надо для большой работы[14], которую я затеял. Ты из нее, если даст Бог ее закончить, узнаешь очень много нового о дороге, на которой всю жизнь работаешь – я раскопал интереснейшие материалы. В Ленинграде, например, смотрел первоначальные чертежи депо и станции Тайга, все, оказывается, лежит, как у Христа за пазухой.

И вот хотя бы теоретически взять современный грузооборот от Новосибирска до Мариинска – что бы мы теряли, если б грузы шли через Томск? Во времени, в деньгах, в эксплуатации, в энергии и т. д. и т. п. Ты, как специалист, мог бы мои мозги направить по определенным направлениям. И речь не идет о конкретных цифрах – они, наверное, секретны, но любая конкретность мне была бы дорога. Пораскинь на досуге мозгой и напиши мне.

Дела идут потихоньку, здоровьишко так себе, годы ушли – работать много не могу. Но тяну пока. На днях уезжаю в Венгрию недельки на три. Дома все в норме. Коля пишет из Белова – мечтает поехать поработать, пока есть силы, на Крайний Север. Пиши.

В. Чивилихин

Если ты настаиваешь, письма твои вышлю немедля.

9.2.73 г.

36. Шолохову М.А.

Дорогой Михаил Александрович!

Письмо мое будет длинным, очень важным, нуждающимся во внимательном прочтении, поэтому пишу его на машинке.

Очень не хотелось бы обременять Вас какими-то новыми заботами, нагружать лишней «информацией», и особенно было бы худо, если б я узнал, что Вы в этот момент нездоровы, но у меня другого выхода нет, просто не к кому больше обратиться.

Речь пойдет об одном деле важнейшего государственного значения, и я в данном случае обращаюсь к Вам как к члену ЦК КПСС и депутату Верховного Совета, как к человеку, чей голос в нашем обществе авторитетен.

Вы знаете, что вот уже полтора десятка лет меня занимают проблемы лесного дела… Приступая к изложению сути дела, я вспомнил, что в 1965 году написал большую публицистическую работу «О чем шумят русские леса»…

В том очерке говорилось о необходимости разработать общесоюзный Лесной закон. В стране тогда действовали (и сейчас пока действуют) республиканские лесные кодексы, очень устаревшие – в РСФСР, например, такой кодекс был принят еще в 1923 году, и вот в конце 1965 года Президиум ВС СССР принял соответствующее решение и создал Комиссию по разработке Основ лесного законодательства. Все эти годы я интересовался разработкой нового лесного закона, читал несколько длинных и слабых – по 150 страниц! – проектов. Шли годы, менялись председатели Комиссии, почти два года она совсем не работала… потом долго обсуждались детали, спорные пункты и т. д., ну в общем обычные будни любого такого дела.

И вот сегодня есть, можно сказать, окончательный текст Основ лесного законодательства, о котором и пойдет речь в моем письме. Летом этого года проект Закона оказался на выходе… В мае я узнал о том, что Закон готов, прочел окончательный текст Основ и поразился тому, что некий пункт, который раньше обсуждался скорее условно, как отвлеченно-юридически-теоретический, входит в завуалированной форме в проект. Пункт этот – коренной во всем проекте Основ, важнейший, главный. Принятие этой статьи грозит нашему народному хозяйству необозримыми осложнениями, нашей природе – неизбежными и тяжкими бедами, лесному хозяйству – новой ликвидацией. Говоря грубо и коротко, ситуация такова, что у лесников отбирается земля., исключаются из состава государственного лесного фонда земельные площади, на которых растет, выращивается или восстанавливается лес.

Дорогой Михаил Александрович! Извините за длинноты, но я должен привести некоторые документы, чтоб картина Вам стала ясной. Вот полный текст этой чрезвычайно спорной статьи Основ:

«Статья 4. Единый государственный лесной фонд.

Земли государственного лесного фонда.

«Все леса в СССР, естественного происхождения и искусственно созданные, образуют единый государственный лесной фонд. Единый государственный лесной фонд состоит из:

1) лесов государственного значения (включая также городские леса, закрепленные леса и леса заповедников);

2) колхозных лесов (лесов, находящихся в пользовании колхозов).

Земли государственного лесного фонда, покрытые лесом, а также не покрытые лесом, но предназначенные для нужд лесного хозяйства, отграничиваются в установленном порядке от земель иных категорий и подлежат использованию в соответствии с их целевым назначением для рационального ведения лесного хозяйства, организации лесопользования, охраны лесов и связанных с этим нужд.

Положения статей настоящих Основ об использовании земель государственного лесного фонда распространяются и на другие земля, занятые лесами (земли городов и др.), если иное не предусмотрено законодательством Союза ССР и союзных республик».

Как видите, статья сформулирована так, что из нее очень трудно выявить главную точку преткновения. Какой-то намек на то, что воистину стоит за этими правильными фразами, есть в заголовке статьи, выделяющем в отдельную строку «Земли государственного лесного фонда». На редакционных рабочих заседаниях, однако, в Комиссии ВС, в депутатских группах, в отделах ЦК, в спорах юристов по этой статье шли ожесточенные баталии. А вот вопрос в обнаженном виде:

«Решение подготовительной Комиссии по разработке проекта Основ лесного законодательства Союза ССР и союзных республик от 14/15 октября 1971 года»

«По статье 4:

1. Поручить подкомиссии продолжить работу над редакцией статьи 4 проекта Основ, не входя в противоречие с действующим законодательством, и, прежде всего, с основами земельного законодательства Союза ССР и союзных республик.

2. В понятие единого государственного лесного фонда должны включаться все леса в СССР без земельных площадей».

«Без земельных площадей»! По этому, повторяю, коренному вопросу нигде не было единогласия, шла борьба, подробности которой очень интересны, но описание всего этого очень удлинило бы и без того чрезмерно длинное мое письмо. Конечно, проект был послан на согласования в Президиумы Верховных Советов союзных республик. За него высказалось 11, против – 4: Украина, Казахстан, Молдавия и Литва. Но главное – Россия, где 95 процентов лесов, поддержала статью.

За положение «лес без земли» высказались юристы Минюста СССР, Институт государства и права АН СССР, аграрники, мелиораторы и водники, некоторые другие учреждения. Против – Гослескомитет СССР, Минлесхоз РСФСР, Всесоюзный научно-исследовательский институт советского законодательства, Минлеспром СССР, Красноярский институт леса и древесины, Ленинградская лесотехническая академия и др.

Юристы – а в истоке всего дела стоят трое: Голубов из Минюста СССР, кстати, специалист по уголовному праву, Пушков из отдела постоянных комиссий ВС СССР и Краснов из Института государства и права – придумали следующую «научную» формулировку – «Лес есть лесная растительность» и манипулируют ею, делая все, чтоб превратить лесников в простых арендаторов земли, в рядовых землепользователей, и, надо сказать, умело вводят в заблуждение несведущих. Дело не обходится тут без личных диссертационных интересов. И раз так, то побоку сложившееся хозяйствование, устойчивые экономические и организационные отношения в громадной отрасли, побоку мировая и отечественная наука, побоку – наследие Морозова, Сукачева, Ткаченко…

В начале этого года десять крупных ученых страны – академик, депутат ВС СССР, директор Красноярского института леса и древесины А.Б. Жуков, зав. лабораторией лесоведения АН СССР, член-корреспондент А.А. Молчанов, зав. сектором лесных ресурсов СОПС Госплана СССР, доктор экономических наук П.В. Васильев, доктор юридических наук из Института советского законодательства Г.Н. Полянская обратились в Совет Министров СССР с большим аргументированным письмом, в котором категорически возражали против статьи 4 Основ. Они писали о том, в частности, что вырубки, пустыри, пожарища, молодняки и др. лесные угодья, и сейчас юридически не считающиеся лесом (до 15-летнего возраста молодняков), выпадут без земли-то из-под юрисдикции лесников и дело восстановления наших лесов, находящихся и сейчас в исключительно тяжелом состоянии, будет подорвано в самой своей основе. Лесоустроительная служба, работающая на 55 % территории страны и рассматривающая теоретически и практически леса только вкупе с землей, станет ограничивать свою деятельность лишь лесной растительностью, а землеустроители, не будучи специалистами лесного дела, начнут дополнительно тратить десятки миллионов рублей в год. Чрезвычайно осложняются проблемы охраны лесных угодий, осушения и рекультивации лесных земель, борьбы с пожарами и т. д., а в организационном плане закон поставит лесное хозяйство перед катастрофой. Они считают, что: «новое определение государственного лесного фонда как лесной растительности без земли только способно скомпрометировать советское лесное законодательство в мнении работников лесного хозяйства других социалистических, а также экономически развитых капиталистических стран, руководствующихся данными передовой лесохозяйственной науки», что закон в такой формулировке «…создаст серьезные препятствия для организации рационального лесопользования, воспроизводства и охраны лесов, повлечет за собой ломку всего лесного законодательства, всей системы управления лесами, организации лесопользования в СССР, государственного контроля за осуществлением эксплуатации лесов и учета государственного лесного фонда, не вызываемую ни социальными потребностями, ни экономической необходимостью, ни политическими соображениями». И вот это чрезвычайно тревожное и серьезное письмо оказалось в столе низового работника аппарата!

Положение дел было таково, что всякие хлопоты казались безнадежными. Публикация проекта Основ отняла бы возможность обсуждения главного вопроса – статьи 4. 28 мая 1973 года Л. Леонов, В. Песков и я послали тов. Л.И. Брежневу письмо следующего содержания:

«Дорогой Леонид Ильич!

Зная Ваши заботы о социалистической экономике и ее природной сырьевой базе, мы обращаемся к Вам по чрезвычайно важному вопросу, связанному с судьбой лесных ресурсов страны.

В настоящее время вчерне подготовлены Основы лесного законодательства. К сожалению, некоторые пункты проекта сформулированы юридически спорно. Обретя силу закона, они могут вызвать вредные, возможно, непоправимые последствия. Речь идет о грозящем отчуждении леса от земли. Подготовляемый закон должен быть ясным и недвусмысленным. Опасно юридически закреплять разделение леса и земли, а именно это просматривается в проекте нового лесного законодательства.

Леса – источник самовозобновляющегося промышленного сырья, ничем не заменимая природная среда, влияющая на водный баланс и урожайность полей, на состояние биосферы, выработку электроэнергии и народное здоровье. Треть лесов планеты находится в нашей стране, занимая более половины ее территории. Наша лесная нива нуждается сегодня в пристальном внимании.

Лесная наука и мировая практика лесопользования всегда понимали лес и землю под ним как неделимое целое. В экономических трудах К. Маркса лес и лесное дело также рассматриваются неразрывно с землей, а Ленинский декрет «О лесах» (1918 г.) и Лесной кодекс РСФСР (1923 г.), включающие в понятие государственного лесного фонда «леса и земельные площади», предназначенные для лесовыращивания и других нужд лесного хозяйства, устойчиво сохраняли свою юридическую, законную силу до сего дня. Необходимо учитывать далее, что в связи с вопросами сохранения природы лесная политика Советского Союза, естественно, привлекает большое международное внимание. Исключение земли из состава государственного лесного фонда, являясь беспрецедентным в мировой правовой и лесной науке и практике, поставит под сомнение репутацию больших идей, которые мы защищаем.

Обращаясь к Вам, дорогой Леонид Ильич, мы убедительно просим Ваших указаний соответствующим органам и лицам основательней разобраться в этом важнейшем деле, которому поспешные решения могли бы крайне повредить. Вне зависимости от решения мы считали своим гражданским долгом довести эти соображения до Вашего сведения. В случае необходимости мы могли бы более подробно изложить суть дела.

С глубоким уважением (подписи)».

Было сделано вообще-то великое дело – публикацию проекта Основ отложили…

А дело, Михаил Александрович, находится сейчас в зыбком, почти в безнадежном, как считают сведущие люди, состоянии…

Надежды на благоприятное решение по статье 4 сейчас практически нет. Я знаю некоторые подробности, знаю, как высказывалась депутатская группа в свое время и что перед этим с нею было. Пишу Вам так подробно обо всем потому, чтоб, может, Вы что-нибудь придумали.

Конечно, свое веское слово могли бы сказать представители лесной науки, если б они дружно взялась. Говорил я с некоторыми молчунами и снова пришел к выводу, который однажды уже сделал в печати – есть среди них немало «ученых», которые не могут бороться за какие-то научные принципы, если отказ от них неплохо оплачивается деньгами, должностями, спокойствием. Из писателей рассчитывать не на кого.

А надо что-то делать! Хотя бы для того, чтобы совесть очистить и не стыдиться, если на тебя кто-то посмотрит из будущего. Если б можно было встретиться с Вами, я бы показал Вам все документы, связанные с этим делом – они любопытны и показательны.

Дорогой Михаил Александрович! Еще раз простите за беспокойство. Любое Ваше слово – устное или письменное – сыграло бы большую роль в этом важном деле.

Желаю Вам прежде всего хорошего здоровья.

С глубоким уважением В.Чивилихин

10 сентября 1973 г. Москва

1974 г.

37. Школьникам

Дорогие друзья!

Издательство «Молодая гвардия» переслало мне Ваше письмо. Вы интересуетесь лауреатами премии Ленинского комсомола, в том числе и мною, моей работой.

Посылаю вам журнал «Комсомольская печать», где рассказано о первых лауреатах этой премии, а также свою книжечку «Здравствуйте, мама!» – рассказ о подлинной истории, случившейся на Украине в годы войны.

С сожалением должен отметить, что вы интересуетесь этими вопросами поверхностно – заставляете издательство и автора делать за вас ту работу, которую должны сделать сами, т. е. собирать материалы. Кроме того, вы называете меня поэтом, а я никогда не писал стихов. И последнее – письмо надо подписывать.

Желаю Вам успешно закончить школу, найти себе широкие дороги в жизни.

Ваш В. Чивилихин

29. III.74 г. Москва

38. Звереву А.И.

Уважаемый Алексей Ильич!

Обращаюсь к Вам как литератор, вот уже около двадцати лет интересующийся лесными делами, в частности, вопросами рационального использования сибирского кедра, о чем я не раз писал в своих статьях и книгах.

Сибирская ореховая сосна, являясь самой ценной древесной породой Сибири, имеет большое хозяйственное, общеэкологическое и эстетическое значение. Это источник специальной (в том числе незаменимой карандашной) древесины, терпентина (полностью заменяющий валютный канадский), ореха (пока самого дорогого в стране), пушнины и лекарственного сырья (только в кедровниках обитают соболь и марал, растут жень-шень, маралий и «золотой» корень).

Данные науки и практики говорят о том, что наиболее выгодной для народного хозяйства является комплексная эксплуатация кедровников. В этом плане интересен пятнадцатилетний опыт Горно-Алтайского опытного лесокомбината, однако он, к сожалению не распространяется…

И есть один вопрос особой государственной важности – восстановление кедра. В настоящее время заготавливается более 10 миллионов кубометров кедровой древесины в год, оголяется более 50 тысяч гектаров кедровников. Восстановление же кедра, как породы весьма специфической в этом смысле, почти не проводится. Кедровые леса почти повсеместно сменяются лиственным мелколесьем. Каждое предприятие и управление занимается самодеятельностью – с многочисленными ошибками и неудачами. В Сибири до сих пор нет серьезного производственного опыта восстановления кедра, имеется много нерешенных практических вопросов, связанных с задачей восстановления и расширения кедровых лесов.

Во время последней своей поездки по Сибири осенью 1973 года я пришел к выводу, что сибирскому лесному хозяйству крайне нужен крупный базовый опытно-производственный питомник кедра. Беру на себя смелость внести предложение об организации такого питомника на базе Тайгинского лесхоза Кемеровского областного управления лесного хозяйства.

Тайгинский лесхоз площадью 70 тысяч гектаров расположен на Транссибирской магистрали в стокилометровой лесной полосе, соединяющей северную, томскую тайгу с лесами кузнецкими и шорско-алтайскими. Этот район вместе с прилегающими обширными лесными пространствами длительное время подвергается усиленной лесоэксплуатации из-за своего географического положения – первый после Урала лесной форпост Сибири, сплавные реки, густая сеть железных дорог, развивающаяся промышленность, рост населения и связанная с ними растущая потребность в древесине. И именно этот район, занимающий к тому же центральное положение относительно западносибирских областей, должен стать удобной, очень нужной для всей Сибири школой кедровосстановления.

Тайгинский лесхоз – интересное предприятие, за производственные успехи получившее несколько лет назад первую премию и знамя Министерства, направляет свою деятельность на постепенную замену насаждений из второстепенных пород более ценными лесами. Ежегодный объем посадок – 650 гектаров. К сожалению, кедром занимается всего 135 гектаров, сосной, которая не является здесь коренной породой, – 415 гектаров. На местных тяжелых почвах, при тысячемиллиметровых годовых осадках тут от века рос кедр, а в настоящее время освободившиеся за последние годы площади покосов и картофельных полей интенсивно зарастают кустарником и осиной…

Заместитель предгорисполкома тов. Тонких на днях написал мне: «Руководители города охотно идут на профилирование лесхоза, который готовится начать работы уже в этом году».

Уважаемый Алексей Ильич! Прошу рассмотреть данный вопрос и в случае положительного отношения к нему принять соответствующее решение о базовом питомниковом хозяйстве, где в производственных условиях практически отрабатывались методы хранения, яровизации, стратификации кедровых семян, подготовки почвы, выращивания и защиты саженцев, способов их транспортировки, механизации посадок и ухода и т. п. Добавлю еще, что от подмосковного города Пушкино до Владивостока у лесной науки нет ни одного опорного производственного пункта и им мог бы стать Тайгинский кедровый питомник, в 50 километрах от которого, кстати, расположен аэродром, связанный прямым рейсом с Москвой и сибирскими городами.

С уважением В. Чивилихин.

13 мая 1974 г.

39. Козловой (по черновику)

… По этому отрывку из письма на студию нельзя делать вывод, будто я против экранизации художественных произведений. Нет, хорошая литература была и всегда будет основой кинодраматургии!

В своем письме я выступал за рабочее содружество при подготовке сценария, потому что естественное триединство – писатель-сценарист-режиссер – или, по-другому, книга-сценарий-фильм, почти всегда исполнено сложностей и противоречий, к тому же и самостоятельный сценарий совсем не обязательно дает желаемый результат. Вспоминаю вот свой давний и трудный разговор с покойным Василием Шукшиным о фильме «У озера», в котором, как мы с ним согласились, не до конца раскрыты возможности общеизвестной темы; мне казалось, что для полного слияния правды жизненной и правды художественной хорошо было бы в данном случае учесть опыт публицистики, а подходящей литературной основой такого фильма могла бы стать талантливая повесть Сергея Крутилина «Косой дождь»… Только как, однако, много трудного и деликатного в выборе кинотемы, опорного материала, решении средствами кино сегодняшних нравственных и иных проблем!..

И еще думаю – почему так часто просторнейшие современные кинозалы пустуют? Одна из важных причин, наверное, та, что кино не использует огромных резервов сегодняшней литературы. Большой, плодотворный опыт работы в кино имеют Сергей Антонов, Юрий Бондарев, Василь Быков, Константин Симонов, Иван Стаднюк, Владимир Тендряков и другие наши писатели, но почему одновременно нет экранного воплощения лучших произведений Сергея Залыгина, Василия Белова, Ивана Акулова, Виктора Астафьева, Сергея Крутилина, Владимира Колыхалова, Евгения Носова, Валентина Распутина, Ольги Кожуховой, Ивана Уханова, Михаила Колесникова, Олега Куваева, Виктора Потанина? Может, дело в том, что наш брат остерегается небрежения и упрощенческого подхода к своим вещам, расхоже именуемого «спецификой кино»?..

(70-е годы)

40. Луньшину И.С.

Здравствуйте, Иван Семенович!

Решил написать Вам, потому что моя поездка в Сибирь этой осенью не состоится. А я очень хотел побывать в Тайге и Яшкино. Все саднит в душе, как только вспомню о Георгии Тонких и его нежданной, нелепой смерти. Это был очень хороший, с тонкой душой человек, настоящий коммунист – не по должности или билету, а по сути. Он умел трудиться, знал и понимал людей и не жалел для них себя. У меня-то с ним было связано много такого, о чем никто не знает. Вспоминаю декабрь 1946 года. Мы с ним работали в депо Троицк, приехав туда после техникума. Бедно было, холодно и голодно. Зарплата у нас была, кажется, по 600 рублей теми дешевыми деньгами. Он работал техником котельного цеха, а я – подъемки. Ему было несколько полегче – у теплых котлов, но мне приходилось много часов проводить наруже, мерить в конце года прокат у изношенных за войну паровозов, по двадцать замеров на каждой машине, а их под паром было сотни полторы. Крушения случались, и нельзя было выдавать под поезд машину с прокатом на пределе. А я только начинал работать, очень старался и обморозился, потому что теми днями стояло под сорок с южноуральским ветром. Я не заметил, как ноги в рваных ботинках онемели. Влез, помнится, на горячий паровоз, бригада взялась оттирать мне ноги снегом, потому что и руки у меня не владели. Ничего не получилось. Сбегали за Гошей, и он меня километра два вез на санках в больницу. Пальцы на ногах хотели отнять, но я не дал, хотя они были черными. А Гоша потом больше месяца варил еду и носил мне.

Ну и много другого было.

Что же все-таки с ним случилось? Подозреваю, что у Георгия что-то с сердцем случилось, хотя он никогда и не жаловался.

Мы все-таки не умеем беречь людей. Он ведь у вас тянул председателем горисполкома без зама с весны и в своем последнем письме ко мне писал, что начал уставать. Кроме того, мы отдыхать не умеем. Вспомните хотя бы мои приезды в Тайгу – есть ли предел так называемому русскому гостеприимству?

Пожалуйста, Иван Семенович, сообщите о Георгии подробнее, Георгий горячо поддерживал идею создания в Тайге базисного кедрового питомника. Не знаю, читали ли Вы мое последнее письмо к нему и мою записку тов. Звереву? Я его просил показать ее тов. Головачеву и Вам. К сожалению, областное управление лесного хозяйства (т. Калинин) убедил Министерство, что такой питомник надо организовывать в Яшкино. Сдается, что тут сыграли роль не деловые, а конъюнктурные соображения. Возможно, что к этому делу я еще вернусь. А пока – пусть в Яшкино, хотя Тайге бы тоже надо думать о будущем. Получил недавно очередной номер «Тайгинского рабочего», в котором восторженно сообщается, что окрестности Тайги засаживаются сосной. Я в последний приезд говорил с тов. Ермашкевичем на эту тему, но он с Брянщины, сосновый лесовод, и не понимает, что сажать сосну на природных кедровых землях – это все равно, что сажать осину на природных сосновых землях.

Дорогой Иван Семенович! Я немножко оклемался, пытаюсь приступить к работе, и в связи с этим есть у меня к Вам одна просьба. В деповском историческом уголке я увидел как-то документы, найденные недавно в одном из старых тайгинских домов – на чердаке, они лежали, закопанные в утеплительной земле. Это документы 1905 года. Три помню конкретных документа: 1. Текст «Мы жертвою пали», написанный от руки печатными буквами и, видать, полуграмотным человеком, со следами мазута на бумаге. 2. Решения, кажется, какой-то конференции РСДРП в Томске. 3. Финансовый отчет Томской организации РСДРП с потрясающим перечнем приходов и расходов, например: «Профессионалу в Тайге на покупку револьвера – 5 р.». Подлинники, говорят, у Вас забрали, а мне хорошо бы снять копии, то есть фотокопии. Можно кого-нибудь попросить это сделать и послать мне – меня что-то потянуло на историю, на работу, в которой, в частности, будет присутствовать Тайга.

Желаю доброго здоровья. Жму руку. Ваш В. Чивилихин.

17. x.74 г.

41. Бикчурину Ш.М.

Здравствуй, Шамиль!

Твое письмо и вставки в «Твердую породу» получил. Ты прав, что наши труды вознаграждены, пусть и не слишком материально, но тут дело в другом – мы завтра можем помереть, а роман останется, храня искорки, которые в нас иногда проскакивают: герои останутся, а некоторые из них как живые, и в этом главная радость, удовлетворение.

Роман я купил, и он постоянно расходится, в основном, по московским татарам, знающим меня.

Пяток экземпляров я все же оставлю до тех времен, когда роман станет редкостью и ты будешь ползать передо мной на коленях, вымаливая его, как ползаю иногда я, моля друзей отдать первые издания моих книжек.

В «Роман-газете», я думаю, мне удастся пробиться и совсем не потому, что я переводчик, а просто роман того стоит. Думаю, что переведу и этот дополнительный печатный лист, что ты прислал, я его уже просмотрел.

Здоровьишко у меня так себе. Работать много нельзя – щемит сердце и к полудню заболевает голова, нижнее давление высокое. Был месяц в санатории, но уехал с тем, с чем приехал, и кажется, еду с ярманки.

В Казань Тахунов хотел пригласить меня на юбилей Мусы Джалиля, не пригласил отчего-то, ну да бог с ним, то есть аллах. У меня к тебе большая просьба, деловая. Где-то в Казани, скорее всего, в фондах Библиотеки университета хранятся две маленькие брошюрки, изданные в Казани же в 1893 году.

1. «Общие принципиальные условия, вызывающие необходимость Казанско-Малмыжской железной дороги. Сост. инженером Н.Г. Михайловским-2» (Казань, 1893 г., 18 стр.)

2. «Техническое описание линии Казань – Малмыж», составленное инженером Н.Г.Михайловским-2» (Казань, 1893 г., 4 стр.)

В Москве этих брошюрок нет. Мне неотложно надо снять с них фильмокопию и пленку получить. Не сможешь ли ты это сделать, когда будешь в Казани?

Жму руку. В. Чивилихин

11.12.74 г. Москва.

42. Роланду (ГДР)

Дорогой Роланд!

Посылаю тебе книжку «Уроки Леонова», редактором-составителем и одним из авторов которой я являюсь. Возможно, она у тебя есть уже, но, думаю, лишний экземпляр не помешает – дашь кому-нибудь из серьезных немцев, знающих русский. В Союзе книжка разошлась мгновенно и я давно уже не могу отыскать ни одного экземпляра ни в текущей книжной торговле, ни у букинистов. Неудивительно – книжечка стоящая, на мой взгляд, а Москва получила всего 900 экземпляров, хотя тут одних членов Союза писателей (они, конечно, как ты знаешь, не все писатели) – 1500 душ.

Обращаюсь к тебе с одним предложением. Издательство попросило меня подготовить второе издание этой книжки. У меня собирается кое-что новое и очень интересное, и сразу же подумал о тебе. Среди иностранных исследователей творчества Л.М. Леонова, известных мне, ты ближе других к духу книжки, к исходным принципам ее.

Не мог бы ты на основе своих работ и, главным образом, Лейпцигского интервью с Леонидом Максимовичем сделать во второе издание хорошую статью? На мой взгляд, самое было бы лучшее – взять это интервью и дать его с зачином и концовкой в виде статьи, вставив также по своему усмотрению мысли, связанные с твоими взглядами на творчество Леонова.

Надо только учитывать особенность издания – это не академический, узконаучный труд, а первая в нашей стране книжка о замечательном художнике-философе, рассчитанная на широкого читателя. Заголовков по-прежнему не будет и сохраняется ответственность автора за индивидуальность изложения, подхода к теме. У тебя выигрышно то, что ты встречался с Л.М. Леоновым, а я стараюсь по возможности подбирать именно таких авторов.

Итак, жду твоего согласия, а еще бы лучше статьи. Конечно, надо делать ее на русском, на базе публикации интервью в «Литературной России», Размер – 25–30 страниц на машинке.

С Новым годом! Жму руку и жду. Твой В. Чивилихин

1975 г.

43. Галяшину А.А.

Уважаемый Андрей Алексеевич!

Получил Ваше большое и доброе письмо, в котором Вы чересчур хвалите мои «Шведские остановки», опубликованные в «Октябре». Возможно, когда выйдет книжка, работа будет представлять некоторый интерес.

Что же касается Гарина, то потихонечку думаю о нем, собираю материалы, кое-что записываю, и пора, наверное, садиться плотно.

«Воспоминание» о нем в Новосибирском издании у меня есть, они дают кое-что, но много в них поверхностного, слишком личного, предвзятого, причем самое неприятное впечатление оставляют, как это ни странно, самые именитые воспоминатели – Горький, Скиталец и Вересаев. У них масса неточностей, недоброжелательства и просто лжи. Не свободны от фактических ошибок даже воспоминания столь надежного свидетеля жизни Гарина – Надежды Валериевны, но это был святой человек, и она могла позабыть за полвека кое-какие события.

Что же касается книжки Тыняновой, то это детское сочинение, пусть оно принесет свою пользу, но вы правы, что Гарин заслуживает иных слов. Легче жить на земле, когда знаешь, что на ней жил такой человек, как он.

Благодарю Вас за рекомендацию книжки Сильвина. Тот тоже пишет, что Гарин был чужд ему, как человек другого положения. Но, боже мой, Гарин в своем положении и не мог быть иным, оставаясь всегда самим собою!

Приступить к работе вплотную боюсь, потому что много белых пятен, как в мелочах, так и в большем…

В государственных центральных архивах ничего не сохранилось. Да что там говорить – я даже не знаю, в скольких верстах от Гундоровки и в каком именно селе стояла ближайшая церковь, где Гарин мог крестить некоторых из своих детей.

Иными словами, Вы поняли, очевидно, что работу я затеял большую, хочу отнестись к ней с возможною обстоятельностью и всякая мелочь, касающаяся жизни Гарина, меня интересует – мелочь тянет за собой ассоциации, сопоставления, наводит на следы больших событий.

Вот бьюсь, пытаясь узнать, кто такой был С., самарский знакомый Михайловских, что заехал какими-то неведомыми путями на строительство Уфа-Златоустовской дороги, взял готовую рукопись «Несколько лет в деревне» и отвез в Москву в кружок литераторов. Как это теперь узнать? Никак не узнаешь…

Желаю Вам доброго здоровья!

Жму руку. В. Чивилихин.

10.2.75 г.

44. Щербакову К.А.

Дорогой Костя!

Посылаю тебе свежий роман Шамиля Бикчурина «Твердая порода» в моем переводе. Поступаю так не только потому, что наконец-то наметилась некая между нами связь, но также в видах повсеместной сегодняшней гражданской и литературной необъективности. Прочти эту книжку, в которой, безусловно, живет ничем не заменимое человеческое начало…

Ежели сочтешь нужным, поддержи этот редкий по нынешним временам роман умным и добрым словом. Можно, конечно, сказать о правде жизни, рабочих, нефти, плохом и хорошем, старом и новом, о трудном содружестве весьма разных людей, безусловно, символизирующем высшую разность и высшее содружество, только присутствуют в этом произведении тонкости художественные, воистину высшие…

Жму руку В. Чивилихин.

13.2.75 г.

45. Михалкову С.В.

Уважаемый Сергей Владимирович!

Как договорились, сообщаю свои соображения о некоторых перспективных мерах по улучшению природопользования.

1. Необходимо дополнить Конституцию строкой о священной обязанности каждого гражданина СССР беречь и преумножать богатства природы.

2. Очень важное, поэтому пишу подробнее. Закон об охране природы в СССР, который, как Вы сказали по телефону, сейчас разрабатывается, надо бы подтолкнуть на скорый выход. Помню, десять лет назад, в сентябре 1965 года, я впервые в печати высказал мысль о необходимости Лесного закона. К концу года Президиум ВС СССР назначил рабочую группу, но работала она неторопливо, устраивая полные перерывы до полутора лет, и Закон до сего дня не вышел! А нам ох как аукнется это десятилетнее беззаконие… Два года назад в проекте его появился странный, нелепый пункт, и, как я Вам рассказывал, Леонову, Пескову и мне пришлось писать тов. Брежневу, который поддержал нас. Это, можно сказать, подробность, а Закона-то все нет и нет, и неизвестно, когда он явится на свет божий. Как бы не получилось такого же с общесоюзным Законом о природе, в которой положение сейчас таково, что не только год, но и каждый день дорог.

3. Еще подробнее, потому что слишком уж важно. Все природоохранительные законы необходимо подкреплять соответствующими статьями Гражданского и Уголовного кодексов. Дело в том, что действенность Закона об охране природы в РСФСР, например, практически равна нулю. Семь лет назад я писал в книге «Любит ли она тебя?» о том, что за время действия этого закона не было в республике ни одного случая привлечения к ответственности за его нарушения, а статья 22 Закона, согласно которой должны быть разработаны конкретные меры по его исполнению, сама не выполняется. Комиссия по разработке этих мер собралась раз-два и самораспустилась. В той же книге я писал о том, что законодательный разнобой, упование на силы общественности, не наделенной правами, местничество, отсутствие единой юридической системы мер, вытекающих из законов республик, ставит истца (общество) и ответчика в неодинаковые правовые условия. В тот год, скажем, когда выходила книга, на Украине, в Узбекистане, Грузии, Азербайджане, Литве, Киргизии и Эстонии вообще не предусматривалась уголовная ответственность за умышленное, злостное загрязнение атмосферы. Не думаю, чтобы положение сильно сейчас изменилось, это бы надо проверить… Возьмите, например, вчерашний, от 8 июня 1975 года, номер «Комсомолки», где описывается, как распоряжением председателя Чимкентского облисполкома запускается в Аксу-Джабаглин-ский заповедник полмиллиона голов скота для пастьбы. Это чистой воды преступление, но при чем тут газета, разрешающее или, скажем, запретительное распоряжение из Ташкента либо Москвы? Короче, должна быть в стране, наконец, правовая, а не волевая основа в использовании природы…

4. Назрела необходимость в создании общесоюзного межведомственно-надведомственного органа по охране природы и сырьевым ресурсам, наделенного полномочиями и правами. Такие органы уже созданы на Украине, в Белоруссии, в Азербайджане и, может быть, других республиках – это надо уточнить. Правда в Азербайджане он превратился в орган по уничтожению природы, о чем не раз писала «Литературка» и что лишний раз заставляет задуматься о союзном органе. Кстати, общегосударственные, федеральные органы по охране природы, окружающей среды созданы уже в США, Швеции, ФРГ, Новой Зеландии, Норвегии и других развитых зарубежных странах.

5. Ради краткости процитирую сам себя: «Для того, чтобы вопросы охраны природы и рационального природопользования постоянно были в центре внимания советской общественности, хорошо бы открыть газету или еженедельник «Родная природа», научный ежегодник «Природопользование», восстановить выходивший с 1928 по 1935 год журнал «Охрана природы». В мире выходит множество таких изданий, у нас ни одного специализированного нет.

6. Пункт, связанный с предыдущим и весьма деликатный, но Вы, надеюсь, найдете приемлемую форму, если сочтете возможным коснуться его. Газеты, журналы, издательства в силу таинственного, устного, но повсеместного распоряжения 1968 года все еще не могут печатать проблемные статьи о природе, если они связаны с критикой…

7. Хорошо бы поднять вопрос о природоведческом образовании и воспитании детей, юношества, о проблемах подготовки воспитателей и учителей для этих целей. Все это по Вашей части, как академика педагогики, а я этого вопроса не знаю, хотя чувствую, что в нем таится бездна резервов для общего блага.

8. О роли печати, радио, телевидения, кино, театра, литературы в этой теме непременно надо бы сказать, тут уж Вам карты в руки, как создателю и шефу «Фитиля», как председателю российского СП. Из писателей, последовательно разрабатывающих тему, Ф.Т. Моргун называл на одной из предыдущих сессий Верховного Совета СССР Леонида Леонова, меня и Василия Пескова. Обращался к этой теме также Владимир Солоухин, Олег Волков, калининец Петр Дудочкин. Не густо.

Здорово, если Вы выступите «поширыне», как подобает писателю, а не только о недрах. Очень буду рад, если Вы, Сергей Владимирович, скажете полезное для дела слово, и я готов прочитать природоохранительную его часть, если это Вам поможет в оттенках.

С уважением В. Чивилихин.

9 июня 1975 г.

46. Филимонову М.Р.

Добрый день, Михаил Родионович! Прошло несколько лет со дня нашей встречи, а у меня до сих пор теплятся о ней добрые воспоминания. Вы так любезно знакомили нас с сокровищами библиотеки ТГУ Позже я был в Томске, но располагал всего одним днем с четвертью и не смог зайти к Вам, хотя было дело. Об этом деле я решился написать Вам.

Последнее время я сильно болел, перенес инфаркт довольно тяжелый, но пока бог уберег, а десяток моих товарищей-писателей за эти два года ушли в моем возрасте – Шукшин, Куваев, Елкин, Котов, Никитин, Панков и другие; знать, нелегок наш хлеб и невкусен сегодня. Между болезнями занимался историей Сибири, одним ее интересным эпизодом, по ходу дела потребовалась ваша библиотека – мой герой должен ее посетить в 90-х годах прошлого века. У меня есть два конкретных вопроса к Вам, и буду благодарен, если Вы хоть в какой-то степени просветите меня. 1. Когда, при каких обстоятельствах в Томске оказалась библиотека графа П.А. Валуева? Была подарена им при жизни, по завещанию или куплена у наследников? Что она собою (хотя бы в общей форме!) представляет? Что есть в ней наиболее ценного? Общее количество томов? 2. Те же вопросы относительно библиотеки цензора А.В. Никитенко (первый умер в январе 1890 года, второй – в июле 1877-го).

Изредка вспоминал о своем обещании прислать книжки с автографами писателей, да это в сутолоке непросто. Заходил как-то Василий Федоров, подписал для Вас книгу, и я решил послать ее вместе со своей новой, которая на выходе. В последние годы пишется трудно по многим причинам, хотя переиздания и переводы выходят, и я думаю собрать для вашей библиотеки посылочку.

Желаю Вам доброго здоровья. Вл. Чивилихин

10. VI.75 г.

Р.S. Почему бы Вам не написать книжку о библиотеке ТГУ? Она может быть очень увлекательной!

47. Роланду (ГДР)

Дорогой Роланд!

Ты совершенно, совершенно не прав! Во-первых, статья твоя о Леонове просто необходима в сборнике – он станет богаче, интереснее. (У меня есть отличная статья поляка, одну ее помещать нельзя.) Во-вторых, интервью печатать нельзя – нарушится стиль книги. В-третьих, по твоим словам, интервью искажено и нужно это поправить – все же история литературы не шутка. В-четвертых, тебе следует выступить автором, а не пассивным собеседником-интервьюером. Если у тебя набралось мыслей на целую диссертацию, то неужто статейку нельзя сделать! Есть же солидная основа, золотой материал! Одну какую-то тему и не обязательно тащить. В книге одна тема, Леонов, уроки Леонова, в нее идет все, связанное с личностью писателя, его взглядами, творческим опытом, восприятием этого художника разными людьми, и т. п. Посмотри на мою статью в сборнике, и ты увидишь, что в ней тоже нет определенной темы.

Давай договоримся так: ты делаешь какую-то пусть приблизительную, грубую болванку, используя интервью и др. твои материалы. Я ее обтачиваю и посылаю тебе на визу и доводку. С объемом не стесняйся, не бойся меня обременить – всю эту книжку я так и делал, за некоторыми исключениями.

Поверь, Роланд, твоя статья слишком нужна, чтоб отказываться от нее.

Если ты затянешь или окончательно упрешься – мне ничего больше не останется, как только думать, что ты, немец, за время пребывания у нас заразился обыкновенной русской ленью и до сих пор не вылечился. Короче, жду, надеюсь и крепко жму руку.

Твой В. Чивилихин

10.6.75 г. Москва

48. Комягину И.П.

Уважаемый Иван Петрович!

Давно уже получил Ваше письмо, даже два, но бессовестно молчу. Писать, собственно, не о чем я все известия по Вашей рукописи жду от Вас. Ответило ли Вам издательство?

Очень рад, что местные ученые и партработники заинтересовались Вашей работой. Не могут ли они помочь издать ее на Ставрополье? Это было бы лучшим выходом, тут, по всему судя, собрались волынить с нею и корежить ее, а почему думается иногда, не публиковать взгляды автора без насилия над ним. Так ведь можно все остановить и загноить.

Вы правы, что за идеи и свое здоровье надо бороться, но я в последнее время подустал и, грешным делом, по-маниловски мечтаю о том времени, когда будет кто-то, что снимет с работы того, с кем я вынужден бороться, обществу такая «борьба» обходится дороговато.

С уважением В. Чивилихин

49. Скопу Ю.С.

…Здравствуй, Юрий.

Получил и прочел твои «Открытки с тропы». Хорошая книга, свежая, свидетельствующая о том, что публицистика наша потихонечку развивается и народу на роток не накинешь платок. Только мне кажется, что это не «книга раздумий», а «книга впечатлений», и это тоже неплохо – непосредственность, искренность, типичное в мимолетном всегда были добрыми качествами в русской публицистике, хотя всем нам страшно далеко до первой и лучшей публицистической книги (объемом всего в печатный лист!), я имею в виду «Слове о полку Игореве». Хорошо, что ты вспомнил о Василии Шукшине, однако надо бы повыразительнее сказать где-то к месту о фильме «У озера». Так-то получается, «Светлое око Сибири» прочло сто тысяч человек, а (…) этот фильм просмотрели десятки миллионов, если не сотня; ложь сейчас бежит не на коротких ногах и даже не на длинных, а величаво шагает на ходулях.

Ты молодец, что добился новой публикации о Байкале, было трудно, предполагаю и даже знаю, для меня уже стало невозможным вымаливать на коленях право любить свою страну, но думаю иногда – неужто все в литературе заменится жвачкой, иногда очень даже мягкой и сладкой, то есть «художественной»?

Жму руку. Вл. Чивилихин

10.6.75 г.

50. Уманцу Н.В.

Уважаемый Николай Васильевич!

Вспоминая о нашей встрече с Вами, я все прошедшее время испытывал чувство неловкости и неисполненного долга. Если Вы помните, я обещал организовать поездку группы русских, украинских и белорусских писателей по Черниговской области с тем, чтобы эти встречи с читателями на Черниговщине, а потом на Гомелыцине и Брянщине стали традиционными, направленными на укрепление связей между культурами трех братских народов. Не смог я этого сделать – перенес тяжелейший инфаркт миокарда и до сего дня не восстановил работоспособность.

Снова я вынужден обратиться к Вам по старому, чрезвычайно больному для меня вопросу – жилищное положение моей семьи, которая более двадцати пяти лет проживает в Чернигове. На эту тему я разговаривал с Вами, трижды писал Вам. В разговоре Вы мне ничего не пообещали, на письма не ответили, поэтому – откровенно скажу – пишу безо всякой надежды. Тем более, что я узнал, как Ваш помощник некто Нарижный по совершенно необъяснимым причинам даже препятствовал улучшению невыносимых бытовых условий, в которых жил мой брат-коммунист, рабочий, 25 лет протрудившийся на одном и том же черниговском предприятии и потерявшим в непригодном для жилья бараке малолетнюю дочь. К счастью, нашлись в горисполкоме и облпрофсовете люди, что разобрались с его бедой и восстановили справедливость.

В еще более тяжком положении сейчас оказалась моя мать, Чивилихина Аграфена Тихоновна. Дом по ул. Чернышевского, 14, где она проживала во главе большого семейства, ремонтируется, а мои родные выселены в подвал, в полутемную и сырую комнату. Перетерпеть можно все, но это длится вот уже более двух лет, и в этой подвальной комнате ютится семь человек. Старшая сестра моя пишет мне: «Мама две недели лежала, совсем не поднималась. Болели суставы, отекали, кричала криком, так сильно обострился ее ревматизм. Кроме того, у нее был инфаркт в преклонном возрасте и сейчас участились сердечные приступы, почти каждый день вызываем врача и делаем уколы».

Знаю, Вы объясняли, что положение в городе с жильем нелегкое, но не уверен, что законно поступили власти, выселившие на два года в подвал большую семью, в которой больной человек и двое малышей. Моя мать – инвалид труда, вырастившая без мужа и какой-либо помощи пятерых детей (наш отец, член ВКП(б) с 1924 года, погиб на работе в 1937 году). Сестра всю жизнь проработала в военных госпиталях, муж ее Заборский Л.В., работник Черниговского облфинотдела, погиб осенью 1941 года в рядах коммунистического батальона. Их сын – преподаватель физкультуры, дочь с мужем А. Мокрым – рабочие, полтора десятка лет трудятся на одном и том же заводе города. У них двое маленьких сыновей, в том же подвале.

Замечу, что это сомнительное по правомочности выселение в подвал – вторичное. В первый раз выселенные насильно и незаконно, мы прожили в подвале почти десять лет, пока тогдашний секретарь обкома тов. Рогинец по моему слезному письму не дал указания вернуть нам квартиру. Короче, моя семья достаточно настрадалась, пора бы срочно и кардинально помочь ей, о чем я настоятельно прошу Вас, даже отремонтированная наша старая квартира из двух небольших комнат стала слишком тесна для семи человек.

Вопросом же, с которого я начал свое письмо, начну заниматься, как только почувствую себя лучше.

С уважением В. Чивилихин.

1 сентября 1975 г.

51. Комягину И.П.

Здравствуйте, Иван Петрович!

Ваше письмо и копия статьи взволновали меня – оказывается, и такой поседелый боец, как Вы, испытываете временами упадок сил («…нет смысла продолжать»). А – есть! Ну кто же сделает тогда, и когда кто-то снова сформулирует неотложную, как мне кажется, задачу современного нашего землепользования. Не будучи специалистом, я считаю Ваш труд все же очень нужным и важным. Единственно только – что сейчас требуется повсеместно! – экономическое обоснование предлагаемых Вами мер, мне кажется, недостаточно или я, как профан, ошибаюсь?

Что делаю? Карябаю потихоньку, но недоволен собою и работой. Только что вышла закордонная моя книжка, посылаю ее Вам, в ней я, кстати, использовал цитату из Ф. Энгельса о лесах, которую нашел у Вас, не взыщите, очень уж она к месту пришлась.

В.Чивилихин.

22. Х.75 г.

52. Казимирову В.Н.

Уважаемый Вадим Никитович!

Пишет Вам Чивилихин Владимир Алексеевич, автор, быть может известной Вам книги об изыскателях – «Серебряные рельсы».

Недавно был я в Сибгипротрансе, Ваши друзья дали мне адрес и показали Вашу книжечку о Транссибе. Дело у меня к Вам такое. В обмен на эту книжку я Вам вышлю свою последнюю, и таким образом повяжемся взаимными подарками, то бишь визитными карточками.

Как и Вас, меня интересует история Транссиба, только у меня свой подход и своя тема. В связи с нею есть у меня к Вам два вопроса, две просьбы о совете.

Посоветуйте, пожалуйста, ежели это Вас слишком не обременит, где и как мне узнать фамилию, имя, отчество некоего инженера С.Г.К., который был в 1898 году начальником строительства 12-го участка Забайкальской железной дороги. Эти инициалы приведены в дневнике Гарина-Михайловского «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову» (Собр. соч. 1958 г., т. 5, с. 40–43). Я запросил Сретенский краеведческий музей, и директор его ответил мне, что Забайкальскую дорогу строил Пушечников, только и всего.

О Гарине-Михайловском у Вас в книжке есть несколько строк, но меня заинтересовало сведение о том, что томские газеты полоскали его за обход города. Об этом факте пишет и сам Гарин. Мне эти статейки позарез нужны, а в московских книгохранилищах нет томских газет того времени. Так вот, не смогли бы Вы мне указать названия газет и номера, где печатались эти статейки? Сами Вы их читали?

И последнее. Когда Вы занимались историей Транссиба, не попадалась ли Вам фамилия предпринимателя Березина? Где и что можно о нем узнать? Он был главным подрядчиком на строительстве Обского моста, и больше я ничего о нем не знаю, а это мне надо для работы, к которой я готовлюсь много лет.

Подтвердите получение моего письма.

С уважением В. Чивилихин

2. XI.75 г.

53. Сулейменову О.О.

Здравствуй, Олжас!

Прочел интервью в «Комсомолке» с тобой – о твоей книжке «От аз до я» и посылаю тебе свою, только что вышедшую книжку «Шведские остановки». Вижу в сем некоторый любопытный смысловой оттенок – я, как и ты, тоже полез в сферы, которые всегда считались прерогативой ученых. Попытался кое-что сформулировать по-своему, рискнуть, поискать.

Правда, тема совсем другая, чем у тебя, но не в теме дело, а в принципе. Посылаю свою книжку еще и потому, что там попутно, но «к месту» упомянуто «Слово о полку Игореве», которым я тоже когда-то с увлечением интересовался. Только там у меня есть одна описка – я сказал почему-то, что автор был из Новгород-Северского, хотя всю жизнь думал (предполагал), что он был из Чернигова. У меня к тебе просьба – в качестве более или менее эквивалентного обмена пришли мне свою работу «От аз до я», так как в Москве ее нет нигде, как, впрочем, и моей книжонки.

Желаю простора в работе, жму руку.

Вл. Чивилихин

22. XI.75 г., Москва

54. Комягину И. П.

Добрый день, Иван Петрович!

… Ваши размышления об интеграции и дифференциации очень важны для понимания больших процессов. Только я бы на досуге когда-нибудь подумал о том, что в человеческом обществе не может быть математической интеграции, и даже когда она возобладает как принцип, непременно возникнут сложности как реальность, снижающие ее пользу для всех интегрирующихся членов. Идет омещанивание… всей планеты, и как будто есть очень большие силы в мире, заинтересованные в этом материально, а значит, и политически. Что касается полемики, то здесь тоже есть своя сложность. За свою практику я добился публикации полемических работ большой важности, но эффект их невелик, а сил для этого требуется много, материально эта работа себя не оправдывает, и, кроме того наживаешь крупных, методически действующих врагов, способных на все,

вплоть до глубоко законспирированного, преднамеренного медленного убийства физического и морального. ТЭО, которые стали притчей во языцех, чаще всего временщические, не отражающие перспективу, не имеющие в виду накопление истинного богатства, а именно того «богатства» о каком я говорил вначале. Из всего этого возможен очень и очень печальный исход вплоть до остервенелых и непоправимых поисков виноватых.

Благодарю Вас, Иван Петрович, за серьезные перспективные мысли гражданина и революционера. Здоровья Вам.

Ваш В. Чивилихин.

24.11.75 г., Москва.

55. Комягину И.П.

Уважаемый Иван Петрович!

…Если будет настроение, пишите иногда мне, а то Вы как-то слишком решительно обрываете уже сложившиеся отношения, говоря, что более не станете меня беспокоить. Беспокойства никакого для меня нету, я искренне хочу внедрения Ваших идей в жизнь, потому что разделяю их. Кроме того, Вы человек многоопытный, думавший над вопросами, к которым я только подбираюсь, и мне интересно, полезно для дела опробировать у Вас какие-то догадки и поиски. Вы прекрасно знаете философскую основу проблемы «общество и природа», произведения классиков материалистического мировоззрения, я же их только «проходил»…

Например, меня очень интересует Ваше толкование многих высказываний Маркса, и я сейчас приведу Вам два его высказывания, Ваше понимание которых мне было бы очень дорого.

1. «…по мере того как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей либо же рабом собственной подлости». М.-Э., соч. т. 12, стр. 4.

2. «Коммунизм для нас – не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние». М.-Э. соч., изд. 2, т. 3, стр. 34

Главное, что желаю Вам – здоровья и простора в работе.

С уважением Вл. Чивилихин.

22. XII.75 г.

1976 г.

56. Михайловской О.Н.

Уважаемая Ольга Николаевна! Спасибо за новогоднее поздравление, я думал, что Вы забыли обо мне уже.

Прошедшее время не работал почти – перенес тяжелейший инфаркт миокарда. Скоро снова займусь делом, которое нас познакомило.

Книгу Л. Тыняновой я от Вас не получал, но купил ее и прочел. Книжка неплохая, но не взрослая, и в ней немало неточностей, а по акцентам некоторым у меня с автором есть разногласия – я вижу Н.Г. Гарина-Михайловского фигурой более значительной и мученической. Весною я, должно быть, приеду в Ленинград, мне с Вами необходимо встретиться. Кроме всего прочего, мне нужно проаннотировать с Вашей помощью 18 фотографий из семейного альбома В.А. Садовской, которые вполне чудесным образом оказались у меня – они из тех мест, где Садовская жила после смерти Николая Георгиевича, с Воронежщины.

Несколько очень интересных портретов Вашего батюшки, В.А. Садовской, портрет Вашей бабушки, матери Н.Г., и Вы у меня есть, конечно, потому что снимков дочерей Н.Г. много, их только надо будет опознать. Есть фотография Вашего восприемника с надписью: «Отзывчивому дорогому дяде Нике от горячо его любящей Лели. 26 июня 1897 года». Это, значит, Ваш двоюродный брат В.В. Гладкий?

Есть прекрасный портрет неизвестного мне И.С. Столетова с дарственной надписью Вашему отцу от 23 января 1894 года и другие снимки.

Получили ли Вы мою книгу? Дорогая Ольга Николаевна! Желаю Вам доброго здоровья, радостей на склоне лет, внимания людей.

Ваш Вл. Чивилихин

(Долго не писал, т. к. был на Украине.)

Р.S. Уважаемая Ольга Николаевна! Решил дополнить свое письмо этой припиской.

Вы, пожалуйста, не сетуйте на меня за мою назойливость – только от Вас я смогу узнать некоторые вещи, связанные с жизнью Вашего отца. Меня ведь интересует любая мелочь: вот Вы подтверждаете, что Варенька была крещена заочно, потому что Мария Дмитриевна и Александр Георгиевич, как я и предполагал, не могли приехать на Урал. Это сведение дает мне очень много, воссоздавая обстановку, в которой был написан «Вариант». Или вот Вы сообщаете, что Татьяна, старшая сестра Н. Г-ча, постриглась. Вы не можете мне сообщить, как и почему она ушла в монастырь, воспитанная в такой семье? А что Вы знаете о судьбе своего дяди Николая Валериевича Чарыкова, дипломата? Что можете сказать о приемных детях Н. Г-ча?

Эти «мелочи» меня интересуют шире, чем Л. Тынянову, хотя я не собираюсь писать фактографической вещи, меня прежде всего волнуют нравственные, духовные, политические искания Н.Г. Гарина-Михайловского, связанные с подробностями его жизни, его дела. «Мелочей», что меня интересуют – миллион. Не могли бы Вы написать мне поподробнее, что Вы знаете из семейных преданий, рассказов старших, родных и знакомых – все, что касается интересующей меня темы.

В.Ч.

15.1.76 г.

57. Свиридонову Г.М.

Уважаемый Геннадий Михайлович!

Только что вернулся с Украины и сразу же пишу Вам. Статью Вашу прочел еще до отъезда. Она интересна, богата по материалу, очень нужна, и я перед Новым годом успел поговорить о ней в журнале «Наш современник», куда хочу ее предложить. Дело в том, что этот журнал уже выступал со сходной темой в 1974 году – кажется, в № 4. Я эту статью не читал, о ней мне только сказали в редакции, но Вам необходимо ее разыскать и учесть.

Попрошу также познакомиться со статьей Штильмарка в № 9 этого журнала за 1975 год. Хотелось бы узнать Ваше мнение о ней. Там идет речь о Горном Алтае, его природе, не раз вспоминается Кедроград и, на мой взгляд, неправильно вспоминается. Автор хочет абсолютного заповедания богатств южносибирской тайги, что, кажется, было бы направлено против людей и самой природы. Мы недобираем у Алтая лекарственных растений; об этом уже говорено меж нами, а изначальные кедроградские принципы покамест – единственно реалистичный подход к проблеме разумного и активного освоения целительной травяной аптеки. И в Вашей статье это положение следовало бы развить, если Вы с ним согласны (кажется, судя по тексту, согласны), опираясь на более конкретный материал по итогам последних лет – сколько Алтай собрал лексырья, чего не вытянул, что погноил и т. п.

Слышал я также, что «Коммунист» недавно напечатал статью известного генетика Дубинина об опасностях «лекарственных болезней». Надо бы его статью Вам тоже посмотреть и, быть может, сослаться здесь – маслом каши не испортишь; надо поначалу как можно убедительней высказаться о таблет-комании, глотании горстьми разноцветных пуговок и бляшек в любой современной больнице, самолечении и пр.

Но главное – статья требует «оживления». Она суховата и статична. Надо бы всю ее переписать, снабдить чувствами, которые замаскированы сейчас научным изложением темы. В журнальном выступлении, кроме познавательных достоинств, должна быть яркая полемичность, броскость, разговорные интонации, доверительность, популярность. Зашла речь о золотом корне, например, обыграйте название, дайте описание, что это такое, где и как растет, как открыли его ценные свойства, чтоб читать стало интересно. Штильмарк, тот был всего раз-два в Кедрограде, а взбодрил смотрите что, Вы же облазили Алтай, видели его во всех видах – надо это дать почувствовать читателю, он на эти штуки клюет. Далее. Стиль-изложение у Вас рассчитан на более или менее осведомленного и понимающего человека, в то время как надо было сочинять что-то вроде завлекательного письма к некоему усредненному современному человеку, грамотному и умному, но который впервые через Вас знакомится с травками и проблемами их внедрения в рацион, быт и медицину. За примерный исходный образец тут может быть взята солоухинская «Трава», но с Вашим некнижным знанием трав и сути дела.

Вообще-то Ваша статья может стать основой для полезной книжки. Что же будем делать? Показать статью в журнале такой, как она написалась, или Вы подвигнетесь поработать еще над ней в смысле ее оживления и популяризации? М.б. подзаголовки поинтересней придумать? Вопросительные интонации для затравки тем ввести? Описать будни травособирателя? Штильмарк-то мышатник мышатником, а пишет броско. Этим я хочу сказать, что боги сроду не обжигали горшков, делом сим всегда занимались люди. Только дело это нелегкое и даже подвижническое – хорошо писать, и я каждый день сажусь марать бумагу с чувством, будто никогда ничего в жизни не писал.

Жму руку и жду ответа. В. Чивилихин

14.1.76 г.

56. Вахмистрову А.В.

Уважаемый Адольф Васильевич!

Правнучка декабриста Н.О. Мозгалевского М.М. Богданова дала мне Ваш адрес и попросила сообщить еще об одной родовой ветви его потомков. Моя жена Елена Владимировна Чивилихина (урожд. Мемнонова) – прапраправнучка Н.О.Мозгалевского. Ее мать – урожденная Юшкова. Старшая дочь Николая Осиповича Мозгалевского вышла замуж за Степана Юшкова. У них был сын Александр Степанович – крестный отец М.М. Богдановой. Его сын Владимир Александрович, отец моей тещи, умер в 1945 году. Эта линия ничем не знаменита, и я в Ваших исканиях, благородных и нужных сегодняшней и завтрашней России, ничем не могу помочь. Это были обыкновенные люди, не совершившие никаких подвигов. В семье моей хранится только одна реликвия. Она передается матерью старшей дочери на свадьбе, по традиции, идущей от Варвары Николаевны Юшковой (Мозгалевской). В кулоне хранятся портреты отцов. Кулон с декабристской символикой… На обороте кулона внутри золотой чеканки инициалы ВНЮ.

Буду рад получить от вас письмо или, быть может, вырезки из газет с материалами о Вашем поиске. Это мне, как литератору, интересно. Вера Владимировна, моя теща, рассказывает много интересного о минусинском и каратузском прошлом, но это все семейные подробности, которые Вам мало что дадут. Только что вернулся из Чернигова, где смотрел материалы о Мозгалевском – они получены от потомков и их очень мало.

Желаю Вам доброго здоровья и успешных поисков.

Ваш Вл. Чивилихин.

14.1.76 г.

59. Ярцо Я. (Польша)

Дорогой Ян! Посылаю Вам обещанную книжку. В ней есть некоторые мысли, общие для нас с Вами, а значит, для поляков и русских вообще. Посмотрите, например, главу о Балтике – «Наше море» и следующую, заключительную. Впрочем, «Шведские остановки» – остановки не только шведские, что Вы поймете, когда прочтете всю работу. А я в последние месяцы – первому Вам об этом говорю – полез в Историю[15], не знаю почему. Потому, быть может, что там – единственная состоявшаяся реальность жизни и все содержится во всем. Работа разрастается. Обнаружил на днях вполне сенсационную вещь – знакомая Вам моя жена Лена есть не что иное, как прямой потомок декабриста Н.О. Мозгалевского, а в нем, кажется, текла добрая струя польской крови. Чего только не бывает на свете!

Здоровье мое получше. Даже был в Сибири и на Украине. Готов к поездке с семьей, конечно, к Вам, так что приглашение хорошо бы обновить в полной форме.

Ваш Вл. Чивилихин

14.1.76 г.

Р.S. Надеюсь, что мы еще сможем сказать «С легким паром!» друг другу? Как Ваши чада?

60. Воронову В.И.

Привет, Володя!

Посылаю обещанную книжку. Она свежая совсем, и о ней никто не писал. Кажется, в ней есть мысли, а это тебе нравилось с детства, есть чувства неподдельные и нужные – это всегда нравилось мне в жизни и литературе, есть тема, важней которой, пожалуй, единственное, как бы без войны прожить хотя бы столько нашим детям, сколько посчастливилось нам.

Жму руку. В. Чивилихин.

28.1.76 г.

61. Вахмистрову А.В.

Уважаемый Адольф Васильевич!

Очень рад Вашему письму, а также тому, что Вы меня заочно, по книгам, знаете, и, разумеется, Вашему природолюбию рад. Что там на Енисее? Давно не был на нем, а когда-то прожил полгода незабываемых на его берегу и был так здоров, молод и глуп, что переплывал его в районе Красноярска, что сейчас невозможно никому из-за холодной спускной воды ГЭС.

За древо Мозгалевских спасибо. Ваши изыскания о потомках этого несчастного декабриста я бы с удовольствием просмотрел, а потом отправил бы в Чернигов. С работниками тамошнего музея я давно связан и готовлю сейчас для них в Москве некоторые экспонаты – в частности, фотокопию дневника Толика Листопадова из моей документальной повести о военной Черниговщине.

Так что присылайте Ваши материалы для некоторой остановки у меня, а потом они будут в музее, пусть лежат, кому-нибудь когда-нибудь сгодятся. А я о Вашей работе найду случай написать.

Желаю доброго здоровья, увлекательных путешествий в историю и природу.

Ваш Вл. Чивилихин.

28.1.76 г.

Примите мой подарок – последнее издание повестей.

62. Сулейменову О.О.

Здравствуй, Олжас!

Книгу и письмо получил, Письмо очень интересно, а книгу пока не прочел и, наверное, не прочту в ближайшие недели – работаю и даже газет не беру в руки. У меня был тяжелый инфаркт миокарда, я долго не мог прийти в себя, и только недавно снова захотелось жить и писать.

И знаешь – какое странное совпадение! – меня тоже потянуло в историю. Быть может, потому, что ступил одной ногой туда, где мы все, к сожалению, будем. И еще одно совпадение – я тоже интересуюсь далекой киевской, точнее, черниговской стариной. Дело в том, что с 1946 года я фактически обрел в той земле свою вторую родину – все родные и мать в том числе живут там, в Сибири никого не осталось. А «Словом о полку Игореве» интересуюсь с отрочества, благодаря этому интересу поступил в МГУ (когда-то и слушал Н.К. Гудзия, приходя на его семинар даже с другого факультета)…

Но все это так, между прочим. Ты хорошую, «братскую» надпись сделал на книге. Вполне возможно, что мы с тобой какие-нибудь дальние братья, даже по крови – ведь уже в десятом поколении у каждого из нас более чем по 2000 прабабок и прадедов. Геометрическая прогрессия размножения позади нас и сходящийся клин количества людей перемешивал в древности кровь куда интенсивнее, чем сейчас, и есть, конечно, подспудный смысл в выражении и понятии «все люди братья»…

На первой же странице письма ты меня огорошил – «памятники славянского языка и письма 7 в. до н. э.»! Если это так, то это – бесценное и вполне сенсационное открытие, которое заставит многое-многое пересмотреть.

Кузьмина не читал, как вообще никакие журналы не читал, но слышал, что он твою книгу кроет почем зря. Арамейской письменной культурой никогда не интересовался и не знаю, прав ты или нет.

Спасибо за добрые слова в конце. Желаю здоровья, остальное будет.

В. Чивилихин.

3.2.76 г.

63. Свиридонову Г.М.

Уважаемый Геннадий Михайлович!

Как идет работа над статьей? Пожалуйста, не оставляйте ее, трудитесь, хотя это и тяжело, понимаю.

Вы что-то о меде такое сказали в последнем письме. Мед натуральный не может быть плохим, только хорошим и очень хорошим. Ваш – очень хорош, и я должен еще рассчитаться с Вами за него. Пью чаи травяные и мумиё. Верю пока только в последнее.

Жму руку. В. Чивилихин.

3.2.76 г.

64. Вахмистрову А.В.

Уважаемый Адольф Васильевич!

Давно получил Ваше письмо, родословную Мозгалевских, и вот второе письмо, несколько нетерпеливое, но я не отвечал потому, что теща моя лежала в больнице и я не мог с ней поговорить. Не поговорил подробно и по сей час. У тестя – инсульт, полная потеря речи и движения. Он – Мемнонов Владимир Всеволодович, был лет 15 зам. министра с/х РСФСР, год был министром совхозов РСФСР, но вот уже пять лет на пенсии и очень тяжело болен, так что всем приходится, особенно теще, кувыркаться. Она – Вера Владимировна, урожд. Юшкова; очень удивилась, узнав, что Вы восстановили так подробно их род. Откуда? Из всех четырех сестер осталась в живых она одна; Ольга умерла в Курагино 17-ти лет от роду из-за сердца, Нина погибла в Ашхабадском землетрясении, Лидия умерла в прошлом году в Омске. Их отец Владимир Александрович умер в 1945 году в поезде по дороге из Омска в Алма-Ату, где жила тогда Вера Владимировна с мужем. Фамильным преданиям Юшковых об их происхождении от Мозгалевского Н.О. я не придавал значения, меня на интерес этот подтолкнуло несколько случайных совпадений и, в частности, ошибка в «Записках» Марии Волконской, где Мозгалевским назван вовсе не Н.О. Мозгалевский. Кроме того, Черниговщину считаю своей второй родиной – там моя мать живет с 1949 года, а где мать, там ты будешь бывать и отличать это место от остальных. Декабрист Николай Мозгалевский же, как вы знаете, с Черниговщины.

Думаю, что работа, которую Вы сделали, своего рода уникум, возможно, что о потомках ни одного, даже самого известного, декабриста нет подобного исследования. Надо это кому-нибудь или нет? Думаю, что надо – это История, то, что было, главная реальность жизни.

В Красноярске я прожил лето 1945 года, был наездом и в других местах, но давно уже не наведывался на Енисей, особую реку нашей планеты, не похожую ни на что, кроме самой себя.

Очень рад, что Вы имеете возможность (…) прочесть мою повесть «Над уровнем моря» – это серьезная, жестковатая, как жизнь, вещь.

Напишите подробнее о себе – я должен непременно рассказать о Вас в моей новой работе, где будет и о Мозгалевском, и о Сибири, о Москве и Черниговщине.

О статьях не беспокойтесь – М.М. Богданова (правнучка декабриста Н.О. Мозгалевского, историк. – Е.Ч.) дала мне их просмотреть.

С уважением В. Чивилихин.

Февраль 1976 г.

65. Вахмистрову А.В.

Здравствуйте, Адольф Васильевич!

Получил Ваши материалы о декабристе Н.О. Мозгалевском и его потомках. Поражен объемом работы, тщательностью ее, фанатичным бескорыстным Вашим поиском, исторической объективностью и достоверностью проделанного труда, скрупулезным документированием фактов. Еще раз высказываю свое мнение, что в декабристоведении, наверное, не существует аналогов столь необычному исследованию. Да, Николай Палыч Романов, мечтая извести под корень святое племя декабристов, конечно, не думал не гадал, что только один из 121 сосланного, наказанный по восьмому разряду даст в народе этакий расширяющийся клин потомства. Вы не интересовались другими? Есть ли в Сибири клан, подобный семейству избранного Вами декабриста. И как здорово, что среди многочисленных потомков Н.О. Мозгалевского нет ни одного подонка за полтораста лет.

Адольф Васильевич. Примите мою сердечную благодарность за страстную жажду истины, если даже она едва искрит в тумане прошлого и настоящего. Когда-нибудь именно бесчисленные маленькие истины станут единственной основой той Истории, что еще никем не написана – по Марксу история есть все во всем.

Прежде чем выслать материалы в Черниговский музей, где они могут пролежать недвижимо десятилетия, мне хочется посидеть над ними, поразмышлять. (Как жаль, что нет в стране центрального музея Декабристов! Их жизни, деятельность, смерти, наследие – феноменальная страница истории России и человечества.) Так уж у меня совпало, что узнавание предка моей жены, кажется, хорошо ляжет в мою большую автобиографическо-документально-историческую работу, коей я занят давно. В истории России, в том числе древней, наворочено столько ерунды – в том числе великими научными авторитетами! Вот даже взять Н.О. Мозгалевского хотя бы. Конечно, он не был тем, чем его представила полвека назад молодой и талантливый исследователь, теперешний академик М.В. Нечкина! Он был интереснее, серьезнее, зрелее, прекрасно вел себя всю жизнь и вполне выдерживает суд даже по нравственным законам нашего времени, не говоря уже о 1826 годе…

Желаю Вам доброго здоровья – это, кажется, Вам, как и мне, нужней всего…

Жму руку. В. Чивилихин.

66. Пятакову В.И.

Уважаемый Виталий Иванович!

Поздней осенью я получил от Вас интересное письмо, но вовремя не ответил – заболел…

Вы пишете любопытные вещи, особенно любопытные для меня, немного интересующегося в последнее время древней русской историей.

Думаю, что первым норманистом был первый русский историк Нестор, который в силу тогдашних политических и религиозных тенденций отстаивал, утверждал независимость Руси от Византии и потому шел на фиксацию легенд. А что за язык чудский, которым, как Вы говорите, Вы владеете? «Чудью» в древности именовали Эстов, а это, наверное, другое? Угро-финское? Но если верить Вам и Вашим исследованиям, то как быть с Гостомыслом, последним славянским князем новгородцев, с Вадимом Новгородским, если Рюрик, узурпировавший власть, был славянином, а не скандинавом?

И еще у Вас промелькнуло, что Вы знаете (или изучаете) древненовгородский язык. Нет ли в нем отгадок некоторых темных мест, например, «Слова о полку Игореве»? Ученые до сего дня, скажем, не знают, что такое «По нем кликнула Карна (?) и Жля (?) поскакала по русской земле, размыкивая огонь в пламенном роге». Не знают, что это за страна имелась в виду – «Хинова» и т. д. и т. п. Или вот, скажем, не было ли в староновгородском языке таких слов, как «свычай» (привычка), «ногата» (денежная единица), а также «резана», «зегзица» – не то кукушка, не то чайка, не то кулик. Или вот это место: «Тъи (Всеслав Полоцкий) клюками (?) подъпьръ ся окони, и скочи къ граду Кыеву…» переводится так: «Он хитростями оперся на коней и скакнул к городу Киеву…» Нет ли в староновгородском языке другого значения слова «клюками», «клюка». Было ли в староновгородском языке слово «господин»?

Короче, Вы меня заинтересовали, сообщив, что «можно писать много». Буду рад получить от Вас письмо.

С уважением Вл. Чивилихин.

27. IV.76 г.

67. Коковихину М.Ф.

Уважаемый Михаил Федорович!

Спасибо за письмо и поздравления. Взаимно желаю Вам здоровья и успехов во всем. Теперь о деле, с которым Вы ко мне обратились. К сожалению, о Н.Г. Гарине-Михайловском ничего не могу написать – надо мне еще узнать многое, чтоб сесть за стол, писать предположения не могу.

Кроме того, у меня еще долг перед Вами – речь идет о статье по памятнику. Одно меня смущает – мы еще не знаем, какой это памятник будет и т. д., а вот готовую и хорошую мозаичную работу Розовой институт отказался купить, попросил подарить. Но ведь художница работала три года, затратила много личных денег на материалы, времени, которое могло бы пойти на прокорм семейства. Работа ее официально оценена, это не частная лавочка. Нельзя ли вернуться к этому вопросу?

С уважением Вл. Чивилихин.

27. IV.76 г.

68. Астафьеву В.П.

Добрый день, Виктор!

Давно собираюсь тебе написать, да ты знаешь нашу лень на письма, написываешься и без них.

Поздравляю тебя с русско-северной весной, хотя и поздней, и холодноватой. Рад, что печатается новая твоя вещь, я ее еще не читал, но прочел отрывок в «Литературке». Здорово, что ты пошел на тему, которая мучит меня вот уже лет двадцать, да так, что я несколько отравлен ею. Только надо всем нам сообща бить в эту точку. И хотя, как я убедился, мы мало что можем сделать, однако люди потом не про всех скажут, что вот, мол, жили, знали и помалкивали в тряпочку. А скажут, ежели пойдут с котомкой по миру…

В твоих родных местах меня интересует одна фамилия, семейство. Объяснять почему – долго и тебе совсем неинтересно. Фамилия эта – Юшковы. В переписной книге Красноярска и Кр-го уезда за 1671 год (XVII век!) в Павловской деревне, что ниже Красноярска по Енисею, числился «Ивашко Семенов сын Юшков, а у него детей Якунька 11 лет, Потапко 10 лет». Но почему и с чем я обращаюсь к тебе? Ты же из Овсянки, лежащей неподалеку от устья Маны? Не помнишь ли ты из детства или рассказов старших этой фамилии в родной своей деревне? Я приведу тебе бумагу, но уже из XVIII века про эту Овсянку: «Сия многолюдная и зажиточными крестьянами населенная деревня заслуживает как редко какой пример размножения человеческого рода в обширных сибирских степях будь упомянута. Вся деревня, исключая токмо некоторых дворов, населена одною роднёю, которая в сей деревне 25 больших и зажиточных семей щитает и столькими же в многие другие вдоль Енисея лежащие деревни разделилась. Праотец сего многочисленного потомства, именем Юшков, пришел едва за 100 лет из России в сию страну, которую тогда киргизцами по случаю населения весьма беспокоили. Он имел 7 сыновей, из коих один, сказывают, убит киргизцами, а прочие 6 размножили племя и сделались ныне отцами 55 семей». Так вот, слышал ли ты в Овсянке или округе эту фамилию. Сколько сейчас в деревне дворов?

Жму руку. В. Чивилихин.

27. IV.76 г.

69. Комягину И.П.

Уважаемый Иван Петрович!

Нет никакой особой причины, мешающей мне обмениваться с Вами взглядами на борьбу, как Вы пишете, «за улучшение природы людей и Земли», не существует. Просто я несколько отравлен этой темой, не вижу реальных путей к реализации некоторых давно высказанных мною в печати предложений и, кроме того, ушел сейчас с головой и потрохами в историю, где всегда и все было примерно так же. Кроме того, я был очень огорчен известными Вам некоторыми недавними тезисами, прозвучавшими с высокой трибуны, точнее, отсутствием позитивных положений в связи с фиксированием данных о снижении урожайности ряда с/х культур за пятилетку, падением качественных характеристик земледельческой продукции, то есть того, чем через Вас и Ваши данные – я тоже заболел.

Кроме того, один крупный дядя назвал в частном, правда, разговоре мои взгляды и некоторые сочинения патриархальщиной. В принципе-то мне плевать, но жаль просто, что мнение такое существует, влияя на ярлыкообразное мышление служилых литературных людей. Да, боже мой, в своих некоторых «патриархальных» публицистических работах я предугадал несколько решений партии и правительства, и у меня три пуда писем.

Вот скоро приезжают к нам десять иностранных писателей диспутировать по теме «Природа, общество, писатель» и меня пригласили с нашей стороны оппонировать, но я рискую сорваться и наговорить непотребного. В то же время существует в литературе опасность скатиться к пошлому словотолчению, к жеванию мягкой и сладкой «художественной» жвачки, к расхожему рассудительству по поводу подшефной нашей с Вами темы.

Иногда думаю, что люди, то же самое природное сырье, дешевеющее с каждым днем из-за своеобразных эрозионных процессов, снижающих валовую урожайность и качество подлинно человеческой продукции.

Недавно состоялся круглый стол в «Литературке», где обсуждались статьи по лесным проблемам, в частности, моя, напечатанная 2 июля 1975 года[16] – довольно серьезная (и я бы хотел знать Ваше мнение о ней, применительно, быть может, к земле и Земле), так вот – виднейшие лесные ученые, уровень их подхода к делу настолько поразили меня, что я больше никогда а жизни не желаю быть свидетелем подобной беспомощности, трусости, приспособленчества русских людей…

Думаю, что один из главных путей – добиваться подлинного экономического учета труда природы в диалектическом, практическом единении с трудом человека. И как было бы хорошо, если б хоть один оратор на минувшем съезде произнес бы с трибуны слово «навоз»!

Как Ваше здоровье?

В. Чивилихин.

27. IV.76 г.

70. Комягину И.П.

Уважаемый Иван Петрович!

На днях я вернулся из Кишинева, где руководил первым в истории международным писательским симпозиумом «Привода, общество, писатель». Работа была интересной для начала, хотя для меня нового было мало. Ряд перспективных мыслей может иметь при благоприятных условиях позитивное значение, но многое грозит при благоприятных условиях, уже реально существующих, развиться в пошлое словоблудие, пережевывание общих мест.

Ваше интересное, глубокое письмо как-то взбодрило меня и несколько обнадежило. Надо работать – природа, кажется, ждет не дождется слова и дела на новом этапе, внимательно вглядывается в человека и тревожится в ожидании того, чего он такого еще отчебучит, не зная пока ни самого себя, ни природы настолько, чтоб предусмотреть – ведь ни один человек за всю историю не предугадал будущего.

Очень огорчен, опечален Вашей болезнью, только, мне кажется, зря Вы ставите сами себе диагноз – это дело врачей, а мы можем надумать себе любую болезнь.

А как все же Ваши дела с книгой, с мнениями ученых, с местными хотя бы научными связями. Вы не обращались в Ставропольское издательство?

Пишите мне на досуге.

Ваш В. Чивилихин.

7. VI.76 г.

71. Никитину В.А.

Уважаемый Валентин Александрович!

Только вот собрался отблагодарить Вас за радушную и полезную для меня встречу в музее с. Богдановки, за доброе знакомство. Вы делаете большое и нужное дело – сохраняете крупицы прошлого, оживляете странички забытого. История есть Все во Всем, говорил К. Маркс, и наш народ черпает и будет черпать силы в толще своей истории.

Посылая вашему музею книгу в память доброго знакомства, я хотел бы обратиться к Вам с просьбой одной. Тогда у меня было слишком мало времени, чтобы подробно ознакомиться с некоторыми материалами, и я лишь бегло просмотрел их. В частности, меня интересуют: 1. Письма молодого Гарина-Михайловского, опубликованные в кинельской газете; 2. Завещание В.И. Чарыкова; 3. Документы, связанные с преступлениями Д.А. Путилова.

Нельзя ли через Вас получить их копии? Если, предположим, богдановская девушка-старшеклассница снимет мне копии с этих документов, то я буду ей очень благодарен, пришлю в подарок свою книгу с автографом и если надо, то и оплачу работу. (Можно рукопись, можно на машинке скопировать.) Еще раз спасибо за помощь.

Ваш В. Чивилихин.

16. VII.76 г.

72. Харитоновой Л.А.

Здравствуйте, Лариса!

Вы не назвали себя по батюшке, поэтому я так обращаюсь к Вам, извините.

Очень рад был получить Ваше письмо, письмо с родины – оно первое оттуда за всю мою жизнь, и цена по этой причине возрастает.

Конечно, Мариинск – моя родина, от этого факта никуда не уйдешь да и, собственно, уходить некуда и незачем. Только я был перевезен из этого городка младенцем, вырос в Тайге, а в Мариинске, к стыду своему, ни разу после этого не был. Сколько раз проезжал и пролетал, и так хотелось заглянуть, но все мы куда-то торопимся и разучились ценить простые, но, быть может, самые дорогие мгновенья обыденного. Причем в Тайге-то я бываю часто – слежу за могилой отца, погибшего в 1937 году, встречаюсь с друзьями детства и юности и уже начал их хоронить, брожу по улочкам, вспоминая, по окрестным лесам, где было положено столько трудов в моем полусиротливом голодном отрочестве. В Мариинск же не удосужился заглянуть.

Получив Ваше письмо, я ясно понял, что мне надо непременно и возможно скорее побывать в Мариииске. Вы мне сообщили очень неожиданную и трогательную вещь – домик, в котором я появился на свет, оказывается, цел! Тайгинский наш домишко 1904 года постройки давно сгнил, и на его месте уже после войны поставили другой дом, чужой мне совсем. А тут первородный, подлинный, мой дом! Простите, я даже не поверил.

Дорогая Лариса. Сообщите мне, как Вы узнали, что это подлинный дом моего отца? Ну, Емельянов из Вильнюса назвал его нашим, ладно, а нельзя ли документально, по городским архивным документам подтвердить это?

Мой отец, Чивилихин Алексей Иванович, поселился в Мариинске, кажется, в 1923 году, в 1928 году переехал в Тайгу. Есть ли подтверждения тому, что по улице Толстовской, 7, он действительно жил? Или, быть может, это в моей метрической записи есть, по какому адресу я родился? Дата моего рождения – 7 марта 1928 года.

Не можете ли Вы сделать для меня дорогой подарок – снять этот дом в нескольких ракурсах и прислать мне? Пока домик цел, мне бы хотелось взглянуть на него, но не уверен, что смогу выбраться в Мариинск до весны будущего года. В этом году я много ездил, – Заволжье, Кишинев, только что вернулся из месячной поездки по Польше, очень устал, и писание остановилось. А мне скоро уже пятьдесят, хочется сделать к юбилею что-то новенькое.

Пожалуйста, последите за домиком, зайдите в горисполком, чтоб не упустить момента, когда его, продав, начнут, видимо, ломать. Тут уже я прилечу, но как было бы здорово, если б домик уцелел до весны, когда я наметил побывать в Мариинске.

Вы спрашиваете о том, как я стал писателем. В письме об этом не расскажешь, можно на сей предмет книгу сочинить, и все равно это ничего не прояснит для другого – человеческие судьбы неповторимы, у каждого своя тропа, и почему писатель выходит на свою стезю – мне кажется, это великая тайна жизни, слагаемая из множества обстоятельств, случайных и закономерных, приводящих к раскрытию в человеке его способности более или менее внятно передать людям свое понимание жизни. А учеба в каком-либо университете – необязательное условие становления писателя.

В этом веке было пять бесспорных классиков родной нашей литературы русской – Горький, Маяковский, Есенин, Шолохов и Леонов. Ни один из них не имел большого официального образования. Человек глубочайшего ума и таланта, мой учитель Л.М. Леонов, например, из всех их, кажется, наиболее образован – он закончил гимназию. И в то же время он по заслугам – академик АН СССР.

О чем пишу – никому никогда не говорю. Вот уже весной, при встрече, расскажу, т. к. рассчитываю к тому времени в основном закончить мою новую, сложную и чудовищно трудоемкую вещь.

Фотографии мои печатались в книгах, так что ничего нового Вы не увидите на фотобумаге. Когда же приеду, то привезу с собой и книги и фотографии.

Еще раз спасибо за письмо. С товарищеским, земляческим приветом

В. Чивилихин.

24. VIII.76 г. Москва.

73. Карнабеду А. А.

Уважаемый Андрей Антонович!

С удовольствием, вспоминаю наше знакомство, с благодарностью – наши беседы на Валу и в Пятнице, и вот решил написать Вам…

По приезде зимой из Чернигова я, исполняя Вашу просьбу, тотчас позвонил Петру Дмитриевичу Барановскому, поднявшему из руин бесценную Параскеву Пятницу, передал Ваши приветы, чем он остался весьма доволен и сказал мне, что очень любит Вас и ценит. Вскоре после этого мы со стариком впутались в тяжелую битву за Крутицы, интереснейший московский памятник XVII в., где в сущности была образована первая Российская академия наук во главе с Епифанием Славинецким, выпускником Киевской духовной академии. Приказные палаты Крутицкого подворья, двести лет почти занимаемые армией (со времен Екатерины II), удалось освободить для составления проекта и реставрации, но их без ведома Барановского стали заселять складами и конторами. Нервотрепка и драка, бумаги и заседания, однако отстояли, и в этом есть некоторая моя заслуга. У П.Д. Барановского я довольно часто бываю, во время съезда возил к нему группу писателей. Старику сделали удаление катаракты с одного глаза, он стал хоть немного видеть, но болеет и страдает за известные Вам повсеместные ненормальности с каменной стариной. Сейчас я, как член государственной республиканской комиссии по премиям за произведения искусства, пытаюсь убедить начальство, что этот человек имеет право на отдельную премию за свой реставрационный подвиг, растянутый на полвека. Дай-то бог.

Только что вернулся из месячной поездки по Польше. Был в Варшаве, Лодзи, Кракове, Закопане, Жешуве, Снидомире, Радоме, Гданьске, где по желанию Ивана Мазепы был переделан в ворота языческий черниговский серебряный идол, Сопоте, Мильборке. Интересного много увидел, но об одном наблюдении важно для меня было бы Ваше мнение. Если мы можем говорить о русской или, скажем, изначально-славянской архитектуре, связанной с византийским опытом, можем говорить об украинской архитектуре, то у поляков так вышло, кажется, что за тысячелетнюю историю они не смогли выработать национального стиля, даже в элементах, а не в целом. Везде романское, неороманское, готика, ренессанс, эклектика и модерн, но ничего польского. Это меня поразило, я думаю о причинах этого явления и хотел бы услышать Ваше мнение, как специалиста.

И есть у меня к Вам, как знатоку черниговских домонгольских памятников и истории, два вопроса.

Первый. Мы с Вами внимательно посмотрели Спаса, Борисоглебский и Пятницу. Но я почти ничего не знаю об Ильинской церкви и Успенском соборе. Перед отъездом я собрался с Вами лезть в пещеры Болдиной горы, однако скопилось множество дел неотложных, связанных с родственниками, купил в тот день, кроме того, 17-томный словарь академический у Ваших черниговских букинистов, а это почти три пуда, и не явился к Вам, чтоб договорить и, в частности, посмотреть Ильинскую церковь. Я знаю, конечно, что она – единственная домонгольская бесстолпная церковь в стране, но какое место она занимает в общем архитектурном наследии прошлого, чем оригинальна другим, кто ее (примерно) мог построить из черниговских князей – не ведаю. Кроме совершенно общих сведений, не знаю Успенского собора, Троицкого монастыря. Внутри не был. Не можете ли Вы меня просветить хотя бы в нескольких фразах?

Второе дело. Когда мы были в Спасе, то на южной его стене внутри приметили место, где висела доска с перечислением черниговских князей, погребенных в этом соборе. Куда она делась? Я знаю список этих князей, я вот недавно прочел у Рыбакова, будто князь Игорь Святославлич тоже похоронен в этом соборе! Откуда он это мог взять? На доске имени этого не значилось. Может, есть какие-то другие источники?

Петр же Дмитриевич Барановский считает, что князь Игорь похоронен у северной стены Борисоглебского собора. Я спрашивал у него, откуда эти сведения, и он назвал мне одну книгу, которой в Москве я найти не могу. Автора П.Д. не помнит. Издана книга в Киеве до революции. Называется «Чернипв и швничче Левобережье». (Извините за варварскую транскрипцию.) Так вот, дорогой Андрей Антонович, не знаете ли Вы этой книги? Есть ли в ней более или менее доказательные сведения о месте погребения князя Игоря? Для меня установить это чрезвычайно важно! То есть не то, что пишется в этой книге, а то, соответствует ли оно малейшей истине. Я пока в принципе против гробокопательства, потому что 1) нельзя, не по-человечески трогать святые могилы; 2) если же это делается в необходимо научных целях, то необходимо располагать действительно научной методикой для сего деликатного дела; 3) истинно законными гарантиями, что знания, полученные при этом, не будут употреблены во вред общему, оправдаются историей.

(В скобках скажу, что я втайне был рад, что Герасимов не успел по Вашему подвижению «воссоздать» облик князя Глеба. Мое глубокое убеждение, что этот Герасимов был бесчестный человек, аферист, сделавший из Ярослава Мудрого – иезуита, из Андрея Боголюбского – неандертальца, из Буй-Тур Всеволода – мерзкое лицо пресыщенного римского патриция времен распада империи латинян. На каком основании, извините?

Это слишком серьезно, чтоб походя забыть авантюру Герасимова. Если Вы думаете по-другому – я готов выслушать самую уничтожительную критику.)

И есть еще одно дело, важное идя истории нашей культуры: судьба фрески св. Феклы. Есть ли в Чернигове, дорогой Андрей Антонович, документальные данные о том, по чьему решению и как была снята и законсервирована эта бесценная фреска? Кто и как осуществил консервацию? Состояние фрески после сего акта? Где и как она хранилась? Кто видел ее в последний раз и когда? Значилась ли она в Черниговских запасниках, например, в 1940 году? Кто по фамилии и судьбе была та художница, что скопировала ее в 1924 году? По чьей инициативе? Что это значит – «фреска погибла в 1941–1945 гг.»? В 1941, 42, 43, 44-м или 45-м году?

Ваш В. Чивилихин.

24. VIII.76 г. Москва.

74. Комягину И. П.

Уважаемый Иван Петрович!

Вашими письмами я дорожу, потому что в них всегда есть мысли, в них сквозит активное отношение к жизни, исчезающее почему-то у людей значительно моложе Вас.

Месяц я был в Польше. Сельский пейзаж там совсем другой – полоски, снопики, копенки, кони, впряженные в плуг. Земля там тощает интенсивно, потому что у крестьянина нет сил и возможности поддерживать ее родящую силу. Гостил у одного крестьянина. Имеет три га, работает, как лошадь, даже более того, потому что безлошадный, полубатрак – вкалывает на более состоятельных соседей, зарабатывая на взаимовыручку лошадью. Купить он ее не может – 50 тыс. злотых с упряжью, то есть 2,5 тыс. руб. Прокармливает только свою семью…

Как Ваше здоровье? У меня, хотя я значительно моложе Вас, головные боли и давление бывает 180/120.

Потихоньку работаю, но медленно слишком. Пишите мне время от времени.

С уважением В. Чивилихин.

3. Х.76 г.

75. Ярцо Я.

Здравствуйте, Ян!

На Вашу заботу, что же оно такое «чалдон», научных пояснений едва ли смогу дать. Вы пишете – «это не может быть этническая группа». Почему же не может быть?

Что такое этническая группа вообще? Это, на мой взгляд, общность жителей какой-либо местности, объединение людей по совокупности особенностей языка, быта, обычаев, нравов, культуры. Мне кажется, что Вы с Аней – представители гуральской этнической группы польского народа. С полным правом можно говорить об этнографических (этнических) особенностях москвичей.

Чалдон – коренной сибиряк с его особым языком, нравом и обрядами. Недавно в Томске закончился выпуск пятитомного словаря старожильческих говоров Средней Оби. Я родился в этом районе, и слово «чалдон» («челдон») у нас там в ходу, правда, скорее, как насмешливое. (Над гуралами тоже в Польше посмеиваются.) Томский словарь у меня есть, это большая библиографическая редкость – тираж 1-го тома всего 500 экземпляров! В третьем томе, на стр. 220, объясняются слова «чалдон», «чалдонка», «челдонский» с речениями-словоупотреблениями, с толкованиями у различных авторов» Приведу отрывки из этих примеров. «Чалдон., а.м. – коренной сибиряк, русский… Сарафаны россейски носили, а чалдоны не носили. Одно же само, что чалдон, что сибиряк; Сполюби меня, чалдонка (из песни); А это уж сибиряцка свадьба, чалдонска; С сиверу ветер подул – ешшо холоднее с полдня полегше, по-хресьянски, по-чалдонски так зовут…»

Особенности – язык, одежда, обряды – это, конечно, этнические, местные особенности. Я не считаю себя чалдоном, хотя родился в сердцевине чалдонской местности, заселенной русскими в XVII–XVIII вв., дело в том, что мои родители рязанские и приехали в Сибирь после революции. В. Шукшин, наверное, коренной сибиряк, то есть чалдон. Его родословной я не знаю; напишите его матери – она жива еще, но по одной теме разговора с покойным Василием Шукшиным можно предположить, что он из старожильческой, чалдонской семьи. Когда я спросил у него, знает ли он значение своей фамилии, он сказал, что будто бы от птицы какой-то сибирской. Я его просветил, пояснив, что птицы такой «шукша» в Сибири и вообще у русских нет. «Шукша» – шелуха от кедровой шишки, чешуйки, сердцевина, пленки между орешками, мусор после выборки орехов. Самое что ни на есть сибирское слово. Ведь кедр в Евр. России не растет, а фамилии к русским пришли в начале 18 века. Шукша – типично чалдонское слово. Чалдоны жили и на Алтае, и по Томи, и под Иркутском, и под Красноярском. Я с детства набрался «чалдонских» слов, они в моих книжках есть, однако я стараюсь не злоупотреблять ими, то же самое делал В. Шукшин…

Еще раз благодарю за гостеприимство. До встреч в Москве.

Жму руку. Вл. Чивилихин.

4. Х.76 г.

76. Алексееву М.Н.

«Писателю, художнику, кроме внешнего таланта, надо две вещи: первое – знать твердо, что должно быть, а второе – так верить в то, что должно быть, чтобы изображать то, что должно быть, так, как будто оно есть, как будто я живу среди него». (Л.Н. Толстой, 1887 г., письмо П.И.Бирюкову, собр. соч., т. 64, с. 21–22), («Русские писатели о литературном труде», т. З, с. 497).

Миша! Ты сам знаешь, где это вставить, но я бы предварительно высказал такую мысль: все конфликты, которыми мы заняты и о которых пишем, это, в сущности, конфликты между тем, что есть, и тем, что должно быть.

В. Чивилихин.

И вообще в этой фразе Л. Толстого – тьма тем для размышлений, «…кроме внешнего таланта» – значит, абстрактно-талантливый художник – не все. «…верить в то, что должно быть». Это же сила! Да еще «так верить», чтоб изобразить достойным образом. Задачи искусства вообще и соц. реализма – смыкаются где-то, а наша литература – провозвестница новых отношений меж людьми и т. д.

(1976 г.)

77. «Сибгипротранс»

Дорогие товарищи!

Посылая настоящее письмо, я прошу опубликовать и обсудить его на страницах вашей стенной газеты «Проектировщик транспорта».

Бывая иногда в «Сибгипротрансе» и его музее им. А.М. Кошурникова, я с чувством глубокого уважения и удовлетворения встречаюсь с работниками института, свято блюдущим память об А.М. Кошурникове и его товарищах. Особо признателен я М.Ф. Коковихину за постоянное и полезное внимание к многочисленным друзьям института, в частности, ко мне лично, за его немалый общественный труд. М.Ф. Коковихин постоянно пишет мне, держит меня в курсе дел музея, присылает материалы, которыми я интересуюсь, как писатель. В последнем своем письме он сообщил, что летом 1977 года на месте гибели А.М. Кошурникова устанавливается памятный знак с металлической пластиной, где будет воспроизведена последняя запись «Дневника» изыскателя. Наверное, уже заказывается эта пластина из нержавейки или титана, фотографируется и проясняется заключительная, святая страница «Дневника», и вот в связи с этим есть у меня к товарищам из «Сибгипротранса» довольно серьезное и несколько деликатное дело.

В 1969 году «Сибгипротранс» выпустил на ротапринте «Дневник А.М. Кошурникова». Вскоре его прислали мне с письмом, в котором сообщалось, что в это издание внесено 63 поправки по сравнению с прежним, томским. Не имея их реестра, мне было трудно судить обо всей проделанной работе по уточнению текста «Дневника». Однако я сразу же обратил внимание на последнюю поправку в последней, чрезвычайно важной, поистине бессмертной записи изыскателя: вместо «я иду пешком» напечатано «я иду ползком!».

В сопроводительном письме особо подчеркивалось: «Понимаете, какая разящая разница. Обидно, что эта серьезная ошибка вошла в тексты Ваших книг и Коптелова, и ряда других авторов газетных и журнальных статей.

Сразу же по получении «Дневника» и письма я сообщил, что сомневаюсь в верности этой поправки и правомочности сотрудников музея им. А.М. Кошурникова самостоятельно вносить столь существенную поправку в такой важной исторический документ. Замечательный этот документ принадлежит не только истории вашего института, но также и истории нашего народа и государства. Поправка такого рода непременно должна быть тщательно рассмотрена авторитетной комиссией, включающей графологов – такие специалисты есть и в гражданских научных учреждениях, и в военных, и в Институте криминалистики МВД; также необходимо было просмотреть текст подлинника в лучах специальных приборов, улавливающих микроскопические следы карандаша.

Не являясь специалистом нужного в данном случае профиля, решаюсь все же высказать свои сомнения в правильности вышеуказанной поправки, которые сводятся к следующему:

1) Сотрудники музея, уточняя текст, основывались на фотокопии, а не на оригинале «Дневника» А.М. Кошурникова, что в принципе методологически неверно, если речь идет о 63 поправках, в том числе такой важной.

2) Сразу же по получении последнего издания «Дневника» я с заведующим отделом литературы газеты «Советская Россия» писателем Владимиром Новиковым (ныне он работает в «Советской культуре») поехал в Музей Революции. Научный сотрудник музея (фамилию я запамятовал за шесть-то лет, но можно хоть завтра установить) достала из фондов оригинал «Дневника», и мы втроем долго сидели над ним и его последней страницей. Мнение каждого и общее всех троих – «пешком», а не «ползком»!

3) Мы сравнили 71-ю страницу сибгипротрансовского выпуска «Дневника», где воспроизводится последняя страница записок А.М. Кошурникова, присланную «фотокопию» новой записи с оригинальной, 33-ей страницей подлинника. В издании и фотокопии явная подправка! Вторая буква исследуемого слова грубо закруглена на «о», третья чуть отделена и действительно может сойти в такой транскрипции за «л». Знак переноса исчез, зато дописана закорючка с уголком и закруглением, означающая «уточнительскую» нижнюю часть буквы «з». (Прошу к моему письму приложить фотокопию двадцатилетней давности, которою я когда-то пользовался, новую «фотокопию» и 71-ю страницу издания, чтоб каждый читатель вашей стенновки мог сам убедиться в моей правоте.)

4) Допускаю, что уточнители действовали из хороших, хотя и наивных побуждений, и поэтому не решились совсем стереть черточки под буквой «ш» в слове «пешком», лишь слегка укоротили ее. А ведь эта черточка очень важна для расшифровки слова! А.М. Кошурников ставил черточку над буквой «т» (на этой же странице: «вторник», «вероятно», «Костя» во втором написании, «вместе», «добиться», «вытащить», «так», «тяжело».) Этой черточки он не ставил, если писал «т» с одной палочкой («катастрофа», «Костя» в первом написании, «с плотом», «метров», «вероятно»).

Но Кошурников всегда ставил черточку под буквой «ш» (на этой же странице «пишу», «произошла», «Алеша» и «пешком», последнее, самое сейчас для нас важное слово).

5) У Александра Михайловича, в сущности, нет в «Дневнике» стилистических или грамматических ошибок. Он тонко чувствовал русское слово. (На этой же странице, например, «к берегу добиться помог я ему» – не каждый, знаете, писатель найдет такое емкое и точное выражение, а Кошурников-то замерзал!) Мне кажется, он был от природы литературно талантлив и, если 6 хотел сказать, что он ползет, а не идет, то написал бы просто, как просто делал все в жизни: «ползу», а не «иду ползком».

6) Выражение «иду пешком» также вроде бы может вызвать некоторое сомнение в правильности стилистической своей конструкции. Однако оно единственно правильно в контексте «Дневника», а также психологически. Изыскатель «шел пешком» в отличие от прежнего способа передвижения, на плоту или даже оленях, когда товарищи тоже «шли». (См. запись от 24 октября – «Прошли порог…»; 25 октября: «до порога дошли скоро»). После этого плота изыскатели, как писал автор «Дневника», «шли пешком». Посмотрите запись от 26 октября: «Завтра еще пойдем пешком». За 31 октября: «Прошли пешком от Базыбая три километра»… Заметьте, А.М. Кошурников не писал «Прошли от Базыбая», а «прошли пешком от Базыбая…». И, естественно, что через три дня он напишет: «Я иду пешком».

7) Невозможно себе представить, что голодный, обессилевший человек может долго ползти, «идти ползком» по мокрому, тяжелому снегу толщиною 80 см, под которым и колдобины, и кустарники, ямины. Пусть попробует это сделать даже упитанный, полный сил мужчина либо юноша-спортсмен. Уходишься через десять метров, да и лицо будет бороздить по снегу.

8) А.М. Кошурников знал, что до жилья более 30 километров. Он до последнего вздоха сохранял трезвость ума и не мог выбрать совершенно безумного способа передвижения.

9) Изыскатель этот в принципе не мог ползти, не та натура у него была. Он, наверное, шел и упал, окончательно обессилев или почувствовав, что сдает сердце – на много дней раньше он в «Дневнике» протокольно записал, что начал сдавать, годы уже не те. Возможно, что он сел отдохнуть, заснул и замерз. Общеизвестно, что смерть в такой ситуации приходит незаметно.

10) Представить А.М. Кошурникова ползущим – в некотором смысле унизительно для его памяти и даже для нас, а давать пищу для таких представлений весьма сомнительной поправкой… даже не знаю, как назвать это деяние.

Каждое слово «Дневника» А.М. Кошурникова свято для многих тысяч наших соотечественников, даже для миллионов, наверное. Ведь ежегодно в стране появляется три миллиона новых читателей, для которых все в этом мире неизвестно и ново. И как прекрасно, что многие из них будут узнавать такого русского человека, каким был А.М. Кошурников, через его «Дневник» или повести о нем! Кроме того, его постепенно узнаёт мир – ведь только мои «Серебряные рельсы» вышли уже на английском, немецком, французском, испанском и финском языках.

Итак, я попрошу сибирских изыскателей по пунктам обсудить мое письмо и сообщить свои выводы.

С уважением Владимир Чивилихин.

4 октября 1976 г.

К сожалению, в газетах и журналах уже полным ходом рекламируется эта незаконная поправка. Последняя замеченная мною публикация на этот счет в № II за 1975 год журнала «В мире книг». Это лишний раз говорит о необходимости и важности установления истины.

78. Ганичеву В.Н.

Здравствуй, Валерий!

1. Леонов Л.М. согласился с моим предложением составить сборник в таком виде: «Белая ночь», «Взятие Великошумска». Это было последнее, к чему мы двигали. Я очень хотел включить «Туатамур» – романтическо-патриотический шедевр молодого Леонова, он отчего-то не хочет. Может, он и прав – произойдет резкое стилевое ограничение. Название этой небольшой книжки тоже оговорили. «Три повести». Согласился, что я могу отрекомендовать молодому читателю эту книжку небольшим вступлением. Вопрос о том, поставить ли это издание в серию «Тебе в дорогу, романтик!» – решайте с ним окончательно сами, я тут бессилен, хотя и пробовал убедить. Леонид Максимович очень хочет, чтоб книжка была снабжена хорошими иллюстрациями в расчете на юношей, о чем он совершенно, мне кажется, прав. 2. У меня есть один знакомый молодой (33 года) философ, преподаватель московского вуза. Мыслит он свежо, оригинально, в нужном нам направлении, на несколько неожиданном материале базируясь. Это – древняя, домонгольская Русь: мироощущение, миропонимание, мировоззрение наших предков по сохранившимся памятникам древнерусской литературы и культуры вообще (архитектура, быт, основы верований, общение с соседями и пр.). Недавно у него была интересная публикация в «Вестнике Московского университета». На днях он был у меня в гостях, и мы долго обо всем на свете говорили. Причем человек этот довольно непросто шел в избранную им наконец-то сферу. Например, три года учился в МВТУ, когда еще Королев был жив, потом ушел на философский МГУ Каждое лето он работает каменщиком на восстановлении то Соловков, то Болдина (в Смоленской области), то еще где-нибудь. Мы сговорились, что он подаст тебе заявку для серии «Эврика» на книжку под названием «Мудрость Древней Руси». Для разговора можем зайти вместе. Очень советую не упускать этого потенциального автора, жалко будет, если он уйдет в «Науку» или «Мысль». 3. Н.Д. Барановский ждет нас с тобой, хотя состояние его сейчас оставляет желать много лучшего. Неприятности эти, как у всех ценных людей, связаны не с личным, а с общим. Чем могу, я ему помогаю, но он нуждается в большем внимании к своим страстям, чем это, кажется, может сейчас позволить наше время.

Прибегаю к такому старинному способу общения, потому что он надежней современных… А тебе звонить домой по служебным делам считаю невозможным.

Жму руку. В. Чивилихин.

14 октября 1976 г.

79. Учащимся Богдановской средней школы.

Дорогие друзья!

Давно уже получил от Вас письмо, но болел, был нетрудоспособен, потому и отвечаю с запозданием.

Мне радостно и интересно было узнать, что вы решили прочесть и обсудить мою повесть «Елки-моталки». Отвечаю на ваши вопросы. Толчком к ее написанию послужило сильное впечатление 1962 года. Летом того года долго я плавал по Байкалу и вокруг него ездил и летал; хотелось разобраться в правомочности и разумности строительства на его берегах двух целлюлозно-бумажных комбинатов, создающих опасность отравления очень чистых байкальских вод и его чрезвычайно богатой живности – у меня с детства душа горит, если я вижу что-либо вредное. Потом я написал большую художественно-публицистическую работу «Светлое око Сибири», она вызвала большой отклик в прессе и серьезные решения правительства по охране природы Байкала.

И вот летел я на самолете, а на земле черной пропастью зияла сгоревшая тайга, большое богатство нашего народа. Увидел я и дымы, и огни и решил узнать, кто борется с этой бедой и как это делается. (А в том году только в Иркутской области сгорело 620 тысяч гектаров леса – больше, чем посадили все лесоводы России маленьких саженцев.) Побывал я на пожарах и тушении их, на авиабазе парашютистов и встретил прототипов будущей своей повести. Ну, конечно, герои у меня там собирательные, образы типизированные, но все довольно похоже, как было в жизни, – люди, обстоятельства, подробности их работы, быта, нравов. Название «Елки-моталки» – от присловья, услышанного на пожаре. Эта труднопереводимая идиома русская, кажется, хорошо подошла для названия повести. Замечу, что критики многие ошибались, обвиняя Родиона Гуляева, по примеру старшего следователя, в преступлении. Но преступления не было, был юридически сложный казус. Свидетелей смерти Евксентьевского не было, через 10 дней, когда прибыло следствие, на теле его уже ничего нельзя было обнаружить, а брать труп с собой на плот неправомочно бы было. А так он с Родионом вроде бы ссорился и т. д., что вы уже знаете. Однако главная суть повести не в этой уголовной коллизии, а в воздухе, атмосфере, тоне произведения.

Мне бы очень хотелось узнать, что Вы говорили о повести и ее героях, взволновала ли она вас, что вам больше всего запомнилось, и на недостатки укажите, если найдете их.

Благодарю вас за формулярный лист Н.В. Ларыкова, он мне пригодится для работы. Фотопортретов у меня нет моих, поэтому я посылаю вам типографские оттиски. Тот, что побольше – репродукция с портрета советского художника П.Ф. Судакова.

И есть у меня к вам еще одна просьба. Буду очень благодарен, если вы ее выполните. Мне нужен хотя бы самый простой план окрестностей Богдановки со включением Алакаевки, Павловки, Красного Ключа и др. населенных пунктов, с обозначением места, где стоит бывший барский дом, названием гор, речек и ручьев, лесов и оврагов, с обозначением севера и юга, дороги на Кинель и Куйбышев. Может, у родителей вы поспрашиваете, как назывались в старину приметные места окрестностей, когда в них бывали В.И. Ленин, Н.Г.Гарин-Михайловский, Глеб Успенский, композитор Алябьев… Это мне тоже надо для работы.

Желаю вам успехов в ученье, хорошей дружбы. Уважайте, друзья, своих учителей и любите родителей. Это лучшие люди на земле.

Ваш В. Чивилихин.

28. Х.76 г. Москва.

80. Знаменскому Л.Н.

Уважаемый Лев Николаевич! Спасибо за добрые слова о моей книге «По городам и весям»…

Есть у меня к Вам одна просьба, как к томичу, любящему свой город.

Вы застали еще Гостиный двор? Если давно живете в Томске, то должны бы застать. Как Вы относитесь к тому, что его взорвали и снесли? Мне-то кажется, что старинный город, самый, можно сказать, старый в Сибири, настолько беден архитектурной стариной, что не стоило ли поберечь Гостиный двор, отреставрировав его? Поспрашивайте томских знатоков, была ли крайняя необходимость взрывать его. Нельзя ли было в востановленном помещении расположить универмаг, оранжерею, спортивную детскую школу или, скажем, студенческую читальню?

Или он слишком мешал проезду или новому строительству? Коробки-то мы построим и когда-нибудь красивые даже,

быть может, привыкнем к ним, но томских соборов и Гостиного двора уже никто и никогда не построит!

Нельзя ли достать фото снесенного Гостиного двора? Был бы Вам очень обязан.

Жму руку. В. Чивилихин.

28. Х.76 г. Москва.

81. Леонову Л.М.

Дорогой Леонид Максимович!

Посылаю Вам только что вышедший мой сборник «По городам и весям». Это далеко не полный итог двадцатилетней работы в подшефной нашей теме. Нет, например, «Светлого ока Сибири» и «О чем шумят русские леса», отнявшей у меня когда-то столько сил. Но и за тем, что осталось, всего полно – дальние поездки и изучение трудных проблем до безошибочной ясности, заседания и хлопоты в государственных, научных, хозяйственных и самых распорядительных конторах, последующие споры письменные и устные почти по каждому выступлению, делоыые записки и даже практическое участие в созидательном – я, скажем, как это ни смешно сказать, являюсь автором начальной главы к техническому проекту Кедрограда. И сверх всего этого – часто мучительные, известные Вам раздумья, драка с пошлой клеветой на самое святое, изнуряющий темп в обыденной жизни и переключении внимания. Должно быть, не случайно за пятнадцать лет пребывания в Союзе писателей, согласно точным архивным данным московских больниц, попадал я в них одиннадцать раз. От этой так называемой борьбы давно пора сбеситься, что со мною временами, кажется, уже происходит,

К счастью, удалось в этой книге напечатать «Землю в беде» под псевдонимом «Земля-кормилица» с добавлением о моей поездке к Шолохову, на глазах которого происходит катастрофическое обеднение донских земель, упоминанием о нашей с Вами экспедиции в подмосковный колхоз имени Кирова, о некоторых успехах в борьбе с эрозией почв.

Вы правы, конечно, я слишком много времени потратил на все это, не дающее трудовых медалей и материальных прожиточных гарантий, да к тому же в ущерб прозе, только для меня, как я сейчас понимаю, нельзя было иначе; в какой-то момент мне показалось, что писать о цветочках на лугу это все равно теперь, что писать о цветках на платке матери, когда ее у меня на глазах бьют палками по голове. Так вышло со мной, и нам не дано знать, какой способ приложения писательских сил дает наибольший конечный общественный, то есть подлинно гуманистический, результат.

Не видел еще, но мне читали по телефону несколько абзацев из Вашей статьи в «Книжном обозрении». Спасибо, только хорошо, что я попросил Вас убрать упоминание обо мне в предисловии к книге известного автора; в моем понимании Отечество – это сейчас в меньшей степени то, что он написал о нем, а в большей то, что о нем писал Ваш покорный слуга. Вы что-то не звоните, и если обиделись на меня, то зря; жизнь не слишком длинна, чтоб нам с Вами тратиться на недоразумения по всяким пустякам.

…Выходом своей книжки я доволен, оформлена просто и тактично, хотя в ней почти бесчисленные корректорские, подчас самые нелепые ошибки.

Желаю Вам здоровья и хорошего рабочего настроения в работе над романом…

Поздравляю с праздником. В.Чивилихин.

4. ХI.76 г.

1977 г.

82. Вахмистрову А.В.

Уважаемый Адольф Васильевич!

Да, в одном из писем Вы сообщили, что боитесь Москвы из-за неудобства с жильем, хотя дел у Вас тут тьма. Если это будет зима – я, конечно, сделаю все, чтоб достать место в гостинице, если лето – можете остановиться у меня на квартире, т. к. я все лето в ней не живу. Так что это не проблема в любом случае. Работа моя разрастается, получается что-то невообразимо необычное для меня – чудовищно трудоемкое, обильное по материалу. Полез в домонгольскую Русь и даже доваряжскую – душа горит, сколько за два века наворочено предвзятого и ложного, используемого даже сегодня в целях борьбы с моим народом. А декабристы, как символ нравственного величия, пройдут насквозь, ну, не знаю, как это все пройдет. Работы еще очень и очень много, жаль, что зря потерял столько лет молодости, когда было столько сил.

До свидания, пишите на досуге.

В. Чивилихин.

24. III.77 г.

83. Моргуну Ф.Т.

Дорогой Федор Трофимович!

Получил Вашу книгу и с удовольствием просмотрел. Она интересна и нужна.

Кажется, своим примером Вы доказываете, что возможен совершенно новый тип человека, в котором соединились бы политический работник, хозяйственный руководитель, ученый-аграрник и писатель-публицист. Не знаю, куда Вы пойдете, но мне хотелось бы это сочетание видеть в Вас и дальше. Уверен, что через тему «обработка-переработка почвы и урожай» придете к громадной теме «земледелие и урожай». Люди неизбежно придут к деланию земли, к более углубленному (тесно и плодотворно связанному с практикой) пониманию влагообеспечения, аэрации, жизни червей, насекомых, микробов в почве, подлинному знанию роли удобрений, ее тонкостей, в частности, органики, к управлению комплексом всех этих и многих иных компонентов земледелания…

Поздравляю Вас с наградой, о которой лишь недавно узнал.

В. Чивилихин.

8. IV.77 г.

84. Распутину В.Г.

Добрый день, Валентин!

Благодарю за присылку однотомника. Хорошо пишешь, густо, крепко, по-русски, без глупинки к тому же, коей щеголяют иные из нас. Даже думаю, что есть в твоем взгляде что-то очень старорусское, быть может, даже старославянское, – от тех голубых времен, когда наши предки, становясь человеками, открывали для себя краски мира сего.

Советовать я тебе ничего не имею права, но будь везде еще строже с языком. Ну, вот некоторые мелочи – как я бы не написал. В начале «Матеры» есть где-то фраза о том, что, мол, вот так худо-бедно и жила деревня. Выражение «худо-бедно», мне кажется, употребляется с оттенком сравнительное™: «Худо-бедно, а три стога наметали», «Две бутылки усидели, худо-бедно» и т. п. В последней фразе этой повести я бы убрал, точнее, заменил чем-нибудь усложненное, неудобопроизносимое слово «угадывающийся».

Есть у тебя где-то «прогнулся живот» у коня. Вместо этого «хруста мускулами» я бы написал что-нибудь другое. У коня вообще-то не живот, а брюхо. Можно было и так изобразить: «прогнулась хребтина» иль там «утроба провисла», не знаю уж, но прогнувшегося живота не видно, что хошь со мной делай…

От души поздравляю с прекрасными вещами, так и надо; ну их всех куда ни то подалее. Будешь в Москве, звони.

Обнимаю. Вл. Чивилихин.

21. IV.77 г. Москва.

85. Сухомлинову Н.Я.

Уважаемый Николай Яковлевич!

«Подредактировать», как Вы пишете, Ваше коротенькое воспоминание о фронтовом эпизоде невозможно, надо все переписывать, то есть сочинять заново. Такой или десяток подобных эпизодов можно даже выдумать – это не сложно, но нужно иметь множество другого, чтоб случай стал литературным произведением, и если, скажем, кто-то на такой основе сделает рассказ, то это будет не Ваш рассказ, а того, кто его напишет с присущим ему слогом, умением строить сюжет, фразу, передать настроение. Дело это специфическое, деликатное, потребен талант, и Вы, конечно, понимаете, что нельзя чужой талант выдать за свой. Так что будем считать вопрос исчерпанным.

С уважением В. Чивилихин.

28. V.77 г.

86. Кочемасову В.И.

Уважаемый Вячеслав Иванович!

Недавно скончалась историк М.Ю. Барановская. Ряд научных и культурно-просветительских организаций Москвы хлопочет о захоронении урны с ее прахом в порядке исключения на территории Новодевичьего монастыря. Присоединяя свой голос к этим просьбам, я считаю, что такой акт в наше время имел бы не малое общественное и морально-этическое значение.

М.Ю. Барановская – кандидат исторических наук, автор около двухсот публикаций, в том числе капитальной монографии о декабристе И. Бестужеве. Она лучший в стране знаток декабристской изографии, много сделавший для раскрытия культурного наследия декабристов. Последние несколько десятков лет М.Ю. Барановская работала в Центральном историческом музее СССР, являясь главным специалистом по рукописному и изобразительному наследию первых русских революционеров.

Те же несколько десятков лет она вместе со своим мужем, заслуженным деятелем культуры РСФСР, известнейшим архитектором-реставратором П.Д. Барановским, проживала на территории Новодевичьего монастыря, в филиале музея. Некрополь с этой территории давно перенесен, однако там оставлены захоронения и надгробия русских историков М. Погодина и С. Соловьева, декабристов С. Трубецкого, М. Муравьева-Апостола, А. Муравьева, М. Орлова, Павла Колошина…

Захоронение урны с прахом виднейшего декабристоведа М.Ю. Барановской на музейной территории – исключительное, единственное за все годы советской власти – имело бы историческое и культурное значение не только для современников, но и для потомков наших, свидетельствующее об уважении к великим и скромным труженикам, оживлявшим народную память о славном прошлом нашей Родины.

В. Чивилихин, писатель, член Правлений СП СССР, РСФСР и Московской писат. организации.

24. VI.77 г.

87. Вахмистрову А.В.

Здравствуйте Адольф Васильевич!

Да, М.Ю. Барановской не стало. Сейчас хлопочем о захоронении урны с ее прахом в некрополе Новодевичьего монастыря, на территории которого она прожила с Петром Дмитриевичем почти 37 лет, но дело это трудное, почти невозможное.

С папками о роде Мозгалевских пока никуда не ходил, Все думаю, вот-вот выберусь, сделаю скоро, не волнуйтесь за их судьбу. Болею. Сердце, голова, давление 190/120. От работы отвлекает много мелочей, пустых официальных посиделок, будто бы обязательных.

Еще о декабристах. На днях был в Москве на электротехническом конгрессе Андрей Муравьев-Апостол из Швейцарии, о котором мы ничего не знали! Он – потомок племянника Матвея Муравьева-Апостола, усыновившего сына своей сестры Бибиковой. Поражен, что мы так бережем память о декабристах, имеет все ордена Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов, письма их и к ним, трубку Матвея и еще кое-что. Обещал подарить все это нам!

Пишите на досуге.

В.Чивилихин.

28. VI.77 г. Москва.

88. Комягину И.П.

Здравствуйте, Иван Петрович!

Получил Ваше письмо, наполненное тех же забот и тревог, и оно меня даже поддерживает, удивляя.

По лесам я тут выдержал большую баталию. Удалось напечатать в «Известиях» за 5.V.77 г. статью о проекте лесного закона, и, к большому удовлетворению моему, почти все наши предложения учтены, чего было трудно ожидать, так как я знал подробности обсуждения проекта в рабочей и депутатской группах незадолго до сессии. Очевидно, не зря все же иногда мы мучаемся, хотя это и дорого обходится, с нерациональным вложением энергии, которая в другом случае могла бы дать более полезный общественный урожай.

Ваш материал пришлите – он может дать росток.

Желаю сохранить хотя бы то здоровье, что у Вас осталось.

С уважением, сочувствием к Вам. Вл. Чивилихин.

15. VII.77 г. Москва.

89. Вахмистрову А.В.

Здравствуйте, Адольф Васильевич!

…А папки утолщаются! Я Вам не говорил еще, что в Польше публикуется моя работа «Братья-славяне» в двух номерах литературного журнала. Половина публикации уже вышла. Там есть и о декабристах-славянах Мозгалевском, Выгодовском и других, есть страницы, посвященные М.М. Богдановой, Вам, и я, извините, что без разрешения, публикую Ваше первое письмо ко мне. В папку нужно будет также вложить мою рукопись (черновик) этой работы, и она таким образом приобретет некоторый литературно-исторический интерес. Кроме того, род Мозгалевских связан с родом Соколовских, и даже Георгий Марков тут, как и я, сбоку припеку, но и он попал в связь с этим родом через жену. Прадед и прабабка Агнии Александровны Кузнецовой, Петр и Олимпиада Кузнецовы, – одновременно – прапрадед и прапрабабка моей Лены.

Думая о декабристах, я думаю о духовном родстве с ними, которое мы обязаны крепить и оживлять, дабы укрепляться нам самим перед сегодняшними и завтрашними испытаниями. Работа моя продвигается, но очень медленно, с перерывами и отвлечениями, а скоро мне 50, и к этому сроку надо бы хоть какие-нибудь отрывки опубликовать: едва ли успею сделать что-то вполне завершенное. Наконец, заслан в производство мой юбилейный двухтомник. Выйдет – непременно пришлю Вам.

Но Вы-то хоть работаете над Енисеем? Сообщите, в каком состоянии этот Ваш труд.

Жму руку. В. Чивилихин.

(15.VII.77 г.)

90. Вахмистрову А.В.

Дорогой Адольф Васильевич!

Долго не писал Вам, все думал – вот-вот сообщу о том, что нашел переводчика… Ищу…

Из других дел для Вас интересным будет следующее. Недавно вместе с инициативной группой декабристолюбов я сделал письмо партийно-советскому начальству Москвы о необходимости передачи для Музея Декабристов дома, о котором я Вам, кажется, писал. Письмо подписали М.В. Нечкина, академик Дружинин (92 года ему, но он еще молодец – заканчивает монографию новую!), Соколов, ректор архитектурного института, Л.М. Леонов и я. Письмо ушло, будем ждать результата.

И еще. Ваши папки о роде Мозгалевских я показал специалистам ЦИМа, занимающимся Музеем Декабристов. Они сказали – берем, когда будет музей. Это было бы то, что надо! Только нам надо будет с Вами, когда дело дойдет до дела, на что я все же надеюсь, пополнить папки. Вам должен быть послан официальный документ, должна быть Ваша распорядительная дарственная и т. п. казенная часть.

Как Ваше здоровье? Берегите, пожалуйста, себя!

Да, скоро должен получить из Польши выброшюровки моей публикации «Братья-славяне», сразу же вышлю.

М.М. Богданова слаба, живет у К.П. Богдановой.

Вл. Чивилихин.

9. IX.77 г.

91. Леонову А. А.

Дорогой Алексей Архипович!

Жаль, конечно, что Вы не смогли принять участия в посадке аллеи сибирских кедров в «Звездном городке» – было бы всем интересно и хорошо от этого красивого дела.

Последите, пожалуйста, чтоб в оттепель хорошо полили кедры, если этого еще не сделано. И весной их надо основательно напоить и вообще не жалеть на них воды – все выпьют и еще попросят.

Договорились с сибиряками о замене заболевших деревьев, если таковые окажутся, и я уверен, что через 3–5 лет над вашим прудом будет прекрасного вида аллея кедров.

Посылаю Вам и Вашим товарищам брошюрку с очерком о кедре.

Жму руку. В. Чивилихин.

20. Х.77 г.

92. Орешкину Б.С.

Уважаемый Борис Сергеевич!

Посылаю Вам только что вышедший номер «Роман-газеты» – там есть кое-что о лесах и, в частности, о кедре, хотя и не с точки зрения лесопромышленной; есть даже несколько слов о «Кедрограде» – в «Шведских остановках». Хочу также попутно сообщить Вам одну важную новость по интересующей меня проблеме – возможно, Вы уже знаете. Несколько раз в предыдущие годы я побывал в Сибири и, в частности, в Томской области, где предполагается создать на базе равнинных кедровников предприятие по комплексному использованию богатств тайги, встречался с первым секретарем обкома тов. Лигачевым Е.К. Потом написал немного о серьезных неполадках в использовании томских кедрачей. «Томлеспро», скажем, вырубил за год 10 тыс. га кедра сплошь, а посадил 3 га! По моей записке создается сейчас на границе Томской и Кемеровской областей, недалеко от границ Новосибирской, Алтайского и Красноярского краев, первый в стране базовый кедровый питомник, оборудованный по последнему слову мировой техники.

А новость заключается в следующем, если Вы еще не знаете. Е.К. Лигачев написал записку Л.И. Брежневу о серьезных упущениях в эксплуатации сибирского кедра, о многочисленных нарушениях научно-технических правил и законов. И вот есть резолюция адресата, настоящая резолюция, по-ленински определяющая сегодняшний подход к важному делу: пора прекращать эти безобразия, виновных наказать в партийном порядке, доложить о мерах на секретариате. Это – почти дословно.

Единственный выход в теперешней хозяйственной и экологической ситуации – комплексное использование кедровников. Запрет рубок, заповедание, что сделали свердловчане, – это, на мой взгляд, перебор, неверное решение, потому что оно, в сущности, направлено против человека, отнимая у него полезности, и противоречит перспективе интенсификации в использовании природных ресурсов, вовлечения в хозяйственный оборот всех богатств леса.

Создана комиссия, которая должна представить серьезные предложения, и в связи с этим, думается, книга В.Ф. Парфенова дает единственную научно-практическую основу. Издательство «Лесная промышленность» могло бы сделать большое и полезное для народного хозяйства дело, если б побыстрей выпустило этот интересный и чрезвычайно сейчас нужный труд.

Со мной разговаривал один из крупных руководителей по проблеме кедра, и я осмелился ему доложить об этой рукописи, так что у Вас могут ее попросить, не исключено. В каком состоянии сейчас дела с изданием? Последнее время в большом замоте, однажды поговорил наспех с В.Ф. Парфеновым, и он мне сказал, что у редактора есть замечания к моему предисловию. Убежден, что там написано все, как надо, и править я ни запятой не стану. Впрочем, пусть редактор пришлет официальную бумагу, если в том есть нужда.

Жму руку. В. Чивилихин.

19. XII.77 г.

1978 г.

93. Петрову Б.М.

Дорогой Борис Михайлович!

Книжку Вашу «Солнцепоклонники» прочел с интересом и удовлетворением – полку нашего прибывает!

Советов я Вам не имею права давать, однако был бы рад, если б Вы, помимо публицистики, пошли бы смелее в прозу – кажется, у Вас все для этого есть, в том числе и приличный запас впереди в смысле времени и здоровья. Не пожалеете потом, если не пожалеете времени и здоровья на повесть или роман…

Жму руку. Вл. Чивилихин.

25.1.78 г.

94. Сапилову Е.В.

Уважаемый Евгений Васильевич!

Благодарю Вас не только за внимательное прочтение моих «Шведских остановок», но за то, что нашли время написать мне.

Не уверен, что Вы правы насчет традиционного земледелия в тропиках. Дело в том, что таким способом были обесценены земли во многих странах, в том числе на Мадагаскаре, например. Английский автор, на которого Вы ссылаетесь, говорит о том, как этот способ влиял на землю раньше чем усилилась интенсификация использования почв – «вновь уступали этот участок лесу и переходили на новое место. Эти времена прошли – лес уже не допускается на освобожденные от него территории, в одной Бразилии ежегодно 10 млн га снимается лесного покрова, и земля эксплуатируется насмерть, до полной потери структуры, выщелачивания, смыва родящего слоя ливнями. Частично с этим явлением связана прогрессирующая неурожайность коренных плантаций, что ощущаем даже мы в Москве. Временщичество – очень опасное и сложное экономико-социально-психологическое явление, распространяющееся сейчас по миру…

Насчет того, сколько Тур Хейердал суток или часов плыл по грязному океану – тоже, кажется, я прав, недавно увидел сообщение в книжке: «пересекая Атлантический океан в 1969 году на лодке «Ра» он (т. е. Хейердал. – Е.Ч.), к сожалению, констатировал, что в центральной части его на протяжении 1400 миль вода была затянута нефтяной пленкой, источавшей резкий запах». 1400 миль за 40 часов морскими течениями не проплыть! А «Ра» болталась в океане около 3-х месяцев, вот и считайте.

С уважением В. Чивилихин.

25.1.78 г.

95. Сартакову С.В. (по черновику)

Дорогой Сергей Венедиктович!

Когда все самые /…/ поздравители Ваши поостыли, позвольте и мне, вступившему в наш возраст, горячо поздравить Вас с юбилеем.

С младых еще годов я запомнил и навсегда зауважал Ваше имя по рассказам и «Хребтам Саянским», а потом прочитывал все, что Вы писали, радуясь русско-сибирской щедрости, с какой Вы живете и работаете в литературе, всегда волоча две тяжеленные телеги, одна из которых – будь она проклята совсем! – отнимает силы и здоровья, наверное, больше, чем та, что Вам счастливо предназначена природой Вашего таланта.

Позвольте сердечно поблагодарить Вас за теплые слова, присланные недавно мне, за пожелания. Вы правы, однако!

Как-то я прочел статью по поводу одного юбилея нашего старшего товарища. Начиналась она так: «Вомьдесят лет – это хороший возраст для прозаика!» У Вас до этого хорошего возраста целых две пятилетки, и сколько еще Вам предстоит передумать и перечувствовать, чтоб выразить свое и растворить в общем – современной культуре, увеличив духовную потенцию нашего народа, в которой он так нуждается ныне.

Позвольте пожелать железного здоровья, новых боевых, серьезных, чистых книг.

Искренне ваш Вл. Чивилихин.

22. III.78 г.

96. Читателям библиотеки Петрозаводского университета.

Дорогие друзья!

Узнал, что вы решили провести посиделки, чтобы поговорить о моих книгах, и обрадовался этой затее, потому что чую в вас своих друзей-единомышленников и горячих патриотов.

Примите мою благодарность за приглашение, извините, что не смог приехать, а так хотелось! Я издавна люблю прекрасную синеглазую Карелию, жалею ее некогда роскошное зеленое убранство. Поговорил бы с вами, кроме всего прочего, о вопросах нравственных, связанных с проблематикой моей прозы и публицистики.

Да, мы живем на земле лишь однажды, и не успеваешь оглядеться, присмотреться, понять, как телега жизни поворачивает оглобли с ярманки… А ведь мы с вами не только наследники великого прошлого нашего народа, но и предки тех, кто будет жить после нас, обреченные на вечный их суд. Вот о декабристах, скажем, которыми я в последнее время интересуюсь, ныне много поверхностных, малоуважительных театрально-литературных суждений, грязнящих эту святую страницу нашей истории, но попробуйте-ка вообразить, что будут думать и писать о нас с вами умные и совестливые люди в 2125 году… Такой загляд может дисциплинировать мысли и чувствования молодого человека или девушки, с презрением отвергнуть мещанское мировосприятие, захватывающее обширные районы планеты, помочь найти свой путь, вплетающийся в большую судьбу родного народа.

Узнавайте побольше серьезного о прошлом и настоящем, не стесняйтесь быть самими собой и, прежде всего, искренними, не бойтесь прямой дороги – жизнь любит тех, кто идет ею.

Дружески Владимир Чивилихин.

9 апреля 1978 года, Москва.

97. Лигачеву Е.К.

Здравствуйте, уважаемый Егор Кузьмич!

Посылаю Вам только что вышедший мой двухтомник, в котором есть немало – едва ли меньше половины – страниц, посвященных нашей родной Сибири. Так оно у меня и будет в дальнейшем, потому что «далеко сосна стоит, а свому бору шумит»…

Попутно хочу сообщить о том, что Ваша записка о кедре и столь решительная резолюция потихоньку делают свое дело. Предварительная работа, в коей и я принял косвенное участие, приобретает форму конкретных предложений, что выносятся на Совмин РСФСР с последующей проработкой в союзном Госплане и др. организациях. В их числе: 1) изъять из сырьевых баз Минлеспрома лучшие кедровники, сделать их новое распределение по группам лесов; 2) пересмотреть закрепление сырьевых баз за Главохотой и Центросоюзом (у них более пяти миллионов га хороших кедрачей, эксплуатируемых без особых вложений в воспроизводство ценностей, у Минлесхоза в десять раз меньше, а остальные шесть миллионов га непроизводительны – низкобонитетные, субальпийские и т. п.; 3) пересмотреть возраст рубки кедра; 4) изменить размер штрафных санкций; 5) повысить цену на кедровую живицу и древесину; 6) наладить питомниковое дело (в том числе ускорить ввод в эксплуатацию Яшкинского основного питомника, который создается по моей записке 1974 года; 7) продолжить научную разработку проблем кедра. И так далее.

По последнему пункту есть у меня к Вам, Егор Кузьмич, одно пожелание-предложение. Оно исходит из того, что кедровые леса Сибири – особое природное образование, требующее научного изучения и на этой базе практических рекомендаций по их наиболее рациональному использованию. В 30-е годы существовал целый НИИ «Инкедр», позже ликвидированный. О восстановлении института сейчас не может быть и речи, и хорошо, если свою работу в этом плане оживит Красноярский технологический, которою он активно занимался еще десять лет назад, а ныне забросил не без влияния, конечно, сложившегося положения в кедровых лесах. Занимался кедром когда-то и профессор Г.В. Крылов в Институте биологии Сибирского отделения АН СССР (Новосибирск), но лет пять назад он перевелся в Воронеж, и работа по кедру в Академгородке тоже заглохла… А что, Егор Кузьмич, если в Институте биологии и биофизики ТГУ создать лабораторию по комплексному изучению научных и прикладных проблем использования кедровых лесов? Убежден, что для традиционного сибирского естествоиспытательного центра это было бы одно из интересных и нужных народному хозяйству направлений. Кстати, там, в институте, уже есть человек, занимающийся комплексным исследованием полезностей сибирских лесов… (Заканчивая эту тему, с горечью в скобках напишу, что все, предлагаемое сейчас по упорядочению хозяйствования в сибирских кедровниках, я подробно аргументировал в печати восемнадцать лет назад!)…

Всегда с удовольствием вспоминаю наши встречи в Томске и Москве. Желаю доброго здоровья, успехов в делах.

С глубоким уважением В. Чивилихин.

27 апреля 1978 года. Москва.

98. Тулкину С.М.

Уважаемый Сергей Миронович!

Вчерашний вечер я провел в Переделкине у Л.М. Леонова, с которым мы более двух десятилетий, как он выражается, приятельствуем. Он был очень взволнован Вашим письмом и работой, дал мне ее полистать, но так как времени было мало, я прочел лишь первые двадцать страниц, а остальное, что, конечно, кощунственно называть остатком, лишь очень поверхностно просмотрел.

Эта работа по первому впечатлению – чрезвычайно трудоемкое, интересное и полезное подвижение в пестром и сложном мире леоноведения. Вполне допускаю, что она достойна самостоятельной публикации, ни с чем не сравнимой по глубине и оригинальности, а для начала есть у меня к Вам одно предложение.

В 1973 году в московском издательстве «Современник» вышла книжка «Уроки Леонова», сделанная мною в качестве редактора-составителя и одного из авторов сборника. Я б Вам послал ее, но у меня остался единственный коллекционный экземпляр. Если Вы ее не видели, то не могли бы взять в библиотеке? И вот с какой целью. Подготовил я второе издание этой книги, где добавил еще семь статей, в том числе и иностранных авторов.

Книга скоро уходит в производство, но она бы существенно обогатилась, если в нее вошла Ваша статья о «Мироздании по Дымкову»! Был бы чрезвычайно благодарен, если б Вы сделали концентрацию своей работы на 25–30 страниц стандартного машинописного текста (канцелярская машинка через три интервала). Это, как Вы понимаете, нужно не мне, не Леонову, не Вам.

Однако дело срочное – книга должна выйти к 80-летию писателя, и через две, максимум через три недели я должен ее отправить в типографию. Пожалуйста, Сергей Миронович, сообщите – ждать мне или нет Вашей статьи? Зачин ее есть в начале Вашей работы, а остальное Вам виднее. Поверьте, мы сделаем общее, очень полезное дело.

С глубоким уважением Вл. Чивилихин.

7. V.78 г.

99. Поповой Н. Г.

Уважаемая тов. Попова!

Извините, что так обращаюсь к Вам – Вы не сообщили своего имени-отчества. Позвольте сердечно поблагодарить Вас за дорогой подарок – «Слово о полку Игореве», некогда принадлежавшее Вашему отцу-учителю. Она займет хорошее место в моей коллекции, а потом, конечно, в музее «Слова», за который сейчас идет борьба.

Желаю Вам доброго здоровья.

Ваш Вл. Чивилихин.

31. V.78 г. Москва.

100. Цвераве Г.К.

Уважаемый Грант Константинович!

Позвольте поблагодарить Вас за серьезное, доброе и умное письмо в связи с моей «Памятью». Если б все понимали большие исторические истины так, как Вы! А тема «Декабристы на Кавказе», Вы правы, почти не тронута, хотя в ней столько поучительного, драматичного, исторически глубокого! Уверен, что в архивах различных кавказских республик, в военных бумагах полуторавековой давности лежат нетронутые пласты, но я едва ли успею их поднять.

Желаю Вам доброго здоровья.

Ваш В. Чивилихин.

3. VIII.78 г. Москва.

101. Мезенцеву Н.Ф.

Уважаемый Николай Федорович!

Благодарю за интересное письмо. Карлом Линнеем, однако, и его родословной я никогда пристально не интересовался и ничего не слышал о легендарной трехствольной липе…

Сомневаюсь только, что один из стволов липы может привести к Рюрику, хотя символически-семантическая общность здесь может таиться.

Ваша догадка – не скажу, не имею достаточных оснований – не то, чтобы была адекватна истине, но она дает основание для размышлений и поисков. В «Слове» сосуществует три способа, неразрывно слиты три принципа отображения действительности – через слово-образ, слово-понятие и слово-символ. Меня всегда умиляли попытки ученых-филологов понять, что такое «на седьмомъ веце Трояны» и я давно пришел к выводу, что «семь» здесь – символическое выражение времени-жизни, как философской категории, составленное из божественного числа три (триединство бога) и числа четыре, отражающего материю (по представлениям древних мир состоял из четырех элементов и простирался на четыре стороны света). Издатели издревле печатают «Трояна» в «Слове» с большой буквы, хотя в протографе этого не могло быть…

Между прочим, символика цифры «три» идет еще от древних греков, но, быть может, и они ее позаимствовали; о прошлом мы знаем примерно столько же, сколько о будущем.

Очень рад буду получить от Вас письмо, в котором Вы бы изложили мне доводы о «варяжском происхождении русских князей», как подспорном средстве для понимания множества не раскрытых пока глубин «Слова о полку Игореве». Хорошо бы по пунктам, чтоб я мог с Вами легче согласиться или поспорить в следующем письме.

С уважением Вл. Чивилихин.

22. VIII. 78 г. Москва.

102. Карнабеду А. А.

Уважаемый Андрей Антонович!

Простите великодушно, что не ответил вовремя… Не мог я выполнить и Вашу просьбу в связи с судьбой Черниговского некрополя. Дело в том, что с начальством Чернигова и областным тоже я не могу вступать ни в какие сношения – меня трясет, когда я о них вспоминаю. Они незаконно выселили мою мать в подвал сырой на 1 год и 7 месяцев, она там заболела и умерла. Это на их совести. И хотя потом Уманец И.В. снял с работы начальника горжилуправления и райжилуправления, маму вернуть из могилы он не мог…

Мечтаю о приезде в Чернигов и встрече с Вами. Мне надо еще побывать в Вороньках, Н.-Северском и Путивле, побродить по городу. Я пишу большую работу, где о Чернигове и в том числе о наших с Вами встречах будет несколько страниц.

Мне надо, в частности, повнимательней посмотреть на плинфы Параскевы Пятницы. Много ли на них княжеских клейм и что считается княжеским клеймом на грани плинфы?

За снимок Параскевы очень благодарен – и я Ваш должник.

Как дела с некрополем?

Жму руку. Вл. Чивилихин.

22. VIII.78 г. Москва.

103. Чивилихиной И.В.

Здравствуй, Ира! Как ты там, родная девочка? Наверное, даже пальцы после работы не держат ручки, чтоб черкнуть нам несколько слов? Не болеешь ли? Пожалуйста, сообщи!

А я в эти дни, когда шел дождь и было холодно, представлял себе, как вы все там в поле собираете картошку и хлюпаете носами, а платочка нельзя достать, потому что руки в земле. И вспоминал, как мы в 1943 году – мне было тогда 15 лет – техникумом тайгинским собирали картошку на полях близ станции Тутальская в Сибири. Выпал ранний мокрый снег, и нас бросили спасать военный урожай. Рукавиц и перчаток не было, мы жгли костры на поле, чтоб время от времени греть руки, их крючило от холода, а мы дали клятву не оставить в земле ни одной самой маленькой картошечки, потому что был голод. Копали лопатами, а землю со снегом разгребали руками. Было весело. Вечерами мы тоже пели.

У нас новости такие. Сдали документы на прописку. Мама работает, учит своих оболтусов. Дома нет ни горячей, ни холодной Н_20. Я решил сделать тебе подарок – мой библиотечный набор мебели переходит в твою собственность, а я себе куплю другой. Этот для тебя будет очень удобным – там есть где хранитъ и пластинки, и стихи, и учебники, и книги, и будущие рукописи, и твои любимые маленькие штучки-дрючки. В октябре я еду в Югославию, привезу тебе книг, хочу показать твои переводы автору цикла о Владимире, если он живет в Белграде…

Когда вас возвращают? Дадут ли отдохнуть? Додержись, дочь, молодцом, немного осталось!

Отец.

27 сентября 1978 г.

104. Вахмистрову А.В.

Добрый день, Адольф Васильевич!

Давно получил письмо с описанием Ваших злоключений – вот уж действительно современная Одиссея и единственно утешительным в ней может быть то, что подобные пробуксовки характерны сегодня для более масштабных дел и Ваши – лишь отражение общего.

Рад, что выбрались Вы все же живым. Как сейчас здоровьишко – арматура и оснастка?

Я все лето просидел в Подмосковье, работал помаленьку, несколько интересных листов написал, хотя и не увязанных пока с предыдущим и последующим, а это в моей «Памяти» главное, что Вы, наверное, почувствовали по первой публикации.

Съездил лишь в Калугу и Калужскую область с семьей – трое в одной машине, не считая собаки. Побывал в Оптиной пустыни, Козельске, Шамординском монастыре, в имениях декабристов Кашкина и Оболенского, осмотрел достопамятности Калуги. К сожалению, не хватило сил добраться до Полотняного Завода Гончаровых и с. Троицкого, где есть захоронение хорошо Вам известного Степанова. М.М. Богданова прислала мне фото его полуразрушенного надгробия и я хотел посмотреть-похлопотать, опасаясь, что эта могила совсем исчезла, как исчезла под поленницей дров и навозной кучей могила М.Н. Толстой в Шамордине. Кстати, нет ли у Вас текста поэмы А.И. Степанова «Предание о Калуге»? И вообще меня эта личность очень интересует, жаль, что нет времени поподробнее покопать о нем в подлинных архивных бумагах – мне надо спешить, все сроки сдачи книги и так отодвигаются.

Материалы по В. Соколовскому преспокойно пролежали, так как я шел другой дорогой. Придется срочно возвратиться к ним, чтоб выслать Вам, дело о Музее декабристов приобретает, наконец-то, конкретность. В Моссовете лежат материалы для решения о доме 24 по Сивцеву Вражку (связанному с Вадковским) или 27 по Зубовскому бульвару (дом А.Н. Муравьева). Звоню и толкусь, как комар, чтобы пробить, – вроде бы стекло прозрачно, а пролететь сквозь него нельзя! Письма на «Память» все идут и есть интересные.

Сообщите о Ваших делах, самочувствии.

Вл. Чивилихин.

29. IX.78 г.

105. Акулинину В.И.

Уважаемый тов. Акулинин!

Несколько несдержанное по тону Ваше письмо получил и удивлен, что Вы, вроде бы болеющий за природу, упрекаете меня в том, что я, обратив внимание за рубеж, вроде бы делаю предательскую фигуру умолчания о наших делах.

Мне кажется, я имею моральное право писать о проблемах природы за рубежом, потому что более 20 лет занимался отечественными болячками, и мне странно, что Вы никогда об этом не слыхали, хотя я написал несметное число статей в центральную печать, выпустил несколько книг. За последнюю – «По городам и весям» (1976 г.) получил Государственную премию России, одна моя книга, выпущенная тиражом в 75 тыс. экз., не вышла со склада типографии и была изрублена в лапшу. Найдите в библиотеке мой сборник «Любит ли она тебя?» (1963 г.), и Вы увидите, как я крошил себе и другим зубы на Байкале, Алтае, Украине, других местностях, как трудно было разбираться в сложнейших вопросах современного природопользования, посмотрите мой последний очерк о лесах в книге «Писатель и пятилетка» («Современник», 1976 г.), и, я уверен, Вам станет неудобно за некоторые Ваши упреки. Не обижайтесь за мой ответ по существу. Желаю успехов во всем.

Вл. Чивилихин.

106. Вахмистрову А.В.

Добрый день, Адольф Васильевич!

Счет, кажется, 2:1 в Вашу пользу и даже более того, так как я получил от Вас два письма, отвечаю одним, две книги – ничем не отвечаю, к сожалению. Есть ли у Вас новинка – «Древние китайцы»? Если нет – могу послать, я взял один экземпляр, потому что увидел, что о Енисее там ни слова. Новость есть хорошая. 13 декабря состоялась встреча потомков декабристов в Москве, очередная, традиционная. Меня попросили выступить, счастлив рассказать под конец, что именно в тот день пошла с утра на визирование бумага о передаче дома № 27 по Зубовскому бульвару для Музея декабристов. Победа великая! Дом – идеал! Каменный особняк конца 18 в. полезной площадью 1712 кв. м, два этажа по 15 окон, классический портик, развертка по фасаду, центр. Конечно, дом надо еще освобождать от теперешних пользователей, реставрировать (кажется, исчезла анфиладная планировка внутри, полностью утрачена лепка, полы, но это все – мелочи). В этом доме жил в 1860-е гг. А.Н. Муравьев.

Теперь бы мне еще помочь созданию музея «Слова о полку Игореве», А.В. Суворова да панорамы «Куликовской битвы». Чувствую, что до конца жизни забот только с этим будет по горло. Но какая радость, какое ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения, хотя я могу легко сейчас написать мощную повесть о том, как добывался особняк под Музей декабристов.

М.М. слаба, не выходит из дому. Давно у нее не был, перезваниваемся.

Плохо, что и я неважно себя чувствую – дают знать раздирания в разные стороны. В день бывает по 10–15 звонков, хотя я отказался выступать в газетах, по радио и телевидению, и никаких дел с кино или театром.

Есть маленькая радость – получил новую квартиру. Она, правда, новая для меня, но старая по возрасту, в ней ужасающий ремонт надо делать. Однако я всю жизнь мечтал поселиться в старом толстостенном доме, стоящем в тихом месте. Это чуть наискосок от входа в Третьяковскую галерею.

У меня к Вам просьба. Вы когда-то сообщали мне, что Ваши друзья прислали Вам много журналов февральских «Нашего современника». Я раздал все свои экземпляры начальникам, у которых хлопотал о Музее Декабристов. Если есть лишние 1–2 экз. – буду очень благодарен за них.

И последнее. Думаю, что смогу Вам помочь прорваться к истоку Енисея. Лесной министр России А.И. Зверев относится ко мне, как лесному полпреду в литературе и журналистике (благосклонно. – Е.Ч..). Мы с ним встречаемся и т. д. Если район, куда Вы стремитесь, – его епархия, он может помочь даже сверх Ваших ожиданий. Сообщите только мне наиболее понятные для него ориентиры, цели, условия. Ближе к весне мы это, я уверен, провернем.

Желаю доброго здоровья и работоспособности.

Ваш Вл. Чивилихин

19. XII.78 г. Москва.

1979 г.

107. В Тайгинскую городскую библиотеку

Дорогие друзья!

Хорошо, что Вы сообщили мне о положении с Вашей библиотекой. Посылаю Вам двухтомник, выпущенный к моему 50-летию, а также копию письма председателю Кемеровского облисполкома тов. Попову Ф.В. Лет десять назад я, помню, напечатал в «Комсомольской правде» письмо тогдашнему министру путей сообщения, и дело сдвинулось – новый техникум в Тайге стоит! В нашем случае лучше иной путь, поэтому пока будем надеяться, а там посмотрим, как скоро в Тайге будет повое здание библиотеки. Это письмо для Вашего внутреннего употребления, апеллировать к нему не следует.

При первой же возможности заеду к землякам и, конечно же к Вам.

Ваш В.Чивилихин.

108. Попову Ф.В.

Уважаемый Филипп Васильевич!

Посылаю Вам двухтомник моих избранных произведений в качестве «визитной карточки» и в знак уважения. Там, наверное, более половины текста посвящено нашей с Вами Сибири, великому краю, который – Вы это куда лучше меня знаете – нуждается ныне в повышенном внимании не только писателей или, скажем, ученых, но и государственных деятелей, партийных и советских работников, социологов и т. д., в том числе и во внимании в сфере культуры.

Одновременно посылаю Вам копию письма моих земляков-тайгинцев о трудном положении, в коем оказалась три года назад городская библиотека. Должен Вам признаться, что писателем-то я стал, в сущности, от того, что некогда, в детстве и юности, фанатично перечитал все лучшее в Тайгинской городской библиотеке. Потом, насколько я помню, этот славный рабочий городок лишился основного библиотечного фонда в связи с переводом райцентра в Яшкино. И вот через десятилетия тайгинцы восстановили библиотеку – очень хорошо! – но город крайне нуждается в новом современном помещении для этого важнейшего по нынешним временам культурного центра.

Будучи уверенным, что вопрос о строительстве нового здания городской библиотеки в Тайге вполне разрешим, очень прошу Вас, Филипп Васильевич, заняться этой нуждой моих земляков. Моя уверенность основывается на том, что недавно я подробно говорил об этом с министром культуры РСФСР тов. Мелентьевым Юрием Серафимовичем. Он определенно сказал, что на строительство новой беблиотеки в Тайге Министерство деньги найдет, попросил меня сообщить Вам, чтоб Вы связались с ним и обговорили подробности. Очевидно, имеется и соответствующая статья расходов и типовые проекты, а на месте – стройбаза, если тайгинцы смогли построить в последние годы и новый техникум, и универмаг, и кинотеатр, и Дом быта, и шикарный ресторан, и много жилья, в чем, думается, есть заслуга облисполкома и лично Ваша. Пожалуйста, Филипп Васильевич, позвоните В.С. Мелентьеву в Москву.

Буду очень рад при случае встретиться с Вами в Кемерове или Москве.

В.Чивилихин.

19 января 1979 г.

109. Карнабеду А.А.

Уважаемый Андрей Антонович!

Давным-давно получил Ваше письмо, но был очень, по завязку занят капитальным ремонтом «новой» своей квартиры и переездом, что накопилась куча писем и мне на нее было даже страшно смотреть…

А Вас, я гляжу, все мучит Черниговский некрополь… Хотите знать откровенную мою точку зрения? На первый взгляд она Вам может показаться кощунственной, но не спешите, подумайте. Чернигову более тысячи лет, там самый древний каменный храм Руси, и это единственный восточнославянский город, в котором сохранилось пять домонгольских памятников архитектуры. В Чернигове – я это попытаюсь доказать – было написано гениальное «Слово», не имеющее аналогов в мировой литературе всех времен и народов. Со временем, я уверен, главным монументом города станет комплекс, посвященным автору и его творению – этому комплексу должно быть подчинено все древнейшее – площадь, подход к Десне, Вал. Это будет деянием общечеловеческой значимости, А насчет могил в центре города, то позвольте выразить уверенность, что не за горами день, когда они будут перенесены даже с Красной московской площади в специальное место, в Пантеон.

Совершенно кощунственно, или я уже однажды Вам писал, трогать грубыми орудиями археологические могильники! Кстати, на каком основании акад. Б.А. Рыбаков счел черниговские кости одной из могил за останки Буй-Тур Всеволода? На каком основании авантюрист-гробокопатель Герасимов «восстановил» облик брата князя Игоря в одном варианте бородатым и волосатым, в другом – голым, как колено? Сделал из Андрея Боголюбского неандертальца, а из Ярослава Мудрого – иезуита?

Кстати, мы так с Вами и не договорили о двух важных вещах. Где, на Ваш взгляд, похоронен князь Игорь? На каком основании Рыбаков считает местом его захоронения Спасо-Преобр. собор? Ведь он не значился на доске, сданной в металлолом! (попутно – не пора ли черниговцам вновь отлить и повесить эту доску?)…

Подписал Петр Дмитриевич дарственную на все, что у него есть, но инвентаризацию, опись никто пока не делает, а время идет. Боюсь, что судьба его наследства будет печальной…

Из моей новой работы, где будет много о Чернигове, я опубликовал в прошлом году в журнале «Наш современник» № 2 1978 г. небольшой отрывок «Память». Так будет называться и вся книга. А этот отрывок – о декабристах, как ни странно!

Пишите мне на досуге

С глубоким уважением Вл. Чивилихин.

25.2.79 г. Москва.

110. Максудовой Ш.А.

Дорогая Шагида Абдурахмановна! Не удивляйтесь, пожалуйста, моему письму, написанному, быть может, в неурочный час и даже год. Дело в том, что я только на днях впервые увидел «Урман-чытырман», вышедший в Казани еще в 1977 году. Это не рекорд, однако. Болгары выпустили мою «Про Клаву Иванову» сразу же после ее издания на русском, я об этом случайно узнал через десять лет и трижды безуспешно пытался добиться хотя бы одного экземпляра, пока один мой друг, болгарский ученый, не «зачитал» ее для меня из библиотеки Тырновского университета. В Киргизии перевели «Елки-моталки» и «Над уровнем моря» – я об этом узнал через пять лет и год хлопотал хотя бы одну книжечку…

Книжка на татарском мне приглянулась и внешне, и форматом, и дешевым, то есть народным, изданием, и заголовком! Говорил я с татарскими писателями, они считают, что очень удачно переведен глубокий русский идиом, но все-таки, что это значит по-татарски, я так и не понял! Спрашиваю об этом потому, что в обратном переводе на русский «Елки-моталки» с разных языков получают невероятно интересные оттенки. «Колючие глаза» – чехи, «Елочки-палочки-петелечки» – поляки, «Разгневанные ели» – англичане, «Чертова мука» – латыши, «Гроб с музыкой» – французы, «Глазное яблоко сатаны» – эстонцы, «О’кей» – американцы, «Пожар» – монголы, «Хай йому морока!» – украинцы, по-своему, даже не знаю как сказать, перевели эту повесть узбеки, чуваши… Считаю татарский перевод – лучшим, самым близким оригиналу и в этом Ваша заслуга, за это я Вам благодарен как автор и в некотором смысле любитель языка – сохранена звукопись!

Благодарю Вас за труд, за подпись на одном из пяти экземпляров, а Тарифу Ахунзяновичу мои приветы и благодарности за то, что он добыл их из глубинки. Очень рад тому, что повесть разошлась быстро. Недавно, знаете, вышли мои «Шведские остановки» в Риге тиражом 45 тыс. и, на удивленье, тоже разошлись, хотя республика небольшая и многие там не читают по-латышски…

В последние годы стал что-то побаливать, пишу мало и очень сложную работу затеял – не знаю, когда кончу. Она так трудоемка, что перестал ходить на собрания, отвечать на письма, отдыхатъ. Отрывок из нее напечатан в № 2 «Нашего современника» за 1973 год, но эта моя работа едва ли будет интересной для перевода, это – историко-публицистическое эссе с огромным календарным и тематическим охватом.

Посмотрите на досуге мою повесть «Над уровнем моря», хотя бы не для перевода, а из-за сути ее. Она может приглянуться Вам, хотя там с языком сложностей куда более, чем в «Елках-моталках».

Пожелаю Вам доброго здоровья, творческих успехов…

Ваш Вл. Чивилихин.

5.4.79 г. Москва.

111. Вахмистрову А.В.

Добрый день, Адольф Васильевич!

Давно не писал, не взыщите, тем более, что вестей у меня хороших для Вас нет. Книжку А. Зяброва достать не могу. Она

вышла в прошлом году, и ее нет даже на складе издательства. Где-нибудь в Вязьме лежат экземпляров 100, как это было с книжкой «Уроки Леонова» – на Москву дали 600 экземпляров, и ее интеллигенция столичная не получила, зато в Вязьме и других местах, где читателя для нее нет, или почти нет, навалом.

С Музеем Декабристов новая сложность, даже писать не хочется, настолько это мне ранит душу. Дом по Зубовскому бульвару, который был облюбован и вопрос, в сущности, был решен, – уходит. В нем предполагается создать постоянную выставку (…) художника Пластова!?! Подходящих особняков, связанных с именами декабристов, не осталось. Есть еще три перспективных особняка, но дело пока остановилось. Подробности скучны: под музей-де Пластова есть решение Правительства, а под Музей Декабристов надо пробивать, что чрезвычайно сложно, хотя никакого решения не надо – он должен был пойти как филиал ЦИМа, что зафиксировано в ряде официальных документов.

…Высылаю «Телескоп» и «Московский телеграф» с В.Соколовским. Какая-то была критическая работа о нем в начале 20-х годов. У вас ее нет? Роман В. Соколовского «Одна и две, или Любовь поэта» печатался в 1833—34 гг. в московской типографии К. Степанова – не красноярец ли это, сын губернатора-писателя? Сообщите, если у Вас есть на этот счет что-то, буду очень благодарен.

Как с Вашим переездом? Есть что-то реальное? Как здоровье? С М.Мих. перезваниваюсь. На улицу она уже не выходит, надо будет заехать к ней, посидеть.

Книжку Зяброва мне кажется, проще попросить у Зяброва же. Вам он может не отказать.

Жму руку. В. Чивилихин.

31.5.79 г.

112. Кирюшину П.Ф.

Уважаемый Павел Федорович!

Обращается к Вам московский писатель Чивилихин Владимир Алексеевич… Мой друг московский поэт Геннадий Серебряков, отец которого погиб в партизанском отряде в ваших местах в 1943 году, показал мне газету на бересте «Народный мститель», которую Вы в тылу врага выпускали, а я интересуюсь историей этих мест, давними событиями в них.

Прошу Вас, если возможно, ответить мне на несколько вопросов: 1. Кто из партизан придумал это? 2. Когда вышел первый № на бересте, когда последний и сколько было всего выпущено номеров? 3. Какая была периодичность «Народного мстителя» на бересте? 4. Когда и как готовился материал, то есть береста, в каком количестве, кто ее готовил? 5. Была ли и как осуществлялась предварительная подготовка бересты, ну там сушка, прессование и т. п. 6. Что за люди работали в редакции? Имена, должности, весь штат. 7. На чем, как и где печаталась газета на бересте, как распространялась? 8. Было ли где-нибудь напечатано об этом партизанском деянии?

Буду очень благодарен за письмо, оно очень нужно для истории.

С уважением В. Чивилихин.

14. VI.79 г. Москва.

113. Вахмистрову А.В.

Здравствуйте, Адольф Васильевич!

Живу за городом, поэтому поздно получил Ваше письмо, материалы о Соколовском и поэтому же поздно отвечаю.

В.И. Соколовский, конечно, глубже и интереснее, чем он представлен во всех до сих пор напечатанных статьях о нем. Впрочем, это касается любого писателя прошлого – потомки находят у каждого созвучное им. Неизмеримо выше, сложнее и глубже, например, автор «Слова о полку Игореве», чем это представлено в 5,5 тысячи публикациях о нем и его бессмертном творении.

Мой раздел о Соколовском смогу я тоже показать Вам предварительно, как, впрочем, и всю работу, но когда она будет, моя «Память», пока неизвестно. Я не ошибся, написав Вам, что роман Соколовского издан в Москве «в типографии Н. Степанова» – это значится на титульных листах двух его выпусков. Все же надо попытаться найти подтверждение, что это тот самый «наш» Николай Степанов. А ведь он был очень молод в 1834–1835 гг., и откуда бы у него взялись деньги на заведение типографии, издающей книги высокой по тем временам полиграфической кондиции. И он не фигурирует по делу Соколовского – Герцена и др., и в этом деле нет ничего о романе.

Проходит лето, и сделано у меня мало и много очень спорного – некоторые академики будут против некоторых концепций, а журналы и издательства не берут без их согласия рукописей в дело.

Как у Вас с «Енисеем»? Со здоровьем? Переездом?

Пишите. В. Чивилихин.

22. VII.79 г.

114. Изапееву К.А.

Уважаемый Константин Александрович!

Очень рад, что первоначальная моя публикация «Память» о декабристах – Вам приглянулась. Рад и Вашему письму – оно лишний раз свидетельствует, что в народе живет любовь к декабристам, и с этим ничего не поделаешь, как бы ни старались нечистоплотные интерпретаторы истории русского народа очернить и принизить их. Что же касается Ваших вопросов о потомках В. Кюхельбекера, то я ими не занимался и просветить Вас ничем не смогу; прошу меня извинить за то, но просто рук на все не хватает. Делайте свое дело, оно все равно сгодится нашим потомкам.

С уважением Вл. Чивилихин.

3. IX.79 г. Москва.

115. Сысоеву А.Т.

Здравствуйте, Андрей Тихонович!

Доброе письмо Ваше получил с большим запозданием – жил все лето в лесу, без телефона, почтовой связи и прочих удобств современности.

Статьи Ваши о сочинских лесах прочел со вниманием, Вы хорошо, основательно работаете.

Лет 12 назад был я в этих лесах, все изъездил, живя две недели в вашем дендрарии, когда директором Сочинской опытной станции лесной был Н. Калуцкий, теперешний зам. пред. Гослескомитета. Только у меня тогда об этом почему-то ничего не писалось.

Две вещи, мне кажется, Вам надо сделать сейчас: 1. Попробовать подключить к теме «Фитиль» и 2. Сделать книгу боевую, которая бы и помогла делу и осталась как свидетельство нашего времени, в котором легион потребителей и единицы бьющих в набат почти беззвучными колоколами.

Ивану Михчу (Корову) тоже пишу. Спасибо Вам за присылку его статьи.

Жму руку. В.Чивилихин.

3. IX.79 г. Москва.

116. Корову И.М.

Добрый день, Иван Михайлович!

Позвольте поблагодарить Вас за статью о моих «Шведских остановках», напечатанную в «Черноморской здравнице». Она хорошо, то есть серьезно и умно написана, причем с обстоятельностью, до какой не поднялся, кажется, ни один столичный рецензент. Жаль только, что Вы не обратили внимания на связь проблем природы с вопросами социальными, политическими, о чем я попытался проинформировать читателя в своей работе. Эту связь необходимо сейчас подчеркивать, и публицистика имеет возможность говорить о ней напрямую, рассчитывая на неотложное понимание читателя.

Дружески жму руку. Вл. Чивилихин.

3. IX. 79 г. Москва.

117. Нечкиной М.В.

Уважаемая Милица Васильевна!

Узнав о том, что Вы затеяли давно назревшее, нужное и благородное дело – издание нового «Алфавита» декабристов, счел своим долгом написать Вам это письмо. Надеюсь, оно хоть в малой степени поможет Вам.

Прежде чем перейти к уточнениям, касающимся в основном члена Общества соединенных славян Н.О. Мозгалевского и в какой-то мере «южанина» Н.В. Басаргина, хотел бы высказать одну мысль-пожелание, более или менее аргументированную в моей публикации «Память» (журнал «Наш современник», № 2,1978 год, стр.62-103). Убежден, что вполне возможно дополнить традиционный список декабристов-дворян списком декабристов-солдат и декабристов-матросов, хотя бы начальным. В этом случае «Алфавит» декабристов получит новое качество. Работа предстоит тяжелая, трудоемкая, но она исторически окупится, и это будет памятник нашему времени, Вашей героической деятельности декабристоведа…

Перехожу к необходимым замечаниям по «Алфавиту» Б.Л. Мозгалевского (который, кстати, был в дальнем родстве с декабристом Н.О. Мозгалевским) и А.А. Сиверса.

МОЗГАЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ОСИПОВИЧ.

1) Женой декабриста была Авдотья Ларионовна АГЕЕВА, а не Кутаргина. Кутаргины же – уличное прозвище Агеевых, часто заменявшее в русских селах и маленьких городках официальную фамилию. (Документальное основание – копия метрического свидетельства № 2969, подписанного 7 июня 1857 года протоиреем Иосифом Донецким и заверенная печатью Томской Духовной консистории. Этот, можно сказать, подлинник я скопировал в Черниговском областном историческом музее.) Добавлю, что Н.О. Мозгалевский женился первым из ссыльных декабристов, зарегистрировав брак 2 июля 1828 года в нарымской Крестовоздвиженской церкви, причем полутайно, без ведома властей, что стало предметом официальной переписки – со строгим указанием по Сибири насчет того, чтобы впредь на такие случаи было испрашиваемо высочайшее дозволение.

2. В перечислении детей декабриста необходимо в конце добавить дочь ПРАСКОВЬЮ, дожившую в Минусинске до глубокой старости. Начальные сведения о ней я взял из дела Н.О. Мозгалевского в архиве Октябрьской революции (ф. 109, ед. хр.61, ч.115,1826 г.). Она упоминается в качестве семимесячной в письме Н.О. Мозгалевского графу Бенкендорфу от 22 мая 1842 года и докладе Главного Управления Восточной Сибири графу Орлову от 8 октября 1844 года, цитируемом мною в качестве первой публикации в той же работе «Память».

3. Совершенно необходимо добавить строку о помощи, оказанной большому осиротевшему семейству Н.О. Мозгалевского декабристами А. и П. Беляевыми, И. Киреевым, Н. Крюковым, М. Фонвизиным, С. Краснокутским (по его завещанию), кассой взаимопомощи И. Пущина, сыновьями декабриста Е. и В. Якушкиными. Это внесет немаловажный нюанс в представления о декабризме. Документированные сведения об этой помощи есть, в частности, в моей публикации, упомянутой выше. Быть может, до выхода «Алфавита» я успею напечатать более подробные данные, которыми располагаю.

4. Очень уместна также будет строчка о судьбе третьей дочери декабриста ПЕЛАГЕИ. С 8-летнего возраста она воспитывалась в семье декабриста Н. Басаргина, женившегося на О.И. Медведевой, урожд. Менделеевой, и в 1858 году вышла замуж за П.И. Менделеева, старшего брата великого русского ученого. Умерла в 1862 году. Документированные сведения о ней – в той же моей публикации.

Уточнения принадлежат частично мне, но главным образом – правнучке декабриста Н.О. Мозгалевского М.М. Богдановой, у которой 12 публикаций о ссыльных декабристах, их женах и потомках (Например: Мария Богданова. «Декабрист Ф.П. Шаховской в Туруханском крае». – «Енисей», 1973 год, № 6; М.Богданова. «Путевые записки В.И. Якушкина о его поездке по Ачинскому и Минусинскому округам в 1854 году». – альм. «Абакан», № 10, 1958 г.; М.М. Богданова. «Жены декабристов сибирячки». – «В сердцах отечества сынов», Иркутск, 1975 г. и мн. др.). М.М. Богдановой написана также книга «Декабрист-крестьянин П.Ф. Выгодовский» (Иркутск, 1959 год), новые сведения из которой также, конечно, необходимо учесть при составлении справки о П. Выгодовском.

В числе открывателей новых: сведений о декабристе Н.О. Мозгалевском должен быть упомянут также красноярский краевед А.В. Вахмистров. Он проделал огромную работу в сибирских архивах, собрал множество интересных подробностей, и часть его материалов первичных о Н.О. Мозгалевском и его потомках хранится пока (до открытия Музея Декабристов) у меня. У А.В. Вахмистрова ряд интересных публикаций декабристоведческих в нарымской и других местных газетах, большая серьезная статья «Потомки декабриста Мозгалевского», напечатанная в «Енисее» № 2 за 1976 год.

Считаю необходимым изложить последний, но, быть может, главный уточнительский тезис, который совершенно обязателен в комментариях или других текстах нового «Алфавита». Изучив все доступные материалы о Н.О. Мозгалевском, я пришел к объективному твердому выводу, что личность, облик этого декабриста нуждаются в дополнительном освещении. Он получил VIII разряд благодаря довольно умелой самодеятельной защите. Судя только по напечатанным источникам, которые может проверить каждый, наказание для него было бы более строгим, потому что:

1) Петербургское следствие не дозналось, что Н.О. Мозгалевский вовлек и принял в общество В. Шеколлу (т. VI, с. 356–357). Декабрист скрыл это, а протокол допроса Шеколлы, составленный на юге, очевидно, опоздал в Петербург к моменту главного приговора.

2) Н.О. Мозгалевский, единственный офицер-декабрист Саратовского полка, вел революционною агитацию среди юнкеров и солдат – важнейшее обстоятельство, подтверждающее на деле демократичность «славян»! (Показания В. Шеколлы.)

3) Н.О. Мозгалевский, являясь фигурой несколько более значительной, чем это принято считать, пользовался влиянием на цивильных житомирских «славян». В известном письме П. Выгодовского П. Борисову в летние лагеря есть слова: «К.Н.О. я пишу особо, он от меня того требовал… (подчеркнуто мной. – Е.Ч.)»; (т. XIII, с.393). Исходя из этих слов, можно допустить, что Н.О. Мозгалевский стал членом общества еще до лагеря.

4) Н.О. Мозгалевский не назвал на следствии ни Выгодовского, ни Шеколлу и вообще ни одного из товарищей, еще не арестованных, уверяя следствие, что ни с кем, кроме Шимкова, «ни в каких сношениях более не находился». Между тем он часто общался, в частности, со Спиридовым, а в его лагерной палатке даже проходили собрания декабристов. (Показания Шеколлы, вестового Мозгалевского и солдата Ф. Анойченко.)

5) Н.О. Мозгалевский не сознался в том, что знал о замысле цареубийства – при разговоре об этом он будто бы спал! Судя по многочисленным показаниям (П. Борисова, М. Спиридова, И. Горбачевского, В. Бечасного, А. Тютчева и других), Н.О. Мозгалевский присутствовал на всех собраниях «славян» и «южан», хорошо представляя себе все цели тайных обществ. В «Записках», которые приписываются И. Горбачевскому, хорошо передана атмосфера тех объединительных встреч; страстные монологи, бурные принципиальные споры, жесты… Заснуть на любом из этих собраний двадцатичетырехлетнему молодому человеку, коннику и фехтовальщику, невозможно – слишком громко и слишком важные вещи там произносились. Подтверждение же этого факта И. Шимковым – не более, как товарищеская выручка, несколько наивная, конечно, однако следствие к тому сроку уже устало и надо было попристальнее приглядываться к более важным преступникам. Вообще я считаю, что подследственные находили возможность общаться между собой и сговариваться…

6) Н.О. Мозгалевский не написал ни одного покаянного письма царю – ни из крепости, ни из Сибири.

Простите меня, уважаемая Милица Васильевна, если я недостаточно историчен в своем письме.

Ваш В. Чивилихин.

11 октября 1979 г. Москва.

Р.S. Разволновался почему-то, заторопился и забыл о Басаргине…

БАСАРГИН НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Думаю, что в справку о нем стоит внести сведение, уже Вам известное, – о том, что он стал, в сущности, приемным отцом Пелагеи Мозгалевской. Кроме того, в старом «Алфавите» ошибка (с.275). После амнистии Н. Басаргин с семьей проживал некоторое время не в Анежине, а в АЛЕКСИНЕ на Смоленщине. До сего дня под Дорогобужем стоит дворец Барышникова и доживают век остатки регулярного парка.

118. В музей Островского Н.

Дорогие товарищи!

Наконец-то могу выполнить вашу просьбу – прислать в Сочинский музей Николая Островского свою книгу.

«Как закалялась сталь» я впервые прочел еще перед войной, совсем зеленым парнишкой. Мне было тогда всего лет 10, и жил я в небольшом сибирском городке Тайга. Книгу привез мой старший брат Иван из Томска, где он учился. Как драгоценность, помню, он прятал ее от меня, но я находил и читал запоем вместе с сиротой Маней Поворовой, которую мы приютили. Это была очень одаренная девочка – она первой из наших мест была послана в Артек. В то время и она и я пожирали все книги, которые попадались под руку, однако «Как закалялась сталь» заслонила все, что я читал до того, и многое-многое из того, что причиталось за долгие годы после.

Мне Павка Корчагин светит всю жизнь, как высшее выражение принципиальности, самоотдачи, энергии, воли, верности делу рабочих и крестьян. И я, подобно миллионам других, всегда хотел быть похожим на него, только не всегда это получалось, хотя тоже был полусиротой с детства, так же любил мать-великомученицу и старшего брата, тоже ездил в юности кочегаром на паровозе, тоже боролся кое с кем и кое за что, тоже стал писателем и даже одновременно, в один день с Николаем Островским, удостоился премии Ленинского комсомола…

И вот я уже на целых двадцать лет пережил его, а сделано так мало!

Спасибо работникам музея за то, что они с такой страстью пропагандируют облик и книги Николая Островского.

Ваш Владимир Чивилихин.

12 октября 1979 года. Москва.

119. Крахмалеву М.К. (по черновику)

Уважаемый Михаил Константинович!

С большим удовольствием прочел в газете Ваше интервью и сердечно благодарю за прямоту и серьезность в постановке ряда важных вопросов, неотложных для сегодняшнего этапа развития нашего общества…

Посылая Вам свою книгу «По городам и весям», я хотел бы, чтоб Вы познакомясь с нею и, прочитав мое письмо, согласились хотя бы подумать о предложении, с которым я давно уже собираюсь обратиться к Вам.

Не мне Вам говорить, что такое Брянщина как природный источник благоденствия для обширного и густонаселенного района страны. Вода и лес области, которой вы руководите, по своей сегодняшней и завтрашней экологической значимости выдвинули ее едва ли не на первое место в географическом реестре нашей европейской территории. Внимание правительства, науки и общественности к этому району будут с годами возрастать – жизнь заставит.

На Брянщине существует некоторый партийный, административный, хозяйственный, научный и общественный опыт широкого комплексного, истинно правильного подхода к одной из важнейших проблем современности; такого опыта, несмотря на всю его кажущуюся скромность, нет нигде в стране, и это начало необыкновенно важно для нашего будущего.

Позвольте, Михаил Константинович, шагнуть как бы в сторону. Вот уже более двадцати лет я, как писатель, занимаюсь проблемами природы, видя в них средоточие экономических, социальных, юридических, нравственных конфликтов. Мои выступления в печати были довольно злыми и нетерпеливыми, но они, кажется, всегда позитивны, хотя слишком часто я наталкивался на, мягко говоря, непонимание, отравляющее жизнь. Отрадно только то, что мне нередко удавалось предугадать важные и неотложные решения (по Байкалу, например, Волге, лесам, эрозии почв), да огромная поддержка читателей из самых различных слоев нашего общества. В последние годы я, перенеся полтора инфаркта, стал меньше выступатъ публично, перешел на деловые записки, докладные, письма вроде этого, обращенного к Вам, на встречи с людьми, которые, как мне кажется, могут быть конкретными союзниками в тяжелой, подчас мучительной борьбе за доброе будущее нашего народа. Это я пишу Вам для того, чтоб рассказать о своем сравнительно недавнем деловом разговоре с новым ректором Брянского технологического института Е.Е. Мурахтановым. Знаю я его много лет, не раз встречался с ним, когда он еще работал в Ленинградской лесотехнической академии. Это умный, спокойный товарищ, интересный ученый и хороший организатор. Перед своим назначением в Брянск он советовался со мной, и я его, кажется, в некотором смысле, заразил Брянщиной и ее проблемами.

И вот у нас с ним родилась мысль создать в Брянском технологическом институте кафедру экологии – ведь лес стоит в центре огромного экологического круга, захватывающего вопросы промышленной экономики, урожайности полей, энергетики, водоснабжения, народного здоровья, речного транспорта и рыбного хозяйства, патриотического воспитания молодого поколения, эстетики сельского и городского пейзажа…

У меня есть множество иных аргументов, обосновывающих мое предложение. Вы, я уверен, найдете их еще больше, поэтому позвольте, как говорится, сразу взять быка за рога. Мое предложение сводится к следующему: пора ставить перед ЦК и правительством вопрос о создании первого в стране (а также в мире), условно говоря, института природы, или, скажем, экологического института…

И еще один шаг совсем вроде бы в другую сторону. Недавно газеты с восторгом сообщили об открытии в Казахстане пятидесятого вуза. Хорошее дело, и мы пока еще не научились говорить о советской власти слов, которые она заслуживает за свою гуманистическую сущность. Только позвольте здесь, Михаил Константинович, сказать и другое: если подсчитать население и количество вузов в Брянской, Калужской, Рязанской, Костромской, Ярославской, Ивановской, Калининской и Смоленской областях, да сравнить по этим двум показателям центр России и Казахстан, то простите меня за умолчание в этом месте моего письма.

Нужен именно специализированный институт, а не кафедры в университетах, что легко доказать, только я поберегу Ваше время и не стану сейчас обосновывать этот тезис. Не являясь специалистом по открыванию вузов, я все же как-то на досуге прибросил программу такого учебного заведения, она заняла у меня много страниц. Я даже пришел к выводу, что факультет садово-парковой архитектуры и зеленого строительства мог быть в таком институте более органичным, способным на практическую отдачу, чем в лесном или архитектурном.

В порядке опять же отступления. Просмотрите, пожалуйста, в моей книге очерк «Города в тени деревьев» и на 216-й странице обратите внимание на письмо одного моего читателя, в частности, на программу предложенного им научно-исследовательского института. Этот думающий инженер и ученый перечисляет неотложные проблемы зеленого хозяйства, которыми сейчас фактически никто серьезно не занимается.

Учебный институт природы вызвал бы к жизни и соответствующий академический НИИ, и специализированное КБ и экспериментальный завод. Моими отступлениями и «шагами в сторону» я хочу Вас, Михаил Константинович, убедить в том, что в нашем обществе уже созрела необходимость создания Института Природы, мысль о его организации витает в воздухе, а Вам я пишу об этом потому, что считаю Брянск очень подходящим местом его размещения. Столица перегружена вузами, Брянщина – идеальная «производственная» база для такого института, и значение Брянска как культурного и научного центра сразу бы поднялось и сделало б его городом общесоюзного и даже мирового внимания. Ведь открытие такого института имело бы также и политическое, в том числе и международное значение – страна социализма первой в мире создает вуз важнейшего профиля: а хотя бы по моим «Шведским остановкам» можно судить об остроте и сложности экологических проблем в сегодняшнем мире, имеющим теснейшую связь с проблемами социальными. (Кстати, Михаил Константинович, если Вы не знакомы с книгой члена Верховного суда США У.Дугласа «Трехсотлетняя война», выпущенной нашим издательством «Прогресс», то я горячо рекомендую Вам ее прочесть. Она очень серьезна и заставляет о многом задуматься. По моей рекомендации ее прочли несколько секретарей обкомов, которых я близко знаю, и они благодарили за этот совет).

Отдаю себе отчет в том, что мое письмо – лишь первое высказывание об идее. Нужны серьезные консультации, советы специалистов, быть может, более практичные, чем это выглядит в моем торопливом письме, только я абсолютно убежден, что вопрос этот безотлагателен и надо начать его, как говорится, вентилировать, прощупывать почву в Москве, собирать союзников, искать неопровержимые аргументы, привлекать авторитеты. Первомеры в Брянске могут быть такими – создание в технологическом институте кафедры (лесной) экологии, превращение «Комитета по Десне» в Институт Природы на общественных началах, совещание и составление первоначального проекта записки с аргументацией предложения. На такое совещание я бы приехал – давно не был в Брянске, а в юности даже написал там свою литературную работу, много ездил по области, напечатал в «Брянском рабочем» и «Брянском комсомольце» тьму очерков и статей.

Мне очень приятно было узнать из интервью, что наши с Вами мысли по поводу Плана 1948 года сходятся. Только неверно, что это был план создания лесозащитных полос, по своему подходу к делу он был комплексным, и у меня об этом порядочно написано в моей книге-очерке «Земля-кормилица».

Буду рад получить от Вас какие-то соображения о моем предложении…

(1979 г.)

1980 г.

120. Бондареву Ю.В.

Уважаемый Юрий Васильевич!

Обращаюсь к Вам по поводу одной конфликтной ситуации, связанной с работой редакции «Роман-газеты».

В 1975 году издательство «Современник» выпустило в моем переводе роман татарского писателя Шамиля Бикчурина «Твердая порода», хорошо известный писательской общественности. Роман сразу же привлек внимание читателей, писателей, критики свежестью жизненного материала, художественной правдивостью образов, национальным колоритом, интернациональным пафосом, социальными и нравственными проблемами, разрешаемыми в небольшом рабочем коллективе разведчиков нефти. Около сорока рецензий и оценок в обобщающих статьях этому интересному произведению о рабочем классе посвятила наша печать, а особенности перевода стали предметом литературоведческой дискуссии.

Роман Ш. Бикчурина «Твердая порода» был удостоен второй премии ВЦСПС и СП СССР, первой премии профсоюза нефтяников и СП Татарии, автор перевода был награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Татарской АССР. Роман начали переводить за границей – он уже вышел в Братиславе на словацком.

И вот молодой романист, не встретив ни одного отрицательного отзыва о своей работе и поверив, что роман его написан «добротным языком», «композиционно крепок», «звучит оптимистически», а «образы героев впечатляющи», обратился в «Роман-газету» с просьбой рассмотреть возможность публикации «Твердой породы» в этом всесоюзном массовом издании. Ему было отказано без объяснений и мотивов этого отказа.

Уважаемый Юрий Васильевич!

Понимая, что «Роман-газета» – издание периодическое, я все же решил вновь поставить вопрос о публикации «Твердой породы» Ш. Бикчурина в этом массовом издании, будучи убежденным, что знакомство с ним для миллионов читателей будет полезным, а план «Роман-газеты» на 1980 год («Книжное обозрение» от 30 ноября 1979 года) обогатится.

Кроме главного – бесспорной литературно-художественной кондиционности произведения, о чем говорилось в десятках публикаций, отражающих общественную, а не внутрире-дакционную точку зрения, есть и другие веские и даже особые основания, чтобы этот вопрос разрешить положительно сегодня.

1. Роман разрабатывает довольно редкую ныне, а особенно для национальных литератур, тему – становление низового рабочего коллектива, формирование нового человека в нем, трудовое подвижничество на главных рубежах нашей жизни. В справке о планах «Роман-газеты» на 1980 год говорится, что «редакцию заинтересовали прежде всего те произведения, в которых осмысливается, говоря словами В. Маяковского, «шествие мыслей, слов и дел Ильича». Основываясь на знании некоторых сегодняшних проблем и последних партийных документов, я утверждаю, что тема, художественно осмысливаемая в романе Ш. Бикчурина, – самая что ни на есть ленинская, к сожалению, недостаточно отраженная в планах «Роман-газеты» на 1980 год – в них недостает хорошего рабочего романа.

2. В одной беседе с литераторами А.В. Луначарский заметил, что писатели могут думать за рабочих, но чувствовать за них не могут. Герои Ш. Бикчурина думают и чувствуют за себя, потому что автор нашел свою тему не в кабинете и не высосал ее из пальца. Это роман бывшего рабочего. Он семь лет проработал на стройках и рядовым бурильщиком в нефтеразведке, три года потом, будучи уже профессиональным писателем, ездил на буровые Татарии, как ездит сейчас в Тюменские края, продолжая свой роман с нефтяниками и свой роман о современных нефтяниках, наполненный живым дыханием сегодняшней жизни. Казалось бы, такой подход к жизненному материалу и своей профессии достоин уважения и поощрения.

3. «Твердая порода» – единственное значительное произведение художественной прозы, отразившее нелегкие и героические будни, связанные с открытием Второго Баку. Доведенная к нашим дням ежегодная добыча 100 миллионов тонн татарской нефти играет огромную роль в энергетическом потенциале страны. Это подвижение наших современников по своему экономическому весу превосходит такие громкие стройки, как Днепрогэс, Магнитка, ВАЗ или КамАЗ. Ш. Бикчурин правдиво и эмоционально, через раскрытие образов рабочих и инженеров, проиллюстрировал, как это было нелегко и как нужно.

4. «Твердая порода» – роман, что в точности соответствует жанровому назначению «Роман-газеты». В последнее десятилетие это издание из-за отсутствия хороших романов печатает много повестей и рассказов (Айтматов, Алексин, Астафьев, Быков, Казаков, Носов, Распутин, Чивилихин и др.). Немало повестей и рассказов запланировала «Роман-газета» и на 1980 год. Причем роман «Твердая порода» как нельзя лучше подходит по объему своему для этого издания – в нем, этом емком, талантливом и нужном произведении, всего 14 печ. листов. За истекшее время «Роман-газета» осуществила почти 150 выпусков, не найдя возможности посвятить лишь один из них Ш. Бикчурину.

5. Ш. Бикчурин – новое имя в литературе и, как все новое, нуждается в поддержке. Он не мог в свое время и не может сейчас из своего далекого Лениногорска проявить деловую хватку, ставшую столь обычной в литературном быту последнего времени. В планах «Роман-газеты» на 1980 год значатся произведения хороших, но в основном давно уже известных широкому читателю имен – Ф. Абрамов, А. Алексин, А. Ананьев, К. Воробьев, Г. Бакланов, покойный В. Липатов, Ю. Нагибин…

Не может быть, конечно, никаких возражений против этого списка, только жаль, что в нем не значится в сущности ни одного нового имени!

6. Роман Ш. Бикчурина – произведение национальной литературы, а вопрос о новых силах национальных литератур обостряется с каждым годом. Спросите любого человека – каких современных писателей, представляющих, например, языки и литературы народов Северокавказья, он знает, то ответ будет стандартным: Гамзатова, Кулиева, Алиеву, Кешокова, Абу-Бакара. Около двух десятков лет эти живые классики достойно представляют свои языки и народы на всесоюзной литературной арене, но неужто на них развитие культуры остановилось?! Где произведения осетин – а этот народ состоит из трехсот тысяч человек, лезгин, балкар, ингушей, лаков, даргинцев, табасаран? Что же касается татарской литературы, представляющей народ численностью не несколько сот тысяч человек, а около шести миллионов – пятую по численности населения национальную группу советского народа, то редкий читатель назовет кого-нибудь кроме Мусы Джалиля, погибшего в Моабите в 1944 году. А ведь в Татарии – крупнейшая нестоличная писательская организация Российской Федерации, насчитывающая ныне 154 члена СП! С нею соседствует родственная по языку и традициям башкирская организация – 130 членов СП. В «Роман-газете» же последний раз татарская литература была представлена много лет назад романом покойного А. Абсалямова «Белые цветы» (из жизни врачей). В планах «Роман-газеты» на 1980 год национальные литературы представлены двумя бесспорными, но тоже давно известными именами Н. Думбадзе и В. Петросяна.

7. В июне 1930 года будет праздноваться 60-летие Советской Татарии. В портфеле «Роман-газеты» нет ни одного произведения татарской прозы, чтобы по-своему отозваться на эту дату, к ней ничего не планируется, и как нельзя лучше подошел бы в июньский выпуск роман Шамиля Бикчурина «Твердая порода», отражающий жизнь сегодняшней рабочей и, частично, сельской Татарии и несущий в себе даже некое художественно-символическое обобщение социалистических преобразований, происходящих на бывших феодальных окраинах.

8. Совсем деликатное. В конце лета 1980 года будет отмечаться 600-летие Куликовской битвы и 500-летие «стояния на Угре» – даты огромного исторического и международного значения. Было бы очень уместным и политически тактичным загодя напечатать всепроникающим тиражом «Роман-газеты» бикчуринскую «Твердую породу», в которой тема дружбы советских народов – через дело рабочего коллектива – нашла современное яркое воплощение.

Извините за длинное письмо.

С уважением В. Чивилихин.

23 января 1980 г.

121. Вахмистрову А.В.

Здравствуйте, Адольф Васильевич! Получил Ваше письмо, лежучи очередной раз в больнице.

Лето проработал ежедневно и почти безотрывно, много курил, взвинчивал себя по пустякам, перестал следить за давлением – и вот инсульт в 52 года. Потерял слух на одно ухо, голова хоть и работает, но одной половиной, правая сторона будто деревянная. 1 августа приключилось, а сегодня уже 22 сентября. Еду в санаторий скоро. Чем все закончится – один, как говорится, бог ведает… Работа разрослась, и конца ей не видно. Было бы здоровье, все было бы! Жму руку.

В. Чивилихин.

22. IX.80 г.

122. (…) В. И.

Уважаемый Василий Иванович!

Получил Ваше доброе письмо, рад, что моя скромная работа заинтересовала Вас.

О декабристах – гордости отечественной истории – я еще буду публиковать фрагменты. Называется эта моя большая работа романом-эссе «Память», и начиная с № 8 журнала «Наш современник» за этот 1980 год я печатаю новые главы. Посмотрите обязательно хотя бы потому, что Вы – человек военный, а там у меня очень много о войнах, главным образом XIII века.

Самое полное справочное издание обо всех декабристах вышло 55 лет назад. Это VIII том сборников, материалов «Восстание декабристов». Хоть один-то экземпляр должен быть в Орджоникидзе.

Кстати, Вы можете сами принять участие в исследовании декабристской темы! Почти нетронутая целина – декабристы на Кавказе. Я уверен, что в архивах «Кавказских республик» есть неизвестные науке материалы. Ведь туда были сосланы две тысячи солдат и младших офицеров, замешанных в деле 1825 года. Много известнейших – Александр Бестужев (Марлинский), Иван Фок, Михаил Пущин, Михаил Назимов и др. Если что найдете об их судьбах – на досуге сообщите мне.

В. Чивилихин.

23. IX.80 г.

123. Харловой М.И.

Уважаемая Мария Ивановна!

Благодарю Вас за доброе отношение к моей работе, за внимание, за письмо. Насчет дворянства В.И. Ленина Вы не правы. И.Н. Ульянов действительно происходил из мещан г. Астрахани, но позже, в Симбирске, он за особые заслуги на ниве народного просвещения был пожалован дворянством, а все его дети унаследовали это сословное отличие…

С уважением В. Чивилихин.

30. IX.80 г.

124. Вахмистрову А.В.

Добрый день, Адольф Васильевич!

Получил Ваше письмо с мнением о продолжении публикации «Памяти». Не думаю, что слишком много людей сумеют, как Вы, оценить меру вложенного труда, так как на своей шкуре надо испытать цену добывания золотинок из прошлого, а Вы старатель добрый.

Конечно, неточности и ошибки у меня будут и есть – прошлое ведь бездонный и безбрежный океан. И я попрошу Вас в дальнейшем читать придирчиво – Вы можете заметить такое, что я по рассеянности или инстинктивно способен принять за истину. Не жалейте в этом смысле меня – все, что можно в книге поправить, надо поправить; История – персона, требующая уважения…

Главное этих фрагментов «Памяти» – впереди, где много полемичного и предположительного, бесспорного и довольно безжалостного по отношению к некоторым современным ученым, оскорбляющим память о наших предках спекулятивными писаниями; дай бог мне проскочить цензуру!

Здоровьишко, как Вы сами понимаете, не очень-то; суть его выражаю чуть ли не стихами:

Ухо не слышит,

Ветер колышит.

Еще раз поздравляю с возвращением.

Пишите мне, В. Чивилихин.

3. Х.80 г.

125. Дементьеву В. В.

Здравствуй, Вадим!

Посылаю тебе свое «Светлое око», как договорились мы об этом по телефону. Прочти. Уверен, что ты, профессионально, как литературовед и критик, интересующийся преимущественно поэзией, никогда не читал моих публицистических работ. Однако я считаю, что литература, особенно русская, – это единый процесс, нечто целое и цельное, всегда дружно, вне зависимости от жанровых или каких-либо иных особенностей отражавшая и отражающая всегда трудную жизнь своего народа, его духовную, нравственную сущность, но ее – кто волей, кто неволей – искусственно дробят сейчас на вопросики-подвопросики, на литературу, например, «рабочую», «военную», «историческую», «о природе», а так называемых «деревенщиков» превратили в последние два-три года в некое стадо, на которое то в рожок продудят, то бичиком хлестнут, дабы подогнать к водопою, на дойку, обрезания рогов и т. п.

В этой книге мне с большим трудом через 17 лет, удалось напечатать «Светлое око Сибири» – я ведь первым выступил тогда с большой литературной работой о Байкале. Посмотри послесловия, из которых кое-что повыщипано.

Вспоминая твои слова о декабристах во время одной из встреч, думаю о том, что героев 1825 года невозможно убрать из нашей истории или скомпрометировать. Кроме всего прочего, они оставили такой след в нравственной жизни русского народа, что дай бог каждому, а сейчас время такое, что мы должны дорожить любой ценностью прошлого…

Жму руку. В. Чивилихин.

14. XI.80 г.

126. Гамоловой Г. А.

Уважаемая Галина Александровна!

Благодарю за книгу Вашего покойного мужа. Я его уважал и ценил, как человека и отличного публициста, писателя с горячим сердцем, кипучего, вдохновляющего, он относился к жизни и людям с пристальным и добрым интересом, быстро воспламенялся от встречи с тем, что шло вперед. К сожалению, часто стало случаться, именно такие и не живут долго по причинам, от них малозависящим.

Получили ли Вы, если Вы являетесь наследницей, гонорар за статью А. Михалевича о Леонове в сборнике «О Леонове», выпущенном «Современником» в 1979 году? Если нет, то обратитесь в издательство и сообщите свой адрес.

С уважением В. Чивилихин.

18. XI.80 г. Москва.

1981 г.

127. Ларичеву В.Е.

Уважаемый Виталий Епифанович!

Благодарю за письмо и книги; начал хватать одну за другой, заглядывать туда-сюда, но, видно, придется сесть за спокойное, вдумчивое чтение – так много в Ваших книгах интересного и совершенно нового для меня!

Жаль только, что Вы не подписали их, но это хороший повод чтобы встретиться… Сейчас я готовлю свою «Память» к изданию книгой, которую непременно пошлю Вам, так как думаю вставить кое-что о Вашем научном открытии на Белом Июсе, по сути и со ссылками.

Есть у меня к Вам один вопрос, интересный для меня, как литератора. Кто все же первым обнаружил следы стоянки древнепо-селенцев? Студент В. Дмитриев, как это сообщалось в газете и как написал я, или Ваш сотрудник, заметивший первый скол? Не знали ли местные жители-рыбаки, охотники, сборщики ягод, черемши, кедровых орехов – о рисунках хотя бы на скалах? Маловероятно, что этого никто не замечал! И еще несколько вопросов:

1. В чем суть радиокарбонного (Вы пишете радиокарбо-натного) метода датировки древностей? Извините за безграмотность.

2. Вы пишете, что человек с Белого Июса только-только отошел от обезьяны, но как быть с археологическими находками (в частности, последними в Африке), которые отодвигают время человекостановления на несколько миллионов лет?

3. В чем конкретно Вы видите индоевропейские черты у древних белоиюсинцев?

Желаю в начавшемся десятилетии счастья научного и личного.

Ваш В.Чивилихин.

2.1.81 г.

128. Кирпичникову А.Н.

Уважаемый Анатолий Николаевич!

Спасибо за книжку о Куликовской битве. Она, как и должно быть, интересна, содержательна и научно строга.

Кстати, можно сослаться на нее конкретно: процитировать несколько фраз об оружии той эпохи? Я посмотрел Ваши другие работы, в них также много полезного.

Желаю Вам доброго здоровья, успехов на ниве русской истории.

С уважением В. Чивилихин.

9. III.81 г. Москва.

129. Самохвалову Л.А. (по черновику)

Уважаемый Леонтий Александрович!

Обращается к Вам с нижайшей просьбой писатель Чивилихин Владимир Алексеевич.

Мой роман-эссе «Память» посвящен, в основном, средневековой истории Руси, нашествию на неё степных орд, в частности, полчищ Мамая, Куликовской битве 1380 года, 600-летний юбилей которой только что отмечен в нашей стране.

И вот на днях я послал письмо в Центральную национальную библиотеку во Флоренцию, копию которого посылаю Вам. Вдруг по русской присказке «лучшая мысля приходит опосля» я подумал, что книги, выдержку из коей я прошу, может не оказаться даже в таком хранилище – она очень редка, место ее издания неизвестно, в Советском Союзе был единственный экземпляр, но исчез… На интересующих меня страницах кратко-хроникально изложены события осени 1380 года с той стороны – наем в Италии разноплеменных кондотьеров Мамаем, их количество, вооружение, итоги похода.

У меня к Вам, Леонтий Александрович, огромная просьба – не можете ли Вы связаться по телефону с профессором Диего Мальтезе и дополнительно попросить его о следующем: Не знают ли библиографы книжного хранилища других средневековых источников, освещающих генуэзско-кафуанские (крымские) события 1380 года, то есть тот же наем «фряжских» рыцарей, условия их найма и похода, оценки итогов одного из величайших событий в истории Средневековой Европы, взаимоотношений крымской колонии генуэзцев с Золотой Ордой. В нашей литературе к подобным источникам никогда не обращались ни ученые, ни писатели, и было бы очень ценно получить эти сведения, то есть еще несколько страничек ксерокопий по теме…

С уважением В. Чивилихин.

Март 1981 г.

130. Сергееву М.Д.

Дорогой Марк!

Большое спасибо тебе за М. Фонвизина!

Святое дело затеяли вы, иркутяне! Это зачтется историей. Ты заметил, что интерес к декабристам в последние годы нарастает? Потребность духовная, желание прикоснуться к их нравственному и политическому духу, разнообразие человеческих талантов в героях 1825 года – вот что тянет к ним людей, наших с тобой современников. Декабристы так вписались в историю России, что, знать, оказались бессильными их очернители всех мастей!

Еще раз благодарю, жму руку. В. Чивилихин.

15. IV.81 г. Москва

131. Вахмистрову А.В.

Уважаемый Адольф Васильевич! Получил Вашу открытку, спасибо.

Соболезную Вашему нездоровью, сам такой.

В городе почти не бываю, живу на даче, не работается. Головные шумы и боли.

Завален письмами-откликами на «Память», однако отвечать нет силенок. На съезде хорошо сказано о «Памяти», да и пресса уже есть приличная… Только Гумилев и К^0, искажающие историю русского народа, не успокаиваются – пишут по разным адресам, лгут, клевещут, изворачиваются и немало еще могут попортить крови. Но за святое дело можно и пострадать. Пишите на досуге.

В. Чивилихин.

14. VIII.81 г.

132. Бугаю А.С.

Уважаемый Аркадий Сельвестрович!

Обращается к Вам московский писатель Чивилихин Владимир Алексеевич, автор романа-эссе «Память». В своей работе я обратился к далекому прошлому, в частности, поднепровских народов и посвятил несколько строк Вам и Вашей героической, подвижнической деятельности, связанной с исследованием остатков Змиевых валов.

На днях я получил письмо от одной доброжелательной киевлянки, которая сообщила мне о том, что Вам стала известна моя публикация – пусть и недостаточно глубокая и всесторонняя в отношении Вашей многолетней работы. Это объясняется тем, что я пользовался отрывочными сведениями о ней в печати. Извините, если что не так. Работу над «Памятью» я буду продолжать, и мне бы хотелось поподробнее остановиться на Змиевых валах. Было бы, конечно, замечательно иметь в руках Вашу книгу, в которой с возможной обстоятельностью были бы освещены итоги Ваших исследований. Кстати, можно ли надеяться на то, что Вы такую книгу выпустите? Это, как Вы сами понимаете, надо не мне и не Вам, это надо народу нашему, лишенному ныне множества сведений о далеком своем прошлом, без чего невозможно историческое сознание и мышление как необходимейшее условие его жизнестойкости в веках.

С удовольствием я бы приехал в любимый мною с юности Киев, но со мною год назад случилось несчастье – сдал в журнал рукопись «Память» и в тот же день, точнее, ночью со мной стало худо, инсульт. Сейчас я никуда не могу ехать.

Не можете ли Вы мне написать более или менее подробное письмо, отражающее Ваши поиски, их первые и последние результаты, Ваши трудности на этом пути первопроходца, реакцию официальных ученых кругов, явное предположительное, достоверное и гипотетическое, свидетельствующее об уме, изобретательности, величии духа наших предков?

Желаю Вам доброго здоровья В. Чивилихин.

(14.VIII.81 г.)

133. Ефимову М.А.

Уважаемый Михаил Артемьевич!

Прошу простить за столь долгую задержку с ответом…

Коротко по поводу Ваших пожеланий.

1. О роли Александра Ярославича в сопротивлении Руси зимой 1237/38 г. Достоверных сведений нет. Можно лишь предположить, что на подступах к Новгороду в марте 1238 года он организовал достойное сопротивление врагу – лесные завалы, сражения на льду, партизанские действия.

2. Олег Рязанский, по моему глубочайшему убеждению, – не предатель. Это глубокая, сложная, «шекспировская» личность.

3. У Дмитрия Донского в 1382 году не было времени и сил, чтоб оказать сопротивление неожиданному, из-за лесов набегу. Да и Москва была взята обманом – об этом есть достоверные подробности в летописях.

Всего Вам наилучшего!

В. Чивилихин.

29. VIII.81 г.

134. Ларичеву В.Е.

Уважаемый Виталий Епифанович!

…Получил письмо из Новосибирска от некоего Макарова. Он пишет, что датировка стоянки у Малой Сыи (34 000 лет) якобы не подтвердилась и об этом есть материал, напечатанный в многотиражке «За науку Сибири». Я, сообщая о находках на Белом Июсе в «Памяти», основывался на публикациях в центральной печати («Правда», «Комсомольская правда») и еще более уверился, прочитав соответствующие страницы в «Пещерных чародеях» и «Рериховских чтениях», любезно присланных мне Вами. Неужто действительно возможна ошибка такая^7. Неужто так не точны метопы датировки археологических материалов? Вот вспоминаю, как акад. Окладников продатировал ангарские петроглифы – 21 тысяча лет назад. Улалинская стоянка сначала датировалась – 40 тысяч лет назад, потом 100 тысяч, позже – 600 тысяч, 790 тысяч лет, и вот, наконец, в «Правде» же за 9 ноября 1981 года дана последняя датировка – 1400 тысяч лет! Что это значит с точки зрения строгой науки?

Являясь любителем-популяризатором, я вынужден верить тому, что пишут специалисты.

Это мое письмо чрезвычайно важное и непременно подразумевает Ваш ответ мне. Дело в том, что «Память» скоро должна выйти в свет отдельным изданием, я уже ничего в этом первом издании не смогу поправить, но мне срочно нужно разъяснение по датировке археологических находок на Белом Июсе, чтоб успеть поправить или подтвердить все во втором издании, которое не за горами.

Жду скорого ответа.

С уважением к Вам В. Чивилихин.

14 ноября 1981 года.

135. Карнабеду А.А.

Уважаемый Андрей Антонович!

Рад весточки от Вас, хотя письмо Ваше и безрадостно. Сочувствую Вашим несчастьям и очень хорошо понимаю Вас. Сам, как Вы знаете, пережил инсульт и потерю сразу двух родных братьев.

Гибель памятников Чернигова, о которых Вы пишете, – деталь общей картины, она выглядит еще более дикой на фоне благоприятного и позитивного, что все же есть в подшефном нашем деле.

В Москве – то же самое, что у вас. Но ничего, делается кое-что, в частности, объявлен архитектурно-историческим заповедником кусочек Замоскворечья, где я сейчас живу, но разрушители не дремлют в других районах. Один из ценнейших – Старый Арбат. Над ним стоит пыль, и мы ничего не можем поделать. От Композиторской улицы осталось два дома, в Трубниковском переулке – один. Снесена вся четная сторона Староконюшенного переулка, вся нечетная – Карманицкого, Большой Коковинский исчез полностью. Сносятся каменные здания XVIII века, русский классицизм и XIX – ампир. Варварство! От всего этого больно на душе, тяжело на сердце.

Заболел я в прошлом году, сдав в печать часть романа-эссе «Память». Я над ним работал семь лет. Там есть много об истории, кое-что о Чернигове, но в дальнейшем будет больше.

В связи с предстоящей работой хочу попросить Вас об одном одолжении. В «Науке и жизни» год-два назад была опубликована статья одного архитектора московского о древних русских зодчих, в частности, церковной и княжеской сажени. И вот, нельзя ли, исходя из размеров Параскевы Пятницы, определить, по какой мерной единице она строилась? По княжеской или церковной? Это было бы очень важно.

Кстати, Вашу книжку «Чернигш» (Кшв, Будшяньник,1980) я упомянул в интервью «Книжному обозрению» от 3 июля 1981 года! Хочу, между прочим, давно спросить Вас – что значит по-украински Ваша фамилия. Карнабща? Бща – более или менее понятно, это, наверное, русская «беда». Но что такое «Карна»? Вы помните, что в «Слове о полку Игореве» есть «карна»? Это слово переводят по-разному.

Прислал мне большое письмо из Киева подвижник-энтузиаст А.С. Бугай, математик, изучающий Змиевы валы: я о нем и его открытиях написал несколько страниц в «Памяти».

Ваша цветная фотография Параскевы очень сгодилась – скоро у меня будет необыкновенная картина, будете в Москве – посмотрите.

В феврале 1982 года П.Д. Барановскому исполняется 90 лет. Черниговцы должны бы как-то отметить этот юбилей. Старик слаб, теряет память. В моей «Памяти» о нем кое-что написано тоже.

Желаю Вам покрепче стоять против бед и беречь здоровье. А что случилось с сыном? Жму руку. Пишите на досуге, будете здесь, заходите, я живу напротив Третьяковки.

В. Чивилихин.

2 декабря 1981 года.

136. Охрименко П.П.

Уважаемый Павел Павлович! Рад был получить от Вас письмо и брошюры, рад, что Вы исполняете свой долг патриота и ученого – занимаетесь общей нашей стариной, прививаете любовь к ней молодым. Счастлив, что приглянулась Вам моя «Память». Я получил на нее около 500 откликов, в основном, добрых. Есть несколько и злобных – от людей, ненавидящих наши народы и почуявших для себя некую опасность в пристальном, растущем внимании современников к нашему прошлому. Это в основном «гумилевцы», сторонники спекулятивного, релятивистского, субъективного подхода к истории. Некто Бородай, который клевещет на меня в письмах, рассылая их куда ни попадя, опубликовал в № 9 журнала «Природа» рецензию на депонированное издание Л.Н. Гумилева. Редактор журнала (академик) Басов получил выговор на Президиуме АН СССР за публикацию расистской ошибочной статьи, ученый Совет Института философии рассматривал вопрос о научной компетентности Бородая. Кстати, киевский доктор исторических наук П.П. Тол очко тоже разделал Гумилева в своей последней отличной книге, а В.В. Каргалов – в статье о моей «Памяти» в № 9 журнала «Москва». Так что мы тут не скучаем.

Для меня очень ценной показалась Ваша брошюрка «К истории создания нашей азбуки». Со ссылкой на нее я воспользуюсь ею в дальнейшей работе.

Очень для всех нас огорчительно, что Вы, как и Д.С. Лихачев, как многие другие, считаете невозможным уже установления авторства «Слова о полку Игореве». Если это будет так, то мы многого не поймем в поэме и в том времени. У меня есть своя версия (и я не одинок), довольно парадоксальная, но не менее приемлемая, чем все другие. О ней я пока умолчу, надо написать и напечатать.

Спасибо за письмо и подарки. Желаю вам доброго здоровья.

С уважением В. Чивилихин.

2. ХII.81 г. Москва.

137. Чухненко Ю.М.

Уважаемый Юрий Максимович! Благодарю Вас за письмо, за добрые слова о моей работе. Я спокоен за мои книги, когда их читают 14-16-летние подростки, пареньки и девчонки. А то ведь пошла «литература», в которой попадаются страницы, смущающие даже взрослых.

Спасибо за подарок – «Слово о полку Игореве» на румынском. Этого издания у меня не было. К сожалению, у меня сейчас нет книжного ответного подарка – сколько ни купишь нового издания – все разлетается быстро и легко, как пух. Посылаю Вам роман-газетовское издание моих «Шведских остановок». Старшеклассникам они будут полезны.

Еще раз спасибо за добрые слова.

В. Чивилихин.

8. ХII.81 г. Москва.

138. Остроумову Г.В.

Уважаемый Глеб Владимирович! Благодарю за письмо. Мы думаем одинаково о древних, старых и сравнительно новых памятниках архитектуры. На моей родной станции Тайга гибнет изумительный, лучший в Сибири по архитектуре, памятник 1905 года – храм Андрея Критского. Каменная сказка! Конечно, надо поднимать и этот вопрос. Это – целая тема, и я попробую со временем что-либо предпринять посильное – в печати.

Спасибо за добрые слова о моей статье в «Книжном обозрении»[17], спасибо за снимки – и правда, потомкам, быть может, сгодится.

Ваш В. Чивилихин.

8. ХII.81 г. Москва.

139. Умникову С.Д.

Уважаемый Сергей Дмитриевич!

Примите мою благодарность за письмо.

Слышал о Вас уважительные слова и давно хотел Вам написать. Дело в том, что я занимаюсь историей декабристов и кое-что написал о них… Продолжая работать над этой темой, испытываю нужду в описи (хотя бы краткой) реликвий декабристов, хранящихся в вашем музее. Не смогли бы Вы мне помочь в этом?

Что касается «Слова о полку Игореве» издания 1959 года, то у меня его нет, к сожалению, и я бы с удовольствием его заимел. Сообщите, как это осуществимо.

Желаю Вам доброго здоровья и долголетия. У меня немало старших товарищей, рожденных в XIX веке. Особо почитаю их за то, что они несут нам ничем не заменимое – опыт поколения своего, то, чего мы и последующие люди никогда не приобретут и не узнают, а это огромная человеческая ценность.

С искренним уважением В. Чивилихин.

8. ХII.81 г. Москва.

140. Воинову С. С.

Уважаемый Святослав Святославович!

Обрадован и поражен Вашим письмом. Обрадован, потому что увидел и узнал, какое Вы великое дело затеяли – все о «Слове»! Сообщаю Вам, что в Москве группа энтузиастов – деятелей культуры несколько лет хлопочет о создании Музея «Слова о полку Игореве» в столице. Намечено очень подходящее помещение – два этажа в отреставрированном уже памятнике архитектуры в Крутицах. Это – монастырь очень древний, расположенный недалеко от Таганской площади.

Есть, кстати, неплохая музейная экспозиция о «Слове» в черниговской Параскеве Пятнице и Черниговском областном музее.

Поражен Вашими успехами. 550 книг, 88 изданий поэмы, даже не верится, что это собрано с 1976 года! Теперь я буду по мере возможности собирать все о «Слове». А место мы своим коллекциям найдем подобающее. Интерес к «Слову» сохранится, пока живет наш народ и его язык. А многие тайны

«Слова» еще ждут своего раскрытия. В издательстве «Современник» скоро выйдет мой роман-эссе «Память». В нем немало строк посвящено «Слову» и есть несколько текстуальных догадок. К сожалению, не могу сейчас предложить Вам ничего ценного, кроме «Слова о полку Игореве» (Ленинград, 1949, «Библиотека поэта, малая серия») и «Слова» в переводе Аполлона Майкова (Ярославль, 1971). Оба этих издания у Вас, конечно, есть. А нет ли у Вас каких-нибудь не нужных Вам книжных дубликатов?

Жму руку В. Чивилихин.

12. XII.81 г. Москва.

141. Зленко Г.Д.

Уважаемый Григорий Демьянович!

Благодарю за письмо и подарок. Книжку прочитал. Она интересна и полезна. Никогда не исчезнет жгучий интерес в нашем народе к Пушкину, разве только исчезнет народ и его язык. Очень любопытны материалы об Исаакяне, Ширванзаде, Лефевре и вообще «Одесские татради» сделаны, мне кажется, по-журналистски хорошо и на достойном научном уровне. Рад, что нашего брата, людей, интересующихся прошлым, становится все больше. Историческая память и сознание – цемент будущего…

Сейчас я работаю мало – очень нездоров. А в числе запланированного была поездка в Одессу, в ее областной государственный архив.

В частности, мне хотелось поискать следы Николая Валериевича Чарыкова, который был известным русским дипломатом, товарищем (т. е. заместителем) министра иностранных дел в 10-е годы нашего века, послом в Сербии, Ватикане и др. После революции он, уже стариком, вернулся на родину, поселился, по моим сведениям, – в Одессе и у него должны бы быть бумаги, интересующие меня.

Нельзя ли попросить Вас, когда будете в архиве, справиться о Чарыкове?

Всего Вам доброго. С уважением В. Чивилихин.

1982 г.

142. Глушкову Н.И.

Уважаемый Николай Иванович!

Позвольте поблагодарить Вас за рецензию. С жанровым определением вещи я помучился. Есть поэма «Мертвые души», петербургская повесть «Медный всадник», многотомная повесть «Жизнь Клима Самгина», многотомное «эссе» Монтеня… Так что я не одинок, ничего… Нельзя ли достать хоть один номер «Дона»? «Память» выдвинута на Гос. премию СССР, и там требуют все отклики.

Жму руку. В. Чивилихин.

22.1.82 г.

143. Бикчурину Ш.М.

Здравствуй, Шамиль Мутыгуллович!

Рад за тебя, что ты завершил еще один труд! Так и надо, пока живем. Моя «Память» меня почти доконала… Да еще горе – в одну неделю потерял сразу двух родных братьев… Тяжело. «Память» моя скоро выйдет в «Современнике». О ней спорят и пускай спорят. Ко многому я стал как-то равнодушен.

А перевод мой твоей «Твердой породы» еще надолго останется, как ты пишешь, «непревзойденным», посмотришь…

Больше пока, конечно, не перевожу – справиться бы со своей чудовищно трудоемкой работой. «Полез» в историю потому, что не мог не полезть, и в ней объявились такие толкователи прошлого (например, Л.Н. Гумилев, с коим я полемизирую), что волосы дыбом. Например, будто в XIII в. был союз Руси с Ордой!

Жизнь течет по-пенсионерски, хотя жизнь все равно врывается и ворошит мозги и бумаги на письменном столе… Прими Новогодние приветы всему твоему семейству!

Жму руку. В. Чивилихин.

22.1.82 г.

144. Мисюку В.С.

Уважаемый Владислав Семенович!

Мне в моей писательской судьбе не пришлось воспользоваться рекомендациями «известных». Работал в газете, писал статьи и очерки, потом документальные повести – это был тяжелый, сугубо индивидуальный, единственно возможный в моем положении путь. Не надейтесь и Вы на рекомендации «известных»…

Кажется, чего проще, – взять известную по летописям и т. п. ситуацию да беллетризировать ее. Ан нет! Ваш рассказ воспринимается, как часть главы из романа, посвященного началу «смутного времени». Он несет, конечно, некоторую историческую информацию, но кто это будет печатать, если рассказа, как художественного произведения, нет – абсолютно не индивидуализированный язык и стиль, нет «воздуха», т. е. передачи атмосферы времени, и в деталях – находках, воспринимается это как читанное уже.

Начинать надо печататься со своей газеты, с рассказиков, которые пойдут. Перлов сразу не создашь, и путь в большую литературу, как правило, тернист, мучителен и долог. Вот я, например, лучшим романом историческом нашего времени считаю «Лета 7071» Валерия Полуйко, ворошиловградского автора. Он делал эту работу двадцать лет! Ваш рассказ сделан без большого труда. «Не писать!» – Вам никто не скажет. А в редакцию или на консультацию следует нести только то, в чем Вы уверены.

В. Чивилихин.

(2.11.82 г.)

145. Карнабеду А.А.

Уважаемый Андрей Антонович!

Посылаю Вам две публикации, связанные с 90-летием П.Д. Барановского. Была также статья в «Советской культуре», заметки в «Вечерней Москве» и «Комсомолке».

А что Вам удалось напечатать? Пришлите. Чествовали П.Д. в Новодевичьем монастыре, прямо под открытым небом. Он вышел на крыльцо и даже произнес несколько ответных слов. 25.11.82 была небольшая конференция научная. Вот и все. Ничего ему не дали к юбилею, даже народного архитектора. Досадно. Теряем в культуре, теряем в душах человеческих.

Кстати, пора бы на Параскеве черниговцам прикрепить мемориальную доску: «Памятник восстановлен из руин Петром Дмитриевичем Барановским в 1948–1962 гг.» Это надо сделать непременно! Очень бы мне нужен материал о клеймах на плинфах Пятницы.

Что они изображают, как толкуются, сколько их всего, сколько плинф с княжескими клеймами? Кто, как и где готовил кирпич для восстановления Пятницы?

Как Ваше здоровье?

Жить надо, переживая любое горе, какое ниспосылает нам судьба…

Ваш В. Чивилихин.

26.2.82 г. Москва.

146. Мясникову Г.В.

Уважаемый Георг Васильевич!

Вернувшись с дачи, прочел Ваше письмо и узнал о звонке. Благодарю Вас душевно за блистательный, краткий и точный, без банального размазывания отзыв о «Памяти», за присланные материалы, за внимание вообще; радуюсь, что выросло новое поколение партийных руководителей, коим до всего есть дело. Думаю, что тенденция к такому росту усилится в ближайшем будущем – дела везде таковы, что по указке из центра они не пойдут, как следует, и цена всякой яркой личности в республике, крае, области, городе или городке, относящейся к делу истинно по-партийному, резко возрастет в ближайшее время.

Что же касается моих прочих книг, то они у Вас будут, только я бы хотел их вручить лично, пусть даже во время следующей сессии ВС РСФСР – обязательный повод встретиться, и я не хочу им пренебрегать.

Говорили о Вас по телефону с Г.А. Ягодиным, ректором института Менделеева, он Вас знает и почитает.

Звоните, как будете в столице.

Ваш В. Чивилихин.

10. IX.82 г. Москва.

1983 г.

147. Лихачеву Д.С.

Уважаемый Дмитрий Сергеевич!

Душевно благодарю Вас за давнее поздравление и прошу простить, что не ответил – после инсульта и инфаркта тяжело болею и не в состоянии ни читать, ни писать. На «Память» получил более тысячи откликов, ни на один, к сожалению, не ответил.

Ваше внимание мне вдвойне дорого, так как слышал о ваших горестях. Примите, пожалуйста, мои искренние сочувствия, я Вас хорошо понимаю. Мне тоже вместе с болезнью довелось перенесть одновременную потерю двух родных братьев, старшего и младшего; было два брата, а сердце одно, а сердце одно, и место их в нем ничем не заполнено, пустота.

Однако жить, вернее, переживать надо. И надо даже работать, потому что это мы делаем не для себя, а с Вас в этом смысле можно брать пример – знаю и ценю Ваши труды. Вы сделали так много для русской науки и культуры. Примите искренние пожелания здоровья и крепости духа.

Ваш В. Чивилихин.

27.1.83 г.

148. Вахмистрову А.В.

Уважаемый Адольф Васильевич!

Рад, что Вы получили двухтомник «Мемуаров и декабристов». Интересная новость. «Тувинская правда» за 25 сентября 1982 г. напечатала статью кандидата геолого-минералогических наук В. Зайкова «В чем сила памяти народной?». Он пишет о моей «Памяти» и рассказывает о том, что в Тодже, в верховьях ручья Мозгалевского (я даже не знал о его существовании), открыто свинцовое рудопроявление, которое вошло в кадастр, полезных ископаемых страны под названием «рудо-проявления Мозгалевского». Позже автор статьи мне прислал свою научную работу опубликованную, где подробно рассказывается об этом геологическом открытии и приведена специальная карта рудопроявления.

…На днях я ложусь в НИИ неврологии, плохо с головой и нервами. Сдал в журнал первую книгу «Памяти», где очень много о Н.О. Мозгалевском и др. декабристах-славянах…

(3.2.83 г.)

149. Карнабеду А. А.

Уважаемый Андрей Антонович!

Спасибо Вам за долгожданное письмо о клеймах-знаках на плинфах Параскевы Пятницы. Оно мне сгодится, и я прихожу к твердому убеждению, что ее построил Игорь Святославич. Гипотеза П.Д. Барановского о Рюрике Ростиславиче, как заказчике, ничем не подтверждается. Ведь этот Великий Киевский князь, ставший после смерти Святослава Всеволодовича хозяином Киева и Киевской земли, никакого отношения в конце XII – нач. XIII вв. к Чернигову не имел и вел даже большую междоусобную войну с Ольговичами в 1195—96 гг.

И он был по горло занят своими постройками: в 1197 г. – была освящена построенная им церковь Апостолов в Белгороде, в 1198 г. – церковь Василия на Новом Дворе в Киеве, в 1199-м – подпорная стенка Выдубицкого монастыря; очевидно в эти же годы вознеслась и знаменитая Васильевская церковь в Овруче, построенная им же. Почему он должен был строить в Чернигове, где сидел в эти годы Игорь?

И Пятница по своим композиционным особенностям, по национальному стилю может быть соотнесена коммуникативно со «Словом о полку Игореве». Что Вы думаете по этому поводу? Нет ли у Вас своих аргументов?

Еще раз спасибо за письмо.

Ваш В.Чивилихин.

6.2.83 г. Москва.

150. Воинову С.С.

Уважаемый Святослав Святославович!

Давным-давно получил Ваше письмо, но ответить не мог до сего дня.

Музей «Слова» гоняют по Москве – он временно собирает активистов уже в пятом месте. Работает это общественное предприятие кое-как, собирает кое-чего, доклады кой-какие читаются, Постоянная Комиссия СП СССР по «Слову», созданная в 1951 году Иваном Новиковым, Николаем Заболоцким и Николаем Рыленковым, ни разу не собралась с 1975 года! Я об этом уже на нашем партсобрании речь произносил, но надо что-то делать – ведь скоро 800-летие событий «Слова», и мы хлопочем, чтобы оно было отмечено в мире под эгидой ЮНЕСКО.

Сдал в журнал первую книгу «Памяти», где много и специально написано о «Слове»…

Что касается Ваших изданий-дубликатов, то я просто поражен – где Вы их добываете? У меня ни одного из этих изданий нет…

Как Ваше здоровье? Я тоже ложусь в НИИ – голова и нервы.

Жму руку. В. Чивилихин.

6. II.83 г. Москва.

151. Белову В.И.

Уважаемый Василий Иванович! В последнее время не мог читать ничего, поэтому прошу извинить, что с твоим письмом познакомился только сегодня.

Жаль, что ты, достаточно меня зная, подумал было о том, будто я «оправдываю» и т. п. Прощаю тебя великодушно, потому как тебе неведомо, что цензура сняла у меня из № 11 печатный лист, из № 12 семь полос. Было написано даже о варварском уничтожении нашими с тобой современниками памятников Оптиной пустыни, московского Петра и Павла на Преображенской площади, Казанской Божьей Матери на Калужской (Октябрьской), возведенной в память 600 тысяч русских солдат и офицеров, погибших при освобождении Болгарии сто лет назад. Болгарская интеллигенция была осведомлена о планируемом, начала хлопотать, чтобы взять на болгарский кошт реставрацию храма и полную экспозицию памятного музея; мы писали письмо Тодору Живкову…

Из «Памяти» убирают все цепляющее. Сняли очень важное место об уничтожении единственной в мире карликовой липовой рощи в ярополецком парке дворца Чернышевых, о раскопанных в прошлом году могилах Е.Р. Дашковой и князя М.М. Щербатова, осквернении праха Багратиона…

О разрушении памятников сейчас убирают все и везде. После ухода В.Л. Кочемасова ВООПИК работу свою свернул. Нет председателя, нет зама, нет надежд. Но даже когда все это было, я потратил полтора года, чтобы добиться специализации одного из московских ПТУ для подготовки рабочих-реставраторов и снятия с храма Всех Святых на Кулишках доски «Площадь Ногина».

Прими-стерпи взаимные упреки. Ты пишешь о том, что в Вологде было 84 памятника, осталось 10–12. Зачем ты мне это пишешь? Лишний раз травануть душу? Почему ты об этом не сказал ни разу в печати? Почему у тебя в «Ладе» (мое высокое мнение о нем ты знаешь) все лад да лад, в том числе и хорошие слова о деревянном зодчестве Русского Севера? А вот передо мной лежит список погибших за последние 20 лет и гибнущих сейчас памятников Севера, заметки о проблеме молниеотводов, туристов, развлекающихся полымем храмов, о сжигании уже отреставрированных памятников пропившимися реставраторами, прячущими концы в огонь. Если ты всего этого не знал, работая над «Ладом», тогда прости[18]…

Все мы нуждаемся в большем понимании друг друга, потому что живем в тяжелое время. Ты заметил, как «бурными аплодисментами» одобрил XXVI съезд предложения Кунаева, Рашидова и Гафурова о повороте к ним сибирских рек? Северные же – тропка к сибирским. Вспоминаю свои строчки из «Земли в беде» о повороте северных рек на юг (по первоначальному проекту). За десять лет мне удалось их напечатать шесть раз и, возможно, это хоть в какой-то микроскопической мере помогло похоронить тот дикий проект…

Жму руку. В. Чивилихин.

24.12.83 г.

1984 г.

152. Гетманцу М.Ф.

Добрай день, уважаемый Михаил Федосеевич!

Благодарю Вас за письмо, такое доброе и серьезное… Конечно, орда не шла «по ниточке», ясно, что Гумилев – явление очень негативное и порождение не домарксовой, а именно нашей «эпохи», насчет же слова «урус» – одна из гипотез в числе десятков других, не лишенная, возможно, как и другие, оснований.

Книгу Вашу[19] ценю и знаю, спасибо за подарок, хотя мне их прислали сразу же по выходе 5 (!) экземпляров разные читатели.

Растет интерес в народе к нашей старине и культуре! А в заключительных главах 1-й книги «Память», которые будут, очевидно, напечатаны в № 3–4 «Нашего современника», есть ссылка на Вашу интересную, объективную и тщательную работу. Эти мои главы целиком посвящены «Слову», и я был бы благодарен Вам за прочтение их и замечания. Публикация накануне 800-летия событий, описанных в «Слове», нужна очень, так как никто ничего пока не предпринимает к юбилею. Кроме того, у меня есть ряд совершенно новых предположений, отличающихся от общепринятых, и я буду, возможно, бит, хотя очень хотелось бы, чтоб ученые не слишком спешили с этим деянием, а вдумались во всю систему моей аргументации.

Очень Вам благодарен за Н.В. Сибилева, за смелую полемику с авторитетами, за разработку некоторых вопросов военной тактики нашего средневековья, за общую направленность работы, за уважительное отношение к личности Игоря и его трагедии.

Ваш Чивилихин Вл.

7.2.84 г. Москва.

153. Копелеву В.А.

Уважаемый Вячеслав Анатольевич!

Благодарю за большое и доброе письмо, за толковые замечания. Но эти литературные «блохи» способны выпрыгивать из-под пальцев. И несколько замечаний на Ваши замечания. 1. Общая верная оценка В. Соколовского впереди, и она возможна только без крайних точек зрения на религиозность поэта и его творчества, на его «декабризм». 2. Вы безусловно не правы насчет того, что поэт не мог встретиться с первым декабристом В.Ф. Раевским. Он встретился с ним в январе 1827 г. в Томске. В.Ф. Раевский был отправлен в ссылку в ноябре 1827 года. «В феврале 1828 г. Раевский прибыл в Иркутск» (В.Ф. Раевский. Иркутск. 1983, с.7). В этой же и др. книгах есть дневниковая запись Раевского о встрече с В. Соколовским. 3. Отлично, что Вы установили место рождения поэта. Меня ввела в заблуждение его строка «Родился я в горах Алтая». 4. Если В.Соколовский, как Вы пишете, не служил еще 9 месяцев по приезде в Вологду, то как понят; его собственные слова в письме А.В. Никитенко о том, что он четвертый месяц служить служит, а жалованья не видит? Письмо написано 21 января 1838. 5. Поздравляю Вас с установлением документальных сроков службы В. Соколовского в Томске и Красноярске. Меня снова ввел в заблуждение поэт, утверждавший в деле о «Лицах певших», будто в Красноярск он приехал в 1827 году. 6. Я не утверждаю, что В. Соколовский был автором хроники.

Что смог, я успел поправить в книжном варианте… Пробую пробить издание В. Соколовского в Москве.

В Вологде был, в Череповце, Фер-м мон. и Кирилове не был, к сожалению. Мечтаю об этом, благодарю за приглашенье, но пока здоровье не позволяет никуда ездить.

Не забывайте меня; если будет что нового в интересующем нас деле и я Вас не забуду.

Жму руку. В. Чивилихин.

9.2.84 г.

154. Конемасову В. И.

Уважаемый Вячеслав Иванович!

Считаю своим долгом высказать в настоящей записке некоторые соображения, связанные с 800-летним юбилеем «Слова о полку Игореве» в 1985 году.

«Слово» – замечательное свидетельство высокой культуры средневековой Руси, духовного развития наших предков, национальная гордость русских, украинцев и белорусов, бесценное сокровище всех славянских народов, великое гуманистическое достижение, принадлежащее многоликому человечеству. Изучение и популяризация этого бессмертного творения, широкое празднование его юбилеев – важная общекультурная и политическая задача, требующая сегодня конкретных срочных мер.

1. За послевоенные годы «Слово» издавалось несколько десятков раз в центральных и периферийных издательствах, однако тиражи почти всех этих изданий были смехотворно малы, редко превышали 100 тыс. экземпляров, и их общий тираж в значительной части уже уничтожен временем и употреблением. В последние годы объявилась мода выпускать подарочные полиграфические «уникумы» вроде московского («Современник», 1975, тир. 3000 экз.) или киевского («Днипро», 1977, тир. 25 000 экз.). Не отрицая полезности подобных изданий и в юбилейном 1985 году, считаю, что ныне прежде всего нужно насытить книжный рынок подлинно массовыми народными изданиями «Слова».

Множество образованных людей – прежде всего «технарей» и военнослужащих никогда не читали «Слова», ни одного экземпляра поэмы подчас нет в библиотеках, доступных рядовому читателю. А книжка эта должна быть если не в каждой семье, то в каждой школьной и клубной библиотеке, в библиотеке каждой воинской части, завода, корабля, детдома, совхоза, погранзаставы. Необходимо пересмотреть тиражи планируемых на 1985 год изданий «Слова» в сторону их возможного увеличения, а также осуществить серию дешевых массовых изданий вроде 10-копеечного дореволюционного из серии «Всеобщая библиотека».

«Детгизу» и Академии педнаук пора создать эту книгу в, так сказать, каноническом школьном варианте, а «Воениздату» и Союзу писателей подготовить вариант «Слова» для военных училищ и воинских частей, так как поэма имеет огромный, недоиспользуемый ныне потенциал патриотического воспитания. (По этим вопросам я уже обратился в Госкомиздат СССР, где сегодня разрабатываются конкретные меры.)

2. Некоторое время назад в центральной печати появилось сообщение о том, что в Грузии создается научный центр по изучению «Витязя в тигровой шкуре». Грузинские коммунисты, научная и культурная общественность придают большое значение руставелиеведению, недаром Оргкомитет возглавил тов. Шеварднадзе. Что же касается «Слова», имеющего по сравнению с поэмой Шота Руставели значительно больше исторических, филологических, литературоведческих, этнографических и т. п. загадок, представляющих громадный научный и общекультурный интерес, то в стране никакого центра по его изучению и популяризации нет, дело это пущено на самотек, множество довольно спорных положений и выводов ученых прошлого приняты за аксиомы, появились работы и переводы, искажающие поэму. Все это тормозит познание великого свидетеля нашего средневекового бытия, содействует появлению спекулятивных публикаций, принижающих русскую культуру. И за рубежом и у нас продолжаются попытки дискредитировать поэму, подвергнуть сомнениям ее подлинность.

Давно назрела потребность в создании «Энциклопедии «Слова», составлении «Библиографического справочника», полного обзора научных работ. Сейчас это делать некому. Необходимо в качестве делового отклика на 800-летие создать научный центр по изучению «Слова» хотя бы в виде группы или отдела одного из академических НИИ.

3. 1 января 1976 года в «Литературной газете» было напечатано письмо в редакцию группы советских ученых. Они, в частности, писали: «Слово о полку Игореве» не только величайшее произведение словесного творчества Древней Руси, но и неотъемлемая часть культуры и литературы нового времени. Патриотическая сила «Слова», его поэтический и гуманистический пафос обеспечили долгую жизнь этому древнему памятнику, снискали к нему любовь сегодняшнего многомиллионного читателя». И авторы письма предлагали создать Музей «Слова о полку Игореве», который мог бы стать также «музеем книжной культуры Древней Руси», предлагали адрес – Москва, Крутицкий терем. Письмо подписали академики И. Белодед, Б. Рыбаков, Д. Лихачев, доктора филологических наук Л. Дмитриев, Ф. Прийма, А. Робинсон, В. Колесов и другие, всего одиннадцать человек. Редакция «ЛГ» набрала это письмо мелким шрифтом, заверстала на внутреннюю страницу последним в низком полуподвале, который открывался рубрикой «Почта крохобора», Никакого ответа-привета на письмо не последовало, хотя эту же идею отстаивала и «Советская культура» (№ 46, 1975 г.), и бесчисленные энтузиасты из ученых, писателей, художников, любителей «Слова». Добавлю, что музей «Слова о полку Игореве» уже фактически существовал в широкой экспозиции в здании, где ныне размещен музей М.И. Калинина. Музей «Слова» необходимо восстановить к юбилейному 1985 году хотя бы в качестве филиала Литературного, для чего не потребуется решения Совета Министров.

4. 22 ноября 1983 года Генеральная конференция ЮНЕСКО приняла решение отметить в международном масштабе юбилей «Слова», предписала Генеральному директору «осуществить конкретные мероприятия по участию ЮНЕСКО в праздновании 800-летия этого выдающегося памятника мировой литературы». Цитату из этого документа я добыл, можно сказать, приватным образом. До сего дня (15 марта 1984 года) он в Советском Союзе не опубликован, его текста не знают ни в Академии Наук, ни в Министерстве культуры СССР, ни в Союзе писателей.

5. Было бы правильным немедленно создать Государственную комиссию по подготовке и организации 800-летия юбилея «Слова о полку Игореве», чтоб наметить и осуществить конкретные мероприятия.

С уважением В. Чивилихин, секретарь правления Московской писательской организации, лауреат Государственных премий СССР, РСФСР и премии Ленинского комсомола.

15 марта 1984 г.

155. Из письма «Жене краеведа» (Вахмистровой М.Н.)

Отвечаю Вам из-за нездоровья с большой задержкой, за что прошу извинить.

… «Декабристская часть» моего романа-эссе «Память» начинается с трех тем.

1. С воспоминаний о студенческой поре, с рассказа о моем увлечении поэзией Лермонтова, в которой нашли отражение декабристские идеи, и впервые в литературоведении по архивному автографу мне удалось установить, что его «Новгород», обращенный к декабристам, датирован днем рождения юного поэта, в его шестнадцатилетие – как знак гражданского совершеннолетия. Установление этой истины, что уже научно признано, имеет большое значение для понимания политического созревания и политической эволюции М.Ю. Лермонтова.

2. С истории о решающей роли группы молодых русских офицеров, членов Северного общества, в освобождении от крепостной зависимости А.В.Никитенко, будущего профессора, академика словесности, редактора и цензора. Это дало мне возможность провести бывшего протеже декабристов через половину века, осветить через него некоторые эпизоды жизни В. Соколовского, Н. Гоголя, смерти А. Пушкина, а главное – ввести читателя в начальный декабристский круг, дать портрет К. Рылеева, до того не встреченный мною в декабристоведении.

3. С А.С.Пушкина, его вольнолюбивой поэзии и связях с декабристами, Пушкин и Раевский, Пушкин и Пущины, Пушкин и Кюхельбекер, – вот далеко не полный перечень небольших фрагментов, присутствующих в «Памяти», а целая глава посвящена теме «Пушкин и «славяне», в которой я обнаружил грубую ошибку декабристоведов, касающуюся распространения «Кинжала» в славянской среде, и впервые подробно разобрал обстоятельства следствия «славян», высказав предположение, что среди них был в ходу пушкинский «Ноэль»…

Продолжаю.

4…О Горбачевском, Корниловиче, Выгодовском, Лунине, Батенькове, Иванове, Раевском, Ивашеве, Чернышеве, Оболенском, Муравьеве-Апостоле, Назимове, Громницком, Бестужеве-Рюмине, Пущиных, Бестужевых, Кюхельбекерах, Бестужеве-Марлинском, Мозгане, Глинке, Кашкине и многих других декабристах я пишу, часто довольно обстоятельно. Главную свою задачу я увидел в том, чтоб освежить в массовой печати память о святых именах и делах первых русских революционеров, защитить их от модных ныне наветов, клеветнического искажения их облика в романах, повестях и театральных спектаклях…

5. На довольно ограниченном пространстве мне удалось, пусть и фрагментарно, коснуться множества тем, связанных декабризмом, – восстание черниговцев, поэзия декабристов, декабристы и религия, следствие и крепость, декабристские связи до и после восстаний, слово и понятие «товарищ» в декабристской среде, преждевременные смерти декабристов, жены декабристов, декабристы-историки, декабристы и крепостничество, декабристы в войне 1812–1815 гг., декабристы и Герцен, декабристы на Кавказе, декабристы-солдаты, декабристы-просветители, влияние их облика, судеб и деятельности на политическую, нравственную и т. д. жизнь России, судьбы декабристского некрополя, Музей Декабристов… Все это, взаимосвязанно изложенное в «Памяти», создает в восприятии читателя, на которого рассчитана книга, панораму декабристского движения…

6. В тексте декабристской части «Памяти» фигурирует множество эпизодических исторических личностей, так или иначе связанных с событиями 1825-го и последующих годов – княгиня Голицына, граф Шереметев, доносчики Майборода, Бошняк и Шервуд, ген. – адъютант Чернышев, адмирал Чичагов, генерал-губернатор и статс-секретарь Сперанский, протоиерей Знаменский, фрейлина и губернаторша Смирнова-Россет, граф Орлов и др.

7. Декабристы у меня предстают в связях между собой и известными людьми России, в том числе и связями родственными, что говорит о неотторжимости декабризма от русской жизни XIX века. В частности, пишу о родственных связях Басаргина с художником Врубелем, Ивашева с писателем Григоровичем и общественными деятелями Языковыми, Лорера со Смирновой-Россет, Корниловича с Грум-Гржимайлами…

8. Даю переложение десятков исторических эпизодов, описаний личных трагедий, кратких пересказов характерных обстоятельств, в которых проявляются характеры декабристов и окружающих их лиц. Трагичная судьба Репина и Андреева, братьев Борисовых, история А. Потаповой и В. Давыдова, личная драма М. и В. Кюхельбекеров, возможности побегов Фонвизина, Басаргина, Лунина, Ивашева, заговор Сухинова и многое-многое другое…

9. В «Памяти» я, не будучи ученым-историком, впервые опубликовал несколько десятков исторических документов и отрывков из них, связанных с Н.О. Мозгалевским и его семьей, а также немало других сопутствующих документов. Среди них – найденные мною в архиве письма матери декабриста А. Мозгалевской сыну в Сибирь, отрывки из писем Н. Мозгалевского поэту В. Соколовскому, казенная переписка о судьбе семьи Мозгалевского после его смерти – пять полных документов, несколько записок Николая I генералу Сукину, письмо соизгнанника Н. Мозгалевского поляка Ф. Домбровского из Нарыма, отрывки из протоколов допроса В. Соколовского, касающиеся Мозгалевского и Иванова, жандармская характеристика П. Выгодовского, установление точной даты его прибытия в Нарым, установление даты отправки Н. Мозгалевского из Петербурга, дарственные надписи на иконе Басаргина и на книге В. Соколовского «Хеверь», подаренной автором А.В. Никитенко и найденной в библиотеке Томского университета, опись бумаг В. Соколовского при петербургском аресте, отрывок из прошения Н.О. Мозгалевского томскому губернатору по делу о наследстве, резолюция губернатора, полный текст очень важного исторического документа, подписанного 11 сентября 1834 г. статс-секретарем Блудовым, отрывок из его резолюции, почти полный текст прошения Н.О. Мозгалевского ген. – губ. Западной Сибири от 1 февраля 1836 г. и др….

10…написал еще о потомках В. Ивашева, С. Кашкина, В. Бечасного, о потомках родственников М. Муравьева-Апостола, К. Рылеева, В. Лихарева, М. Назимова и других…

11…Одна из главных задач декабристской части «Памяти» – восстановление морального и политического облика Н.О. Мозгалевского. Оно сделано мною на основании тщательного изучения архивных документов и XIII тома «Восстания декабристов», вышедшего в 1975 году… В частности, основываясь на письме П. Выгодовского к П. Борисову 1825 года, где упоминается загадочный декабрист И.О., я попытался доказать, что это был Н.О. Мозгалевский. Анализ же поведения Н.О. Мозгалевского в Следственной комиссии дал мне возможность понять и оценить его способ безадвокатской защиты, подчеркнуть его порядочность, гордость, неболтливость, самообладание…

12…у меня составился приличный архив, который пополняется доныне. В нем около 200 книг по декабризму, в том числе редких, десятки тетрадей и блокнотов с выписками – результат работы в библиотеках, архивах и музеях, около шестисот писем читателей, в том числе ученых, краеведов, декабристоведов-любителей, потомков декабристов, диктофонные пленки с записями бесед, бесчисленные черновые наброски, фотографии, вырезки из газет и журналов, слайды, некоторые документы давних лет, тетрадь с воспоминаниями праправнучки Н.О. Мозгалевского В.В. Мемноновой, переписка с А.В. Мозгалевсклм, тоже праправнуком этого декабриста, записи о встречах с Хабаровым и другими его потомками. Знаю всех московских потомков декабристов и нескольких ленинградских, встречался и встречаюсь с ними на традиционных вечерах, и они навещают меня.

13. Часть фактов в моей «Памяти» имеют один источник – воспоминания правнучки Н.О. Мозгалевского М.М. Богдановой… С М.М. Богдановой за последние десять лет я встречался много раз, еще чаще говорил по телефону, получал от нее несколько десятков писем и две общие тетради, написанные специально для меня, а также общую тетрадь стихов, фотографии, книги и брошюры. Говорила мне не раз: «Только, ради бога, напишите что-нибудь, я этого не смогу сделать».

14. Как и многие, декабристами интересовался с юности, имя Н.О. Мозгалевского впервые услышал в 1953 году на своей свадьбе, мимолетно, а потом встретил его… в 1965 году, когда впервые прочитал в «Записках» М. Волконской о Мозгалевском (то есть Мозалевском) и поговорил с родственниками жены, прапраправнучки этого декабриста по материнской линии. В это время я работал над повестью «Над уровнем моря», которая была напечатана в 1967 году. Одна из глав в ней написана как бы от имени гипотетического потомка декабриста, живущего в глубинке Горного Алтая. В черновом варианте повести я дал ему фамилию «Мозгалевский», но позже счел это невозможным в художественном произведении и, получив письмо от одного из потомков Д. Завалишина, условно сделал моего героя потомком именно Д. Завалишина по материнской линии.

В том же 1967 году, выступая на XV съезде ВЛКСМ, я не преминул сказать словечко о декабризме, как одной из святых страниц истории нашего Отечества, а тема эта, сойдясь в речи с другими, стала собственно, программой «Памяти». Весь огромный роман, занявший у меня полтора десятилетия, по сути конспективно изложен в трех абзацах… Это был замысел и кое-какая фактура. А со следующего, 1968 года я приступил к работе над «Памятью» – большим биографическо-документально-историческим произведением, в которое естественно входили декабристы…

…17. Многие писатели не любят распространяться о том, над чем они работают, когда начали и как долго писали ту или иную вещь. Это касается даже классиков. Никто и никогда не узнает, например, дат создания какого-либо произведения Н.В. Гоголя. И хотя я никогда не сообщаю в печати, друзьям или посторонним, что и когда пишу, сроки моей работы над декабристской частью «Памяти», которую я в основном завершил летом 1976 года, легко восстановить по публикациям. В августе 1976 года я привез в Польшу первые ее главы, примерно сто страниц, которые были напечатаны через десять месяцев – это обычный срок – в альманахе «Жице и мисл» под заголовком «Братья-славяне»… Этот текст, несколько сокращенный, дождался своей публикации на русском только в мае 1983 года. А еще в начале 1978 года я опубликовал в «Нашем современнике» заключительные главы декабристской части «Памяти»… В это время я уже был весь во второй книге «Памяти», в которой десятки раз вспоминаются декабристы, и перелопачивал пуд черновиков, чтоб успеть с публикацией к 600-летию Куликовской битвы…

…19…все факты, например, о В.А.Мозгалевском – «Карасале» взяты мной из «сборов» А.В. Вахмистрова, и в заключение этой главы я делаю следующее публичное заявление: «Всю эту историю я восстановил по воспоминаниям детей и племянников Карасала, архивным и эпистолярным материалам, собранным красноярским краеведом А.В. Вахмистровым, по беседам с потомками декабриста Николая Мозгалевского – правнучкой его М.М. Богдановой и праправнучкой В.В. Мемноновой, которая не раз встречалась в Минусинске после революции с ним и его братьями Виктором и Александром.

Приношу глубокую благодарность всем им, связавшим сравнительно недавние исторические имена и события, навсегда заключив их в круг моей памяти»…

…22. Очень важное, касающееся и декабристской части «Памяти» и других ее глав. В принципе, факт для литератора и литературы – почти ничто. Факты – это груда разных по форме, прочности и весу камней, из которых должно соорудить здание. Богата, скажем, фактами из жизни П. Выгодовского книжка М.М. Богдановой. Мне тоже удалось найти несколько новых архивных сведений о декабристе-крестьянине, но в брошюре М.М. Богдановой не было главного – всеохватности документов, анализа нравственных, мировоззренческих, философских и политических взглядов П. Выгодовского на основании «Выписки» из его беспримерного Сочинения, определения места этого политического публициста в сатирической литературе России… Я очень благодарен М.М. Богдановой за то, что она натолкнула меня на исследование творчества В.И. Соколовского, хотя впервые узнал о нем из вузовского учебника и Герценовских «Б. и Д.» и к нему меня вела сама логика развития «Памяти» – через Н. Мозгалевского и В. Раевского… И моя задача состояла совсем не в том, чтобы прибавить к фактам новые, хотя мне и удалось в какой-то мере это сделать, впервые опубликовав некоторые архивные сведения о поэте. Мне довелось защитить от недооценок, открыть неизвестного В. Соколовского, проанализировать его совершенно забытые произведения, не издававшиеся полтора века, поднять его имя и творчество, поставить в ряд, найти его звено в цепи последовательного развития русской литературы XIX века…

23. Все творческие вопросы, на которых я останавливался выше, – лишь небольшая, подсобная часть писательской работы. Тот не писатель, кто не способен пережить узнанное, облить его своей слезой, осмеять или заклеймить позором. Писатель обязан найти слова, что передали бы читателю его индивидуальные чувствования, сообразующиеся с правдой жизни и моралью общества. Судя по бесчисленным письмам читателей… мне это в какой-то степени удалось…

Март – апрель 1984 г.

156. Гринкевичу Н.Н.

Уважаемый Николай Николаевич!

Давным-давно получил Вашу книгу «Строки, имена, судьбы», но сильно болел и ничего не мог ни читать, ни писать. Книжка хороша! Назвал бы ее конфеткой, но не люблю сладостей. Вы делаете большое человечье дело. Нужда в таких делах растет стремительно – культура нашего народа есть одно из великих подвижений русских людей за последнюю тысячу лет, она помогает нам сохранять личное и национальное достоинство, дает нам право ожидать большего уважения к нам в этом сволочном мире.

Ваши Купринские и Грибоедовские заметки – просто прелесть, и широта тематики хороша, и «мелочи» давнего быта, восстановленные Вами.

Благодарю за щедрый подарок читателям. Доброго Вам здоровья и продолжения работы.

Ваш В. Чивилихин.

7. V.84 г. Москва.

Высказывания Владимира Чивилихина

О труде писателя

Я убежден, что писатель – исследователь и участник жизни, и когда она вмешивается, рушит и поправляет его планы, когда она вынуждает его ввязываться в драку, это хорошо. (III, 154)

Что-либо путное приходит в голову редко и только тогда, когда постоянно думаешь на одну тему и в одном направлении. (IV, 101)

Сохранить на всю жизнь молодую горячность в работе, политическую принципиальность – вот задача для молодых литераторов. (IV, 107)

Все конфликты, о которых мы думаем, говорим и пишем, – это конфликты между тем, что есть, и тем, что должно быть. И это изначальное противоречие – в самой сердцевине действительности, в сути явлений. Профессиональный долг и счастье писателя – не отражать механически те или иные факты и события, но проникать в их постоянную изменчивость, в живое диалектическое противоречие сущего, исследовать эти процессы в развитии, эволюционном или революционном, но всегда с позитивным настроем, с одной непременной заданностью – ясно видеть в жизни то, что должно быть! (IV, 111)

Идеалом писателя считаю человека не только талантливого и знающего жизнь, но вооруженного научными знаниями законов общественной жизни. Считаю священной и добровольной обязанностью писателя постоянно помнить тех, кто нам доверил выразить свои заботы и надежды, свои нравственные идеалы, помнить о долге перед народом, которому мы все принадлежим.

Конечно, вопрос выбора жанра и формы произведения каждого писателя очень индивидуален. Жизненный материал сам требует сделать нужный выбор… Если писатель живет не в отвлеченном, замкнуто-литературном мире, а в мире забот, идей и страстей своих современников, то эта жизнь сама заставит его выбрать и жанр, и тему, и способ ее выражения, подскажет нужные слова. (IV, 227)

Книга – читатель. Какие невидимые нити связывают их? Вот мы говорим: книга – учебник жизни. Но ведь нельзя понимать здесь «учебник» в буквальном смысле слова. Художественное произведение – это не букварь, не пособие по душевному ликбезу и не рецепт для бездумного подражания. Воспитательная сила книги в том, что каждый может черпать из этого источника, но при этом каждый возьмет только свое необходимое именно ему, то, на что он сам мучительно ищет ответа. Разумеется, лишь в том случае, если читатель не «в лоб» понимает прочитанное и не все берет на вооружение, а умеет анализировать, сопоставлять, выбирать, мыслить. (IV, 236)

Писать о современности нужно так, чтобы выделить из жизни ее зерно, в котором наиболее совместились бы главные орбиты нашей жизни, самые существенные стороны ее. (IV, 238)

Русская литература, всегда выражавшая нравственные народные идеалы, откликнулась на невиданное бесчеловечие и разоренье родной земли произведениями высокого гуманистического смысла (о средневековой литературе). (II, 182)

О роли литератора-историка. Задача историка заключается в том, чтобы объективно раскрыть, что, как и почему все происходило в прошлом; литератор же обязан опереться на достижения исторической науки и, рассмотрев минувшее сквозь призму своего мировидения, по-своему проиллюстрировать давние годы и события, подсветить их личным фонарем и внести в них сегодняшний смысл, непременно сообразующийся с главными векторами истории (11,461)

… Нам неведомы пока мерила, кои помогали бы доподлинно устанавливать размах и силу воздействия книг писателя на людские умы и сердца…Мысли, идеи, образы и облик подлинно народного художника, формируют души и влияют на жизнь многосложными, таинственными, подчас совершенно неуловимыми и не поддающимися никакому учету способами. (V, 31)

Все, кто изводит за письменным столом бумагу, знают одну особенность этого занятия: даже хорошо обдуманное в целом и частностях напишется утром так, вечером иначе, завтра совсем по-другому, а через год – до неузнаваемости по-новому. И здесь кроется одна из самых сокровенных тайн художественного творчества, имеющего тончайшие связи со временем, с кипучей плазмой жизни, с личностью пишущего. Однако рука истинного художника сказывается в каждом его строке, когда б она ни легла на чистый лист. (V, 53)

…Стиль писателя – это не только слово и архитектура фразы, не только форма: в стиле, намертво и живо сплавленном с содержанием, отражается мироощущение и миропонимание художника, своеобразно материализуется дух произведения, фиксируется время. (V, 54)

Художника легче понять, если узнаешь подробности его жизни, потому что творческая и житейская биографии сплетаются и взаимодействуют, рождая итоги. (V, 147)

Ведь всякий автор, создавая образ своего главного героя, обогащает его собственным нравственным миром, поневоле наделяет переживаниями, мыслями и чувствами, почерпнутыми из личного жизненного опыта. (V, 259)

Если мы хотим, чтобы наши потомки судили нас по законам нашего времени, а не по своим, нам, наверное, надо бы судить людей прошлого по законам их времени, учитывая обстоятельства и правовые нормы той жизни. (V, 279)

Даже самые выдающиеся произведения литературы могут быть написаны очень быстро, однако всегда они – итог жизни автора, концентрация его духа, следствие подготовительной, черновой творческой работы, часто совершенно незаметной со стороны. Ни один великий художник не творил легко, по божескому наитию (по поводу «Горе от ума») (V, 285)

Молодой писатель подчас незаметно для себя осваивает предшествующий опыт, но худо, если это освоение идет за счет задержки собственного развития, отсрочки решительного поиска, своего пути, своего лексического и смыслового ключа. Суть вещи, ее фактура всегда должны представлять общественный интерес, а исполнение свидетельствовать о творческой самостоятельности. (V, 331)

О публицистике. Писателю можно жить по-разному. В литературе несложно протоптать спокойную, легкую, интеллигентскую тропку, что иные и делают. И поверьте, писать о сложных вопросах нашей жизни, о нерешенных проблемах народного хозяйства – тяжелая работа. Писатель делает ее, как правило, не затем, чтобы позлопыхательствовать, он, следуя своему долгу выразителя общественных интересов, имеет в виду пользу народную, государственную. (V, 381)

Поэт, если он истинный поэт, увидит смысл и символ в обыденном, зорко заметит то, мимо чего бездумно пройдут тысячи нас, обычных смертных. (II, 556)

Современный советский очерк – литературный жанр, основанный на диалектическом познании жизни художественно-публицистическими средствами, – богат, интересен и разнообразен, как жизнь, рождающая его: сложная, подчас трудная и прекрасная в своем движении.

Если у литератора не пассивное, а деятельное, активное отношение к жизни и ее сложностям, он будет честно отражать ее правду слитно с правдой наших идеалов, помогая этим своему народу улучшать настоящее и крепить его веру в будущее. (III, 5)

Очеркистика, публицистика – довольно черствый литературный хлеб, даюший авторам главным образом моральное удовлетворение, но это очень даже немало! Зато он еще награждает писателя не кабинетным и не туристическим знанием жизни и людей, надежными критериями в оценке событий, серьезной проблематикой в ее постоянной диалектической изменчивости, счастьем первооткрывателя, свидетеля и участника больших народных подвижений. (VII)

О памяти

Любой из нас, на свой срок становясь участником жизни, проходит в ней неповторимый путь, приобретает сугубо индивидуальный опыт, представляющий, однако, интерес и для других, потому что сила людей, их вера в будущее основываются на опыте каждого, включающем знания – опыт ума и чувства – опыт сердца, на том самом ценном, что, слагаясь, формирует народную память, передается из поколения в поколение и становится опытом историческим. (I, 4)

Память о любом выдающемся человеке прошлого – наше национальное богатство, и, как всякое народное достояние, оно нуждается в бережливом, хозяйском отношении к. себе, очищении от наносного, пошлых и сорных плевел. (I, 198) Память – животворная сила настоящего. Прошлое тысячами почти незримых, но прочных нитей связано с сегодняшним и будущим людей и народов. (IV, 239)

Память человеческая занимает особое место в нашем сознании. Это не просто груз воспоминаний, приобретенного опыта. Память – понятие нравственное. Она избирательна – сохраняет самое дорогое, самое святое, самое ценное. Память о прошлом – великая нравственная и животворящая сила и относится к ряду таких, например, моральных категорий, как совесть и гуманизм. Каждый человек – наследник великого прошлого народа, его деяний, его духа. (IV, 247)

Давно ушедшие люди с их страстями, помыслами и поступками, движения и подвижения народов, царства и кумиры, великие труды миллионов, моря их крови и слез, разрушающее и созидательное, пестрые факты, широкие обобщения, разноречивые выводы – в этой бездне минувшего так легко и просто потеряться, растворить себя в том, что было и больше никогда не будет, а поэтому будто бы так легко и просто обойтись без всего этого, прожить оставшееся время сегодняшним днем, найдя радость в честном заработке на кусок хлеба для своих детей. Однако память – это ничем не заменимый хлеб насущный, сегодняшний, без коего дети вырастут слабыми незнайками, неспособными достойно, мужественно встретить будущее. (II, 120)

Из прошлого разных эпох наплынают имена и события, беспокоят память; так и должно быть, потому что память, связующая все со всем, помогает жизни находить ее главный вектор. (II, 362)

Археология восстанавливает, возрождает, оживляет память земли, то скупо, сухо и невнятно, то подробно, живописно и ясно рассказывая о том, как начинался на ней человек, как перемещались по лику планеты, добывая себе пропитание, племена ее и народы, где возникали ремесла, искусства, города и государства, какая когда развивалась этика, философия, религия, политика, дипломатия. Наконец, археология сотворила величайшее чудо – через надписи на камнях, глиняных табличках, папирусе, пергаменте, бересте и бумаге предоставила слово давно ушедшим в небытие поколениям; слава археологии, вечной спутнице и верной помощнице Истории! (II, 412)

Историческая память – животворящая сила, устремленная в будущее. Она влечет нераскрытыми тайнами, полнится подробностями, глыбится в умах и сердцах великими свершениями предков, зовет быть достойными их. (II, 549)

Строя будущее, вгрызаясь в мерзлотные тысячеверстные безлюдные пространства, возводя новые города и прокладывая дороги, мы не можем забывать прошлое, свою историю, язык и традиции, освященные жизнью и смертью тех, что были до нас. Добропамять о минувшем, связующая все со всем – отличительная черта образованного и культурного человека. (VII)

Существует такая великая сила, как историческая память народов и живая память современников. Народы, теряя память, теряют жизнь. (II, 561)

Об истории

История складывается из действий людей, которые в определенных обстоятельствах руководствуются экономическими, политическими, социальными, религиозными и иными стимулами и мотивами, связанными с назревшими переменами в общественном бытии. (I, 146)

История начинается с каждодневных поступков людей и, прежде чем обрести величие, питается многими ручейками, что подчас встречают на своем пути к океану и запруды и горькую отраву, и браконьеров. (I, 288)

В неохватной русской истории всего упомнить невозможно, да и не нужно – иначе в хранилищах памяти нашего мозга не останется места для чего-либо другого. Однако святые, главные страницы родной истории мы обязаны знать. И не только по сыновнему долгу и велению совести; это знание неприметно помогает нам ориентироваться в жизни сегодняшней, в пестроте наших дел, оттуда, из далекого прошлого, можно полной чашей черпать душевную силу, не опасаясь, что когда-нибудь там покажется дно. (IV, 189)

Та давняя, но живая история нашего народа не только питает настоящее, но и помогает строить будущее. (IV, 229)

Любое большое сегодняшнее дело имеет свою историческую глубину. История всегда воплощалась в живых людях и их делах. (IV, 229)

История – огромный нравственный, духовный и политический капитал нынешнего и грядущих поколений, у которых также обнаружатся свои причины обратиться к ней как животворящей силе. История хранит опыт предков и предостерегает от ошибок, преподает мудрые уроки и подает высокие примеры, образовывает и воспитывает, наставляет и руководит, не поучая и не приказывая; она оттачивает разум и облагораживает чувства, пробуждая гражданскую активность и помогая нам сегодня бороться со всем чужеродным в нашем обществе, тягостно-огорчительным в жизни, недостойным Истории… Однако величие истории в том, что она неуничтожима, и все прогрессивное в ней, как и все сегодняшнее, содействующее гуманистическому развитию человечества, достояние всех людей, которые не отдадут его никому и никогда. (IV, 249)

Через ушедших людей, их дела и дни мы убеждаемся, что прошлое не ушло. Мы живем в нем, сами того не замечая, оно в нас – в нашем мировоззрении, нравственных нормах, каждодневных мыслях, чувствах, поступках, образе жизни, языке, наследственных – от деда к внуку – привычках, и уж от человека лично, а также общества, в котором он живет, зависит степень его духовного родства с предками. (II, 96)

История – это великая и единственная неизменяемая реальность выше всех наук, потому что связывает настоящее с прошедшим и будущим, ненавязчиво, мудро и всесторонне учительствует, царит над нами. История – это Все во Всем! (II, 96)

Славянское, как и любое другое язычество – неотъемлемая составная часть общемировой культуры, и без его изучения наши представления об истории, мире и людях останутся неполными, ограниченными. (II, 317)

История складывается из действий людей, которые в определенных обстоятельствах руководствуются экономическими, политическими, социальными, религиозными и иными стимулами и мотивами, связанными с назревшими переменами в общественном бытии. (II, 46)

Свято верю в науку, это единственное средство проникнуть в тайны природы, понять закономерности развития общества, познать человеку самого себя. Допускаю в числе научных методов познания сущего гипотезы, анализ более или менее достоверного и более или менее спорные выводы и предположительные обобщения. Однако нет, кажется, в сегодняшнем научном арсенале способов, которые помогли бы раскрыть причины заведомо ненаучного подбора фактов и тенденциозного толкования бесспорных исторических истин.

Среди некоторой части современных ученых стало почти модным приподносить под видом «гипотез» или популяризаторских литературных упражнений выдумки чистой воды, не затрудняя себя доказательствами их достоверности…

Подобные домыслы и предположения, обременяя память массового читателя, грозят превратить историю в сборник анекдотов и наносят вред не меньший, чем предвзятое и преднамеренное искажение фактов или целенаправленное смещение исторических акцентов…

Камушки, небрежно брошенные в прошлое, рождают лавину новых противоречивых и спорных положений. (II, 475)

О народе

Думаю о психическом складе и талантливости нашего народа, лучшие представители которого всегда искали истину, как бы глубоко она ни пряталась, как бы велики ни были препоны на пути к ней и каких бы жертв этот поиск ни требовал. Или мы, ощущая свое исторически сложившееся запаздывание, брали разгон перед подъемом? Может, отгадка таится именно в нашей тяжкой и неповторимой тысячелетней истории, которая, как гигантский айсберг, вынесла в XIX–XX веках на поверхность этот феномен мировой культуры – сияющее цветение материи в виде мыслей, чувств и деяний великих писателей, ученых, композиторов, живописцев, борцов за общественное благо? (I, 407)

В некоторых произведениях литературы – и, к сожалению, не только в подоночных подпольных сочинениях – есть тенденция изображать русский, например, народ кротким, пассивным страстотерпцем, слабым, безвольным и тупым, неспособным достичь высот культуры и в то же время национально эгоистичным, есть попытки унизить другие народы, населяющие нашу Родину. Я, русский писатель, горжусь тем, что могу назвать своими товарищами, братьями таких, например, талантливых людей, как манси… Я горд за свое государство, за свой народ, которые бескорыстно помогли другим народам возродиться, помогли становлению их культуры… (IV, 108)

Нашему народу – созидателю и воину – есть чем гордиться. Он – единственный народ на земле, который вынес три мировых нашествия. И мой долг перед прошлым, перед землей, вырастившей и воспитавшей меня, посвятить себя изучению истории своего народа. Память – это одно из самых сильных оружий на земле… Для того чтобы победить Россию, надо победить весь ее народ. А это невозможно. Наша земля всегда горела под ногами завоевателей. (IV, 247)

Русский дух – это, мне кажется, гуманистическая, нравственная сущность нашего народа. (II, 77)

Нет на земле великих или малых народов, есть многочисленные и малочисленные; они стали такими или этакими в силу различных, не зависящих от них обстоятельств, управление которыми приходит лишь с социальной новизной. Веря в гуманистическое развитие мира, я думаю, что общечеловеческая ценность малочисленных народов будет все время возрастать, потому что каждый из них несет в будущее земли людей драгоценные шифры тысячелетий – язык, обычаи, навыки своих предков, неповторимей психический склад, наследственные гены; мир становится неполным, обедненным, его гуманистическая сущность ущербной, совесть запятнанной, если исчезает последний из могикан или пруссов (11,139)

И нет на Земле ни одного «избранного» народа, как нет ни одного «неполноценного», все они без исключения равны между собой, всем им мать-Земля предоставила равное право жить, трудиться, растить детей и никому не дала привилегий силой или хитростью отнимать у других заработанные блага или паразитировать на чужих трудах и талантах. Бездна космоса, в которой мы, земляне, одни-одинешеньки, необходимость раскрытия тайн природы и человека, чтобы в конце концов сохранить жизнь на Земле, – это равняет всех живущих и станет рано или поздно общечеловеческой аксиомой, думать иначе будет невозможной аморальностью для единопланетян, все еще переживающих младенческую пору своей истории. (II, 573)

Между всеми людьми, событиями и временами существует какая-то таинственная связь. И дело не только в том, что нас с вами, естественно, не было бы, если б не жили наши неведомые прямые прародители, и мы были бы совсем иными, не пронеси они на своих плечах груза, что выпал на их долю. Отношением к жизни и особенностями поведения, памятью сердца и рассудка, складом умов и характеров отзываются в нас события, участниками или свидетелями коих были даже отдаленнейшие наши предки. Все зависит от всего. Если мы – порождение живших до нас и всего, что быно, то и те, кто будет жить после, зачислят нас с вами в череду своих пращуров. На потомках наших скажется, чем и как жили мы, и, быть может, то, что несут люди ныне, облегчит их ношу, и они, далекие наши незнакомцы, хоть в малой степени будут обязаны сегодняшнему и сегодняшним, каждое мгновение жизни которых пронизывают те же связующие волны – незримые, едва улавливаемые и реальные, осязаемые. (V, 111)

В силу каких-то сложных причин художественный гений нашего народа ярче всего проявился в литературе, музыке, архитектуре и живописи. Мы, к сожалению, не имеем, как иные, тысячелетних традиций в искусстве ваяния, однако успели все же создать, как похожие в этом смысле на нас немцы, англичане, французы, датчане, шведы – об американцах умолчу, – немало выдающегося, воистину стоящего. (V, 139)

Мой народ всегда и все вбирал отовсюду, переиначивая на свой лад и веря в себя, как в свою веру. (V, 241)

О ЛИЧНОСТИ

Не удивлюсь уже, если вместо длинноволосых появятся на улицах бритые наголо модники, а на смену узеньким, в обтяжку, брючкам или непомерно расклешенным, с бахромой понизу техасам пойдут забытые галифе с кожаными или, скорее, синтетическими леями на коленках и сзади. Худо только, что мода на ту или иную прическу, одежду, мебель, музыку, стихи, словечки, манеры способна не только внешне нивелировать людей, желающих с помощью всего этого выделиться и прослыть современными, но и вызвать моду в восприятии жизни, исподволь освободить их от необходимости самостоятельно чувствовать и думать. (III, 394)

Мы, между прочим, не всегда по достоинству оцениваем роль хороших людей в развитии, преобразовании либо просто нормальном течении жизни. Часто необыкновенно скромные и действительно не сделавшие ничего этакого выдающегося люди эти, однако, очень заметно влияют на окружающих своим нравственным обликом, делают других лучше и чище, а свет их души, как свет погасшей звезды, долго еще тихо греет, струит теплым лучом сквозь мир, согревая людей благодарной памятью. Любое научное открытие рано или поздно будет сделано, если оно вскрывает какой-либо объективный закон природы и бытия, а нравственные богатства человеческой индивидуальности неповторимы, их существование возможно в единственном человеке, живущем в преходящих исторических условиях, и отсюда вечная, лишь кажущаяся мимолетной, ценность отдельной личности, несущей в жизнь добро. (I, 238) Смелые и настойчивые люди, подлинные хозяева жизни в наши дни, всегда победят, если они правы, если ими движет святая идея служения своему народу. (IV, 50)

Так называемая личная жизнь каждого, где бы, когда и как он ни жил, не может быть полностью изолированной, являясь отражением-выражением неизбежного воздействия общества, побуждающего в человеке ответное, столь же неизбежное, и только это двуединство делает нас людьми и гражданами! (II, 29)

Исторические события, несомненно, зависят от главных личностей эпохи, просветляют в сознании современников и памяти потомков натуры сильные, волевые, интересы и поведение коих объективно совпадали с интересами народных масс, поступательным ходом истории – Александра Невского, Довмонта Псковского, Дмитрия Донского, и негативные, отражавшие регрессивные исторические тенденции – Мамая, Ульриха фон Юнгингена, да и Ягайло, как известно, не удостоился прозвания Грюнвальдского. (II, 557)

О декабристах

Декабризм – порождение русской жизни, тысячами нерасторжимых нитей связанное с социально-политическими обстоятельствами того времени, с историей и культурой, бытом и психическим складом нашего народа. (1,198)

Нам должна быть дорога память о них, первых, торивших дорогу всем вслед идущим. (1,241)

Услышишь – «декабристы» – и откуда ни возьмись вспыхивают в памяти крутые события, дорогие имена, неповторимые характеры и горькие судьбы, благие дела и святые письмена, в душе затеплится что-то настолько родное и совершенно неотрывное от тебя, что без этого ты был бы совсем другим человеком – беднее и черствее, а твое восприятие и знание жизни, людей, истории Отечества лишилось бы драгоценной сердцевины. Память о декабристах – огромный нравственный потенциал нашего народа, его значение для будущего возрастает и непременно станет общечеловеческой ценностью, когда другие народы подробнее узнают и лучше поймут эту когорту замечательных русских людей, чистоту и высоту их помыслов и деяний. (II, 33)

Декабристы могли бы составить честь любого народа и любой эпохи. Это национальная гордость великороссов и память о них – огромное духовное богатство нашего общества. (II, 37)

Память о декабристах – неотъемлемая, святая частица нашей духовной жизни. (II, 68)

Их славные и горькие судьбы, их политические, философские, исторические, экономические воззрения, их общественная, просветительская, литературная деятельность оставили глубочайший след в нашей истории; подвиги жизни и смерти, сочинения, документы, дневники и письма декабристов будут долго еще изучаться, привлекать удивленное, восхищенное и благородное внимание потомков. (V, 299)

О работе над романом-эссе «Память»

Рассказ о любом путешествии содержит преувеличения или преуменьшения значений увиденного, услышанного, познанного, и причин тому множество – субъективных и объективных. Моя экскурсия в минувшие века, не ставящая себе целью сделать какое-либо научное открытие, наверное, может подчиниться этому закону, само собой сложившемуся в человеческой практике, но чтобы читатель стал доверчивым и равноправным моим спутником, мне хочется быть поправдивей – точнее с фактами, построже с выводами, поспокойней тогда, когда почти нет сил оставаться спокойным. (I, 188)

Это мое путешествие в прошлое, вначале локальное, любительское, не ставящее определенной цели, но со временем незаметно превратившееся в страсть, которая поглотила не один год, заставив отложить большую литературную работу и в зародыше погубив несколько других замыслов. (II, 78)

О писателях

Леонов Л.М.

Полувековым творческим подвигом Леонов противостоит вульгарной поверхностности, мотыльковой сиюминутности в искусстве.

Леонид Леонов – русский, глубоко национальный писатель, и этим определяется многое. Книги Леонова дышат Россией, в них живет наш могучий и свободный язык, в них – склад и толк русского ума, сложность, доброта и энергия чисто русских характеров, привольная и нероскошная наша природа, которая становится щедрой к человеку только тогда, когда человек становится щедрым к ней, в них нелегкие судьбы народные, наша тысячелетняя история. Чувство неотделимости от русского народа пропитывало и цементировало все слова, которые когда-либо были сказаны или написаны Леонидом Леоновым, и, должно быть, это сущая правда, что достичь высот можно лишь в кровной связи с народом, из которого ты вышел, с пашней, что возделывает твоя нация.

Через свой неповторимый слог – напряженный, полный внутреннего драматизма, непростой, часто пронизанный глубокой и умной иронией, выразительной мыслью, Леонид Леонов безошибочно и враз узнается в любом своем произведении, любом абзаце.

В каждой статье и теме писатель поднимает читателя над обыденщиной литературных фактов, подмечает в искусстве явления и соотносит их с явлениями жизни. Видно, это самая сокровенная тайна великого мастера, умеющего подчас одной строчкой, написанной уже много лет назад, породить живые и быстрые ассоциации с сегодняшним днем нашей литературы и нашего времени. Густые леоновские абзацы засасывают глаз, но в твоем восприятии вдруг как бы взрываются детонаторы, и вот ты покорен ясной, точной мыслью, явлением истины! И каждым своим словом Леонид Леонов ломает устоявшийся, банальный взгляд на предмет разговора, оставаясь верным своей цели, своей философии, своей несгибаемой позиции художника-патриота. (V, 42,43,4,63)

Горький А.М.

Без Горького, я думаю, наша жизнь была бы холоднее, а души беднее. Он учил верить в людей и жизнь, в торжество правды и справедливости, в добросердечие и рыцарство трудового человека, в светлое будущее населения Земли. Как нечто естественное, обыкновенное мы воспринимаем ныне способность молодого Горького видеть благородное и человеческое на самом дне жизни. Но каким мужеством, какой гордостью и достоинством надо было обладать, чтобы оставаться Горьким в те годы!.. Максим Горький был величайшим «человековедом», знатоком и толкователем жизни, поэтому-то не умирают его книги, живут и работают сегодня. Он умел создавать вокруг себя рабочую, честную, полную творческого накала атмосферу, которая и сейчас еще, переносясь через многие годы, благотворно действует на нас, новое поколение писателей. (V, 30).

Алексеев М.Н. (о повести «Карюха»)

Какая в этой маленькой повести свежесть и суровая правда, какая сила изобразительности, какой историзм и социальный запал! Действительная жизнь, полная борьбы и шероховатостей, глубоких и сложных общественных, то есть социальных, экономических и нравственных конфликтов, противоречит упрощенческой умилительности, пасторально-буколической гладкости, а столь симпатичное, характерное для многих литераторов светлое мироощущение куда нужнее при художественном исследовании серьезных проблем жизни. (V, 331)

Каинчин Дикаш (Горный Алтай).

Это человек с очень зорким глазом, со своим живописным словом, большой знаток психического склада алтайского народа. Оригинальный и многообещающий талант. (V, 336)

Кулемин В.Л.

Любил я этого человека! На всю жизнь сохраню благодарную память о нем. Это он, когда я еще учился на четвертом курсе, порекомендовал меня одному журналу для черновой литературной работы, дающей кое-какой приработок, это он, уходя заместителем редактора в журнал, посадил меня на свое место в газете, а потом помогал делом и советами…

Однако любил я Кулемина не за то, что он сделал для меня – за это можно уважать, быть признательным и при первом случае вернуть долг; я любил его за то, что он сделал для других, что он вообще сделал в жизни, за то, какой он был человек. Бывший моряк-фронтовик, он был поэтом по складу своей души – переживал за все на свете, совестлив был, как невинная девушка, и всегда надрывался на работе.

Писал:

Есть у меня два сына,

Два упругих крыла.

Два будущих человека

Продолжат мои дела…

Мне перед ними не стыдно

Себя показать наяву.

Ведь я за десяток жизней

Мучаюсь и живу…

Были меж нами, как между всеми на свете людьми, огорчительные недопонимания, однако я не стану о них вспоминать – давно все простил ему, как, надеюсь, и он успел простить меня.

Когда Кулемин слег с инфарктом миокарда и я пришел к нему в больницу издательства «Правда», он был плох, невнятен, но, помню, очень обрадовался возможности прочесть только что написанные стихи:

Я знаю, что пойдет признанье,

Когда я прорасту травой…

Так было не с одним в России,

Так будет не с одним со мной.

Он писал стихи до самого последнего часа жизни, торопился, будто чувствовал, что конец ее недалек. Если б не торопился, то, быть может, еще бы жил и писал, но, может быть, ежели бы не торопился, то мы бы не узнали того, что Василий Кулемин хотел сказать прежде, чем уйти от нас…

Болтают мещане, у писателей никогда без водки не обходится. Какое вранье! Десять лет я знал Василия Кулемина, и мы ни разу с ним не откупорили бутылки. Остались у меня от встреч с ним теплые воспоминания и несколько книжек его стихов с благожелательными авторскими надписями. (IV, 175)

Грибоедов А.С.

Грибоедов вошел творчеством своим в алмазный фонд русской культуры, а своим человеческим обликом украсил галерею наиболее выдающихся личностей нации.

Человек чуткой души и глубочайшего ума, Александр Грибоедов, чувствуя богатейшие возможности, заложенные в нем природой и развитые фанатичным трудом, мучился оттого, что лучше многих понимал, насколько в условиях самодержавия эфемерны, непрочны подлинные человеческие качества и ценности.

В поэме «Горе от ума» запечатлелся его ум, характер, темперамент, жизненный опыт, понимание всего. Чуть ли не через каждую строку – грибоедовский афоризм, пронзительная мысль, тонкое наблюдение. Какая испепеляющая сатира, какое знание природы человека, русской жизни Москвы, какие широкозахватные ассоциации со стародавними, вчерашними, сегодняшними и завтрашними временами! Иные грибоедовские выражения так органично вошли в обиход людей, говорящих по-русски, что даже забываешь, что они грибоедовские.

Все, что связано с нашим величайшим национальным поэтом и с кристаллом души его – комедией «Горе от ума», мы будем свято и вечно помнить. (V, 245,260,321,326)

Елкин А.

Это был безотказный, необыкновенно работящий человек, умевший писать вдохновенно, в один, как говорится, присест. Когда в отделе (газета «Комсомольская правда») «горела» какая-нибудь тема, то надо было поручить ее Елкину. Он молча уходил в библиотеку или запирался в кабинете и через несколько часов приносил статью, в которой нельзя было поправить ни строки… Выпустил книгу о Галане, Степане Тудоре, позже об А.В. Луначарском и… увлекся морем, что было вполне объяснимо – оно вошло в его глаза с детства. Ходил в кругосветку на атомной подводной лодке, занимался историей русского флота, написал несколько книг, в том числе и захватывающе интересную документальную повесть о трагической и загадочной гибели в годы Первой мировой войны флагмана Черноморского флота линкора «Императрица Мария», роман «Останови бурю».

Умер он нежданно, в расцвете сил. Остались хорошие книги, добрые воспоминания об этом милом и талантливом человеке, да ходит по морям-океанам большой корабль «Анатолий Елкин». (V, 187)

Матвеева Новелла (первое знакомство с ее поэзией)

Чистый стих, ясность поэтической мысли, нежданная, местами, правда, какая-то слишком изысканная образность, широкие и свободные ассоциации. Автор стихов был, по всей видимости, начитанным человеком, обладающим разнообразными знаниями в области истории и культуры, романтическим взглядом на мир. Об авторской взыскательности, высокой требовательности к себе говорила почти каждая строка. (V, 186)

Соболев Л.С.

Соболева я любил, только он этого не подозревал, потому что, мне казалось, вообще не знал меня – нас никто не знакомил, и мы с ним никогда не общались… Любил же я его за книги, написанные им, за классический перевод «Абая», за непохожесть на своих ровесников, за сибирское происхождение и морскую душу, которую он в последние свои годы, уже не имея времени писать, распахивал навстречу людям, целиком отдаваясь организации писательского дела в хорошем, добром смысле этого слова. С какой страстью и настойчивостью добивался он создания Союза российских писателей, какую вдохновенную речь произнес на его организационном съезде, как пестовал молодые таланты России, где бы они ни прорезывались! Леонид Соболев прекрасно разбирался в этнической пестроте народов Северокавказья, Поволжья, Сибири, Крайнего Севера, Дальнего Востока и всячески поощрял заполнение и развитие их национальных литератур и вообще в тогдашней культурно-общественной жизни был фигурой значимой, своеобычной и трудноуправляемой. (V, 114)

Федоров Н.Ф.

Категорически отвергая реакционное в противоречивых федоровских высказываниях, граничащих подчас с мракобесием, нельзя не признать значение его космических пророчеств и утопических грез о грядущем. Мысли Н. Федорова об устроении на земле вечного мира и всеобщего трудового содружества, овладении тайнами природы и человека, обращении «слепого хода природы в разумный», о могучей созидательной деятельности будущих людей на своей планете, в Солнечной системе и мироздании верней было бы назвать «философией мечты и веры в общее дело».

Популяризаторы, подчеркивая необыкновенную смелость и оригинальность фантастических идей русского философа, его частные сбывшиеся пророчества, его веру в будущую науку и технику, в беспредельные возможности человека и объединенного человечества, часто забывают пояснить, что он, хотя и осужденный церковными догматиками за «еретические» взгляды, был все же религиозным мыслителем, рассматривавшим сущее и грядущее, в том числе и воскрешение, в антураже библейской мифологии, христианских понятий (о книге «Философия общего дела»). (V, 108,110)

Если мы никогда не откроем имени автора «Слова», то никогда не поймем до конца ни того времени, ни его культуры, ни самой поэмы, ни многих тайн русской истории, ни некоторых аспектов человековедения, как называл Максим Горький литературу…

«Слово о полку Игореве» единственное и неповторимое достояние мировой культуры… замечательное свидетельство высокой культуры средневековой Руси, духовного развития наших предков, национальная гордость русских, украинцев и белорусов, бесценное сокровище всех славян, великое гуманистическое достижение, принадлежащее многоликому человечеству.

Вероятно, автор «Слова» всю жизнь копил языковые сокровища, искал выразительные художественные образы и, отдавая всего себя добровольному каторжному труду, начал непосредственную письменную работу, быть может, действительно во время междоусобной войны 1196 г. или сразу после нее. Чеканил строчку за строчкой, вскакивая по ночам, чтобы вписать жемчужное слово, несущее историческую правду, многозначный смысл и глубокую символику, не напутавшее ни ритмического строя поэмы, ни ее изумительной звукописи, ни речевой музыкальности, ни слоговой гармонии. От такой работы можно было сойти с ума. И не исключено, что он, идущий совершенно неизведанным литературным путем, не успел завершить своей великой поэмы и полностью перебелить черновики («темные места», за которые мы виним переписчиков, быть может, идут от протографа, надстрочных вписываний и заметок на полях). (I)

О природе

Лес – это не только деревья. Это также воды и почва, на которых живет лес, это птицы и звери, населяющие его, это кустарники и травы, микробы и насекомые, климат и пейзаж. Лес – это сложный и устойчивый биологический организм, все части которого неразрывно связаны между собой. Стоит убрать одну какую-то часть, оборвать сложившиеся за миллионы лет прочные связи – и равновесие природного комплекса будет нарушено. (III, 39)

Как все же хороша наша земля! А как мудра ее природа, потому что зовет человека не к созерцанию, а к действию. (III, 68)

Общественный труд есть взаимодействие между природой и человеком. Стенать по поводу гибели природы бессмысленно и бесполезно – человек всегда пользовался и вечно будет пользоваться ее дарами… наша власть над природой, к которой мы стремимся и о которой так много говорим и пишем, приходит не в результате борьбы с какими-то враждебными, темными силами. Мы – часть природы. И когда мы разумными, бесконтрольными, стихийными воздействиями на природу обедняем ее, мы обедняем себя. Природа непременно отомстит нам, если мы будем «побеждать» ее, не познав ее законов или неправильно их применяя… Пора закрыть дорогу односторонним, ведомственным проектам «переделки» природы, которые не основываются на знании ее законов и нередко идут вразрез с общегосударственными и общенациональными интересами. (III, 151)

Правду сказать, есть и такие ученые, – которые не понимают, как это можно бороться за какие-то научные принципы, если отказ от них неплохо оплачивается: деньгами, должностями, спокойствием. (III, 216)

Все виды природных ресурсов не разложены по полочкам изолированно друг от друга, чаще всего они находятся в тесном взаимодействии, а одна из главных бед современного природопользования – односторонний, узковедомственный подход к природным ресурсам.

Мне кажется, что подошло время проблему бережного отношения к природным богатствам поставить в качестве важнейшей общегосударственной практической задачи…

Наступила пора провести и законодательные акты, в корне пресекающие нарушения научно-технических правил при использовании источников сырья, браконьерство, хищничество. (III, 225)

Я убежден, что в нашем обществе, в нашем государственном аппарате должны работать люди, для которых охрана природы, вечного источника всех наших благ, была бы служебной обязанностью, а не только делом совести или доброй воли. (III, 248)

Если мы живем лишь для себя и только сегодняшним днем, то вообще все на свете, не говоря уже о нашем кедре, – трын-трава. Но если мы хотим серьезно думать о нашем времени, которое неразрывно связывает прошлое с будущим, если мы будем помнить, что наши дети должны жить счастливее, лучше нас, то поневоле в половодье наших больших забот маленьким ручейком втечет мысль о кедре… Без леса русский народ не жил и не будет жить никогда. Культурные ландшафты даже очень отдаленного будущего непременно включат в себя оптимальные лесные площади. Это будут надежные стражи вод, почв и здоровья людей – парковые зоны вокруг городов и сел, защитные полосы по озерам, рекам и дорогам, живые заслоны на пути оврагов и суховеев, мощные зеленые массивы на водоразделах. И кедр – самое наше высокое, «кубатуристое» и долговечное хвойное дерево – обязательно станет основной, главной породой в таких лесах. (III, 274)

Снова и снова дивишься, как трудно у нас проходят даже наиболее очевидные и неотложные мероприятия, направленные на сохранение родной природы, ее естественных богатств! (III, 292)

Одна мысль занимает меня с тех пор, как я впервые столкнулся с межведомственными противоречиями при использовании общенародной собственности – земель, вод, лесов. Почему у нас эксплуатация какого-либо одного вида природных ресурсов происходит за счет другого, почему развернувшее свое хозяйство ведомство часто ущемляет соседей? И почти всегда страдают общегосударственные интересы. (III, 296)

Мне кажется, пришла пора задуматься нам об исходных принципах нашего природопользования. И хотя теснейшая связь их с другими общественными явлениями ни у кого в наши дни не вызывает сомнений, я не буду касаться этических и социальных аспектов проблемы, а возьму только ее организационно-экономическую сторону. Не потому ли мы так расточительны подчас с землей, например, что в основе взглядов наших экономистов и плановиков лежит некий абстрактный теоретический феномен, одна нелепая и косная условность, согласно которой природные ресурсы вроде бы не входят в понятие народного богатства? Земли, леса, воды, в которые не вложен труд, не могут, дескать, согласно закону стоимости оцениваться в рублях. Этим умозрительным взглядом давно уже противостоит неоспоримый тезис об истощимости наших природных ресурсов, противостоит обыкновенный здрарый смысл и каждодневная реальность жизни… Оцененная природа помогала бы нам находить наиболее выгодные варианты приложения общественных сил, устранила бы многие межведомственные противоречия, сама сохраняла бы свои богатства, рублем бы дисциплинировала любителей непродуманных, «волевых» решений. (III, 300)

Естественный лес – живой саморегулирующийся организм, в нем идет постоянная смена поколений, он всегда так же стар, как молод. И если какое-то дерево стоит в лесу, отнесенном к Первой Группе, живет, не болеет, не распространяет лесной заразы, оно прекрасно, будучи даже старым, выполняет свой долг – защищает родник или поле, вырабатывает кислород, радует глаз, останавливает ветер, дает приют птицам, соболям, белкам, оленям. (III, 352)

Охрана природы и защита среды – не ради среды или природы, а ради людей, и, по сути, говоря об охране и защите чего бы то ни было, мы должны иметь в виду охрану и защиту человека.

О роли леса. Необыкновенно важна роль леса в истории народов и цивилизаций, в жизни и даже становлении человека. В самом деле, ни одна природная стихия Земли – ни ледяные либо песчаные пустыни, ни водная либо воздушная среда, ни степные либо горные просторы – не могли создать разумное существо. Главный наш рабочий орган – рука с ее хватательной функцией могла сформироваться только в лесу. Наше зрение слух, обоняние, вкус, осязание приспособлены к параметрам лесной среды. Наш мозг, с его удивительной способностью к анализу, синтезу, обобщению фактов и явлений, отражает полную динамики, разнообразия и единства жизнь леса. Лес дал человеку первые орудия труда, познакомил с огнем и снабдил материалом для первых костров, а исчезая, оставлял после себя плодородный прах. Лес кормил наших отдаленных предков, снабжая их углеводами, жирами, белками и витаминами, давал им кров, защищал от солнца, ветра, дождя и мороза, спасая от хищных зверей, гадов, иноплеменников. Из дерева делались дом и лодка, острога и соха, колыбель и гроб. Лес предоставил человеку энергетическую основу для изначальной бронзовой и железной металлургии – древесный уголь. Подлинная же история современной цивилизации началась с изобретения бумаги и книги, материал для которых дал все тот же лес. (III, 432)

Лес – это не просто лесная растительность на почве, как считают некоторые недалекие юристы, лес на только источник строительных материалов, разнообразного технического и химического сырья, как полагают лесопромышленники. Лес – ничем не заменимая, наиболее важная, обширная и сложная саморегулирующаяся экологическая система планеты.(Ш, 433)

Мать-природа – среда, сформировавшая нас, единственный источник всех наших благ – не нуждается сейчас в любви односторонней, эгоистичной, недейственной. Взывая к разуму, силе и доброте человека, она готова ответить бесконечно щедрой любовью не только нам, но и внукам и правнукам нашим, если мы по-сыновьи заботливо сохраним ее и наладим с ней нормальные родственные отношения. (IV, 112)

Сейчас, когда проблемы использования природы так обострились в мире, что ими вплотную занялись государственные деятели, экономисты и юристы, исследователи, космоса и математики, философы и обыкновенные земляне, когда народы постепенно осознают, что после сохранения мира на Земле важнейшей заботой человечества становится рациональное использование и приумножение природных богатств, дорог всякий поиск, мало-мальски ценный опыт, любое разумное предложение, интересны подробности борьбы, без которой нет движения вперед, поучительны и в итоге плодотворны даже ошибки и заблуждения на трудном, подчас мучительном пути к оптимизации отношений между людьми и природой. (III, 4)

Преобразование земной природы в интересах людей неизбежно. Однако леса нуждаются в истинно разумном отношении к себе, иначе они будут в конечном счете не помогать обществу, а вредить ему. Бездумная вырубка их выводит из равновесия природные силы. (III, 148)

Разное

О реальной жизни

Люди склонны идеализировать далекое прошлое, смело и обобщенно пенять на недавнее, смиренно помалкивать о настоящем и возлагать надежды на будущее, а подлинная, реальная жизнь – это и прошлое, и настоящее, и будущее в их неразрывной связи, и бесконечной борьбе идей и мнений, вкусов и решений, в постоянном совершенствовании общественных законов, уклада жизни и быта людей, облика Земли, городов и сел… (I, 503)

О времени жизни

Настоящее нашей жизни, не менее загадочное, чем прошлое или будущее, потому что каждый миг времени непостижимым образом растворяется в былом, переходя в грядущее, и только попутное, реальное событие фиксирует его и закрепляет в памяти. (V, 111)

О краеведах

Должно быть, всюду можно найти человека, который сильнее других любит и лучше прочих знает родные края – живые подробности больших событий истории, когда-либо посетивших эти места, приметные строения в округе, в том числе и навсегда уничтоженные войнами и небрежением, предания, родословные, судьбы интересных земляков, драгоценных документов и вещей. Их называют привычно краеведами, происходят они из бывших учителей, врачей, журналистов, военных, музейных, партийных и советских работников, и новая их служба, в которой они пребывают незаметно, часто донельзя скромно, чрезвычайно важна и нужна – они прививают согражданам привязанность к их родине, а через нее – к большой Родине, к миру и жизни, а сами эти увлеченные отставные трудяги, кажущиеся подчас чудаковатыми, составляют кое-где высшую духовную ценность местного общества, потому что выступают в добровольной роли хранителей памяти. (II, 72)

Главные проблемы мира

Только три проблемы существуют в сегодняшнем мире – они, эти три наиважнейшие заботы-работы, неразрывно сплетены друг с другом, а все остальные зависят от них и будут решаться только в связи с совокупным разрешением изначальных, основополагающих. Это – разоружение и сохранение мира, социальный прогресс, охрана и рациональное использование земной природы. (111,494)

О памятниках

А в Москве хорошо бы проспект или площадь назвать именем Дмитрия Донского, монумент поставить, вернуть Ослябинскому и Пересветскому переулкам их исконные названия, призреть, взять под крышу замечательный барельеф итальянского мрамора, изображающий Дмитрия Донского и других героев эпохи Куликовской битвы; пока он – вот уже почти полвека – пребывает на подворье Донского монастыря, доступный солнцу и влаге, морозам и дымным городским ветрам. И давно пора поставить хотя бы памятный знак в Торжке, посвященный его героическим защитникам, мемориальную доску установить на московском памятнике Всех Святых на Кулишках, а также в Серпухове, Звенигороде, Коломне, Белозерске и других городах, чье воинство приняло участие в Куликовской битве. Следовало бы поставить памятник Вячко в Тарту, Довмонту в Пскове, Василию в Козельске, где также хорошо бы создать живописную диараму обороны и реконструировать, поднять над славным рвом крепостную средневековую стену. Она станет единственной на всю страну. Сейчас там пустое место, и пятидесятитысячам ежегодных экскурсантов, посещающих ныне Козельск, посмотреть, в сущности, нечего… (II, 548)

О значении Куликовской битвы

Куликовская битва – военно-политическое столкновение огромной исторической значимости, отразившее назревающие социально-экономические процессы. Уклад и образ жизни, который на протяжении тысячелетий находил разрешение в захватнических набегах и нашествиях, опустошениях огромных территорий, военном грабеже и последующей непомерной эксплуатации покоренных народов, должен был уступить зарождавшейся прогрессивной тенденции общественно-хозяйственных отношений, соответствовавших качественно новому, более высокому уровню развития производительных сил, торговых отношений, социальной дифференциации и сопутствующим этнопсихологическим процессам, происходившим на Восточно-Европейской равнине; история поставила перед русским и другими народами, населявшими эту равнину, великую задачу по созданию сильного централизованного государства нового времени, и они с этой задачей блестяще справились.

О скульптуре

Скульптура всегда была рассчитана в основном на восприятие рядового ценителя и в этом смысле может считаться самым, наверное, доступным и демократичным видом искусства… Искусство, рассчитанное только на узкий круг ценителей, на утонченных знатаков, – не искусство, а забава для немногих. (V, 143)

О погибших

Все можно нажить и построить, все восстановить и приумножить соединенными усилиями природы и человеческих рук, но никогда и ничем не искупятся слезы матерей, вдов и сирот, ничем не заполнятся в человеческом роду пустые, расширяющиеся с каждым поколением клинья, идущие в вечность от каждого безвременно погибшего! (II, 363)

В наше «электронно-машинное», «скоростное», «космическое» и т. д. время человек, как никогда, нуждается в образном, эстетическом, гуманитарном познании сущего, людей, самого себя.(У,43)

О человеке

Только с годами мы начинаем осознавать бездонные глубины величайшей загадки, какой является человек с его подспудными – до поры до времени! – возможностями, способностями, талантами. (V, 328)

Некоторые мысли

Любое поколение людей опирается на муки и труды предыдущих. (II, 42)

Ничего на свете не делается по щучьему велению, надо работать, терпеливо доказывать свою правоту, бороться, опираясь на умных, знающих, видящих перспективу людей. (IV,36)

В вере, как в вере в бога, нет точного знания, нет твердости. Путь к убежденности лежит через глубокие раздумья уже дозревшего ума, через «взрослое» изучение фактов жизни. (IV, 96)

Тот, кто начинает любое дело с нуля, тот отстает. (IV, 145)

Расстояние уменьшает, а время возвеличивает. И возвеличивает не все подряд, а лишь одно-единственное – достойные деяния людей. (IV, 193)

Пусть живет средь людей и народов вечная добропамять! (II, 567)

Да воцарится мир меж людьми и народами! (II, 574)

Художник умирает в человеке, оторвавшемся от своего народа. (V, 26)

Явление таланта должно признать одной из величайших тайн природы и жизни. (V, 125)

Дело писателя – его слово. (V, 128)

Современно то, в чем живет будущее. (IV, 94)

Вне национального нет художественного.

Жизнь есть накопление знаний и преодоление трудностей.

Победят те, кем движет святая идея служения своему народу.

Реальная жизнь – это и прошлое, и настоящее, и будущее в их неразрывной связи.

Веру в свое будущее наш народ найдет в величии своего прошлого.

Тревожная реальность на первое место выдвинула ныне борьбу за мир и сохранение жизни на Земле, требуя от всех нас терпения, жертв и усилий, мерила коих завещали нам предки.

Самое верное дело – ценить человека по его отношению к работе, по тому вкладу, который он вносит в общий труд. (VI, 29)

Воспоминания современников

Андрей Блинов

Владимиру Чивилихину одинаково доступен публицистический и художественно-образный строй мышления, и это утверждает в нем творческую самостоятельность и активность характера. Там, где он ищет прямой и более короткий путь воздействия на психологию времени и ход общественных явлений, его выручает именно публицистика, а где наблюдаемое и выношенное за долгое время откладывается в памяти и выстраивается в систему взаимосвязей характеров, у него рождается художественная проза, такая же прицельно-сосредоточенная и непоседливо-активная.

Человек и природа… Когда говорят о Владимире Чивилихине, непременно вспомнят об этой вечной связи. Не вспомнить нельзя – он живет этим точно так же, как дышит воздухом. У него, как, скажем, у художника-живописца, мыслящего цветом, есть второе зрение, свое – он мыслит природой. Для него она не просто среда обитания, но и оселок, на котором оттачиваются душевные качества человека. И потому-то забота о лесе, о воде, о почве, о воздухе для него прежде всего забота о духовном здоровье человека – «царя природы». Как кощунственно обидеть мать, так кощунственно и обидеть природу. Кажется, у Чивилихина не высказана эта мысль так вот прямо, но глубинное течение ее всюду чувствуется. Вот почему, когда я его читаю, порой говорю с ним на вечные его темы, то в первую очередь ощущаю именно это: боль за человека. Но не ту боль, которая скорбью точит душу, а ту, которая вызывает ярость действия. Не поэтому ли для Чивилихина случаются тесными даже самые набатные страницы его публицистики, и он по-леоновски активно, так сказать, лично вмешивается в жизнь? Вспомним хотя бы его личное действие в создании заповедного Кедрограда, заинтересованное участие в разработке законов о природопользовании. Или то, что он самолично выращивает саженцы кедра под окнами своей дачи и охотно раздает их, а потом спрашивает с озабоченной нежностью: «Растут ли?» В свое время он и мне подарил такие кедрики-крохотули. Растут, растут твои кедры, Володя!..

Чивилихин-прозаик несет в себе сильный заряд публициста…

Именно публицистичность создает эту особенность творчества Чивилихина, которая прочно поставила его в ряд оригинальных, самобытных писателей. Публицистика стала прочным фундаментом его прозы, вооружила его своим особым методом исследования жизни, нашей истории, – соединив писательскую фантазию с логикой и ассоциативностью мышления. И трудно, пожалуй, отдать предпочтение одному из жанров в его художественном творчестве, составляющем нечто слитное, единое целое…

Вернусь к вроде бы случайно возникшему у меня термину «Ассоциативное мьшление», которое не чуждо писателю Владимиру Чивилихину. Какой-то один факт познания у него обрастает по закону ассоциации массой других, подсказанных ему предыдущим опытом. Так и складывается у него сюжет с активным участием его самого…

Владимир Чивилихин свободно говорит, что нравится ему и что не нравится – и почему. Он не брюзжит по мелочам, не захлебывается от восторга – по мелочам же. И учиться он умеет, и не про себя, ложно боясь уронить свой престиж, а вслух, откровенно…

Развитие у писателя художественного и научного мышления, сочетание их в творчестве не новость в наше время. Но такая разносторонность научных познаний, какую Чивилихин демонстрирует в своей публицистике, особенно в «Шведских остановках», вызывает у меня преклонение перед ним. Ведь не только охраною природы был занят он в Швеции, но и другими областями жизни и всегда проявлял высокую компетенцию. Развитие энергетики. Городское хозяйство. Автомобильная промышленность. Национальный вопрос (саами). По всем предметам высказаны свои интересные суждения, отличающиеся глубоким познанием…

Смел, горяч мой друг Владимир Алексеевич Чивилихин, вооружен знаниями, нетерпим к лженауке, если, подняв забрало, вышел поперед историков, чтобы защитить честь наших предков, и нас самих, и друзей наших из многих народов нашей родины…

В.И. Буганов, доктор исторических наук

Мне посчастливилось общаться с Чивилихиным, когда он работал над «Памятью» и издавал ее. Много было интересных разговоров с ним о древнерусской литературе. Он высоко ценил ее, тонко чувствовал. Летописи, сказания, акты… Он владел всем арсеналом Древней Руси.

Вспоминая беседы, встречи, я думаю, что Чивилихин в своем лице воплощал традиции древнерусской литературы. Характернейшая черта древних памятников – глубочайшее чувство историзма, патриотизма. Чивилихин обладал исключительным чувством историзма, исторического мышления. Он, как никто другой, счастливо сочетал в себе и литератора и историка-мыслителя. Все его работы проникнуты историзмом, широтой подхода к истории, проницательностью, мудрым взглядом на историю, на прошлое Отечества. Он тут превосходил многих из наших историков…

Он не был регистратором того, что накоплено за все годы историками и современниками о нашей культуре, жизни. Чивилихин глубоко осмысливал жизнь, бытие. Скажем, о так называемых теориях Гумилева «пассионарности» и «симбиоза орды и Руси». Чивилихин боролся бескомпромиссно с этими «вывертами»…Чивилихин выдвинул много интересных идей. Не со всеми из них можно согласиться, но с ними можно спорить…

Историю он называл хранительницей памяти народа, кладовой ее духа. Он оставил нам прекрасный дар – «Память». Наша святая обязанность хранить эту память и о ее авторе.

Сергей Викулов

Первой мыслью, когда я взялся за перо, чтобы написать несколько слов о Владимире Алексеевиче Чивилихине, была вот эта: он обладал острым аналитическим умом. И это было не главным. Не думаю, что подобным утверждением я принижаю его талант, потому как убежден: ум и талант – понятия неразделимые.

Как человек, он притягивал к себе каждого, кто хоть раз попадал в «магнитное поле» его угла, его интеллекта и обаяния. Силу этого притяжения наряду со многими счастливцами довелось испытать и мне. Впервые – очень давно, в 1967 году, когда я, приехав в Москву, стал работать в журнале «Молодая гвардия», а Владимир Чивилихин был и членом редколлегии, и одним из самых уважаемых его авторов.

Владимир Чивилихин, талантливейший прозаик и публицист, один из первых русских писателей стал лауреатом премии Ленинского комсомола. Она была присуждена ему в 1966 году за повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», «Елки-моталки». Чуть ли не с его повести «Над уровнем моря» мне и повелось начать свою редакторскую работу. В последующие годы наше знакомство переросло в дружбу – и в личную и в творческую.

Каждая встреча с ним обогащала меня духовно, будила творческую мысль, заряжала бодростью, верой в жизнь, в торжество добра и справедливости. Он часами мог рассказывать о полузабытых страницах истории русского народа, таких, например, как героическая оборона Козельска от золотоордынцев… Рассказы эти составили потом одну из самых ярких страниц романа-эссе «Память». А уж о декабристах, об их удивительных судьбах, их непреклонности, взаимовыручке, когда они оказались «во глубине сибирских руд», он, можно сказать, не говорил, а пел.

Поражала доскональность знания им предмета, о котором он отваживался писать. Вычитанное из книг – ладно, этим он не хвастался, хотя редкую книгу брал в руки с трепетом душевным, но добытое им из государственных или частных архивов буквально окрыляло его, делало счастливейшим человеком! Как он светился весь, как торжествовал, когда говорил: «Послушай, что я раскопал!»

Великую силу слова он понял еще в юности, запоем читая все, что попадалось под руку. Но, оказавшись в университете, получив доступ не только к книжным полкам главной библиотеки страны (Библиотеки имени В.И. Ленина), но и к первоисточникам, к пожелтевшим и выцветшим от времени архивам, перед словом он стал воистину благоговеть, как верующий перед святыней.

Связь времен, память народа, душа народа – все в нем, в слове. Немного таких, как он, было в университете, способных сутками напролет, с лупой в руках просиживать над архивными документами, рукописными книгами, рябившими в глазах церковно-славянской вязью…

С каким упоением рассказывал он о той поре! Молод был: хватало сил и на эти ночные бдения… Во всяком случае, казалось, что хватало. На самом же деле подобные перенапряжения, увы, не прошли бесследно даже и для его, не хилого от природы, организма: в последние годы «прыгало» давление, не проходили головные боли, давало знать о себе сердце…

Привычка работать вот так, запоем, забывая не только об отдыхе, но даже и о еде, после университета не только не оставила, его, а, наоборот, еще более укоренилась.

Бывало, выслушав в очередной раз его «самоотчет» о сделанном, я удивленно всплескивал руками: «Как ты успеваешь?!» А Елена Владимировна, его жена, услышав в моем восклицании не только удивление, но и тревогу (а я действительно тревожился за его здоровье), говорила, словно бы жалуясь на него и одновременно ища поддержки:

«Вы понимаете, не может он работать, как все: не притащи за рукав к столу, не заставь хоть супу тарелку съесть – так и будет сидеть голодный, хоть сутки напролет!»

Люди, никогда не знавшие состояния вдохновения, творческих мук, выслушав такое, недоуменно спросят: «Зачем?» В самом деле, зачем? Чтобы хорошо заработать? Но он, Владимир Чивилихин, уже давно не был беден… очередной раз напечататься и удовлетворить свое тщеславие? Но слава у него уже была. И признание тоже: три лауреатские медали украшали его грудь… Так зачем же, зачем?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо подняться на ту же вершину духа, на которой обитал он – образованнейший человек своего времени, – духа, который зиждился на осознанной, выстраданной любви к своей Родине, к ее героическому прошлому и величественному настоящему, на восхищении деяниями предков, на неравнодушии к тому, что происходит в стране, вокруг тебя, сегодня.

Написал «на неравнодушии» и задумался: хорошее вроде бы слово, но и оно от частого употребления в наше время тоже стерлось, не задевает за сердце, не будоражит. Штампом стало. А ведь вдуматься если: сколько стоит за этим словом!

Легко быть неравнодушным в собственном доме – все, что происходит в нем, касается тебя, потому что ты в доме не случайный прохожий, попросившийся на ночлег, а хозяин!

Хозяин в своем доме, в своем жилище. Это чувство – одно из самых древних и хорошо знакомо каждому. Но для каждого ли столь же понятно, столь же естественно вот это: хозяин в стране? Верно, оно родственно первому, но, говоря языком науки, на много-много порядков выше. Чувствовать себя хозяином и после того, как ты сошел с крылечка своего дома и оказался то ли в лесу с топором, то ли на поле с плугом, то ли в цехе у станка, не так-то просто. Чувство хозяина человеку не выдается с рождением; оно воспитывается – и общественной системой, и самой жизнью… Самой жизнью, пожалуй, больше, потому что жизнь учит не словами, а делами, конкретными примерами.

Владимир Чивилихин в полной мере обладал этим благороднейшим чувством. И скажем прямо – не одни только радости дарило оно ему, чаще, пожалуй, оно приносило ему огорчения и даже страдания… Чтобы назвать один из своих очерков «Земля в беде», надо было очень (очень!) любить эту землю, глубоко страдать, переживать, видя, как новые и новые тысячи гектаров черноземов крадут у страны овраги, выдувают суховеи. Но зато сколько неподдельной радости и даже восторга в заголоке очерка об отряде молодых энтузиастов, отправившихся из Ленинграда в сибирскую тайгу, чтобы на практике доказать: лесам нужны не только леспромхозы, не только лесники, нужны предприятия нового типа, основанные на комплексном подходе к богатствам живой природы. «Шуми, тайга, шуми!» – как колокольный благовест, звучал этот заголовок, и слышалась в нем торжествующая радость по поводу спасенных кедровых лесов, хвала разумному, рачительному, хозяйскому подходу к делу.

В леса он был влюблен до самозабвения, относился к ним не как к «деловой древесине», а как к великому чуду природы, призванному не только ублажать человека в его житейских заботах, но и облагородить его. Своим благородством, мудрым совершенством, гармонией прежде всего. Лес сблизил его с Леонидом Леоновым, в котором он нашел не только единомышленника, но и учителя. Большая государственная дума о судьбе русского леса, да и не только леса, цементировала многолетнюю их дружбу. А как заботливо, как нежно пестовал он на своем дачном участке едва проклюнувшиеся на свет росточки кедров, ласкал их, как зеленых цыпляток, показывая друзьям…

Заброшенность старинных усадеб Москвы и Подмосковья буквально лишала его душевного равновесия… Поняв, видимо, что он не сможет излечиться от этой боли по утраченной красоте, какую являли собой садово-парковые комплексы Москвы – Кусково, Кузьминки, Останкино, Михалкове, Фили-Кун-цево, Лефортово, Чесменки, – он с головой углубился в архивные материалы, нашел живых энтузиастов паркового дела и написал блестящий научно аргументированный очерк об истории этих парков, поставив перед собой цель, достойную хозяина страны: возбудить к ним интерес общественности, а отцов города убедить в необходимости их восстановления…

И так во всем. Чувство хозяина движет его пером и в большой, оставшейся неопубликованной работе «Счастье открытий», написанной, видимо, в пору создания своей главной книги – романа-эссе «Память». Думаю, что он не включил ее как главу в названный роман только из-за опасения перегрузить его, как, впрочем, и другую прекрасную работу о трагической судьбе А.С. Грибоедова, увидевшую свет недавно.

Собственно, «счастьем открытий» и для него, как автора, и для миллионов читателей явился весь роман «Память» – не только эти главы. В нем он с необыкновенной силой проявил не только талант писателя, продемонстрировав свой, чивилихинский, стиль документальной прозы, но и талант исследователя, талант ученого – историка и литературоведа.

Глубине его исследований, посвященных полузабытым, а то и вовсе утраченным или извращенным страницам истории России, подивились даже искушенные читатели, посвятившие свою жизнь исторической науке, не говоря уже о том, чье имя легион. Прочитав «Память», люди поняли, насколько скудны, отрывочны и бессистемны по фактам, бледны и невыразительны по эмоциональному наполнению были их знания по истории Отечества, которые дала им школа, а иным даже и вуз. И как благодарны были они писателю за его труд, за его уроки, пробуждавшие в их сердцах чувства горячей любви и гордости за свою Родину, за свой народ. Читательские письма почта доставляла ему буквально ворохами, некоторые из них, нередко добавлявшие что-то к уже открытому им или уточнявшие его, он приносил в редакцию «Нашего современника», читал вслух, убеждал: «Это, ребята, надо напечатать! Обязательно!»

Имея в виду сказанное, беру на себя смелость утверждать: человек, прочитавший «Память» или хотя бы очерк «Счастье открытий», не сможет уже глядеть на затерянный где-нибудь в захолустье, в Тотьме, например, или в Белозерске, полуразвалившийся храм, как на дармовой кирпич, пригодный для строительства коровника (такие факты мне известны). Он замрет в молчании перед таким храмом, и сердце высветит ему лики безымянных холопов, с ношами кирпичей взбегавших по крутым настилам наверх, к куполам, за которыми было уже само небо – величественное и непонятное…

И обязательно придет ему в голову мысль: «А вдруг этот храм ровесник Успенскому собору в Звенигороде – первому каменному памятнику архитектуры, возведенному на Руси после Куликовской битвы и сохранившемуся в изначальном виде?»

Именно так посмотрел впервые на звенигородский храм В.А. Чивилихин… И трудно не согласиться с его гипотезой, как и всегда у него в таких случаях, всесторонне мотивированной, научно обоснованной…

Не покидает его чувство хозяйской озабоченности и в минуты раздумий о нашей литературной смене. Не публиковавшееся до сих пор письмо в ЦК ВЛКСМ, написанное, видимо, накануне Всесоюзного совещания молодых писателей, красноречиво свидетельствует об этом. «Пишущий должен страдать за что-то такое, что заботит народ» – так он формулирует главную задачу, стоящую перед молодым писателем.

И мы знаем, что в этой формуле не умазаключение теоретика, а огромный опыт писателя. Без страдания, «без печали и гнева» (Н.А. Некрасов), без яростной одержимости, постоянной включенности в дела, которые «заботят народ», без любви к народу писателя нет и быть не может – вот что стоит за этой формулой. Сам он являл собой именно такой тип писателя, в котором читатель узнавал и признавал еще и общественного деятеля…

Сохранение кедровых лесов и уникального творения природы – Байкала, земли как главного богатства народа, памятников культуры, состояние литературной критики, организация книгоиздательского дела, патриотическое и экологическое воспитание молодежи и школьников – все это и многое-многие другое заботило его, заставляло снова и снова браться за перо, чтобы до конца исполнить долг Гражданина и Патриота своей великой Родины.

И еще. Если бы не Елена Владимировна Чивилихина, вдова Владимира Алексеевича, верный его друг, то многие и многие страницы, которые остались не опубликованными при жизни писателя, так бы лежали втуне и не увидели света. Она проявила, я бы сказал, ту же самую жилку исследователя, редактора, большого литературного работника. После смерти Владимира Алексеевича она издала несколько книг из произведений, не опубликованных при его жизни, в том числе новый, незаконченней роман «Дорога». Он был в том состоянии, что если бы не подвижнический труд Елены Владимировны, никто бы не смог разобрать и довести его до публикации. Это надо было очень любить, понимать и знать Владимира Алексеевича, чтобы провести ту работу, которую провела она.

Причем я должен вам сказать, смерть Владимира Алексеевича была неожиданной совершенно не только для нас, его друзей, но и для семьи, и конечно, Елена Владимировна не готовила себя к той роли, к той работе, которую ей приходится выполнять на протяжении всех этих лет. Вот такую работу, чтобы разобраться в архивах ушедшего писателя, причем внезапно ушедшего, буквально выполняет ну чуть ли ни целый исследовательский институт. Она все это делает одна, всех нас поражает своей подвижнической, еще раз повторю, работой.

* * *

Если Владимир Алексеевич имел дело с честным, добросовестным человеком, он отдавал ему всю душу безраздельно. Но он умел безошибочно разгадывать человека фальшивого, и если он замечал хоть малейшую ноту фальши в его поведении, он вычеркивал его из своих близких друзей, потому что он сам был кристально честным человеком, честным, мужественным.

* * *

Будучи сам человеком крупным, деятельным, целеустремленным, он и для своих произведений искал героев, подобных себе…

Острый ум, постоянная эмоциональная заряженность, железная логика в рассуждениях, энциклопедическая образованность делали его увлекательнейшим собеседником…

* * *

Чивилихин бывал всяким, бывал веселым, бывал, так сказать, озорным, но чаще всего был очень серьезным, очень вдумчивым, очень озабоченным и озабоченным не собственным благополучием, а благополучием родины, России, которой он принадлежал, как верный сын.

Олег Волков

Владимир Чивилихин наделен исключительной способностью видеть за мелочным, привычным фактом ускользающие от большинства последствия поступков и явлений, целую причинную цепочку, ведущую к широким обобщениям…

Убежденности его, пристрастности и всесторонних знаний достает на то, чтобы увлечь и убедить в первостепенной важности занимающих его проблем…

Сделанное им выдвинуло его в число наиболее острых, доказательных и авторитетных мастеров документальной прозы нашего времени.

Имя писателя Чивилихина стало синонимом бесстрашного обличителя косности, узости мышления, недальновидного распоряжения бесценными дарами природы: за последние полтора-два десятилетия не было, пожалуй, в столице совещания или иного форума, где бы обсуждались проблемы леса или охраны природы, в которых бы не участвовал и не проявил инициативы Владимир Алексеевич.

Поражает масштабность затрагиваемых писателем вопросов, присущее ему умение рассмотреть их всесторонне, увязанными со всей совокупностью причин и следствий, убежденность его аргументации.

Валерий Ганичев

В 1966 году произошло первое присуждение премий Ленинского комсомола. «Правда» это первое присуждение назвала эталоном. Пять человек: Нодар Думбадзе, Александра Пахмутова, Николай Островский, Витаутас Жалакявичус и Владимир Чивилихин. Помню, Олег Табаков выступал перед делегатами съезда комсомола и обратился к ним с такими словами: «Почему за нас присуждают премию Ленинского комсомола? Кто знает Владимира Чивилихина? Кто знает его среди нашей многочисленной аудитории?» Это было в 1966 году. Зал был полностью переполнен. С мест с возмущением закричали: «Читали. «Про Клаву Иванову», «Серебряные рельсы», «Елки-моталки», о Байкале. Один какой-то темпераментный сибиряк крикнул: «Тебя не знаем. Ты в Сибири не был!»

Вот так бы нам защищать всегда те истинные ценности, которые создаются нашими российскими и отечественными литераторами. Пытались Чивилихина замолчать, отвергать, закрывать и позднее. Да мало ли предлогов находит критика, расположенная слева и справа от нашей основной российской литературы. Владимир Чивилихин прорвался сквозь все преграды к массовому читателю, прорвался не за счет бойкости, не за счет острых своих локтей, не за счет подлаживания и умелого выбора конъюнктурных тем, а за счет выхода на главные, животрепещущие проблемы нашей жизни, за счет глубинного осмысливания происходящих коренных процессов в нашем обществе, за счет безусловного художественного таланта.

Действительно, в 60-е годы он выходит на тему нравственности, долга, ответственности и обращается к молодым. Это ведь современные некоторые критики и писатели считают, что с их обличительными статьями начинается освещение и просвещение народа. Нет! Оно шло от горькой правды «Тихого Дона», от лукавой необоримости «Василия Теркина», от живительного воздуха «Русского леса». Многие из нас не могут не хранить в душе то высокое чувство ответственности перед родиной, которое вносили герои Владимира Чивилихина в 60-е годы. На наших глазах стало задыхаться человечество. Пальцы удушья обвились вокруг горла природы. На святой колокольне русской литературы первым громыхнул царь-колокол Леонида Леонова и Михаила Шолохова. Блюстители малинового звона, что потеряли счет времени от пребывания в хмельной трапезной воскричали тогда: «Да что они, спятили? Все идут к заутрене, а они издают вечерний звон». Однако те, кто был чуток к реальному свету, кто не был опьянен брагой власти, потянули за стропы, за колокольные стропы тревоги, оповещая нас о смертельной опасности.

Владимир Алексеевич Чивилихин был один из первых. Такова серия его блистательных очерков в защиту кедровых лесов, «Светлого ока Сибири» – Байкала, всей нашей природы. Несется колокольный тревожный звон над нашими редеющими лесами, мелеющими реками, над многомиллионными свалками: восстановите, сохраните, спасите. И в этом призывном гуле не заглохло слово Чивилихина, не погас звук его голоса.

Но если в теме экологии Владимир Алексеевич Чивилихин следовал за своим выдающимся предшественником Леонидом Максимовичем Леоновым, то в своем романе «Память», гигантском по размаху и глубине, поразительном по разнообразию фактического материала, по всестороннему осмысливанию, он был оригинален, он был дерзок, он был смел и крайне общественно необходим.

Энциклопедические знания Чивилихина превратились в оружие, которое защищает историческую правду от лжи и хулы, помогает в движении вперед.

Наше общество в то время, когда писался роман, представляло довольно сложную картину. С одной стороны, шел постоянный, неутихающий духовный поиск, проводилась большая созидательная работа тысяч людей, а с другой стороны, царил действительно застой. Уже авторитеты захватили пьедесталы власти, уже ценности были выложены на прилавках науки и литературы, рвались связи между поколениями, дробились молотками кабинетных распорядителей на ценные и неценные куски наша история и литература. Эти распорядители и вершители составляли умелую и боевитую группу. Упорная, всегда авангардная, при любых застойных, волюнтаристско-культовых перестроечных режимах стоящая рядом с тобой и обязательно у корыта власти, не испытывающая ни страданий по поводу бед народа, ни угрызения совести от присвоения его богатств, она первая бросается с яростью на любые попытки осознания причинной связи между днем нынешним и днем прошедшим, днем вчерашним и позавчерашним. Отвергает всякие поиски духовных и нравственных опор в прошлом нашего народа, нашей истории, подсовывает в качестве таковых досужие безделки мелкотравчатых социологов, ученых, литераторов, от которых при первых же сложных зигзагах истории она же и отказывается. Любимый прием, утвердившийся по отношению к исторической литературе – обвинить ее в патриархальщине, придать отечественной истории характер какой-то унизительной неполноценности, отсекая от нее ими же сконструированными схемами целые периоды в жизни нашего народа, выбрасывая в хлам то святого Серафима, то великого Вернадского, то чуткого Барановского, заставляя верить в неполноценность, они подсовывают свой идейный товарец, на продаже которого завоевывают, приобретают академические звания, поездки в валютные края, а то и просто сладкую жизнь.

Нельзя сказать, что их усилия тщетны, но стратегически они все равно обречены на провал, ибо есть народ наш великий, ибо есть наша великая литература. Удивительно, конечно, не то, что существуют такие группы лиц, удивительно то, что им на время все-таки удается одурачить и оглупить часть людей, правда, с каждым разом все меньше.

Но Русь опамятовалась. Она все глубже и лучше познает свои истоки, ощущает силы, возвышает свои знания, и одним из важнейших камней фундамента этого сознания являлась книга Владимира Алексеевича Чивилихина. Мы все еще в недостаточной степени оцениваем значение появления «Памяти» Владимира Чивилихина. Есть книги, выход которых заставляет задуматься тысячи людей. Есть книги, которые треножат совесть целых слоев населения, третьи – раскалывают лед, наросший на сознании общества, сковывавший его созидательные силы, открывают ледоход. К таким книгам и относится «Память». Сотни читателей, тысячи читателей писали нам в роман-газету о том, что «Память» потрясла их воображение, вызвала неистребимое желание читать, познавать, действовать. Голос истории с тех пор как бы постоянно сопровождает их.

Действительно, «Память» напоминает впечатляющую вокальную симфонию с широким хоровым диапозоном, мощными голосовыми ударениями, различными вокальными тембрами. Многовековая панорама истории, подвижнический дух декабристов, голос бессмертного сказителя «Слова о полку Игореве», трагизм монголо-татарского нашествия, сложности нашей сегодняшней жизни, все переплелось в клубок, который умело распутывает на глазах читателей автор. Он провел миллионы читателей по тропам истории, приобщил их к ее тайнам, совершил с ними открытия, прочертил пути знания. Грум-Гржимайло, Барановский, Бичурин, Соколовский – сколько их было, подвижников и радетелей за отечественную культуру. Сколько их окрест – оглянитесь, поймите, поддержите, сплотитесь вокруг них…

И еще одно качество Владимира Алексеевича. О его беспредельной честности и щепетильности. И в этом смысле он, как Шолохов, Леонов, Распутин, был живой пример единства слова и дела, цели и средств. О том, что литературе надо высоко держать знамя чести, замечал еще Достоевский. Представьте себе, что было бы, если бы Лев Толстой, Гончаров оказались бы бесчестными… По своей честности, настойчивости, неподкупности безусловно Владимир Чивилихин является образцом. Думаю, что сегодня любознательный читатель Владимира Алексеевича становится действующим читателем. Он активно участвует в восстановлении памятников, вторгается в сферу общественных процессов, не уступает перед напором шумной спекуляции, оголтелого цинизма, бесцелия и воинствующей бездуховности.

На одном из телевизионных, несколько полуистеричных, «клубов веселых и находчивых», показанном по телевидению, команда Новосибирского университета по-своему перефразировала слова Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй. День твой последний. Точка. Приходит буржуй». Для того чтобы не осторжествовал буржуй, торгаш, всемирный хам, циник, космополит, нам следует всем долго упорно трудиться, возвышать дух, каждый на своем месте овладевать мастерством. Только одухотворенное дело способно остановить нечисть, бесчеловечность и бездуховность. И подлинным мастером такого дела для нас является незабвенный Владимир Алексеевич Чивилихин.

Вячеслав Горбачев

Буквально за несколько дней до столь внезапной, неожиданной для всех нас смерти Владимира Алексеевича мы уже в который раз говорили о «Памяти», о «Слове» («Слово о полку Игореве». – Е.Ч.), о трагедии последних дней князя Игоря. Почему князь Черниговский, в сущности, бунтарь по натуре, радетель отеческой славы, принял схиму перед смертью? А может быть, и не добровольно принял, а вынужденно, и не этим ли объясняется бунтарство его сыновей, поднявших руку на киевский престол? И не с последним ли днем жизни Игоря оборвалась светская история «Слова»? Возможно ведь, что оригинал «Слова» был упрятан монахами, и это его искали сыновья Игоря, чиня разбой и погром в святилище – в храме Святой Софии?…

В чем Владимир Алексеевич был бесспорно убежден, так это в том, что у «Слова» не было Анонима.

– Был автор! И современники его хорошо знали. Не исключаю, что боялись его, трепетали перед ним, перед его умом, а, улучив момент, расправились…

– Вы считаете, что «Слово» было казнено? – спросил он.

– Не исключаю этого. Так или иначе, но в заточении тьмы оно находилось столетия. Казнено же, скорее всего, было имя автора. Жестокая, неслыханная в русской истории казнь почти автоматически накладывала табу на имя Игоря, стало быть, и на дело его…

Отдавая для публикации последние главы «Памяти», Владимир Алексеевич все волновался, как воспримут и поймут ли, поверят ли читатели его версии об авторе «Слова» (Владимир Чивилихин считает и аргументированно доказывает, что автором «Слова о полку Игореве» был сам князь Игорь. – Е.Ч.).

– Возможно, и не все, – сказал я. – Идейные противники наверняка Вам рукоплескать не станут.

– Еще бы! Я знаю. Да я и привык к этому.

– Но мне это кажется убедительным. Я даже думаю, что вообще всю «Память» стоило для того и писать, чтобы сказать в ней Слово о «Слове».

– А знаете, – вздохнул Владимир Чивилихин, – мне иногда кажется, что так оно и было. «Слово», точнее, тайна «Слова» вела меня через столетия. Это самое дорогое… Иначе бы я не осилил «Память». И да вот с публикацией так странно получилось: «Словом» поставил точку… – Он грустно улыбнулся невольному каламбуру. Потом спросил: – А ученые? Как они, по-вашему, воспримут?

– Но ведь вы даже заведомых оппонентов стремитесь сделать союзниками своей идеи!..

– Хотелось быть объективным. Максимально! Насколько это возможно. Ведь истина так близка! Вы верите?! – снова переспросил он…

Русский, советский писатель Владимир Чивилихин, творчество которого стало знаменательным явлением нашей отечественной литературы и культуры, по своей натуре, по характеру дарования, по убежденности принадлежит к той счастливой, встречаемой во все времена рати подвижников, героическим, самоотверженным трудом которых ставилось и продвигалось вперед, к успеху всякое дело, имеющее целью процветание Родины, Отечества…

* * *

Писатель до обидного рано ушел из жизни. Организм, истраченный в долгой и неустанной борьбе с равнодушием, рутиной, застоем, не выдержал перегрузок. Но жизнь писателя оборвалась на космической высоте народной любви, народного признания.

* * *

Жизнь наградила Владимира Чивилихина обостренным чувством справедливости, способностью к сопереживанию людским болям и радостям. Но главная черта его дарования – высокая партийная гражданственность – сформировалась, выкристаллизовалась в борьбе за нравственность человеческих деяний. Именно поэтому Владимиру Чивилихину дороги герои, близкие ему своей одержимостью, преданностью гражданскому долгу – такие, как Александр Кошурников. Они готовы идти вперед, «пока не разорвется сердце»…

* * *

Мы подчас недооцениваем архисложной работы писателя-документалиста, оттого, должно быть, что не всегда ясно представляем масштаб трудностей и объем тех кропотливых и долгих поисков, что предшествуют написанию вещи… Как публицист и очеркист-проблематик, Владимир Чивилихин стоит сегодня в ряду ведущих мастеров жанра…

Николай Грибачев

Художественное слово – чудодейственная сила, способная заставить говорить камень, растянуть мгновение на века и спрессовать века в мгновение, показать человека в таких гранях, о которых мы даже не подозреваем. Но художественное слово не обладает способностью к самовозгоранию, оно черпает энергию в мысли, идее, событии – во всем том, что мы называем жизнью.

Литературный голос Владимира Чивилихина богат и хорошо поставлен. Пора ломки юношеского баска для Владимира Чивилихина прошла в очеркистской работе на страницах «Комсомольской правды», и, судя по всему, эта школа оказалась плодотворной. Среди некоторых молодых литераторов нашего времени существует несколько пренебрежительное отношение к работе «на газету», но, очевидно, они просто не знают, что теряют, меняя столь необходимый молодости накал этой работы и мир широких интересов на застойность впечатлений в четырех стенах квартиры. Многие крупнейшие наши писатели начинали с газеты. Это факт, из которого следует делать разумные выводы. Да и вообще-то говоря, без разносторонней и большой биографии большого и разностороннего писателя не бывает.

Владимир Чивилихин обладает способностью глубоко проникать во внутренний мир людей, потому что и его собственная биография напоминает трудный подъем, на котором обламывают ногти, цепляясь за неровности и выступы.

Вот откуда такие тонкие и правдивые характеристики персонажей, такие проникновенно-щемящие и уверенно-победные интонации в повестях – это не снятое молоко поверхностных наблюдений, а собственным опытом выстраданные знания людей и их жизни. И язык произведений – цепкий, густой, передающий не только всю многооттеночность предмета, но и заставляющий его как бы просвечивать изнутри, источать присущий ему аромат. У некоторых критиков возникали сомнения: не чересчур ли густо, не с излишествами ли? Весьма возможно, что в отношении отдельных частностей такие сомнения уместны, но в целом живописная пластичность художественной ткани в произведениях Владимира Чивилихина общепризнанна и в дополнительных подтверждениях уже не нуждается. И особая заслуга автора состоит в том, что инфантильному языку некоторых повестей и рассказов, напоминающих переводы с иностранного, он противопоставляет не только общепризнанную в мире гибкость и выразительность русского языка вообще, но еще и насыщает ткань повестей специфически сибирским колоритом и особенностями речи.

Юрий Грибов

Помню, как много лет назад в печати стало появляться новое имя: Владимир Чивилихин. Статьи, репортажи, очерки, а потом и целые повести с продолжением. Уже тогда, по этим газетным «подвалам», отличавшимся глубиной мысли и образностью языка, можно было определить: автор больше писатель, чем журналист, и что он, пожалуй, пойдет в литературу..

Так оно и вышло. Вскоре одна за другой стали выходить его книги: «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», «Сибирка», «Елки-моталки», «Здравствуйте, мама!», «Над уровнем моря», «Любит ли она тебя?», «Пестрый камень» и другие. Критика и читатели доброжелательно встретили все эти произведения, они не залеживались в книжных магазинах и на библиотечных полках, потому что веяло от них ароматом молодости, романтикой, красотой человеческой души, подвигами во имя лучшей жизни на земле, правдой, сегодняшним днем, привязанностью к сибирским просторам.

А Сибирь Владимир Чивилихин любит неспроста. Там он родился.

Вынужденное раннее повзросление, конечно же, отразилось на творчестве Владимира Чивилихина. Зоркий, пытливый глаз его и цепкий талант выхватили из трудного детства многие детали и факты, которые, переплавившись потом в душе, легли на страницы книг, получили литературную жизнь.

Владимир Чивилихин писатель-боец. Журналистская хватка, помноженная на писательский талант, позволяет ему оперативно вторгаться в жизнь и так же оперативно на нее откликаться. Он защищал сибирский кедр, который кое-где стал падать под ударами чиновничьего бездумного топора, защищал Байкал – эту жемчужину всей планеты. Одна из книг так выразительно и называлась: «Земля в беде». Он стал настоящим защитником леса, богатств Сибири и природы вообще, без которой нет ни вдохновения, ни жизни… Недаром Леонид Максимович Леонов, когда речь заходит при нем о писателях, ратующих за сохранение и разумное использование вечного источника наших благ, в числе первых называет имя Владимира Чивилихина.

Сейчас Владимир Алексеевич Чивилихин в самом расцвете своих творческих сил. Его емкое писательское слово часто можно видеть и на газетных страницах, и в литературных журналах, звучит оно и с высоких трибун разных форумов. Он много ездит по родной земле, бывает и за рубежом. И все так же любознателен, остр и смел его взгляд. Об этом говорит и одна из книг Владимира Чивилихина – «Шведские остановки».

Писатель прибыл в Швецию, в небольшую северную страну. Казалось бы, что можно увидеть там за короткий срок? Смотря на что и как смотреть. Владимир Чивилихин успел увидеть многое. Успел увидеть, обдумать, сумел живо, интересно об увиденном написать. «Шведские остановки» – это боль сердца писателя. Прежняя его боль и забота об окружающей среде. В наше время земной шар уже не кажется таким гигантским, как лет сто назад. Выросла индустрия, изменились средства передвижения. Шлейф ядовитого дыма, пущенный где-нибудь в Бельгии или в Западной Германии, чувствуется сейчас и в Скандинавских странах. Вода, отравленная у берегов одного континента, приходит к другим. «Земля у всех у нас только одна, – пишет Владимир Чивилихин, – и, быть может, она только одна такая на всю нашу необъятную Праматерь – Галактику – со своей неповторимой природой и ее бесценным подарком – жизнью…» Поэтому ее надо беречь.

Вот эта мысль и проходит через всю книгу. Писатель, как хороший экскурсовод и ученый, ведет нас по городам, лесам и долинам скандинавской страны, показывает, размышляя, как там берегут природу и как не берегут ее, сравнивает, делает выводы, подсказывает.

Книга читается легко, она полезна, заставляет думать. В ней мы узнаем Владимира Чивилихина – писателя, гражданина, гуманиста, борца.

Анатолий Иванов

Этот тяжкий високосный год, к сожалению, очень уж трагически расправляется с выдающимися русскими советскими писателями. Недавно мы прощались с Михаилом Александровичем Шолоховым, затем скончался замечательный поэт Василий Дмитриевич Федоров, а сегодня мы прощаемся с выдающемся писателем нашего времени Владимиром Алексеевичем Чивилихиным. Я с полным основанием ставлю его в этот ряд художников, потому что его последний роман-эссе «Память» – в советской и мировой литературе явление уникальное.

Егор Исаев

Большой писатель обычно начинается с заботы. Он всегда сначала публицист, то есть неравнодушный человек, который старается не только мыслью, но и пером своим вникнуть в тот или иной конфликт, в то или иное несовершенство мира, желающий выслушать, понять и поступить. Так вот, Владимир Алексеевич Чивилихин был очень заботливым человеком – чутким и неравнодушным. Чутким к самочувствию озера, железа, дерева и в связи с этим – к самочувствию человека. Потому что человек для него всегда зависим от того же озера, железа, от того же дерева. Это изначальное неравнодушие писателя обрело форму и силу слова в очерке о Байкале (ведь именно он первый заговорил о его судьбе), о сибирском кедре, «земле-кормилице», о «русских лесах»…

Вот с чего начинается писатель – с заботы о человеке, с чувства гражданина. Видимо, не случайно Чивилихин много работал в журналистике. Долгое время был редактором отдела литературы и искусства в газете «Комсомольская правда». Это был удивительный отдел – молодой и зрелый одновременно. Мне посчастливилось встретиться с Чивилихиным именно там и почувствовать его как человека, почувствовать в нем самом ход его неординарного дарования. Да, именно ход! Как ход мощного течения, большой энергии. В ту пору «Комсомолка» отдала целую полосу моей поэме «Суд памяти». Это было большой редкостью: газеты не отводили так много места стихам. Помню еще, что больше половины полосы было предоставлено Новелле Матвеевой, которую открыл Владимир Чивилихин.

Так вот, у меня есть очень личные доказательства внимания Чивилихина к судьбе поэта. «Комсомольская правда» опубликовала большой отрывок из «Суда памяти» – 900 строк. А денег на оплату всего номера давали не так много, и мне полагалась, в общем-то, небольшая сумма. Но Владимир Алексеевич знал, как трудно и долго я работал над поэмой, и решил непременно заплатить мне по высшей газетной ставке. И так как это было невозможно, сказал: возьмите гонорар за мой очерк о кедрах и заплатите Исаеву. Вот – перекресток наших судеб!

Чивилихин не просто заведовал отделом, он жил литературой, интересуясь и очерком и поэзией. Он исследователь и в такой же степени художник. Стремление проникнуть мыслью и ощутить нервом – в генах его дарования. Как всякий настоящий художник, Чивилихин любил слово с корешком, с нервом – слово, которое можно увидеть. Он знал лицо слова.

Александр Казинцев

Чивилихин был прирожденным бойцом. Причем – редкая и чрезвычайно ценная черта – он сражался не против чего-то или кого-то, а в первую очередь за что-то, пафос его деятельности был не отрицающий, а утверждающий.

* * *

Будущие историки литературы наверняка напишут о «феномене Чивилихина». И думаю, им не просто будет объяснить его. В самом деле, еще в конце 60-х годов вряд ли кто-нибудь мог предположить, что Чивилихин обратится к историческому материалу и посвятит работе с ним всю оставшуюся жизнь.

Обратившись к историческому материалу, проводя серьезные разыскания, Чивилихин все-таки остался именно писателем. Некоторые ученые-историки не без скептицизма отнеслись к главам «Памяти», посвященным «Слову». Пытаться установить личность автора «Слова» бесполезно, утверждали они. Что же, на основании косвенных и очень неполных данных, наверное, никогда не удастся с полной уверенностью назвать имя гениального творца. Но Чивилихину удалось едва ли не большее! Стремясь обосновать свою концепцию, признающую авторство за самим князем Игорем, писатель создал удивительно яркий, живой образ мыслителя и воина раннего русского средневековья, личности поистине титанической. Создал, разумеется, не произвольно фантазируя, – основываясь на документированных исторических свидетельствах.

Это бесспорная писательская удача. И важное научное открытие. Дело в том, что распространено представление, будто древнерусская культура надличностна. Индивидуальное начало, все то, что связано с болью и надеждой, страстями и мечтаниями человека, осознавшего свою неповторимость, будто бы приглушено, если не вовсе отсутствует в ней. Чутьем настоящего художника Чивилихин понял, что культура внеличностной быть не может, что нельзя создать ее «помимо» человека. Он верно угадал в Игоре (и блестяще воплотил догадку в созданном образе) художественную личность, пылкую, смелую, честолюбивую, разносторонне одаренную.

Такие люди и населяют страницы «Памяти». Одну из первых публикаций, связанную с работой над романом-эссе, но впоследствии не включенную в его книги, – статью о скульпторе Иннокентии Жукове – писатель озаглавил: «Радуюсь – талантливо!» Характерный, очень чивилихинский заголовок. Он умел радоваться всему талантливому, его привлекали личности крупные, сильные, будь то почти легендарный князь Игорь, Грибоедов или Юрий Гагарин, с которым Чивилихин был знаком и о котором начинал писать.

Вадим Каргалов

Владимир Алексеевич Чивилихин стоял у истоков организации Совета по московской исторической прозе. Благодаря его настойчивости, энтузиазму был создан Совет. И могу без преувеличения сказать, что Совет работает так, как заложил и направлял его Владимир Чивилихин. В своей деятельности Совет руководствуется двумя целями: 1. Воспитание средствами исторических произведений патриотизма и любви к нашей земле; 2. Стремление к исторической правде. Ибо великий народ не нуждается в фальсификации памяти. Историческая память – надежда и будущее.

Владимир Чивилихин был человеком, который находился на переднем крае идеологической и классовой борьбы. Обостренное чувство ответственности отличало его. Он умел находить болевые точки, затронуть интересы широких масс людей. И выступал как борец. Касалось ли это русского леса, Байкала или истории нашего Отечества.

Леонид Леонов

Дневников не веду и оттого не могу поэтапно проследить истоки нашей поздней дружбы с милым моему сердцу Владимиром Алексеевичем Чивилихиным. Помимо ремесла, нас с этим хорошим, не успевшим в полную силу высказаться писателем сближала родственность по теме (и острейшей надобности!) зачастую обоюдно спорных раздумий наших о будущности мира. «Различие их диктовалось тем единственным, пожалуй, преимуществом возрастного опыта перед чисто литераторским, что, в равных условиях знаний и таланта, обогащает современников бесценным сегодня критерием сравнения полярно смежных эпох. Мы вступаем в пору надежд и оздоровления, и чем справедливей будет оценка всего накопленного человечеством в архиве памяти, тем глубже будет доставляемое литературой прозрение – в помощь людям сделать правильный выбор на историческом распутье. Последняя работа Чивилихина как раз и называется «Память», большой емкостью которой в данном случае наглядно мерится интеллектуальная значимость литератора. Часто вспоминаю и сожалею о его раннем уходе из жизни!

Вячеслав Марченко

Прежде чем написать первые строки, я снял с полки книги Владимира Чивилихина – их набралось у меня без малого два десятка, – полистал наугад, сделав краткий поминальник из названий его повестей и очерков: «Серебряные рельсы» (это о Кошурникове со товарищи), «Светлое око Сибири» (а это уже о Байкале), «О чем шумят русские леса» (господи, ну о чем они могут шуметь, когда по ельничкам да по березничкам пустился в пьяный разгул его величество топор!), «Елки-моталки», «Про Клаву Иванову», «Над уровнем моря» и, наконец, «Земля в беде», очерк, исполненный боли и страдания. Он сам был весь – сплошная боль и еще – неистовство. Глаза его под нахмуренными бровями загорались живым гневным блеском, лишь только речь заходила о нашей общей праматери – земле, о ее преждевременном старении там, где к ней прикасались недобрые, лишенные тепла руки. Он был высок, немного сутуловат и широк в кости, как пахарь или молотобоец, глядючи на него, казалось, что не будет износа душе его – хватит на многих из нас, ищущих его помощи (он многим и помогал), а умер, едва перейдя свою полувековую межу, успев оставить нам, помимо всего остального, два тома своей могучей, отмеченной Государственной премией книги «Память».

Звали его – Владимир Алексеевич Чивилихин…

Тогда я работал в журнале «Октябрь», который только что возглавил писатель Всеволод Кочетов. И в тесном холле, и в секретарской еще толпились панферовские авторы, но уже густо подваливали и кочетовские. Это были золотые деньки для журнала, длившиеся, правда, недолго. Там мы и познакомились. Володя недавно расстался со службой в «Комсомолке», где был редактором по отделу литературы и искусства, и часто наведывался к нам в «Октябрь». Писем на его очерки «Светлое око Сибири» и «О чем шумят русские леса» приходило столько, что в секретариате только успевали их регистрировать, а читать и вести переписку с корреспондентами приходилось самому автору.

В холле стояли два кресла и журнальный столик, Володя устраивался поудобнее, выкладывал перед собою пачку» «Казбека» – курил он ужасно много – и тут же начинал вскрывать конверты.

– Это черт знает что, – бурчал он себе под нос. – Это же ни на что не похоже – мы рубим сук, на котором сидим… Вы хоть понимаете, что под нами пропасть? Мне даже страшно в нее заглянуть. А ведь эта пропасть – наше будущее.

Мне он казался старше, чем был на самом деле, может, потому, что «копал» глубже и видел дальше многих других, угрюмо выверяя день сегодняшний днем вчерашним…

По весне в редакции произошел конфликт, и я из-за своей строптивости оказался не у дел. Не у дел оказалась и моя повесть «На исповедь», которую поначалу хотели печатать в «Октябре». Идти мне было некуда, и я поплакался в жилетку Володе.

– Быстро не обещаю, но прочту, – сказал он довольно сердито, а через день позвонил сам. – Знаешь, старик, она мне глянулась. Я ее отволок Толе Никонову в «Молодую гвардию». Жди от них вестей.

Известия от них последовали незамедлительно, мнение Чивилихина для них кое-что значило, определили номер, назначили редактора, я даже получил кое-какие деньжонки и укатил на флот. Однако и здесь из-за теснотищи повесть «вымахнули» из номера. Когда об этом узнал Чивилихин, он примчался в редакцию к Никонову… И повесть ушла в набор. Я же лишь спустя полгода узнал, что в разговоре с Никоновым Володя предложил снять свою повесть «Над уровнем моря» и поставить мою повесть. В конце концов и его повесть была напечатана, и моя увидела свет на журнальных страницах.

– Володя, – сказал я ему, – век не забуду. Ты меня…

Он не дал договорить, отмахнувшись:

– Нашел о чем…

Он умел делать добро, не выпячивая его и не носясь с ним, как с писаной торбой, поэтому принимать чивилихинское добро было легко настолько, что порой забывалось и столь обязательное «спасибо». А он и не обижался, даже как будто радовался, что все так просто получилось и, следовательно, никто никому уже не был обязан.

После долгих мытарств меня временно взяли на работу в журнал «Москва», правда, в отдел очерка и публицистики, о которой я тогда имел весьма смутное представление. По секрету мне в редакционном коридоре шепнули:

– Достанешь гвоздевой материал – главный безоговорочно зачислит в штат.

Журнал редактировал тогда уже больной Евгений Ефимович Поповкин, в редакции он почти не появлялся, и все рукописи посылались ему домой. Но прежде чем что-то посылать, это что-то надо было иметь. Среди очеркистов и публицистов у меня авторов не находилось, оставалась только одна «палочка-выручалочка» – Володя Чивилихин. А «палочка-выручалочка» лежала тогда в Боткинской больнице, страдая от язвы желудка. Но если просить помощи у больного было бы по меньшей мере неловко, то посидеть у него часок-другой сам бог велел. И я поехал. Говорили мы о всякой всячине, разумеется, не о его болезни – он сразу увел разговор в сторону. Ведя никчемный по сути разговор, я все время мучился, спросить его об очерке или не нужно, и наконец решился:

– Володя, не завалялось ли у тебя какого-нибудь очерка или статьи?

– Очеркишко есть, – сказал он, помолчав. – На листик с хвостиком. «Октябрь» просит, но я им отдавать не хочу, очень уж этот журнальчик полысел… А и «Москве» он будто бы ни к чему.

– Отдай нам, богом тебя молю… Поповкин просил.

Ни о чем меня Поповкин, понятное дело, не просил, я и виделся-то с ним всего один раз, да и то на редколлегии, но эта святая ложь нужна была мне потому, что тогда не на что больше было опереться.

– Ладно, – сказал Володя. – Вот выйду из больницы, почеркаю еще маленько, а там посмотрим.

– Может, позволишь все-таки мне…

– Не-не, – перебил он меня. – Ты не понукай. Тебе надо – это понятно, а мне голому выходить не хочется. Одно я обещаю тебе твердо – «Октябрю» не отдам.

Володя наконец-то оправился и вышел из больницы, исхудавший, побледневший до матового блеска, но веселый: лежать, видимо, ему, деятельному и энергичному, было невмоготу. Мы скоро встретились, но об очерке больше не заговаривали, хотя положение мое в редакции продолжало оставаться напряженно-неопределенным. Володя с трудом расставался со своими вещами – это я уже знал, и торопить его не имело смысла: он мог обидеться, а по натуре своей человек он был, скажем без обиняков, обидчивый, становясь в такие моменты щетинистым, но от обиды своей отходил легко и зла потом уже не держал.

Время шло, я в конце концов махнул рукой на очерк, дескать, не вышло в одном месте, попытаем счастья в другом, как однажды на мой стол лег пакет.

– Какой-то дядечка принес вам еще утром, – сказала секретарша редакции. Чивилихин впервые тогда появился в «Москве», и его тут в лицо знали немногие.

Я тотчас же схватился читать рукопись, и чем дальше углублялся в текст, тем беспокойнее мне становилось. Володя внешне не гневался, стараясь не давать волю эмоциям, но письмо его было беспощадным. Он разил фактами, и факты эти, составленные в общий порядок, являли собой картину тревожную, если не трагическую. Дочитав очерк, – а может, это уже был не очерк, а публицистическая поэма в прозе? – я содрогнулся. Печально и просто, даже как будто приглушив голос, Володя произнес в конце страшную фразу: земля в беде. Стало очевидно, что с земли ушел хозяин, а вместо него появился батрак, для которого опыт поколений как бы перестал существовать.

Пора к тому времени надвигалась глухая, из публицистики начали изгоняться свежие мысли, вместо них подверстывалась не соответствующая положению вещей благость, но очерк тем не менее Поповкину отослали: была не была…

Курьер уехал к нему, скажем, сегодня пополудни, а назавтра утром позвонили от Поповкина и попросили забрать очерк. Он сам уже редко подходил к телефону, но письмо не на червертушке даже, а на осьмушке бумаги было начертано его рукой. Поповкин писал примерно следующее: «Я поправил в очерке два слова. И прошу Вас – больше не редактируйте его, иначе все только испортите. Печатать будем только в таком виде». Не знаю, отважился бы опубликовать «Землю в беде» пышущий здоровьем редактор – любой, тут дело не в фамилии, – которому карьера представлялась бы еще звездным путем, а вот смертельно больной Поповкин решился на это… «Печатать в таком виде»!

Надо сказать, очерк проходил не просто – постоянно требовались то справка, то ссылка: где напечатаны эти цифры, да откуда взяты другие. Володя приволок, в редакцию огромный чемодан журналов, справочников, даже агрономических учебников. Мы все систематизировали у меня на столе…

Природа наградила Володю не только искрой божьей, но и дала ему еще дар исследователя, дотошного и въедливого, как жучок-короед. «Ему бы в ученые…» – подумал я тогда и сказал об этом Володе. Глаза его за стеклами очков тихо заблестели.

– Ученая лесная братия предложила мне защитить кандидатскую, – проворчал он. – По совокупности, так сказать, работ.

– Господи, да в чем же дело?

Он заметно потускнел.

– Зачем мне это? Писатель Чивилихин и – баста. А писатель, да еще кандидат наук… Это уже нонсенс. Да, честно говоря, и времени жалко.

Время он ценил, это уж точно, и не только свое, но и чужое…

Судьба у «Земли в беде» только поначалу была радужной, а потом на нее зашикали, и когда Володя попытался выпустить ее отдельной книжечкой, ее сперва набрали, помурыжили-помурыжили, и в конце концов набор рассыпали. Тогда он включил очерк в свой сборник, его и оттуда постарались вынуть, и только после долгих хождений по кабинетам и коридорам удалось добиться милостивого разрешения оставить в книге очерк, только непременно изменить название, снять концовку и сделать кое-какие изъятия по тексту. Раздумывал Володя долго и мучительно, прежде чем согласиться на компромисс, и этот компромисс, признаемся, дорого ему стоил…

Он долго болел, стараясь поменьше показываться на людях, словом, мы все тяжелее становились на подъем и чаще стали встречаться не за дружеским столом, а в поликлинике возле врачебных кабинетов.

– Послушай, – сказал он мне, когда хвороба в очередной раз привела нас к одному и тому же эскулапу. Эскулап занимался с другим, таким же страждущим, а мы устроились в уголке и мило разговаривали.

– У Лены с нашей свадьбы хранится медальон. Эта вещичка переходит у них по женской линии от матери к дочери и так далее. По нему я установил, что она из рода декабриста Мозгалевского. Значит, моя дочь прапраправнучка декабриста.

– Так, – сказал я, не отчетливо еще соображая, куда Володя вывернет, но головой покивал глубокомысленно.

– А мать моя живет у моей сестры в Чернигове. Ты, конечно, помнишь, что значил Чернигов для декабристов?

Увязать воедино декабриста Мозгалевского, скончавшегося в Сибири от чахотки, с древним Черниговом, бывшим в свое время одним из столпов русско-украинской культуры – Киев, Новгород, Чернигов, – мне сразу не удалось, но я тем не менее напустил на себя важности.

– Ну как же, как же… – сказал я охотно.

– Вот, – сказал торжествующим голосом Володя. – Сажусь за новое исследование.

– Позволь, – опешил я, – а как же русский лес, Байкал и вообще земля, которая в беде? Тебя тут заменить некому.

Володя помрачнел, и даже глаза его за стеклами стали почти черными, как бы утратив извечный блеск, отражавший далекие огни.

– Инфаркт, старик, тоже что-то значит, – сказал он печально. Дело, конечно, было не в инфаркте, который он пережил: Володя уходил от нас в «Память», как бы на ощупь лепя из куска сырой глины замысел. Он успел ее завершить – два большущих тома по сорок листов каждый – и успел в отличие, скажем, от Василия Шукшина получить Государственную премию – это многим известно, но мало кто знает, что между томами пролегла борозда, ставшая границей между жизнью и смертью. Уже был закончен второй том*, уже и напечатали его, уже и за первый он принялся – все, казалось, шло хорошо, но августовской ночью во сне его озарила ослепительная вспышка, он успел вскрикнуть и тотчас же опустился в зыбкую темноту. Это был инсульт. Володя пришел в себя только спустя сорок дней, почувствовав страшные головные боли. Многие из нас, наверное, вот тут бы и поставили точку, но ведь не был еще завершен первый том «Памяти», и земля еще оставалась в беде, и Байкал – теперь это уже было ясно всем – стоял перед угрозой гибели.

К тому времени мы уже жили с ним в одном доме по Лаврушинскому переулку и встречались едва ли не каждый вечер.

¡Память» – книга вторая вышла в свет раньше первой.

Он ходил с палкой, сутулясь сильнее обычного, стал туговат на одно ухо и сердился, когда я начинал говорить невнятно.

– Чего ты гундосишь? Говори внятно – мы у себя в стране. И вообще, знаешь, пора жить с распахнутым воротом.

* * *

Возвратясь из похода[20], я зашел в нашу флотскую газету «На страже Заполярья». Там мне молча показали некролог.

– Не может быть, – сказал я чужим, почти равнодушным голосам, а потом сел и заплакал: получалось, что его предали земле уже никак не меньше трех недель.

Тогда над российскими пределами промчался ураган силы необычайной. Даже летописи не оставили нам описания подобного. Одни дома разрушались, с других срывало кровли, выворачивало с корнями деревья, легковые машины сдувало с дороги, словно пушинки. Володя с Леной находились на даче. Он вышел во двор накрыть грядки и внезапно упал навзничь… Он отошел тихо, даже не вскрикнув. Раньше бы сказали: красивая смерть. Может, и красивая, не знаю, только очень уж безвременная. Пятьдесят шесть лет ему было отпущено – это предательски мало. Он, безусловно, многое успел, но он же и не успел слишком многого.

* * *

Читаю отрывки из дневников Владимира Чивилихина…Загадкой по большому счету он для меня не стал – таким и виделся мне цельным, как бы высеченным из одного куска, колючим, если ему что-то не понравилось, даже безжалостным. Порой он был не гибок – это видно и из дневников, но, может, и не следовало гнаться, не следовало идти на компромиссы, когда эти компромиссы шли за счет личности… Говорят, что в дневниках человеку свойственно быть предельно искренним, но ведь Владимир Чивилихин и в жизни был таким, предельно открытым, даже обнаженным, а значит, как и водится в таких случаях, незащищенным.

Неудачи свои он переживал болезненно, порой с надрывом – тому не раз я был свидетелем – и он тоже пишет об этом, хотя удачи в общем-то сопутствовали ему чаще, чем неудачи, но так как фигура – общественная и литературная – он был несомненно крупная, то и удачи ему сопутствовали тоже крупные.

Сергей Михалков

Человек, революционный преобразователь мира, ныне как никогда остро, ощущает потребность осознать современную действительность в единстве прошлого, настоящего и будущего, осознать себя в истории и историю в себе. Воспитание историей – насущное требование современности, нынешнего этапа развития всей российской литературы.

«Память» – так назвал В.Чивилихин свою последнюю книгу, оттолкнувшись от фактического, документального материала, глубоко и творчески освоенного автором. «Память», распахнутая вширь и вглубь. Основанная на четких классовых позициях автора, пронизанная жгучими токами современности, становится оружием в идейной борьбе нашего народа – борьбе за мир, за право на творческое созидание, за дальнейшее могучее цветение великой культуры, корни которой уходят в глубь тысячелетий…

Николай Моисеев

С возрастом, наверно, многие из нас судят о человеке уже не по словам, и даже не всегда по делам, – ибо они бывают противоречивы, как наши реформы, а по тому, чем дышит человек, чем он руководствуется.

Владимир Алексеевич Чивилихин был целостный человек, у него и слова, и дела не расходились между собой и были следствием его высокого духовного настроя.

Вспоминая его живой образ, я нередко ловлю себя на мысли, что при всем многообразии существующих ныне политических партий на самом деле есть только две, не обозначившие пока себя должным оформлением на политическом ландшафте: партия патриотов и партия всех остальных, по духу не принадлежащих к первой. К первой принадлежат все те, кто живет не ради корысти, а заботами своего народа, причем народа не вообще, а трудящегося большинства, кто не покинет свою страну ради более теплого и сытого места. И вторая партия – партия всех остальных, кому не важно, где жить, им народ нужен лишь только как электорат на время выборов, чтобы дальше, не думая о нем, прокручивать свои личные делишки ради только собственной выгоды.

В.А. Чивилихин был истинным патриотом своей страны, живший заботами своего трудящегося народа, на котором только и держится страна, все ее государственные устои, традиции, культура.

Для него не было компромисса, что-де можно жить и так и этак.

Мы познакомились не нарочито, а через свои произведения. Один из моих знакомых подсказал мне, что в журнале «Октябрь» в 1965 году в очерке В.А. Чивилихина «О чем шумят русские леса» есть отклик на мою первую книжку «Расчет и организация пользования лесом» (1963 г.)

На эту мою книгу, которая была первой у меня, поступила жалоба в ЦК от группы товарищей, что я-де в черном цвете представил нашу прекрасную действительность, которая царит в лесу. Из-за этой жалобы на год был отложен мой переезд из Архангельска в Москву, т. к., мол, отрицательные герои нам здесь в центре не нужны.

При первой встрече осенью 1965 года мы целый вечер проговорили о проблемах леса. Эта встреча произвела на меня глубокое впечатление – самим характером своим Владимир Алексеевич располагал к разговору только по душам, притом по существу и о главном. Меня поразила его глубокая заинтересованность – знать не поверхность, а существо проблем, истинное положение лесных дел, дойти до «кончиков корней» их первопричин. И позже, не раз встречаясь на многих, как он выражался, «посиделках» в кругу и его героев, и общих наших коллег по лесной профессии, он вел «первую скрипку» в общих разговорах не только о лесах, но и органически переплетая лесную проблематику с общим положением дел в стране, с культурой, с отношением к традициям, национальным памятникам, к истории, к исторической памяти…

И если бы он был жив сегодня, когда страна и ее народ переживают не лучшие времена, то он. без сомнения, не мелькал бы в ряду тех «звезд» сомнительной культуры, напоминающей «шабаш на Лысой горе», а был бы в первых рядах тех, кто отстаивает и воспевает идеалы национальной культуры как основы жизни, благополучия и процветания своего народа.

Если Россия переживет свой глубокий спад, то начнет она подниматься без всяких сомнений только с помощью вот таких-то людей – патриотов, для которых Родина – это не проходной двор и не предмет торговли.

Такие люди, как В.А. Чивилихин, В.Г. Распутин, недавно ушедший композитор Свиридов, художник Александр Шилов и подобные им, – это прочный духовный фундамент, на котором стояла и будет стоять Святая Русь.

Когда я вновь перечитал В.А. Чивилихина, начиная с его воспоминаний о нелегком детстве, я еще раз пришел к выводу, что высот в творчестве достигает только тот, кто много пережил, испытал. Отсюда и глубина и доброта души как главные свойства человека и тот глубокий след, который, я не сомневаюсь, он оставил в нас своими произведениями.

Александр Овчаренко

За мою теперь уже можно сказать не короткую жизнь довелось мне видеть, наблюдать много далеко не ординарных людей в городах и весях нашей страны и за ее пределами, разговаривать с некоторыми из них, даже спорить. Видел я маршала Жукова, академика Королева, разговаривал с Фадеевым, Фединым, Леоновым. На себе ощущал силу немногословия и молчания Шолохова. Однажды по чисто русской, нелепой случайности заглянул в латунные, без блеска, глаза Сталина, тогда еще вызывающе рыжего. Время, сжимаясь от приближающейся старости, соединяет воображением виденных в разное время людей, и видишь вдруг свет и больших и малых книг в неповторимом толпеже. И в нем, этом причудливом толпе-же не теряет почти физической ощутимости два челдона, два красивых человека, похожих на профессоров – Василия Федорова и Владимира Чивилихина. Да, они были профессорами народных забот, жили всеми радостями и горестями своего народа. Они не были ровесниками. Разница в их возрасте исчислялась десятью годами и 13 днями. Но и в отношении друг с другом и в общении с окружающими они выступали всегда как ровесники и как единомышленниками. Они начали литературную деятельность с того, что попытались раскрыть самую душу современника, опаленного пламенем революции. Они были выходцами из рабочих, были частью рабочего класса. И оттого так органично в стихах, поэмах одного, в повестях другого соединяется лирическая отзывчивость на тончайшие вибрации человеческой души с упругостью металла, когда речь заходит о святынях и твердынях, которые сдавать нельзя…

В центре внимания того и другого – современник с его свершениями, радостями, горестями, стремлениями и надеждами, очень часто не исполнившимися надеждами. Вместе со своим современником они подвергались в середине века яростным атакам и сегодня подвергаются со всех сторон. Вместе с его заботами они соединяли собственные заботы, и, как единое целое, эти заботы оказывались самыми жгучими заботами всего нашего народа. Расцвет таланта Василия Федорова и Владимира Чивилихина пришелся на время, ныне характеризуемое обжигающим, как удар бича, словом «застой». Но как раз в тот период они не молчали, не хитрили, хотя их произведения пробивались к народу с колоссальнымл потерями…

Владимир Чивилихин развернул перед всеми картину вопиющего бесхозяйственного отношения к самому великому богатству нашей земли – к ее плодородному слою, богатствам ее лесов, недр, морей.

Разрешите здесь мне немного передохнуть, предоставив слово редактору журнала Москва, Михаилу Николаевичу Алексееву, который первым напечатал очерк Владимира Чивилихина «Земля в беде». Он писал: «Сейчас, когда партия провозгласила гласность в качестве основного закона нашей жизни, поднимать какие-либо острейшие вопросы большого мужества и не требуется, а вот, скажем, 20 лет назад, когда Владимир Чивилихин выступил со статьей «Земля в беде», так мы ее пробивали несколько месяцев с муками, если не сказать, с кровью. Вот тогда смелость была нужна, вот ее-то, быть может, и надо по достоинству оценить». Оценить тем более необходимо, что, скажу вам по секрету, некоторые из тех, кто более всего сопротивлялся публикации очерка, сегодня выступают как самые рьяные, самые яркие метеоры перестройки.

Напомню также об удивительной синхронности дум Василия Федорова, который, взбудораженный теми же заботами, что обуревали Владимира Чивилихина, пятью годами раньше, попрекая все человечество в безрассудном истреблении природы и упрекая нас с вами, писал в стихотворении «Пророчество»: «Земли не вечна благодать. / Когда далекого потомка ты пустишь по миру с котомкой, ей будет нечего подать».

За очерк «Земля в беде» автор получил самую высшую награду, которую можно получить в зтом мире. Он был обласкан самыми крупными русскими писателями, достойно продолжавшими величайшие традиции русской литературы XIX века, Леонидом Леоновым и Михаилом Шолоховым, уже никогда не выпускавшими после этого его из поля своего зрения…

Одержимый заботой о своем современнике, тем, чтобы в эпоху беспримерных черных бурь и сокрушающих ураганов, он, наш современный советский человек, надежда и опора всего человечества в борьбе с ядерной, экологической и другими угрозами, устоял, не сломался, писатель раньше других понял, что ураганы бессильны лишь перед тем, что имеет мощные и глубокие корни. И погрузился в вековечные пласты истории русского народа, попытался заглянуть в самый корень, наш с вами корень. Так родилась книга «Память». Она принесла автору всемирную славу. Но стоила ему преждевременной смерти. У гроба писателя я назвал «Память» книгой не столько о нашей памяти, сколько о нашем с вами беспамятстве. Но никакая другая книга, никакое другое произведение последних десятилетий не способствовало так обновлению, пробуждению, становлению исторического самосознания русского народа, как этот роман-эссе. И ни один не нанес такого сокрушительного удара по беспамятству людей, какое нанес роман-эссе «Память». Роман-эссе Владимира Чивилихина возвращает русскому народу главнейшую из его святынь – его историю. Произведение это о прошлом, трагическом прошлом русского народа, но написано оно для нашего современника. В сущности он, наш современник является главным героем, зримо, а чаще незримо присутствуя на каждой странице романа.

Чивилихин любил свою землю. Любил ее поля, леса… Он любил ее историю, он любил ее будущее. Оя и в историю ушел ради этого будущего, ради того, чтобы в этом будущем его народ занимал достойное место. Но больше всего Владимир Чивилихин любил людей-тружеников, людей-работников, веря в безграничную талантливость их, он искал таланты и находил их. Такие, как Сергей Викулов, сказали первое вдохновляющее слово о Василии Белове, прозаике, а Всеволод Кочетов о первых рассказах Василия Шукшина, автор «Памяти» по первым рассказам, прочитанным в рукописях, разглядел талант Валентина Распутина. Напечатал их в Москве и очень сердился, когда мы, в то время члены приемной комиссии СП Российской Федерации, без особого восторга говорили об авторе сборников «Костровые новых городов» и «Край возле самого неба».

Среди всех людей, с которыми сводила меня жизнь, не было более озартных, более упрямых и более эрудированных спорщиков, чем Василий Федоров и Владимир Чивилихин. Они не шли ни на какие компромиссы, когда дело касалось истины, а Владимир Чивилихин еще и до глубины души оскорблялся, если кому-либо удавалось загонять его в угол, заявлял, что больше не желает знаться, расплевывается навсегда. Сердился день, неделю, месяц, но искатель истины пересиливал свое самолюбие ради главной цели. И возгорались снова споры, а с ними и дружба. И вот его нет. И друга его Василия Федорова тоже нет. Ушли один за другим. Возможно и потому, что их рождения разделяли не только десять лет, но и целых 13 дней. 13 дней!

В моем воображении они, осеняемые Михаилом Шолоховым и Леонидом Леоновым, стоят как живые, настоящие писатели, писатели истины, челдоны, так они в один голос назвали себя в нашу последнюю встречу втроем…

Заканчивая свое слово, я вижу, как нелегко смотрит мне и вам в глаза Владимир Чивилихин, смотрит не моргая. Он не любил моего прищура, однажды мы даже поссорились из-за этого. Удивительно прямо сам он смотрел всем и каждому в глаза, смотрел своими чистыми глазами и говорил всегда и со всеми прямо и только начистоту. То были прямота и чистота принципиальности. Под пристальным прицелом этих глаз в особенности остро с горечью замечаешь, как многим из нас, занятых перестройкой, сегодня недостает либо прямоты либо чистоты.

Всеволод Овчинников

На фотографии Владимир Алексеевич выглядит подчас довольно официально. А в жизни Чивилихин совсем не такой, как на снимках. Он ни капельки не похож на «мэтра», изрекающего что-то глубокомысленное и любующегося собой со стороны. Он скорее старший товарищ, друг, только больше видевший и больше знающий. За всей его простотой и естественностью все время чувствуешь большую гражданственную мысль писателя-современника.

Евгений Осетров

Писательская судьба Чивилихина поучительна. Не каждый, встав на путь журналистики, поднимается до уровня искусства. А он сумел, потому что никогда не искал легких путей. Это, мол, пишу для газеты, а это для души. Всем произведениям отдавал свое сердце…

Когда я думаю о Чивилихине, то думаю – вот образ для подражания.

* * *

«Трудно мне сейчас браться за перо, как-то не подымается рука обо всем писать снова; не хочется обновлять боль множества людей, испытавших в связи с этой историей душевную депрессию и крах дорогих принципов. Писать, однако, надо». (В.Чивилихин)

Цитировать Владимира Чивилихина хочется дальше и дальше. Читая его статьи, заметки, письма, я все время вспоминал о том, что в свое время Пушкин именовал журналистов людьми государственными. Чем только не доводилось заниматься пахарю газетной нивы! Вступая в устные, письменные, печатные полемики, совершая ближние и дальние поездки, постоянно присутствуя то на газетном листе, то в толстом журнале, то в далекой дали, в «глубинке», то в ближайшем министерстве, Владимир Чивилихин упрямо подчеркивал, что в суматохе житейской он преследует далеко идущую цель: «…писатель, следуя своему долгу выразителя общественных интересов, имеет в виду пользу народную, государственную».

Собственно, в этих словах – ключ к тому, что столь темпераментно, талантливо и устремленно делал из года в год писатель на своем нелегком творческом пути. Его особенность заключалась в том, что, следуя наставленьям старшего журналистского поколения, едва ли не с первых шагов он с уверенностью поставил знак тождества пользы народной и государственной.

Не так-то уж и много в литературе авторов, чья речь почти сливается со словами, мыслями, поступками, действиями их героев. В наши дни вплотную подошел к своим персонажам Василий Шукшин в «Калине красной» и Валентин Распутин в «Прощании с Матёрой». Впрочем, сравнения и сопоставления, конечно, условны. Важно уяснить, что мир героев повестей, рассказав, очерков и записок Владимира Чивилихина – един и неразделен. Автор не воспаряет над действующими лицами, а находится с ними рядом, где бы они ни жили.

Писательское мастерство Владимира Чивилихина, обретенное особенно в публицистике, будучи значительным эстетическим явлением, никогда не напоминает о себе, оно – в сути вещей, в поступках и характерах, в портретах и обстоятельствах.

Периодика в последние годы много и задорно спорит о том, что такое документальность в художественной литературе, каково соотношение правды и вымысла. У Чивилихина свой подход, рожденный знанием людей и обстоятельств.

Чивилихину удалось добиться слитности художественного и документального. В этом смысле можно сказать, что дарованию его свойственен «внутренний артистизм», что само по себе – редкость.

Знание современности, умение ее вопрошать, докапываясь до истины, пригодилось В.Чивилихину, когда он с фонарем-словом отправился в потаенные и манящие глубины истории. В центре его внимания мало-помалу оказалось русское героическое средневековье, когда было оказано сопротивление иноземным нашествиям с Востока и Запада – бессмертный урок истории, забывать о котором недопустимо.

Совершенно особую сторону составляют в творческом наследии Чивилихина разнообразные и довольно-таки яростные полемики, которые велись едва ли не на протяжении всей творческой жизни.

Не думаю, чтобы всегда и во всем романист-исследователь был безусловно прав, хотя многие его догадки и предположения поразительны.

Еще одна интересная особенность. Будучи образованным, и непосредственно жизнью, Чивилихин – я мог наблюдать это – многому научился у книг и старших сотоварищей. Особенно образовывали его поездки, встречи, разговоры и размышления, умение общаться с разными людьми. Близко свела меня с Владимиром Алексеевичем работа над сборником «Уроки Леонова». Потом Чивилихин приехал ко мне и стал рассказывать поразительные подробности о том, как дивизия генерал-лейтенанта А.И.Кузовкова форсировала в 1943 году Днепр: «Откуда узнал?» – воскликнул я. «Был в Радуле, – ответил Чивилихин, – вас всех там хорошо помнят». И даже прочел мои юношеские стихи, напечатанные тогда в дивизионке – «В бой за Родину» – накануне переправы через великую реку. Такова была дотошность Владимира Чивилихина.

Среди корреспондентов Чивилихина – партийные работники, академики, писатели, художники. Круг его знакомств – и исторические фигуры, и люди наших дней, такие, как, скажем, Валентин Распутин, чьи книги шествуют по миру, академик М.В.Нечкина…

Известно, какой бой пришлось выдержать партии и народу, отстаивая страну, ее природу от всякого рода «научных прожектеров», решивших «в плановом порядке» пожертвовать Русским Севером и его реками. В схватке, в борьбе с безумцами и авантюристами выдающуюся роль сыграли писатели, мобилизовавшие общественное мнение, использовав все трибуны гласности – от массовых газет до писательского съезда, заседавшего в Кремле. Но всему этому предшествовала огромная предварительная работа, которую много лет подряд, изо дня в день вел Владимир Чивилихин.

Когда-нибудь историки и биографы напишут об этом подвиге жизни Чивилихина подробно. Я спросил Владимира Алексеевича – это было за несколько недель до его внезапной смерти: «Ваш любимый девиз?» Он на минуту задумался, а потом уверенно и гордо сказал: «Мы – русский народ».

Виталий Парфенов

Он ушел из жизни в возрасте 56 лет неожиданно для себя и других в ураганный субботний вечер 9 июня 1984 года на подмосковной даче, истратив за несколько минут до кончины свой последний физический потенциал в безуспешной борьбе с разыгравшейся стихией, пытаясь приподнять и закрепить надломленную ураганом тяжелую крону трехметрового кедра, привитого на сосне. Всю жизнь боролся писатель за сохранение кедровых лесов Сибири и Дальнего Востока и для этого одного, любовно выращенного деревца, не пожалел себя.

Я знал Владимира Чивилихина без малого 30 лет, и многие его произведения рождались на моих глазах. Это был широко и перспективно мыслящий, бесспорно очень талантливый человек… А еще была присуща ему врожденная любознательность, которую не смогли погасить ни ранняя безотцовщина, ни начавшееся с детских лет трудовое лихолетье в дымном депо на маленькой сибирской станции Тайга (может, потому так нежно и особенно романтично звучит всегда в чивилихинских произведениях слово «тайга»)…

У чивилихинских произведений нет легких судеб, все они создавались с огромной затратой внутренних сил, с проведением подчас глубоких научных исследований. Так были написаны публицистические очерки «Светлое око Сибири» (1963 г.) – о Байкале, «Там, где Волга впадает в море…» (1965) – о спасении реликтовых осетровых рыб, «Как вам дышится, горожане? (1967) – о загрязнении воздушного бассейна, «Земля в беде» (1968), «Шведские остановки» (1973) – о сохранении окружающей среды, которые стали набатным предупреждением и страстным призывом автора к необходимости оберегать природу – основу жизни на Земле.

Владимир Чивилихин раньше других почувствовал угрозу от ненормальных взаимоотношений между Человеком и

Природой… В этом отношении показателен пример его многолетнего содружества с выпускниками Ленинградской лесотехнической анадемии, решившими в конце 1950-х годов осуществить в алтайской кедровой тайге эксперимент по созданию лесного предприятия нового типа на принципах постоянства и равномерности природопользования.

Владимиру Чивилихину весьма импонировала суть замысла молодых лесоводов: «Они предложили и предварительно обосновали очень перспективный организационный и экономический принцип в подходе к богатствам сибирской кедровой тайги – государственное лесное хозяйство нового типа должно комплексно брать все таежные дары: древесину, кедровый орех, пушную и снедную дичь, живицу, пихтовое масло, маральи панты, лекарственные растения, мед, ягоды, грибы. И не только заготавливать все это в оптимальных размерах, но и восстанавливать производительность лесной природы, чтоб золотая кедровая тайга жила вечно и вечно могла делиться с людьми своими благостями. Энтузиасты намечали также разработать передовые методы подсочки, рубки и восстановления горных лесов Сибири, механизировать ореховый промысел, впервые в стране осуществить симбиоз лесного и охотничьего дела и т. д., чтобы дать в итоге, если опыт удастся, научные, экономические и организационные рекомендации для перестройки таежного хозяйства всего таежного пояса Сибири»…

Это он придумал в документальной повести «Шуми, тайга, шуми!» молодежному хозяйству звучное название «Кедроград», которое, по меткому выражению лесного корреспондента Георгия Мурашова, «пошло гулять по страницам научных и литературных произведения, вошло в обиходный словарь, уже почти оторвавшись от конкретного предприятия, которому принадлежало первоначально». Сам же Владимир Чивилихин усматривал в «Кедрограде» не только эксперимент большого экономического и научного значения, но и заключенный в нем огромный нравственный потенциал. Последнее особенно интересовало его как писателя… Волею судьбы мне пришлось быть участником всех кедроградских событий: от возникновения идеи экспериментального хозяйства у ленинградских студентов-лесотехников в 1957 году, затем – на протяжении всего многострадального таежного эксперимента, пока «мечта разыскивала путь», и до последнего времени, когда природоохранительная идеология Кедрограда стала получать признание. Эти обстоятельства позволяют оценить поразительную интуицию и умение Влалимира Чивилихина увидеть и поднять сокрытую еще в недрах реальной действительности, но уже существовавшую на самом деле общечеловеческую проблему, связанную с необходимостью сохранения природной среды.

Приехав на Алтай в сентябре 1959 года, он прожил у нас, выпускников академии, высадивших «десант» в предгорном селе Чоя, всего неделю, а через пять месяцев «Комсомольская правда» уже опубликовала повесть «Шуми, тайга, шуми!» в шести номерах газеты (14,16–20 февраля).

Возникшая в студенческой среде идея создания многоотраслевого лесного предприятия на принципах разумного природопользования из-за необычности своей и новизны остро нуждалась в поддержке. Прошло почти два года с момента ее появления, но усилия молодых лесоводов оставались все же малорезультативными и, я бы даже сказал, наивными в обстановке процветавшего тогда «антиприродного ведомственного бюрократизма», поразившего весь хозяйственный механизм.

Но не только эти причины заставили Чивилихина торопиться с написанием и изданием повести. Обладая редким даром предвидения, он тогда уже сознавал неотвратимость приближения экологического кризиса – закономерного результата необдуманного, легкомысленного и потребительского отношения к природе.

Он был уже готов к особому восприятию и обобщению студенческой идеи. Поэтому лучше всех, в том числе и нас, смог понять ее глобальность и рассматривал эксперимент в алтайской тайге как возможный вариант нормализации отношений между Человеком и Природой.

А что касается кедровых лесов – как «… единственный выход из сложной тревожной хозяйственной экономической и экологической ситуации, реально сложившейся ныне в сибирских кедровниках». Поэтому он и приехал вскоое на Алтай и навещал нас потом многократно, всячески оберегая и поддерживая угасавшую не раз Мечту, яростно сражаясь за нее в Москве, в высоких инстанциях, вселяя своей одержимостью и упорством в юношеские наши души уверенность и оптимизм.

Можно совершенно определенно сказать: Кедроград без Чивилихина состояться не мог. Слишком не вписывались принципы его хозяйствования в устоявшуюся среду узковедомственного подхода к использованию природных ресурсов…

Кедрограду объективно необходим был авторитетный подвижник, обладавший (помимо гражданского мужества) способностью философски осмыслить суть скрывавшихся в нем экономических, социальных и нравственных преимуществ, а также обладавший еще умением и возможностью показать эти преимущества широкой обществености и тем самым привлечь ее к совместной борьбе за реализацию назревшей идеи, за внедрение прогрессивных форм и методов природопользования.

Конечно, и раньше раздавались предупредительные голоса о необходимости бережного отношения к природе… Но в период популярности лозунга «Мы не можем ждать милости от природы…» это были лишь призывы, носившие воспитательный, увещевательный характер…

Необходима была совершенно иная подвижка, которая могла бы помочь перестроить мышление людей в направлении рачительного и бережного отношения к природе. Но без ломки старых устоев в хозяйственной сфере здесь нельзя было обойтись. И эту нелегкую миссию непроизвольно взвалил на себя Кедроград, заставляя взглянуть на проблему «человек – природа» с позиций будущего, одновременно доказывая на практике целесообразность новой идеи для дня сегодняшнего.

Владимир Чивилихин, бесспорно, понимал всю важность и сложность достижения поставленной цели, которую должен был олицетворять Кедроград в начавшемся уже формироваться практическом природоохранном движении. Поэтому он стремился привлечь к молодежному хозяйству всеобщее внимание, помочь развернуться студенческой Мечте, не дать погибнуть ей в зародыше. И дальнейшие события подтвердили оправданность таких действий.

«…Лесоистребители наступают. Они получили сейчас в свои руки все сибирские леса… Сколько же потребуется усилий, чтобы отвоевать кедрачи у людей, которые за деревьями не видят леса… Не все понимают, что леса и травы – основа жизни на Земле… И замены этому… нет и не будет… и наши цели на ближайшее будущее ясны и просты: мы хотим обратить на пользу людям частичку живой природы, подспудные сокровища кедровой тайги и ничего не пожалеем для этого»… Этот призыв был услышан многими людьми. Он явился своего рода детонатором, который привел в движение мощные слои общественности, поднявшейся дружно на защиту родной природы… Формировалось, одним словом, общественное мнение вокруг проблемы охраны природы, вырабатывалось новое мышение, которое позднее было названо экологическим…

Вскоре после опубликования повести «Шуми, тайга, шуми!» появились в печати сотни статей на самую разную природоохранную тематику. Оказалось, что тревожная ситуация назрела не только в кедровых и вообще лесах, она опасно обострилась в земельной и водной сферах, вызывает серьезную озабоченность по части использования недр, животного мира, сохранения в чистоте воздушного бассейна и т. д. Владимир Чивилихин все эти проблемы поднимал как на страницах своих очерков, так и в разных решающих инстанциях, с трибун съездов. Что касается кедроградцев, то их буквально завалили письмами. И если коротко обобщить содержание этой многотысячной корреспонденции, то суть ее: «Мы с вами. Так держать и не сдаваться».

И кедроградцы держались, как ни тяжело было работать в условиях открытой враждебности со стороны руководящих инстанций…

И основным стимулятором дополнительных сил в противостоянии с могущественными противниками был Чивилихин, а точнее, его приезды, его письма, регулярно присылаемые на Алтай. В них он разъяснял обстановку, успокаивал, советовал…

Из письма Владимира Чивилихина: За пять лет в Кедрограде сменилось шесть директоров… трижды пересобачивалась территория, дважды гробились деньги на лесоустройство и проект, дважды переносилась центральная усадьба хозяйства… Это все не случайно. Идея кое-кому не нужна… Итак, я готовлю статью «Пятилетие Кедрограда», правдивую и наступательную. Если ты согласен с основным принципом, который я выразил в этом письме, – помогай. Надо это сделать сейчас, а то упустим момент, Бочкарев (начальник Главлесхоза РСФСР. – Е.Ч.) и Вашкевич (начальник Алтайского управления лесного хозяйства. – Е.Ч.) ясно, чего сейчас хотят – затянуть тягомотину еще на 5—10 лет, а тогда от кедровой тайги званья не останется, и эти люди будут в других креслах.

И тут не только в этом дело. Люди-то не железные, и я в первую очередь думаю о тебе. Я знаю – ты… можешь тянуть, пока не сдохнешь, а Бочкарев с Вашкевичем только порадуются. Наверное, надо идти на бой. И идти мне, так как я от них независим…»

И Чивилихин пошел на этот бой… Наступил решающий этап битвы за Кедроград…

В середине шестидесятых годов наступил период, ставший для природы и ее защитников «Черным десятилетием», как называл его с горьким юмором Владимир Чивилихин.

В первые годы создания экспериментального хозяйства Владимир Чивилихин со страстью талантливого публициста написал, помимо упомянутых «Шуми, тайга, шуми!», «О чем шумят русские леса» и «Месяц в Кедрограде», также резкие статьи в его защиту– «Тайга шумит» (1961) и «Пятилетие Кедрограда» (1965). Потом вдруг ни одной новой публикации на тему Кедрограда с 1965 года. Почему?

На этот вопрос Владимир Чивилихин ответил сам, выступая на заседании научно-технического совета Гослесхоза СССР 14 октября 1968 года: «Несколько раз выступал я в печати и говорил об этом в своей речи на XV съезде комсомола. Всего по истории так называемого Кедрограда и связанным с ним проблемам сибирского кедра было в нашей печати 203 статьи. Только отдачи, результатов никаких нет. Этим самым как бы без слов говорится – пишите себе, пишите, а мы рубили и будем рубить золотую вашу сибирскую кедровую тайгу… Но я, например, уже не могу об этом писать, потому что не хочу и не имею права раздражать читателей. И это для меня очень больной, по-настоящему тревожный вопрос. Поймите меня, можно ли писать, если от этого нет никакого толку, а есть, наоборот, явный хозяйственный, моральный и политический урон?!»

Он все-таки опубликовал еще в том году знаменитое «Слово о кедре» – своеобразную поэму об удивительном дереве, где открыто изложил свою позицию: «Кедр в Сибири и Поморье по-прежнему рубят в устрашающих размерах. Каждый год сплошь оголяется около пятидесяти тысяч гектаров кедровой тайги… Чем больше пишешь, тем злее кедр хлещут». Но кедроградские события продолжали волновать. В 1969 году молодежному начинанию исполнилось десять лет, и он отметил этот юбилей большой итоговой статьей «Десять лет спустя». Однако очередной призыв в защиту кедровой тайги и поддержку Кедрограда остался тогда лежать в архиве, видимо, по указанным соображениям.

Впервые эта статья была опубликована через 15 лет в журнале «Человек и природа» (1985, № 9), уже после кончины автора, причем со значительными даже тогда сокращениями и правками острых ее моментов. Поэтому стоит привести небольшую выдержку из оригинала, объективно отражающую напряженную ситуцию той поры и настроение самого писателя: «Прошло десять лет. Не раз за эти годы побывал я в Кедрограде, не раз писал о нем в газетах и журналах. Трудно мне сейчас браться за перо, как-то не поднимается рука обо всем писать снова; не хочется обновлять боль множества людей, испытавших в связи с этой историей душевную депрессию и крах многих дорогих каждому человеку принципов. Писать, однако, надо… В своей статье я берусь доказать, что опыт комплексного использования богатств кедровой тайги, как бы мучителен он ни был, удался, что на протяжении всех десяти лет он искусственно затормаживался и что есть преуспевающие деятели, до сего дня не наказанные за произвол, беззаконие, за материальный и моральный ущерб, нанесенный ими нашему обществу… Десятилетие Кедрограда – юбилеем славный и очень печальный. Молодые лесные инженеры, которые для себя лично не добивались никакой корысти, совершили настоящий гражданский подвиг…»

Поднятые и с профессиональной глубиной раскрытые Владимиром Чивилихиным на кедроградском материале лесные проблемы вышли впоследствии за рамки государственной и переросли в общемировую проблему необходимости изменения отношения людей к окружающей природной среде. Кедроград шагнул дальше теоретических предпосылок и доказал уже на практике природоохранную и экономическую целесообразность такого пути развития.

А предшествовали этому многочисленные поездки писателя по Горному Алтаю, сотни километров верхом на лошадях и пешком по таежным тропам, разделение нелегкого быта и забот молодых лесоводов, решивших создать в малоосвоенной тайге перспективный тип хозяйства. Многочисленные затем хождения по инстанциям, статьи – в газетах, журналах и ходатайства о помощи кедроградцам, чтобы получившая все же признание новая идея продолжала жить и развиваться. В этом весь Чивилихин – писатель и гражданин, до конца исполнявший свой долг и несший ответственность за результативность поднятого дела.

* * *

Летом 1964 года мне довелось по служебным делам побывать в Москве, и я, как обычно, остановился в гостеприимном доме Чивилихиных. Долго обсуждали кедроградские будни, вырабатывали тактику совместных действий, строили планы на будущее. И рассказал я попутно об одной истории, случившейся накануне в нашем хозяйстве.

В том году большая группа лесоустроителей изучала тайгу, выясняла запасы кедровых ресурсов, устанавливала численность промысловых животных, готовила, одним словом, исходный материал для составления проекта развития Кедрограда на новой территории. Отдельные отряды забрасывались в глубь тайги на 100 и более километров от центральной усадьбы, где, кроме маральих и медвежьих троп, других путей транспорта не существовало. Связь поддерживалась по рации, лошадьми или вертолетами в летную погоду, а то и просто пешим порядком.

В одном из таких отрядов при загадочных обстоятельствах пропал таксатор, который в сопровождении рабочего шел с месячным отчетом в главный штаб лесоустроительной партии. Из отряда вышли двое, а к месту назначения через четыре дня прибыл только один рабочий…

Чивилихина заинтересовал остропсихологический сюжет рассказа. В ту памятную нашу беседу, затянувшуюся до утра, он неоднократно возвращался к нему, уточнял детали. А когда через несколько дней я собрался уезжать на Алтай, сказал: «Ждите, скоро приеду».

И он приехал. Прошел с проводниками по злополучной тропе от начала до конца, более ста километров. Облазил места, где сорвался в ущелье с 15-метровой высоты таксатор и где обнаружившие его окончательно изнуренные люди за двое суток беспрерывной работы срубили одним топором на подобранной ровной площадке 2 кедра метровой толщины, чтобы мог сесть вертолет.

Бродить по горным таежным тропам – дело нелегкое, надо иметь не сердце, а мотор. У Чивилихина уже тогда сердце начало сдавать. Не прошли бесследно безотцовские годы детства, полуголодная учеба в техникуме и университете, напряженный журналистский труд в «Комсомольской правде», нервотрепка с Кедроградом. Мы знали об этом и уговаривали его отказаться от попытки идти в горы: риск был слишком велик.

Он все-таки ушел, рискуя. Но с огромным желанием самому все увидеть, прочувствовать, испытать. И в какой-то момент, высоко над уровнем моря, сердце его стало барахлить. Потом мне рассказывали проводники, чего натерпелись они с необычным сопровождаемым, который, задыхаясь и хватаясь за грудь, глотал пилюли и упрямо лез по тропе, пока не достигли конечной цели.

Так, с риском для жизни самого писателя, родилась повесть «Над уровнем моря» – необычное по сюжету и форме изложения одно из лучших художественных произведений Владимира Чивилихина. Однако и здесь он остался верен себе, не смог отойти от волновавших его малых и больших проблем. Поэтому совершенно разные по взглядам и характерам герои повести, соединенные вместе случайным таежным эпизодом, даже в экстремальной ситуации живут среди этих проблем, постоянно спорят и размышляют о них, пытаются найти истину….

С предельным напряжением духовных, а подчас и физических сил, с глубоким сознанием личной ответственности написаны все художественные и публицистические произведения Владимира Чивилихина.

В минуты откровения он жаловался иногда на то, что нет времени нависать парочку легких художественных романов, поскольку не может уйти от «оковавших» его проблем. Ведь уничтожаются по-прежнему памятники истории и культуры, не воскрешены из тьмы забвения многие достойные представители русского народа, необдуманно вырубаются леса, загрязняются вода и воздух, скудеют животный мир, земля и недра, люди продолжают жить сегодняшним днем, мало заботясь о будущих поколениях… «До таких ли романов мне сейчас?» – обычно заканчивал он эту тему.

Валентин Распутин

Когда возрастом переживаешь своего учителя, многое кажется странным. Странно, что Владимиру Алексеевичу Чивилихину было всего 56, когда он скончался, на пять лет меньше, чем мне теперь, а значение и авторитет его имени были к тому времени огромными, его духовная фигура высилась в обществе могучей глыбой. Странно, что, когда мы впервые встретились в сентябре 65-го года в Чите, ему еще далеко было до сорока, совсем молодой человек, написавший к тому времени и «Серебряные рельсы», и «Про Клаву Иванову», и «Елки-моталки», и многое другое. Прочитав «Серебряные рельсы» – о героической гибели в военные годы в Саянах изыскателей трассы Абакан – Тайшет Кошурникова, Журавлева и Стофато, – я, тогда только начинавший работу в красноярской молодежной газете, выпросил строительство трассы под свое перо, часто бывал там, подружился с сыном Стофато, который, по тогдашнему обыкновению, не усидел в теплых краях, где жил с семьей, и кинулся в Сибирь завершать дело отца. Он же, Владимир Стофато, впервые привез меня со станции Кошурниково на разъезд Стофато, едва ли начинавший обустраиваться, и я, помню, высказал ему предположение, что, если бы не книга Чивилихина, этих именных станций первых изыскателей могло не быть. «Если бы не книга Чивилихина, меня-то здесь точно не было бы», – ответил Стофато. Потом я убедился, что она, эта книга, зазвала на стройку многие сотни, может быть, тысячи молодых людей. А я, влюбившийся с тех пор в Саяны (снятся и сейчас), стал постоянно ездить в «олений край» – в Тофаларию на иркутской стороне Саян – и писал восторженные не то очерки, не то рассказы о поразившей меня красоте гор и живущем там маленьком добром народце.

В сентябре 1965-го незадолго перед тем созданный Союз писателей России впервые провел в глубине Сибири совещание молодых писателей. Поехал на него и я – всего с несколькими рассказами, в том числе с тофаларскими. Поехал, признаться, больше для того, чтобы встретиться там со своими иркутскими друзьями – с Александром Вампиловым, Вячеславом Шугаевым и Геннадием Машкиным. «Себя показать», т. е. свои литературные опыты, было «во-вторых». Как журналист я был на хорошем счету, писал заметно, и, если бы в Чите мне сказали, что мои рассказы слабы (так оно и было), я бы, вероятней всего, без большого сожаления свое приближение к литературе оставил. Но мне повезло, я попал в семинар к Владимиру Чивилихину. Иногда я ставлю себя на его место и думаю: а как бы, интересно, я в свои неполные сорок лет, но уже после «Последнего срока» и «Живи и помни» отнесся к начинающему литератору, автору «моих» рассказов образца 1965 года, и, боюсь, обошелся бы я с ним более сурово. Кроме двух рассказов, остальные я не печатаю. Но Владимир Алексеевич что-то высмотрел в них – что-то, должно быть, не столько имеющееся, сколько обещающее. Еще до начала работы семинара он отыскал меня в гостинице, подбодрил, тут же по телефону продиктовал один из тофаларских рассказов в «Комсомольскую правду», где тогда работал, – и уже через два дня мой опус там и появился.

С первой нашей встречи и до последней я всегда удивлялся в Чивилихине его откровенной, без оговорок и оглядываний, русскости, которая и всегда-то в России вызывала подозрение больше, чем в Германии или во Франции, а в 60-е годы была попросту опасной. Считалось: жить живи, думать думай, раз уж тебя угораздило таким родиться, но свои «русские» мысли оставляй при себе. Вспомним даже более поздний разгром журнала «Молодая гвардия», вспомним знаменитую статью «Против антиисторизма» будущего «архитектора перестройки» Яковлева – статью, после которой последовали «меры» и едва пробивавшийся тогда русский голос был отлучен от печати. Однако дух уже витал, уже и великие могилы, и поруганные святыни начинали куриться этим духом, и спрятать его становилось все трудней, запреты не могли иметь результата.

У Чивилихина сам вид был такой: я есмь русский, и ничего вы со мной не сделаете. И лицом, простоватым и умным, открытым, выносящим душу наружу, и осанкой, коренастой и прочной, и даже мужицкой походкой – всем в себе он казался до того ясен, что скрывать что-либо было бессмысленно. Если бы он говорил или думал по-иному, лицо у него как-нибудь перекосилось бы от возмущения, а речь сделалась невнятной, Есть сосуды, в которые что попало не нальешь. Такими были Юрий Гагарин, Владимир Солоухин, Василий Шукшин, Анатолий Передреев, а раньше – Сергей Есенин, Федор Шаляпин. Таким был и Владимир Чивилихин. В них сама природа позаботилась о содержании, и к ним и свои, и чужие отнеслись бы с подозрительностью, если бы они попытались стать другими.

Многое из того, что стало затем книгой «Память», я слышал от Владимира Алексеевича лет за десять и пятнадцать до написания романа. Всю жизнь он шел к этой главной работе, по крупицам собирал ее и по крупицам же всего себя ей отдал. Отдал и душу, и весь свод раздумий о нашей истории и судьбе, всю боль за прерванную память, на ней сорвал свое сердце. Память… Почему так бесконечно много вбирает в себя память, и где, на каких полях она делает свои неисчислимые засевы?

Народ может быть деятелен и здоров, ощущать себя телом единым лишь в том случае, если он несет в себе всю глубину своей исторической жизни и дышит древностью так же свободно и так же необходимо, как современностью. Жить одной современностью нельзя, это существование в барокамере, где не ходят вольно ветры и не мерцают в утренней и вечерней дымке горизонты, это значит и нравственно, и духовно, и физически посадить себя на «мель», обречь на болезни и принять паразитный образ жизни. Все это, сумев отсечь себя и от прошлого, и от будущего, мы сейчас в избытке и испытываем.

Надо сказать, что тогда, на рубеже 70—80-х годов, когда создавалась «Память», мы пеклись больше всего о восстановлении, о сращивании оборванных духовных кровотоков между прошлым и настоящим, что должно было, по нашему представлению, привести к постепенному, по мере наполнения животворными токами, оздоровлению народного, а затем и государственного организма… К тому дело и шло.

Память, особенно после публикации романа Чивилихина, и возрождение сделались знаменем наших действий. Но мы не могли не опоздать, для национально-восстановительной работы нам оставлено было всего-то лет пять после 1980 года, когда народ пришел помянуть павших на Куликовом поле. Всего-то лет пять, в течение которых, с одной стороны, коммунизм продолжал настаивать на своем историческом «суверенитете», а с другой – отделившийся от него радикал-либерализм, почуяв в «объединенной» России главную для себя опасность, принялся выкраивать ей иную судьбу…

От этих размышлений никуда не деться, речь идет о том, была ли наша работа хоть сколько-нибудь полезной, не попусту ли надорвал свое сердце Владимир Чивилихин. Тем более что и другая сторона его писательского служения – защита от хищничества родной земли – видимого успеха не принесла. Пал на Алтае Кедроград, организации которого Владимир Алексеевич отдал немало сил и в котором видел пример правильного хозяйничания, вырублены с жестокостью кедрачи, а на Байкале, на спасение которого Чивилихин кинулся одним из первых, и по сей день продолжают травить воду целлюлозные комбинаты.

Нет, ничего не было напрасно. Спасающие – спасают, так было и будет. Огромный патриотический порыв, вызванный романом «Память», радость и гордость от русского имени, встреча с Родиной, с которой, не расставаясь, мы были в разлуке, потому что знали ее коротко, духовное прозрение, готовность претерпеть за Россию что угодно, принятие ее с любовью и состраданием в сердце – все это не могло исчезнуть бесследно. И все это не в 91-м году нам дано, а добыто прежде. В сегодняшней истерзанной и разграбленной России оно ушло в тылы, силу которых мы еще не знаем.

Владимир Чивилихин сделал все, что мог, и даже много больше, чем мог один человек. Ему упрекнуть себя не в чем. Имя его навсегда занесено в святцы отеческого служения.

России не повезло, быть может, лишь в том, что у нее было недостаточно таких защитников, как Владимир Чивилихин.

Сергей Сартаков

Владимир Алексеевич… всегда в движении, в беспокойном поиске. Он любит Сибирь и верен всей душой земле, на которой вырос. Любовь к своей родной земле у него не пассивная, созерцательная, не сентиментальная, а действенная, мужественная, любовь смелого, сильного сына, всегда готового грудью встать на защиту матери – посмей только кто обидеть ее. И с великолепной настойчивостью Владимир Чивилихин защищает от покушений… живую природу. Он делает это серьезно, умно, доказательно, не поддаваясь лишь чувствам. Прежде чем отрезать, он примерит семь раз, перевернет архивы, соберет документы, исследует труды авторитетнейших ученых, лично побеседует с ними, съездит на место сам.

Валентин Свининников

Иногда в сердцах вырывалось у Владимира Алексеевича: да что мне, больше всех нужно?! Сидел бы и писал себе просто художественные повести и романы. Небось получается не хуже, чем у других. Но темперамент воителя, более глубокое, чем у многих и многих, понимание сути вещей, более зоркий – прозревающий – взгляд и в глубины истории, и в грядущее вновь и вновь звали его к «злобе дня», к публицистике, можно бы сказать, но публицистике, которую он поднял на огромную художественную высоту.

Настоящие писатели – всегда большие труженики. Общеизвестно, как сжигали себя за письменным столом Оноре де Бальзак и Жюль Верн, Лев Толстой и Федор Достоевский (этот ряд каждый из читателей может продолжить по своему вкусу). Но и в этом ряду мало кто сравнится с Владимиром Чивилихиным, потому что был он в основе своей публицист, человек, которому приходилось осваивать многие и многие пласты самых разнообразных знаний, чтобы каждое свое выступление аргументировать глубоко и всесторонне.

Владимир Чивилихин был истинным интернационалистом – в смысле уважения культуры и права на жизнь любого народа. И подтвердил это не только, к примеру, блестящим авторизованным своим переводом повести татарского писателя Шамиля Бикчурина «Твердая порода», но и обращением в финале своего романа-эссе «Память» к монгольскому другу Доржийну Дашдаваа, и страстными строками в той же «Памяти» о том, что человечество неполно, если уходят из жизни последний могиканин или прусс.

Был он человеком сильным и цельным. Верным в любви и дружбе. Помню, как своему другу-побратиму Виталию Парфенову он буквально спас жизнь, «выдернув» его из Кедрограда в Москву, когда счет шел уже на дни и часы.

Если он за что-то брался, то делал это основательнейшим образом.

* * *

Перевернута последняя страница романа «Дорога». Последнего романа Владимира Чивилихина, увы, незавершенного.

Чивилихин основательнейшим образом готовился к тому моменту, когда судьба должна привести его героя в Сибирь. Изучены сотни, может, тысячи архивных страниц, сделаны капитальные выписки из десятков редких книг. Эти подготовительные материалы сами по себе любопытны и ждут еще своего исследователя. Но как жаль, что они не ожили в романе, подчиняясь замыслу художника! И уже никогда не узнаем мы, какими бы красками могли они заиграть, какие пробудить чувства и размышления у Любознательного читателя…

Так что же – не следовало бы выносить незаконченное произведение на суд читателей? Сама подобная мысль кажется мне кощунственной. Не знаю, как другим, а мне последний роман Владимира Чивилихина даже и в незавершенном виде представляется событием в нашей литературе.

Может, никогда еще Владимир Чивилихин – по чистоте, ясности, пластичности языка, по разработке характеров, по интонации, гибкой, полной внутренней энергии при внешней неторопливости и элегичности – не подходил столь близко к добрым старым традициям русской классической литературы.

Многие страницы «Дороги» читаются с искренним упоением.

А сколь современна тема романа – поиск русским интеллигентом смысла жизни, верной дороги действенного служения народу!

… Отнюдь не случайно выбрал Владимир Чивилихин для своего романа такого романтичного, такого идеального героя. Его, Чивилихина, всегда привлекали подвижники, люди, живущие на пределе своих возможностей, оставляющие после себя, говоря словами Маяковского, «пароходы, строчки и другие добрые дела». В годы застоя, когда и в литературе стал господствовать быт, причем весьма далекий от философского «бытия», определяющего сознание, когда на передний план все чаще стали выползать «маленькие, серые людишки», из тех, что, по словам другого классика, Горького, «ходят по земле моей Отчизны, ходят и уныло ищут места, где бы только спрятаться от жизни», Чивилихин взялся напомнить о других – сильных, стойких, бескорыстных, ставивших себе высокие цели и шедших к их осуществлению дорогами прямыми и честными…

Современность романа «Дорога»… Казалось бы, парадоксальна сама мысль об этом: ведь писатель исследует события столетней давности, описывает строительство первых железных дорог. Что это для нас, современников строительства и обживания первых орбитальных станций в космосе?! Но все время возникают при чтении невольные сопоставления с днем самым что ни на есть нынешним…

Историзм мышления Владимира Чивилихина, столь ярко проявившийся в его величественной «Памяти», пронизывает и этот роман. Историзм – как многомерность восприятия любых событий и поступков героев, как стремление понять сложную противоречивость любых явлений…

Наверное, и Гарин-Михайловский привлек внимание советского писателя Чивилихина еще и тем, что не только всей жизнью связан с железными дорогами, чему в юности отдал дань и Чивилихин, но и увлекался какое-то время лесным делом, столь дорогим сердцу Чивилихина, и пытался рационально, грамотно хозяйствовать на селе, – тема, одна из острейших сегодня, в которой сказал свое веское слово Чивилихин.

Если каждый человек рожден быть маленькой вселенной, то Владимир Чивилихин такой вселенной стал, постигнув для себя и открыв нам многие тайны и заботы родной природы, безбрежный океан родной истории. Спасибо ему и за вот это открытие еще одного человека-вселенной, настоящего российского интеллигента, прекрасного инженера и писателя Николая Гарина-Михайловского.

Николай Сергованцев

Есть бесценное человеческое качество, которое, как и талант, встречается не часто и потому вызывает удивление и добрую зависть – это подвижничество. Но если талант в значительной мере – производное игры природы, то в подвижничестве он обретает стремительные крылья свои – общественно необходимую цель, неудержимое и непрестанное движение к ней.

Я пишу о талантливом и одержимом человеке, писателе Владимире Чивилихине…

Чивилихин открыл мне глаза и на радетелей, и на воителей.

Вслед за Леонидом Леоновым, может быть, впервые в советской литературе так философски обнаженно открывшим проблему «человек и природа», В. Чивилихин по-своему конкретизировал ее как соотношение общественно полезного и естественно прекрасного…

Я уверен, что никто в нашей литературе в последнее время с таким размахом и жаром не говорил о лесе, как это делал Владимир Чивилихин. В этом смысле я и пишу о подвижничестве, которое бесспорному дарованию писателя придало стремительный полет к намеченной цели…

Прежде чем взяться за перо, Чивилихину пришлось много помотаться по белу свету и многое испробовать. Для писателя, конечно, такая судьба – клад. Даже то, что ты провел детство на маленькой станции с поэтическим названием «Тайга», не пустяк в биографии, а нечто магическое, притягивающее (заметьте, у Чивилихина слово «тайга» звучит как-то особенно романтично и заманчиво). И что в военные и послевоенные годы пришлось лиха хлебнуть, убивая нежнейшее отрочество в дымном и шумном депо, где выпало тебе добывать «черный хлеб счастья», – и это упадет звонкой монетой в душевную копилку. В этом смысле я и считаю, что Чивилихину повезло: все накопленное попутно и в силу железных обстоятельств пригодилось ему и послужило на пользу людям. Писателю выпало счастье узнать о людях необыкновенных. Вот они-то и стали излюбленными героями его книг…

В понимании различных явлений жизни у Чивилихина есть то, что Лев Толстой называл единством нравственного взгляда, без которого немыслимо настоящее произведение искусства. И, уходя от документального жанра и вступая в безраздельное господство художественного вымысла, Чивилихин сохраняет это единство – нравственное возвышение героя, расцвет человечности, тем самым достигая успеха в собственно художественных жанрах…

Мне не раз приходилось видеть, как беседуют Леонов и Чивилихин. Они говорили на равных, как собратья. Беседы эти носили удивительный характер, они аккумулировали энергию, вдохновляли на творчество, одухотворяли.

Это совсем не то, что происходит, например, после концерта Аллы Пугачевой, с которого уходишь с ощущением раздерганности, разбитости; и под таким впечатлением остаешься несколько дней. А это примерно так, когда слушаешь хорошую симфоническую музыку. Ощущение – будто бьется в тебе донный родничок, зовет куда-то. Какое-то обновление чувствуешь в себе. И это ощущение величавого счастья, гармонии сохраняется долгое время. Мелкое видится мелким, крупное – еще более укрупняется. Хочется видеть жизнь обновленной, лучше, чем она есть.

Иные разговаривают, а на устах какая-то жвачка: погода, летающие тарелки и прочая чепуха. Ощущение – как после концерта Пугачевой – разорванности, опустошенности.

И совсем другое дело разговор Леонова и Чивилихина. Это разговор двух думающих людей. Разговор подобный классической музыке, которая хотя и выматывает душу, но остается ощущение необходимости на земле. Были это беседы государственных, партийных людей. Беседы необыкновенно острые. Без околесиц, кукиша в кармане. В этом их разговоре была забота о природе, о литературе, о нашей истории. И во всем необыкновенная чистота мысли. Мысли не голой, а соединенной с нравственным интеллектом. Все это поражало меня в их беседах.

Личность В.А. Чивилихина и все сотворенное им на нашей отчей Земле – это твердыня нашего духа.

* * *

Многое сделанное Владимиром Чивилихина, пронизано историческим оптимизмом, жизнетворящим патриотизмом.

Ныне, листая желтые и уже ветшающие подшивки «Комсомольской правды» 50-х годов, видишь, как писатель стремительно набирал профессиональную высоту. «Везение» Чивилихина на материал – это трудная и точная отработка взгляда, когда в поле зрения попадает именно то, к чему ты давно уже внутренне подготовлен.

Владимир Чивилихин самобытный писатель, писатель с ясно обозначенным активным гражданским началом, с обостренным нравственно-социальным чувством, способностью, не сглаживая, не избегая острых противоречий действительности, романтизировать ее в той мере, в какой она сама содержит это романтическое начало.

Он много сделал для жанра повести. На ее сравнительно ограниченном поле ставились и решались сложные и масштабные идейно-художественные задачи. Особая нравственная чистота, которая всегда присуща творчеству В.Чивилихина («Про Клаву Иванову», «Ёлки-моталки») – намеренно будничная. Вообще эффект двойного освещения героев и событий светом высокой романтики и привычным светом будничного, повседневного стал художественной находкой Владимира Чивилихина. Необычности, как всегда под пером Владимира Чивилихина, сопутствует житейское, обычное.

Геннадий Серебряков

Среди истинных и бескорыстных борцов и подвижников всех наших нынешних преобразований, коим мы должны с благодарностью поклониться, все заметнее и зримее предстает сегодня могучая фигура Владимира Чивилихина, чья гражданская и писательская судьба, без всякого преувеличения, может быть приравнена к жизнеутверждающему подвигу.

Перечитывая книги писателя, можно только вновь, и вновь дивиться необозримой широте его тем, забот и интересов. Он ставил перед собой не только значительные и емкие художественные задачи, но и смело вторгался в вопросы экономики и хозяйствования, природопользования и охраны народных богатств, истории и политики, нравственности и культуры. Ко всему прочему Владимир Чивилихин обладал удивительным провидческим даром, точно выверенным чувством исторической перспективы, поистине энциклопедическими знаниями, которые постоянно расширял и углублял, и неистовой подвижнической страстью патриота и гражданина своего Отечества.

Еще в университете его поразило в совсем юном, 15-летнем Лермонтове чувство зрелой, совершенно взрослой гражданской ответственности. Увидеть и тонко ощутить это Владимир Чивилихин смог именно потому, что сам обладал им в достаточной мере, и тем не менее развивал и совершенствовал его на протяжении всей своей жизни.

Приходилось многим жертвовать. Написавший несколько крепких, психологически напряженных молодежных повестей, удостоенных только что учрежденной тогда премии Ленинского комсомола, Чивилихин надолго оставляет «чистую» художественную прозу и всю свою страсть отдает публицистике как более оперативному и действенному жанру.

Свое основное внимание он сконцентрировал на экологических проблемах, которые сразу же переросли у него в проблемы социальные, политические, нравственные. Ибо Владимир Чивилихин ранее многих сумел понять и осознать, что окружающая среда – это всегда образ, отпечаток общества.

В период высокопарной демагогии, возведенной в ранг державной политики, повальной гигантомании и коллективной безответственности, провозглашения грандиозных «проектов века» и утопических программ скорого всеобщего благоденствия Владимир Чивилихин находил в себе силы последовательно и непримиримо говорить горькую правду о смертельно опасных недугах общественного организма, о невосполнимом уроне, наносимом то ли бездумно, то ли злонамеренно родной земле, стране, нашему общему делу.

Публицистические книги Чивилихина рождались мучительно и тяжко, и не только по моральным причинам, поскольку открыто противостояли разливавшемуся широким потоком безудержному словесному оптимизму и входили с ним в неизменный конфликт. Эти книги были почти неподъемны физически: писателю, чтобы доказать свою правоту, приходилось с головой погружаться в ту или иную проблему, месяцами мотаться в изнурительных поездках по стране; преодолевая бюрократические и ведомственные препоны, прорываться к тщательно скрываемым от «непосвященных» документам и материалам; всесторонне анализировать, сравнивать, перепроверять факты и чьи-то скоропалительные выводы; уличать ретивых администраторов и чиновников от науки во лжи или заведомой недобросовестности; тревожить своими заботами и опасениями общественность, государственные и партийные органы; натыкаясь на стену непонимания или равнодушия, маяться неудачей, отчаиваться, но все же не отступать и вновь, пересиливая себя, продолжать дело, которому так и не виделось конца…

Такою, например, была начатая Чивилихиным бескомпромиссная и тяжелейшая эпопея по защите Байкала, которая, как известно, не завершена и поныне.

Одной из самых, пожалуй, характерных и опаснейших черт недавнего минувшего, благополучно перекочевавших, кстати, и в дни нынешние, надо, видимо, считать попустительство и безнаказанность. Именно они служили и служат первопричиной множества наших хозяйственных социальных и нравственных бед.

Даже тогда, когда Владимиру Чивилихину удавалось выявить конкретных вершителей общественного злодеяния и доказать принародно их непреложную вину, они, как правило, легко уходили от ответа. С писателем, возмутившим общественное мнение неопровержимым показом творимых безобразий и беззаконий, вроде бы все соглашались, в том числе и в самых больших инстанциях, однако с голов ведомственных, чиновных «васек», продолжавших, как говорится, слушать да есть, не падало и волоса.

Тяжелая длань высокого недовольства обычно опускалась на самого «возмутителя спокойствия». Так, по чьему-то указующему мановению совершенно неожиданно была остановлена в издательстве «Советская Россия» остропублицистическая книга Чивилихина «Земля в беде», а весь немалый тираж ее, уже отпечатанный, был пущен под нож. Автоматически заторможенными оказались и другие издания писателя, даже отставлены уже набранные газетные публикации. Поползли досужие слухи, что, мол, все это неспроста. Довольно заметно поубавилось число его недавних сторонников.

Мы были с Владимиром Алексеевичем близкими соседями и, несмотря на разницу в летах, даже добрыми друзьями. Я хорошо помню, как тяжело и больно переживал он очередную напасть. Вижу его почерневшее, осунувшееся лицо, с преуменьшенными стеклами очков, как бы ушедшими вглубь, полузастывшими, потерявшими живой и пытливый блеск глазами. Могучий с виду, он вследствие перенесенной в мальчишестве длительной голодухи был легко уязвим для хворостей. И в те дни у него, видимо, давало ощутимые сбои сердце, что-то неладное вдруг начало твориться со слухом…

Но ни тогда, ни в другую пору, как бы горько и худо ему ни было, я никогда не слышал от него ни вздоха, ни сетования, даже намека на жалобу. Любую свою беду он пересиливал сам. И ему не нужны были сочувствия и утешения.

Когда Чивилихину было трудно, его тянуло к деревьям. «Иногда я забираюсь в чащобу и древесные завалы, воображая себя в родной тайге», – признавался он. Это, видимо, была интуитивная защитная тяга к самому дорогому и близкому, к детству, к своему сибирскому первоистоку. И хотя в тех далеких годах тоже были и горести, и тяготы, но оттуда неизменно исходила и неизбывная доброта, которая всегда помогала ему ощутить себя частицей большой родни, частицей великого и многострадального народа…

Вдосталь хлебнувший лиха в самой ранней поре, он запасался терпением, упорством и несуетливой российской мастеровой обстоятельностью – качествами, которые сослужат неоценимую службу и в его писательском деле…

У Владимира Чивилихина критерии литературной и нравственной ориентации были высоки, точны и безошибочны. Из публицистов прошлого, по его собственному признанию, ему были наиболее близки именно неудержимой страстью исследования глубинных явлений жизни современного им общества Глеб Успенский и Николай Гарин-Михайловский. Из советских классиков неизменное внутреннее равнение он держал на М.А. Шолохова и Л.М. Леонова, в творчестве которых всегда видел концентрированное выражение высших ценностей духовного порядка. Для его профессионального и гражданского становления неоднократные встречи и раздумчивые беседы с обоими нашими великими мастерами слова были воистину неоценимыми….

Для Владимира Чивилихина было необходимо исследовать факт, мучительно докопаться до причин и следствий, но всегда с позитивным настроем, с одной непременной обязанностью – ясно видеть в жизни то, что должно быть. Это и возвышало его на поистине недостижимую нравственную высоту по сравнению с теми, кто в яром критическом запале никогда не желал или не умел дорасти через отрицание порока до утверждения добра…

А потом явилась «Память». Роман-размышление, роман-исследование, роман-полемика. Работа почти феноменальная по «грузоподъемности» освоенного материала, работа, в которой широчайшие пласты отечественной и всемирной истории горячо и страстно спрессованы с современностью, работа, которой суждено было стать пожизненной книгой писателя, – последние страницы «Памяти» Владимир Чивилихин завершил буквально за день до своей безвременной кончины…

Он всю свою жизнь до последнего дыхания не был «смотрящим со стороны». И за это ему наш глубокий поклон, наша признательность, наша общая и вечная добропамять.

Владимир Солоухин

Володя Чивилихин был человек колючий и очень обидчивый человек. И на него очень часто можно было обидеться. А дружба наша не рушилась, не ломалась. Может, и был бы повод обидеться, но я знал его характер и уже заранее все ему как-то прощал…

У меня была по-молодости такая манера. Тем, кто приезжал ко мне в Олепино из друзей, я давал заполнить такую шутливую, в общем-то, анкету. Но там было и кое-что серьезное. Такую анкету я дал и Володе заполнить. Она у меня сохранилась среди других. Вопрос мой, а ответ его рукой написан.

Любимая работа? – Физическая, чего-нибудь тесать.

Любимое времяпровождение? – Бродить по лесу.

Главная страсть? – Думать о том, что напишу.

Основное требование к себе? – Не врать.

Основное требование к друзьям? – Чтобы не продали за 100 грамм.

Главная черта вашего характера? – Трудолюбие, честолюбие, раздражительность.

Главный день в жизни? – Счастье своего народа.

Предпочтительное качество в мужчине? – Ум и мужество.

Предпочтительное качество в женщине? – Порядочность и способность быть хорошей матерью.

Любимая еда? – Молоко (коровье).

Любимый напиток? – «Тоже молоко» – написал он. Ну тут я не совсем согласен. Володя, так сказать, любил и другие напитки иногда, особенно перед обедом.

Любимый цветок? – Кандык.

Любимая птица? – Кедровка.

Любимое животное? – Собака.

Любимое насекомое? – Муравей.

Любимое дерево? – Кедр.

Любимый цвет? – Зеленый.

Любимое явление природы? – Гроза.

Любимый месяц года? – Сентябрь.

Любимый праздник? – Новый год.

Отношение к деньгам? – Люблю, но не до бесчувствия.

Понятие счастья? – Возможность работать.

Мировоззрение? – Формируется.

Идеал государственного устройства? – Идеальный коммунизм.

Отношение к религии? – Атеист.

Понятие счастья народа? – Чтобы все были сыты, одеты, обуты, чтоб не мешали друг другу жить, чтобы раскрылись таланты каждого, чтоб все любили друг друга.

Наиболее волнующий вид искусств? – Искусство быть серьезным и отсюда серьезная проза.

Любимые писатели? – Толстой.

Поэты? – Пушкин, Тютчев, Есенин.

Художники? – Суриков, Саврасов, Гуркин и Кент.

Композиторы? – Глинка, Рахманинов.

Предпочтительная философия? – Философия хорошего будущего.

Вымышленные любимые герои? – Мои будущие герои.

Любимая историческая личность? – Петр Первый и ученый Морозов. (Думаю, что речь идет о Николае Александровиче Морозове, о котором Володя написал немало страниц в романе-эссе «Память». – Е.Ч.)

Наиболее восхищающий вас исторический подвиг? – Тысячелетний подвиг русского народа.

Судьба какого исторического лица представляется Вам наиболее трагической? – Сталина.

Ваше понятие о прогрессе? – Доброе и умное отношение к земле.

Любимая опера? – Оперу не люблю.

Любимый музыкальный инструмент? – Рояль.

Любимое произведение живописи? – «Озеро горных духов» Гуркина.

Книги? – Полное собрание сочинений Пушкина и Библия.

Кинофильмы? – Нет. Во всяком случае, не «Броненосец «Потемкин».

Любимые песни и романсы? – «Среди долины ровныя», «Уймитесь волнения страсти».

Любимое стихотворение, поэма? – «Признание» Батюшкова и «Медный всадник».

Высший литературный жанр? – Роман.

Любимый танец? – Вальс.

Любимая сказка? – Калевала, если ее можно назвать сказкой.

Любимая игра? – Шахматишки, но лучше игратъ с дочкой в любую игру.

Места на земле, которые хотелось бы чаще посещать? – Мыс Чичелган на Телецком озере.

Важнейшее изобретение человечества? – Письменность.

Величайшее заблуждение человечества? – Что оно одно во вселенной.

Любимый драгоценный камень? – Нет.

До какого возраста хотелось бы дожить? – Лет до 90–95, а точнее, когда смерть станет не страшной, может быть, желанной.

Любимые имена – мужское и женское? – Алексей, Галина.

Дар природы, которому завидуешь в других? – Музыкальность.

Девиз жизни? – Умереть со спокойной совестью.

Любимый вид спорта? – Лыжи.

Артисты? – Жан Габен.

Любимый афоризм? – «А черт его знает». Ну тут я не понял, то ли он любил повторять в жизни «черт его знает», то ли он сказал про афоризм «черт его знает».

Любимый скульптор? – Иннокентий Жуков.

Драма? – Все-таки «Гамлет».

Что было бы самым страшным в жизни? – Не жить, а если жить, то не иметь детей. Это было бы страшно.

Любимое место на земле? – Телецкое озеро, мыс Чичелган.

Что Вам в жизни приносит наибольшую радость? – Выход новой книги, своей.

Огорчение? – Когда меня не понимают.

Желательный образ жизни? – В селе или вообще поближе к природе, беспрепятственная и свободная работа.

Три желания, если бы они могли исполниться, как в сказке? – 1. Чтобы отец мой не погиб тридцать лет назад, а остался жить и был бы жив до сих пор. 2. Иметь 12 детей, из них по крайней мере половину сыновей. 8. Чтобы на Земле наступило всеобщее счастье. Это был 1967 год.

Олжас Сулейменов (из письма)

Нам нужно взаимопонимание. Твое мировоззрение мне известно из книг (каждую я читаю с огромным интересом и пользой). В тебе меня привлекает огромный общественный темперамент (без которого, я убежден, нет современного писателя), заостренность мысли, преданность идее и, что важно, коренная доброта этой идеи. Ты значительно более серьезен, чем многие просто «заявляющие». Они исходят из своих личных позиций, у тебя же общественная. Не конъюнктурная, не выгодная и потому уважаемая. Несмотря на «чужие» слова и наветы, способные разделить нас, я считаю себя в том же гуманистическом лагере, что и ты.

Владимир Фирсов

Любая смерть – невосполнимая утрата. А когда теряешь друга – особенно больно.

Выходец из рабочей семьи, Владимир Алексеевич Чивилихин сам до конца дней оставался рабочим в самом полном смысле этого слова. Знание глубин народной жизни, честность и яркий дар слова сделали Чивилихина писателем, а его постоянным рабочим местом стал не письменный стол – вся страна. В самой гуще событий, на самом острие проблем выковывался его талант писателя. Свою творческую юность Чивилихин отдал комсомолу. Долгое время работал в «Комсомольской правде», ездил по стране, выступал с публицистическими материалами. Такие из них, как «Кедроград», «Светлое око Сибири» о Байкале, многие другие привлекли всеобщее внимание. Сберечь землю, разумно хозяйствовать на ней – вот темы его публицистических выступлений. Не случайно именно в то время подружился Владимир Алексеевич с выдающимся писателем Леонидом Леоновым. Я вспоминаю нашу совместную поездку к Михаилу Александровичу Шолохову, вспоминаю, с каким интересом и вниманием слушал Михаил Александрович Чивилихина. Это был разговор людей, которым далеко не безразлично – на какой земле живут они и будут жить поколения будущие, это был разговор единомышленников.

Работая в «Комсомолке», Владимир Алексеевич Чивилихин работал не на себя. Отыскивая молодые таланты, он радовался им больше, чем собственным удачам, ради других обивал пороги редакций, звонил, просил, убеждал издателей до тех пор, пока книга того, кому он поверил, не выходила в свет. Будучи сибиряком, болел не только за земляков, но и за всех тех, кто нес правду, свежее слово, острую мысль.

Владимир Чивилихин имел много друзей и умел сам быть другом. И не только для людей своей профессии. Среди его друзей были и космонавты, ученые, рабочие, хлеборобы… Большая дружба связывала его с Юрием Гагариным. Много сил и времени отдал Владимир Чивилихин материалам, связанным с именем первого космонавта планеты, хотел написать о нем книгу, говорил: «Я близко знал Юрия, и, верно, поэтому мне трудно писать о нем. Надо бы отойти, поостыть». Но…

Произведения Владимира Чивилихина всегда были о реальном, о современном, они поднимали нравственные проблемы молодого человека. За сборник повестей «Над уровнем моря», в который вошли и такие его повести, как «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», «Елки-моталки», Владимир Алексеевич был удостоен в 1966 году премии Ленинского комсомола. Главная тема, мысль его произведений обращена к молодым: «Во имя чего ты живешь»? – этот вопрос Чивилихин задавал и себе, и миллионам своих читателей.

Всею своею жизнью писатель на него ответил: во имя Родины.

Имея обширные знания в области не только литературной, но и научной, Владимир Чивилихин был большим другом многих советских ученых. Получая огромное количество писем, отвечая на них, помогая советом, словом, делом. Чивилихин заслужил любовь многих людей не только как писатель, но и как искренний, неравнодушный ко злу человек.

Главной книгой Владимира Чивилихина стала «Память», за которую он был удостоен Государственной премии СССР. Писатель глубоко современный, острый, Чивилихин неожиданно обратился к истории, но к истории не ради истории – ради будущего. «Память» написана писателем и человеком, глубоко любящим свое социалистическое Отечество, человеком, которому не все равно, откуда он родом. Книга эта очень интернациональна, и не только потому, что она повествует об истории многих народов, населявших огромные пространства нашей Родины, а прежде всего потому, что затрагивает истоки общечеловеческие, глубинные.

«Память» – книга, устремленная в будущее, она же – память и о нем, Владимире Чивилихине. Такую книгу можно писать всю жизнь.

Я счастлив, что судьба свела меня в начале шестидесятых годов с Владимиром Алексеевичем Чивилихиным. Ко всей жизни его, писательской, человеческой, яркой и гражданственной, я бы поставил эпиграфом очень простые слова Сергея Есенина: Я люблю Родину.

Елена Чивилихина

Володя был высокого роста, сутулый, широкоплечий, о его широкой груди друзья в юности говорили, что он «подался в крыльцах». Правильной формы красивая небольшая голова, рано образовавшаяся лысина, крупный нос, лицо приветливое, кисти рук худые, изящные, с длинными тонкими пальцами, черные глаза всегда с искоркой, и даже очки с ужасающими, минус восемь, диоптриями не могли скрыть разнообразные оттенки чувств и переживаний. Улыбался Володя редко, был почти всегда серьезен. На одежду, еду, быт не обращал внимания – что есть, тем и доволен. Но это уже тогда, когда было то, на что можно не обращать внимания. А в детстве и юности, вплоть до окончания МГУ, у Володи не было ни еды, ни одежды, и это многие годы причиняло ему большие физические и душевные страдания.

Володя держался всегда уверенно, независимо, с готовностью в любой момент действовать. И трудно было поверить, что он мог ночь не спать, переживая события дня, казня себя за что-то неловко сказанное, за неудачное, с его точки зрения, выступление или беседу. При кажущейся внешней его неуязвимости и бескомпромиссности, твердости и прямолинейности в общении, у Володи была нежная и ранимая душа. Его могла до слез растрогать какая-то, на первый взгляд, совершенно обыденная или житейская ситуация.

Володя был очень интересным собеседником. В разговорах он был серьезен и обстоятелен, поддерживал только деловые темы и сам поднимал только общественно значимые вопросы, которые на данный момент его волновали. Но это не значит, что он не любил поговорить о даче, грибах, рыбалке или охоте, особенно о собаках.

Иногда любил вслух читать на память стихи, особенно Василия Федорова и поэта Николая Гумилева, с сыном которого, ученым Львом Гумилевым, яростно и жестоко полемизирует на страницах своего романа-эссе «Память».

Говорил он всегда так увлеченно, убежденно, напористо, что заражал собеседников, и в конце концов оставались все довольны и собой, и общением. Он умел прекрасно руководить беседой, незаметно направлять ее в нужное ему русло. Общались с ним с удовольствием, думаю, потому, что Володя никогда не был равнодушен к теме общения, его мнение всегда было основано на глубоком знании предмета разговора или на долгих размышлениях по этому поводу. Он был искренен, откровенен, не кривил душой и не лгал, никогда никого не поучал, излагал мысли четко, логично, последовательно, завлекательно, часто выбирая интригующую или таинственную форму, подводя слушателей к сути издалека. Самая скучная тема у него оживала.

Я не помню случая пренебрежительного или высокомерного поведения Володи в беседе. С другой стороны, в общении с людьми он не допускал ни панибратства, ни вольностей, держал инстанцию уважения или неприятия, всегда оставался самим собой – не заискивал и не унижался перед одними, не заносился перед другими, ни подлаживался под чье-то мнение.

В одной статье он писал: «Добывать из родного языка слова забытые, ныне малоупотребительные, но несущие в себе краски, силу и движение, я в принципе считаю делом необходимым».

Володя артистически владел словом, притом не только литературным, но и народным, часто более емким и метким. Такие слова он с особым удовольствием употреблял в своих произведениях и даже нередко спорил, вплоть до конфликта, с редакторами, защищая право просторечного слова на книжную жизнь.

Володя очень любил общаться. Общение с писателями-единомышленниками доставляло ему большую радость, так как не надо было рвать нервы в спорах, перегружать мозг и сердце отрицательными эмоциями, которые были постоянными спутниками его в жизни.

Володя умел сопереживать, поддержать в трудную минуту. Помню, как было мгновенно принято решение отказаться от празднования Нового, 1972 года в приятной компании в доме писателя Анатолия Иванова. Собрались все. Не пришла чета Никоновых – Анатолий Никонов и его жена Ольга Кожухова, писатель, фронтовичка. Накануне Никонова сняли с должности главного редактора журнала «Молодая гвардия». Ясно, что другу очень плохо, а тут еще праздник. Володя – меня в охапку, и помчались к ним. Проговорили они до утра.

Подобных случаев, когда Володино плечо было подставлено вовремя, предостаточно. Не менее решительно и быстро Володя вывез с Алтая в крайне тяжелом состоянии своего побратима Виталия Парфенова. Достучался до лучшей московской больницы.

Или, «открыв» поэтессу Новеллу Матвееву, поддержал, помог влиться в литературную среду, поспособствовал зачислению ее в литинститут. Вмешался в судьбу одного поэта, безвинно попавшего под судебное разбирательство. А однажды не поленился добраться до начальника пассажирского поезда Иваново – Москва, когда проводница бесцеремонно согнала со спального места уснувшего ребенка.

Если обращались к Володе с просьбой, связанной так или иначе с литературным процессом, а сам он не мог разрешить ее, Володя никогда не «отфутболивал» просителя, а разговаривал с одним, другим, десятым, находил выход и затем сообщал координаты этого десятого. Открытие новых литературных имен доставляло ему огромную радость… Борис Костюковский пишет: «Владимир Чивилихин ходит гордый по Чите и не может нарадоваться: он открыл для себя не только Дмитрия Сергеева, но и Валентина Распутина…»

Володя очень уважительно, с пониманием, даже с любовью общался с простыми людьми. Я не раз была свидетелем таких общений. Мы отдыхали на Азовском море. Рано утром Володя с рыбаками уплывал на ловлю бычков. А вечером рыбаки собирались вместе, обсуждали события дня прошедшего и предстоящего, делились с Володей своими планами и взглядами и утром снова охотно брали его с собой в море. Не менее интересными были встречи и беседы с чабанами и пастухами высоко в горах Киргизии, куда Володя приехал, прихватив и меня, собирать материал для повести «Пестрый камень». Рабочие лесхоза в Горном Алтае, слесари, сантехники, строители в Москве и Подмосковье – все они любили разговаривать и, если надо, советоваться с Володей.

Дружеские отношения сложились у Володи и с соседями по даче. Сосед Евгений Александрович Попов работал инженером-конструктором на первой атомной станции в Обнинске. Он, как и Володя, был неравнодушен ко всяким автомобильным штучкам и железкам. У того и у другого были уже довольно старые машины, требующие постоянного ухода и ремонта. Взаимопомощь и взаимовыручка в этом деле сближали их. Да и научные проблемы Володю всегда очень интересовали, как и Попова – литературные.

С Курановым Владимиром Петровичем, инженером-на-ладчиком оборудования биофака МГУ, Володю сблизила любовь к шахматам.

Третий наш сосед Сергей Митрофанович Ковалев, первый заместитель главного редактора Большой советской энциклопедии, не имел машины, ездил на казенной, не увлекался шахматами. Однако разные области приложения их знаний и талантов позволяли им мирно делиться информацией и мнениями. Они могли подолгу стоять по разные стороны реденького дачного забора или сидеть за шатким плетеным столиком и говорить, говорить бесконечно.

Уже никого из них нет в живых, а память хранит тепло их дружбы.

Общение же с коллегами нередко было совсем другим. Были возможны и споры, и обиды, и несдержанность эмоций, и даже конфликты, особенно если очерняли то, что для Володи было дорого или в чем он был убежден в данный момент. Он совершенно не допускал негативных высказываний в адрес России и русского народа, критики тех писателей, которые были для него бесспорными литературными авторитетами, таких, например, как М.А. Шолохов или Л.М. Леонов.

К сожалению, Володе не так часто выпадало свободное время для дружеского общения.

Первая половина дня – всегда работа за письменным столом, в библиотеках или в архивах. Вторая – собрания-заседания, деловые встречи, общественная работа. У него было около тридцати общественных нагрузок. Он являлся членом многочисленных редакционных коллегий, всевозможных бюро, секций, творческих комиссий, членом правлений СП СССР, РСФСР, Московской писательской организации, членом ЦК ВЛКСМ, депутатом Совета депутатов трудящихся Фрунзенского района города Москвы и т. п. Причем чаще всего он узнавал об очередном оказанном ему «высоком доверии» лишь получив письменное уведомление. Например: «Уважаемый Владимир Алексеевич. Постановлением Секретариата правления Союза писателей СССР Вы утверждены членом Совета по очерку и публицистике при…» или: «Решением Секретариата правления СП РСФСР утвержден членом вновь созданной комиссии по литературе международной тематики…» Или нередко: «Уважаемый Владимир Алексеевич. На днях утвержден новый состав редакционного Совета издательства «Современник». Рады сообщить Вам, что в его состав введены и Вы…» Такие «радостные» события он часто воспринимал с сожалением, потому что приходилось отрываться от письменного стола.

Однако он очень активно, по внутренней потребности, участвовал в литературной и культурной жизни страны. Защищал памятники истории и культуры, авторов произведений и сами произведения, отстаивал свои позиции в отношении роли и задач документальной прозы, критики в литературном процессе, книгоиздательстве, поддерживал творческую молодежь, участвовал в подготовке проектов, законов или официальных писем в высокие инстанции. О многом говорит и то, что он в свое время подписал письмо «Против чего выступает «Новый мир». Авторы коллективного письма отстаивали право отражать в литературе традиции своего народа, его «великие трудовые, ратные, нравственные свершения», выступали против публикации «произведений, недооценивающих патриотические традиции, идеалы и завоевания общества, его социально-моральных ценностей».

Полемика была вызвана статьей А. Дементьева «О традициях и народности» и сильно тогда взбудоражила и пишущих и читающих. Письмо подписали: М. Алексеев, С.Викулов, С. Воронин, В. Закруткин, С. Иванов, С. Малашкин, А. Прокофьев, П. Проскурин, С. Смирнов, В. Чивилихин, Н. Шундик.

Изучая домашний архив, который накапливался у нас в продолжении всей нашей совместной жизни, я подсчитала, что Володя участвовал в 5 съездах, пленумах, семинарах, 43 раза выступал на различных крупных мероприятиях, посетил 9 иностранных государств и 186 городов нашей страны. И это только по документам, сохранившимся в архиве. А сколько их не сохранилось или вообще не было?

Большую же часть дня Володя проводил за письменным столом, который был буквально завален всем, что было необходимо для работы. И эта масса всего не подлежала приборке. Он знал, где что лежит, и видимый хаос оборачивался идеальным порядком во время работы. Подобный хаос, как мне казалось, был и в дачном сарае, где единоличным хозяином был Володя. Когда мне пришлось после смерти Володи заняться хозяйством, я обнаружила тот же, не видимый постороннему, порядок – инвентарь, инструмент, бытовая химия и т. д. находились в своих, строго определенных границах.

Непременным атрибутом очень большого письменного стола был стакан крепкого чая, пачка крепчайших папирос «Казбек» и пепельница. Летом чай Володя всегда заваривал сам. Не то в шутку, не то всерьез утверждал, что лучшая заварка получается только «на седьмом пузыре», а носик у чайника с кипятком должен быть только коротким и широким. Курил он одну папиросу за другой, и в кабинете всегда стояло сизое облако дыма. Хорошо работалось ему только дома. В писательские дома творчества он никогда не ездил, потому что не понимал, как можно писать в «общественном месте».

В кабинете книжные шкафы были доверху забиты книгами. Однако Володя никогда не был собирателем их. В нашей библиотеке не так много собраний сочинений и беллетристики. Покупались и заполняли полки книжных шкафов книгами, нужными для работы. Так образовались большие подборки книг о природе, искусстве, архитектуре, воздухоплавании, космосе и железных дорогах, истории, декабристах, Сибири и России, мыслимые и немыслимые словари – от «Словаря русских старожильческих говоров» до словаря жаргона преступников «Блатная музыка» 1927 года издания с пометкой «не подлежит оглашению». Целый шкаф занимали рабочие блокноты, а их более сотни, карточки, тетради, испещренные цифрами, именами, цитатами, письма и документы, тематические папки с вырезками из газет и журналов, магнитофонные записи, сделанные в библиотечных залах и архивах.

Однако были книги, которые по-особому грели душу, которыми Володя гордился, показывал их гостям, говорил о них. Это, например, Полное собрание сочинений А.С. Пушкина в одном томе 1949 года издания, Библия с гравюрами французского художника Гюстава Доре, «Философия общего дела» Николая Федорова 1906 года.

Работая над гипотезой авторства «Слова о полку Игореве», Володя начал собирать все, что связано с этим «бессмертным творением русской, общеславянской и мировой культуры». Особенно выделял он широкоформатное пражское издание «Слова» 1946 года со скорбным ликом Ярославны на суперобложке. Даже грабители, которые вскрыли нашу квартиру, по странному совпадению, в 13-ю годовщину со дня смерти Владимира Алексеевича и унесли единственно ценное, что было в доме – четыре иконы, заинтересовались этой книгой, донесли ее до входной двери и почему-то оставили…

Володя был убежден, что автором «Слова» был сам князь Игорь, и аргументированно отстаивал эту точку зрения на страницах романа-эссе «Память».

Он мечтал продолжить исследование авторства «Слова», сделать свой перевод. В отличие от многих ученых, считал, что «если мы никогда не откроем имени автора «Слова», то никогда не поймем до конца ни того времени, ни его культуры, ни самой поэмы, ни многих тайн русской истории».

Одна книга из нашей библиотеки дорога и мне своей дарственной записью. Это основательно потрепанный томик «Народных русских сказок» А.Н. Афанасьева, изданный в 1936 году издательством «Академия», с надписью: «Завещаю своей дочери Ирине, чтобы она любила свой народ, русскую литературу, язык этого народа так хотя бы, как я все это любил!» 30.10.72. Вл. Чивилихин.

В 70-е годы Володя начал работать над романом о Запсибе с предварительным названием «Дорога». Через жизнь инженера путей сообщения и будущего писателя Гарина-Михайловского он хотел рассказать о строительстве железной дороги, соединяющей западные и восточные границы страны, о развитии Сибири через эту стройку века. О том, как тщательно он готовился к этой работе, свидетельствуют многочисленные рабочие тетради. В них интересные записи о быте и обычаях, праздниках и буднях, одежде и пище, вере и неверии, морали и нравственности людей, живущих в местах будущей трассы, об особенностях городов, городков, поселков с их промышленными, культурными и культовыми постройками, выписки из прессы того времени, переписка губернаторов с императором и ведомствами, многое другое. Было уже написано немало, но работа была отложена. Володю увлекла новая тема, давшая начало роману «Память».

В то время Володя уже сильно и тяжело болел. Он перенес инфаркт, целый год не мог оправиться от инсульта, головная боль, скачки давления не позволяли, как прежде, засиживаться за письменным столом. Лекарства не очень помогали. Иногда, сжимая голову руками, он говорил: «Лена, ты представить не можешь, как плохо у меня с головой!». Однако он находил силы работать, ездить в библиотеки, сидеть в читальных залах, встречаться с людьми.

После издания романа-эссе «Память», второй книги – она была издана раньше первой, к 600-летию Куликовской битвы, – Володя получил тысячи взволнованных, благодарных писем. Были и те, кого патриотический настрой романа никак не устраивал. Но это Володю уже не очень огорчало, даже, может быть, и радовало. Видно стало, кто есть кто. В 1982 году книга была отмечена Государственной премией СССР.

Первая книга «Память» вышла уже после смерти Володи.

Пройдя с огромным успехом горнило «Памяти», Володя мечтал вернуться к «Дороге». Но уровень задуманного теперь уже был, видимо, настолько высок и масштабен, что как-то, рассуждая вслух, он сказал мне: «Это будет книга о Сибири. «Дорога» потрясет всех». Главы, написанные о Гарине-Михайловском, которые я искусственно соединила в роман «Дорога», сопроводив его словом «незавершенный», думаю, вошли бы в будущую работу. Я же допустила непоправимую ошибку, издав их как роман «Дорога» В. Чивилихина, а не «главы из романа».

Володя всегда был активно неравнодушен к теме, за которую брался. Он писал только о том, что было близко ему, что волновало, жгло душу, не давало спокойно жить. И когда ЦК комсомола попросил его написать книгу о Юрии Гагарине, он долго думал, советовался. Володя знал Юру лично, не раз встречался с ним, разговаривал. Я была свидетелем одной из встреч. Вручали премию Ленинского комсомола. Были отмечены этой первой наградой комсомола Николай Алексеевич Островский (посмертно), Александра Николаевна Пахмутова, Нодар Владимирович Думбадзе, Витаутас Прано Жалакявичус и Владимир Алексеевич Чивилихин. В тот день Юра Гагарин вручал диплом и наградной знак вдове Н. Островского. После торжественной части было многое, в том числе и танцы. Танцевали модную тогда летку-енку. Цепочку вел Юрий Гагарин, да так, что не все справились с предложенным им темпом. В тот день Володя и Юра беседовали долго и заинтересованно.

Взялся изучать тему – человек, наука, космос. Приобрел много специальных книг, статей, встречался с женой Юры Валей Гагариной, беседовал с его родителями, сестрой, космонавтами, школьными учителями, наставниками из летного училища, побывал в Звездном городке, на родине Юры, на месте его гибели и в многих других местах, проштудировал литературу. Все это нашло отражение в рабочих тетрадях, в том числе в набросках отдельных глав. В одном интервью Володя признался: «Я готовлюсь к работе над книгой о Юрии Гагарине. Ни о размерах, ни о жанре будущей книги сказать пока не могу. Скажу только, что очень много интересных материалов, встреч». Но так как Володя с большим недоверием относился к официальной версии гибели Юры, он посчитал для себя невозможным продолжать работу, не зная правды о последних минутах жизни Гагарина. Сведения же эти были недоступны, и никакие обращения в высокие инстанции не помогли. Работа была приостановлена.

Помню, вернулся Володя из станицы Вёшенская, где побывал с группой писателей в гостях у М.А. Шолохова. Впечатлений масса, настроение приподнятое, много рассказывал, делал записи в дневнике, а мне сказал, что Михаил Александрович очень переживает за судьбу романа «Они сражались за Родину», потому что даже для него оказались недоступными многие материалы военных лет.

Не очень сложились у Володи взаимоотношения с кино. Началось все со стереофильма студии «Мосфильм» по повести «Над уровнем моря». Серьезное, проблемное произведение превратилось в обычный детектив. Акценты смещены, придуманы новые герои и сюжетные линии. Понимая всю неэтичность сделанного, создатели фильма не пригласили Володю на просмотр. Мы попали туда случайно, узнав о премьере от друзей. Возмущению Володи от увиденного не было предела. Но, видимо, «домашним» возмущением дело не ограничилось. В архиве сохранилось письмо без конверта, даты, с неразборчивой подписью, и в нем речь идет именно о фильме «SOS» над тайгой» по повести «Над уровнем моря».

Несколько строк свидетельствуют о Володином отношении к произошедшему.

«Владимир Алексеевич!

Наверное, Вы правы, что так меня отметили… Отхлестали тихо, но мне пришлось ежиться. Хорошая у Вас рука! И – твердая. Поэтому я не буду здесь городить оправдания – получится шаткая городьба… знаю!..» А убедительность и справедливость Володиной позиции была принята автором письма. «Но, как бы то ни было, во многом Вы правы. И – елки-моталки!! Поверьте, я всегда любил Вас как писателя и уважал как человека. И после того, как я завтра снесу на почту этот конверт, я буду любить Вас не меньше, а уважать – больше. Не лицемерю…» С тех пор он не хотел и слышать об экранизации его произведений, хотя предложения были. Снятый Ленинградским телевидением без предварительного согласования фильм по повести «Елки-моталки», он просто запретил пускать в эфир. Однако фильм по повести «Про Клаву Иванову» был принят Володей без особых замечаний.

Володя мужественно переносил все удары судьбы – физические, моральные, творческие, социальные, – без нытья, жалоб, иждивенческих просьб, сгорая в непосильной борьбе за свои убеждения.

В незаконченном романе «Дорога» Володя пишет о своем главном герое Гарине-Михайловском: «Испытывая непреодолимое отвращение ко всяческому криводушию и цинизму, он по-юношески, как норму, исповедовал совестливость и правдивость, полагая, что горькие разочарования и болезненные удары судьбы, неизбежно связанные с такими взглядами, все же лучше, чем подчинение обстоятельствам, в основе которых лежат обман и корысть, недостойные звания человека». Эти слова без единой правки можно отнести к самому автору. Я бы даже сказала, что это Володя написал о себе, переадресовав написанное Гарину, каким тот действительно был.

Замалчивание, отказ от публикации, сокращение текста без согласования с автором были обычным делом. Однажды в редакции журнала потеряли часть рукописи, когда Володя лежал в больнице. Иногда требования к тексту были такими, что Володя забирал рукопись, искал или другого издателя, или откладывал публикацию на неопределенное время.

С душевной болью Володя написал в одном из писем: «За свою практику я добился публикации полемических работ большой важности, но эффект их невелик, а сил для этого требуется много, материально эта работа себя не оправдывает, и, кроме того, наживаешь крупных, методически действующих врагов, способных на все, вплоть до глубоко законспирированного преднамеренного медленного убийства, физического и морального».

Требовательность к себе и другим литераторам бывало оборачивалась неприятностями. Как член редколлегии журнала «Молодая гвардия», Володя писал внутренние рецензии на рукописи. И нередко отказ автору в публикации целенаправленно делался «руками» Чивилихина, что, конечно же, вело к ссоре между коллегами по перу. Володя говорил мне: «Журнал меня со многими поссорил». Это его очень огорчало, и в конце концов, он вышел из его редколлегии. Правда, точно причины этого поступка я не знаю.

Володя многие годы занимался проблемами охраны природы, ее защиты от хищнического уничтожения, вопросами сохранения и преумножения природных богатств. В 60—70-е годы существовал негласный запрет на публикацию в средствах массовой информации негативных проблем, связанных, с природой. Опубликовать что-либо на эту тему было чрезвычайно трудно. Володину книгу «Земля в беде» напечатали, а затем, спохватившись, весь тираж изрубили в «лапшу». (Позже она вышла, но под названием «Земля-кормилица».)

Валентин Распутин вспоминал, что «в 1963 году Владимир Чивилихин написал свое «Светлое око Сибири», с которого, как с набатного звона, предупреждающего о новой неслыханной и невиданной доселе для Отечества опасности, потому что она исходила не извне, а изнутри, началась борьба за Байкал». По поводу этой проблемы Н.С. Хрущев на Пленуме сказал приблизительно так: «Некоторые писатели ратуют за Байкал. Ничего, отравим лет на 50, потом восстановим». Володя ждал публикации речи, чтобы достойно отреагировать, но пресса «дальновидное» мнение нашего генсека не зафиксировала.

Володю беспокоили и настораживали планы строительства плотин на равнинных реках, ставившие под угрозу уничтожения целые города, расположенные ниже по течению, переброска вод северных рек в бассейн Каспия, нарушающая экологическое равновесие огромного региона и многие другие вопросы, связанные с бездумным разрушением окружающей среды. Он не молчал. Боролся всеми возможными способами.

Однажды было написано письмо генсеку Л.И. Брежневу за тремя подписями: Л.М. Леонова, В. Пескова и В. Чивилихина. Речь шла об очень важном пункте принимаемых «Основ лесного законодательства», а именно, отчуждении леса от земли, страшные последствия которого трудно даже представить. Грубо говоря – лесная растительность лесникам, а земля под ней – аграриям.

Ответ не заставил себя ждать. Курьер на черной машине долго искал нас в подмосковном поселке, а найдя, сообщил, что адресат благодарит за заботу о государстве. Этот пункт закона принят не был.

Не всегда принимаемые усилия приносили положительный результат, не все удавалось опубликовать, иногда просто опускались руки, не выдерживали нервы, но никогда не возникала мысль прекратить борьбу, а может быть, даже покинуть родину и поехать туда, где спокойнее. Только в России, только со своим народом и его проблемами он мог жить, работать. Володя побывал во многих странах. По возвращении

говорил: «Какая же Европа глухая провинция. Провинция в мышлении, в уровне понимания сущего, в литературе». И добавлял: «Лучше бы слетал в Сибирь!»

Не меньше родной Сибири Володя любил нашу дачу в Подмосковье, где мы всегда проводили летние месяцы. К городским заботам здесь добавлялись и сельские. Володя был увлекающимся человеком, радовался жизни, любил ее и умел активно жить. На даче, которая была куплена для работы, чтобы убежать городской суеты, телефонных звонков, собраний-заседаний, он создал настоящий дендрарий, за которым увлеченно ухаживал. На небольшом участке были собраны основные виды хвойных деревьев России, алтайский багульник соседствовал с маньчжурской ападией, облепиха, актинидия, лимонник, барбарис радовали своим экзотическим видом, сибирские кандыки, золотой корень, бадан, безвременники напоминали о тайге, а плантация кавказской и алтайской черемши снабжала витаминами всю округу. Разнообразие сирени, жасминов и рябин, шаровидные и обычные туи, можжевельник и многое другое радовало и лечило душу, успокаивало, снимало напряжение, восстанавливало силы.

Вставал Володя рано, обходил свои «владения», обязательно делал зарядку, завтракал, а затем поднимался наверх в свой рабочий кабинет. Кабинет находился в мансарде нашего небольшого деревянного дома. Писал там часов до четырех, пяти, потом принимался за дачные дела, прихватывая долгие светлые летние вечера. Он умел делать все. Ему покорялись и металл, и бетон, и дерево. До сих пор любуюсь облицованными им керамической плиткой печами в избе и бане. Но самую большую радость доставляло ему общение с растениями. Он тщательно ухаживал за ними, с интересом наблюдал за посадками, а счастьем открытий всегда делился со мной. Его фраза: «Лена, иди скорее, посмотри!» раздавалась то в одном, то в другом уголке участка.

Мечтая украсить своим любимым сибирским кедром всю землю, Володя не только засадил кедрами наш дачный участок, но дарил их знакомым, сажал в укромных уголках Москвы и Подмосковья, в Звездном городке и даже в далекой Японии у подножья горы Фудзи. К сожалению, в нашей подмосковной Челюскинской они гибли и продолжают гибнуть.

Почти поверхностный слой белой глины оказался непреодолимым препятствием слабым корешкам детенышей могучего кедра. Не в состоянии пробиться сквозь нее, они пускали корни вдоль поверхности земли, обрекая себя на умирание.

Было время, когда Володя увлекался прививкой кедра на молодые сосенки. Такой кедр начинает плодоносить на 30 лет раньше, да и корни – в родной среде. Он сделал десятки таких прививок в лесу и на его опушке. Уже через год мы не смогли отыскать их в чаще, а на поляне лыжники все обломали на память. Один же кедр, привитый на сосне, выжил, растет, его ветви уже недосягаемы для руки человека, и удивляет всех своим видом и мощью.

У нас на даче и в городской квартире всегда жили какие-нибудь животные, общение с которыми доставляло Володе большое удовольствие. Вспоминается дикий сибирский зверек бурундук, который позволял себя гладить, галка Макар, любимым местом отдыха которой было плечо Володи или голова дочки, хомяк, который иногда забирался по ноге в Володину брючную штанину и своим фокусом не раз приводил в ужас гостей, перепутав штанины мужчин.

И если попугайчиками, рыбками, цыплятами или кроликом, обитавшими в нашем доиу, можно было только любоваться, то с собакой Володя общался, как с разумным существом. Благородных кровей фокстерьер Охра, которую мы с интересом возили на учебные лисьи норы, была верным спутником Володи на трехразовых в день прогулках, походах в лес, поездках на дачу. Помню, как Володя бережно прятал ее в полах своего пальто, когда мы встречали зимой на автобусной остановке дочку из университета. Или как лечил ее на даче от стригущего лишая. Из ветлечебницы мы забрали Охру под подписку почти умирающей. Все небольшое тельце было закрыто коростой, язык распух так, что она не могла проглотить даже жидкую пищу, не стояла на ногах.

Володя два месяца жил с ней на неуютной ранней весной даче, соблюдая все правила гигиены, лечил, кормил, поддерживал. И выходил!

Из леса Володя привез два муравейника. Долго, по рекомендации Л.М. Леонова, выбирал им место, защитил металлической сеткой от разорителей, подкармливал гусеницами и сахаром, подсыпал хвою. Муравьев одного муравейника склевали санитары леса – дятлы. Муравьи другого жили у нас долго, их дом достиг внушительных размеров. И если Володя пропадал из поля моего зрения, значит, он сидел у муравейника. Вскоре после кончины Володи произошло что-то мистическое. Муравьи, захватив свои яйца, ушли. Они уползали по узкой дорожке, проторенной их вожаками, по диагонали нашего участка, а я беспомощно смотрела на них и плакала.

На даче Володя осуществил свою юношескую мечту – построил баню. Притом все, кроме сруба и печки, делал своими руками. И не потому, что не мог договориться с мастерами, а просто из потребности все сделать самому, наслаждаясь и процессом, и его неплохим результатом. Фундамент к срубу, бетонное крыльцо, обшивка стен вагонкой, настил пола, изготовление полков в парилке и мебели для предбанника, бассейн, слив воды и многое другое сделано им с небольшой моей помощью.

Знаток и собиратель чертежей, схем, описаний, рисунков и всего другого, что было связано с банями, Леонид Максимович Леонов посмотрел нашу баню и нашел ее одной из лучших, ему известных. По его просьбе Володя написал историю ее строительства. В тот день Леонид Максимович оставил в комнате на стене дачного дома автограф – «Мир дому сему».

В разное время на этой, теперь уже исторической, стене сделали свои записи друзья Володи: Владимир Солоухин, Сергей Викулов, Ольга Кожухова, Анатолий Иванов, Анатолий Никонов, Владимир Фирсов, Петр Проскурин, Владимир Колыхалов, Николай Телегин и побратим Виталий Парфенов, гости из Сибири, Татарии, Болгарии, Польши и многие другие. У Володи было много друзей, и он был сам хорошим другом.

А «родословная» бани начиналась так: «С юности я мечтал о своей бане. Ездил тогда кочегаром на паровозе, был всегда грязен, как кочегар, и еще более беден, что не мылся с бригадой после поездки, потому как не имел нижнего белья, хотя уверял машиниста и помощника, будто у нас на огороде стоит натопленная баня… Прошло почти тридцать лет. И вот у меня – участок под Москвой, стеновой материал, некоторые деньжонки и яростная решимость построить наконец-то баню. Дело стало за пустяком – разрешением…» Дальше идет описание хождений по большим и малым начальникам, по всяческим организациям, о глупости, некомпетентности и трусости чиновников. И заканчивается так:

– Говорят, ты русскую баню построил?

– Нет, советскую.

– Чем же она отличается от русской?

– Сначала гоняют кругами в полной амуниции, потом тебя долго потеют, неглижированного, затем…»

Володя очень любил природу. В любое время года и в любых проявлениях – дождь, снег, ветер, солнечный день, звездная или черная ночь. Он мог долго смотреть на огонь, на спокойную или бурную воду, буйство реки во время весеннего ледохода, куда мы выезжали за новыми и сильными впечатлениями. Нас с дочкой Иришей он целенаправленно приобщал к красотам природы. Организовывал лыжные походы, регулярные ежегодные осенние вылазки за грибами. Причем, когда Ириша была маленькой, Володя сажал ее на свои широкие плечи, вышагивая по опушке, искал гриб, находил и долго топтался рядом, пока дочка в восторге не указывала на находку. Радость переполняла обоих.

Часто из леса Володя приносил куски дерева и потом превращал их то в «лежащую собаку», то во «взлетающего селезня», то изящную «женскую фигурку». Стены его дачного кабинета украшали маральи рога, идеально симметричные веточки которых указывали на двенадцатилетний возраст их бывшего хозяина, и коллекция шишек хвойных деревьев страны.

Однажды в лесу мы наткнулись на тонкую березку, ствол которой охватывал кап немыслимых размеров. И Володя, защитник лесов России, не устоял. Теперь этот кап, освобожденный от коры, отполированный, с причудливыми извилинами, углублениями и выступами, стоит у нас в московской квартире, напоминая о Володином понимании природной красоты.

Где-то Володя писал, что он в юности был «безрассудно не трус». Это его качество проявлялось всю жизнь и в его творчестве, и в поступках. Помню случай на Алтае. Мы с Володей углубились в тайгу вдоль горной речушки в поисках хорошего места для рыбалки. Нашли. Но вблизи обнаружили совсем свежие следы медведя. Молодая собака лесника, которую мы взяли с собой, скулила и жалась к ногам. Рыбачить или уходить? По-моему, для Володи такого вопроса не существовало. В прозрачной струе стояли хариусы. Володя забросил удочку и присел на валун в ожидании клева.

Еще один эпизод. В нескольких километрах от нашей стоянки на берегу Телецкого озера, высоко на скалах, горела тайга. Мы решили посмотреть на это незнакомое горожанину зрелище. Ночью, устроившись в двух моторках, поплыли. Неожиданно началась «низовка» – сильнейший ветер с легкостью поднимал огромные валы. Нас подбрасывало на гребень волны, затем накрывало с головой. Вода бурлила от падающих камней с горящих скал. Ориентировались в темноте только по горячему воздуху у раскаленных горных стен. А на их вершине – свечи горящих кедров. Риск был невероятный. Это, конечно, не смелость, а безрассудство. (А то, что Володя в молодости переплывал Енисей – смелость? Тоже безрассудство.) И мы все на него пошли, поддержав Володину идею.

Вспоминается случай на даче. Ранним утром мы обнаружили около нашего дома громадную лосиху с лосенком. Стали собираться соседи. Лосенок заволновался, бросился к невысокому забору соседнего участка, прыгнул и повис на нем. Лосиха перемахнула забор следом и со страшным звериным храпом топталась возле попавшего в беду детеныша. Все замерли. Что делать? Володя спокойно, тихо, хотя я уверена, что его сердце трепетало, подошел к лосиной семье, под самую морду встревоженного зверя, и перебросил лосенка к матери. Затем так же медленно и спокойно открыл им калитку и выпустил пленников на свободу. Они величественно прошли мимо стоявшего рядом Володи и направились в лес.

Володя был прекрасным мужем и отцом. Когда у нас родилась дочь, его счастье было безмерно. Это событие отмечала вся «Комсомолка». Коллективно, тайным голосованием, выбирали ей имя. Последнее же слово осталось за отцом. Ирина – мир! В раннем ее детстве Володя сочинял и рассказывал ей сказки, главными действующими лицами в которых были лес и звери. Сказки рождались неожиданно, и он сам удивлялся их познавательно-поучительно-занимательным сюжетам. Читал ей стихи, выдумывал развивающие игры, они конструировали вместе и запускали воздушных змеев. Зимой вместе катались на санках, лыжах и коньках.

Позже, как маленький, с шумом, смехом, шутками смотрел с Ирой мультфильмы, а еще позже с теми же эмоциями они развлекались при просмотре детективов по телевизору. Опережая события фильма, придумывали новые сюжетные линии, выдвигали свои версии и хохотали до упаду, похваляясь друг перед другом своей прозорливостью, когда что-то угадывали.

Володя не только научил Иришу кататься на коньках и лыжах, но и ухаживать за ними, ставить крепления, обжигать лыжи, правильно пользоваться смазкой.

Ира была очень спокойной, исполнительной и усердной в учебе девочкой, поэтому нам не было необходимости часто ходить в школу. Володя был там всего два раза. Первый – когда мальчик из класса стал постоянно обижать Иру. Володя встретился с ним, поговорил по-мужски. Больше дочь никто не задирал. Второй раз он пришел на выпускной вечер. В отличие от первого посещения, это было радостным, так как дочь получила отличный аттестат, да и его выступление было встречено очень тепло.

Володе важно было отношение дочери к нему, поэтому, если возникала необходимость говорить с ней о чем-то неприятном, он поручал это мне. С гордостью говорил, что все, что он написал, может прочитать его 14-летняя дочь и он не будет краснеть ни за одну фразу.

Просил меня покупать ей все самое лучшее. От вкусненького почти всегда отказывался в ее пользу («не хочу», «не люблю»), любил преподнести ей заранее купленную шоколадку или фрукт.

Ира очень рано начала писать стихи – легкие, шутливые, с юмором. Уже будучи студенткой МГУ, переводила сербскую поэзию. Володя поддерживал в ней это стремление, читал переводы, поражаясь образности ее мышления. Говорил: «Я бы так не смог». Мечтал, чтобы она стала профессиональным переводчиком поэзии.

Всю нашу совместную жизнь я ощущала Володину заботу и внимание к дочери и ко мне.

– Ты не беспокойся, если заболеешь, я подниму всю медицину, а тебя вылечу, – говорил он после моей операции на щитовидной железе.

– Ты лежи, не вставай, я все сделаю сам, – это по утрам.

– Да брось ты эту работу, отдохни, – это когда я приходила из школы усталая.

– Не беспокойся, все и так хорошо.

– Как вкусно ты приготовила. – И добавит с хитринкой: – А у тещи вкуснее.

На вопрос: «Кто в вашем доме главный», всегда отвечал: «Конечно, мамочка!» Так он меня называл после рождения дочки.

Володя очень любил наш дом, охранял от внешнего мира его нравственную атмосферу и покой. Не позволял у нас дома рассказывать пошлые анекдоты, не допускал скабрезности, ерничества, бранных слов. И сам не опускался до подобного. Мы вместе прожили 26 лет, и я ни разу не слышала, чтобы он выругался. У него было особенное уважительное отношение к женщине, которое не часто встречается у мужчин. Немыслимо представить, чтобы он, говоря о женщине, употребил слово «баба», проявил какую-то вольность или двусмысленность в словах и жестах. Он был предельно честен по отношению к нам, и это было его естественным состоянием.

«Ты верь мне. Я не смогу смотреть тебе и Ирише в глаза, если совершу что-то аморальное, замараю себя чем-то. Я чист перед вами, и это будет всегда». Я бесконечно верила ему, знала, что на него можно положиться во всем и он ничем и никогда не поколебал этой веры. Володя знал мое доверие к нему и дорожил им.

Мы поженились, когда я училась на третьем курсе института. По окончании вуза работала на заводе в три смены, а Володя управлялся и с домом, и с дочерью. Правда, это не было для него сложно, тем более, что в то время с нами жила его мама – Аграфена Тихоновна. Но мое отсутствие тяготило, ему не работалось, не писалось. «Когда ты на работе, я работать не могу. Надо выбирать, что главнее?» Так я ушла с работы и только через шесть лет сменила фартук домохозяйки на халат преподавателя химии в школе. Володя был этому очень рад, так как чувствовал свою вину за то, что надолго «усадил» меня за домашнее хозяйство. Небольшая нагрузка в школе вполне устраивала и его, и меня.

Мы оба любили проводить время вместе. Притом Володя всегда вносил в наше общение что-то нежное, доброе, свое. Было время, когда ввели в учреждениях круглосуточное дежурство в праздничные дни, а в школах еще и в дни каникул. Когда выпадало мне ночное дежурство, Володя приходил в школу с собакой Охрой. Мы бродили по коридорам, говорили, думали вслух, просто вместе молчали. Володя бросал мяч Охре вдоль длинного коридора, и ее лай эхом катился по всем четырем этажам пустого здания. Это приводило нас в восторг. Или позвонит из дома: «Все ли в порядке, везде ли выключен свет?» Я, конечно же, узнавала его измененный голос, серьезно отвечала, а следом звонила, домой с тем же вопросом. Это нас забавляло и радовало нюансами интимности и любви друг к другу.

Володя часто мне пересказывал то, о чем собирался писать или что прочитал. Видимо, ему была важна моя реакция, интересно ли мне, а следовательно, и будущему читателю. А может быть, так ему было легче самому утвердиться в задуманном? Научившись печатать вслепую, я перепечатывала все, что Володя писал, по два-три раза, так как все безжалостно и много правилось. Слова менялись местами, добавлялись или выбрасывались, заменялись или усиливались, вписывались или вычеркивались предложения, на полях росли «пузыри». Это все снова перепечатывалось и снова правилось. Рукописные страницы начатого им романа «Дорога», могли бы, наверно, стать наглядным учебным пособием для начинающих литераторов. Чтобы перепечатать одну страницу текста, теперь уже без Володиной помощи, мне иногда требовался целый день.

Мы никогда не ссорились в расхожем понимании этого слова – скандалы, упорное многодневное молчание, или, верх распущенности, битье посуды. Были просто обиды, связанные с непониманием друг друга. Поводы самые разные. Моя главная обида: неожиданно Володя скажет: «Как ты могла сказать такое…?» Я-то уже не помню, говорила ли, или уверена, что не могла «такое» сказать. Даже задохнусь от обиды. Володя вскоре: «Ну ладно, не обижайся, так, знаешь, что-то смутно на душе, вот и ищешь выход». Притом заглаживал «конфликт» всегда Володя, даже тогда, когда виновата была я. Лаской, вниманием, добрым словом он показывал, что меня понимает, что другого и не могло быть, и чтобы я не страдала за свой поступок или высказывание. Думаю, редко кто на такое отношение способен.

Я же Володю часто обижала своими замечаниями по поводу его не очень корректного, с моей точки зрения, общения с собеседниками на встречах или по телефону. Володя не любил, когда я вмешивалась, с его точки зрения, не в свое дело, «позволь мне самому решать, как разговаривать!». И я позволяла. Но это его, видимо, тоже не устраивало.

– Ну, какие у тебя сегодня ко мне претензии?

– Никаких. Ты сдержан был даже тогда, когда следовало бы дать волю чувствам.

Он доволен. Ему, почему-то было важно мое мнение, и это меня, с одной стороны, удивляло, с другой – радовало.

Володя не любил, когда его отвлекали во время работы.

Я же, чуть проблема, бегу в кабинет. «Лена, не отвлекай, сделай так, как считаешь нужным» или «Не забивай мне голову твоими школьными делами, когда я пишу».

Он всегда что-то обдумывал, и его слух не воспринимал нашу с Ирой болтовню.

– Володя, а твое мнение?

– Что? Я не слышал, расскажите снова, пожалуйста.

– Слишком долго придется повторять.

И это было не обидно, а трогательно, так как повторялось постоянно и одинаково.

Володя ценил время, по возможности, избегал всего, что отвлекало его от письменного стола. Но если наше хозяйство требовало, он мог целый день посвятить ему. Тогда смеялся: «Сегодня я твой личный шофер». Я в магазин, а он ждет у входа. В магазине всегда терялся, не знал, что делать, его обязательно затолкают, оттеснят от прилавка. И за границей он избегал посещений магазинов. Зайдет, сразу потратит все деньги на одну дорогую покупку и сувениры родственникам, и все. Правда, любил бродить по барахолке Клязьминского рынка в поисках запчастей для своей «двадцать первой» «Волги». В магазине было трудно что-то найти. А здесь – море-разливан-ное. Купит какую-нибудь деталь и рад, мысленно прилаживает ее в нужное место, а главное, всем видом старается обратить мое особое внимание на удачную покупку. За машиной Володя ухаживал сам: ремонтировал, менял детали, чистил от ржавчины, отмывал от грязи и пыли.

Деньги никогда не были в нашей семье предметом ссор или споров. Издательства и редакции переводили гонорары ему на сберкнижку. Он перекладывал большие суммы на мою, и дальше их судьба его абсолютно не интересовала. Володя никогда не спрашивал, куда и на что я трачу деньги, не просил рассказать о сделанных покупках, а если я пыталась узнать его отношение к очередному приобретению, он говорил с досадой: «Хорошо, хорошо, потом обсудим. Не отвлекай».

Володя очень часто выступал по приглашению разных организаций. Естественно для него – бесплатно. И когда узнал, что некоторые писатели брали какую-то путевку от Союза на выступление, а потом получали за это деньги, да еще выговаривая более высокие расценки, Володя не только был возмущен, но ему даже стало противно.

Мы никогда не брали денег взаймы. Если не хватало на задуманную покупку – не покупали.

Когда Володя лежал в больнице с инфарктом, мне позвонил Леонид Максимович Леонов и предложил материальную помощь в тайне от Володи. «Елена Владимировна, возьмите у меня сколько Вам нужно денег, я Вас очень прошу. А Владимиру Алексеевичу не говорите». Я, конечно, отказалась, чем очень порадовала Володю, хотя на тот момент нам они не были бы лишними.

Последние годы Володя особенно много работал, как будто чувствовал, что может не успеть закончить задуманное. Позади был инфаркт и инсульт, в настоящем – ужасающие головные боли, постоянный звон в голове, скачки давления. Я уговорила его поехать отдыхать в санаторий «Марьино». Там мы жили как бы инкогнито, никому не говорили, что Володя писатель, чтобы избежать ненужного внимания. Выполняли все предписания врачей, соблюдали режим, но каждый из нас имел еще и свое увлечение. Володя – шахматы и бильярд, я – волейбол. И если я никогда не подходила к шахматному столу, то Володя всегда сидел на скамье в спортзале и болел за меня. На каждый мой удачный удар он реагировал очень бурно, вскакивал, кричал, хлопал в ладоши. Это меня смущало, я просила его болеть тихо и молча, но у него этого не получалось.

Когда мы уезжали, нас вышло провожать человек пятнадцать. Одни жалели, что уезжает такой прекрасный шахматист (и это верно), другие – отличная волейболистка. После этого отдыха Володя категорически заявил: «Теперь мы всегда будем так отдыхать. Хватит работать на износ!» Это было за четыре месяца до его кончины, причиной которой стало обширное кровоизлияние в мозг.

В городе Мариинске Кемеровской области, где родился Володя, создан прекрасный современный музей, Крымская астрофизическая обсерватория Академии наук СССР присвоила вновь открытой 19 сентября 1974 г. малой планете № 2977 имя «Чивилихин», преподаватели многих вузов страны включили в программу обучения студентов роман-эссе «Память», просторы океана бороздит корабль «Владимир Чивилихин».

Друзья Володи организовали посадки кедров в память о нем на территории интерната № 5 в Москве, в Свято-Троицкой Сергиевой лавре в Подмосковье и участвовали в восстановлении кедровой рощи в старинной московской усадьбе Останкино. Пусть растут они на радость людям свои положенные природой 600–800 лет.

К сожалению, книги Владимира Чивилихина, лауреата Государственных премий СССР. РСФСР и премии Ленинского комсомола, в последние годы переиздаются крайне редко.

Александр Шелихов-Ржешевский

Автора романа-эссе «Память» Владимира Чивилихина давно нет с нами. Не всякому писателю даровано судьбой силой своего таланта преодолеть барьер посмертной известности. Пожалуй, сегодня не только произведения замечательного русского писателя, но само имя его для современной литературы едва ли не больше, чем при жизни. В чем тут секрет? Должно быть, инстинктивно, повинуясь глубинному голосу сердца, голосу крови, он сумел найти то единственное направление в отечественной литературе, которое открыло русским людям широкую дорогу для поиска национального осознания самих себя.

Кто-то справедливо заметил, что выход в свет романа «Память» сделал бессмысленным то идеологическое вранье, которым последователи историка Покровского потчевали нас долгие годы. Исследование истории России стало для писателя делом всей жизни… Чем больше багаж исторического опыта, исторических знаний, тем проще сделать верный выбор на распутье. Владимир Чивилихин ради этой цели положил на алтарь Отечества свою жизнь, свой талант.

К сожалению, ему был отпущен короткий срок. Остались нереализованными многие планы, не написан роман, посвященный Сибири, строительству Транссиба, который писатель считал главной книгой своей жизни.

Заслуги Владимира Чивилихина перед отечественной словесностью велики. Его книги стали откровением для целого поколения русских людей. Но есть еще одна грань его таланта, о которой известно далеко не всем. Он вывел на литературную орбиту столько имен, что они составили впоследствии едва ли не пантеон крупнейших русских писателей конца двадцатого столетия.

Владислав Шерстюков

Вспомним известного писателя В. Чивилихина и его энциклопедический роман-эссе «Память». Если бы не знать его биографии, можно бы подумать, что его написал аристократ, корни которого глубоко уходят в элитную родословную. Оказывается, такой исторический пласт поднял советский человек, детство и отрочество которого прошло в небольшом сибирском городке Тайга. Его отец – рабочий, сам он был рабочим.

Приложение

Алфавитный указатель имен адресатов[21]

Акулинин Виктор Иванович – читатель, хорошо знающий экологическую обстановку в стране.

Алексеев Михаил Николаевич – писатель.

Астафьев Виктор Петрович – писатель.

Баэр Люсьен – читатель из Франции, 15 лет.

Бацура Л.В.

Белов Василий Иванович – писатель.

Бикчурин Шамиль Мутыгуллович – писатель ТатССР.

Бондарев Юрий Васильевич – писатель.

Бугай Аркадий Сельвестрович – математик, исследователь Змиевых валов.

Вахмистров Адольф Васильевич – инженер, краевед, Красноярский край, исследователь потомков декабриста Мозгалевского Н.О.

Вахмистрова Марина Никитична – вдова Вахмистрова А.В.

Воинов Святослав Святославович – инженер, библиофил, обладатель крупнейшего в стране собрания материалов по «Слову о полку Игореве».

Воронов Владимир Ильич – критик.

Воронов Геннадий Иванович – в 1968 году член политбюро ЦК КПСС, председатель Совета Министров РСФСР.

Галяшин Андрей Алексеевич – преподаватель школы г. Сергиевска, Куйбышевская обл., автор литературно-краеведческого очерка о Гарине-Михайловском.

Гамолова Галина Александровна – вдова писателя Михалевича А.В.

Ганичев Валерий Николаевич – писатель, доктор исторических наук, директор издательства «Молодая гвардия».

Гетманец Михаил Федосеевич – профессор, заведующий кафедрой русской и зарубежной литературы Харьковского педагогического института.

Глушков Николай Иванович – автор рецензии на роман-эссе «Память» В.А. Чивилихина.

Грибачев Николай Матвеевич – писатель.

Гринкевич Николай Николаевич – журналист, заведующий литературной частью Казахского государственного ордена Ленина академического театра оперы и балета им. Абая.

Дементьев Вадим Валериевич – литературовед, критик.

Домокош Янош – директор Будапештского изд-ва «Европа».

Дувакия Виктор Тимофеевич – секретарь ЦК ВЛКСМ.

Ефимов Михаил Артемьевич – профессор Минской высшей школы МВД СССР, доктор юридических наук.

Зверев Алексей Ильич – в 1974 г. министр лесного хозяйства РСФСР.

Зленко Григорий Демьянович – писатель.

Знаменский Лев Николаевич – инженер, г. Томск.

Изалеев Константин Александрович – сотрудник редакции газеты «Советская Сибирь», г. Тобольск.

Казимиров Исидор Павлович – главный инженер, проекта железной дороги Новокузнецк – Абакан.

Камшалов Александр Иванович – в 1964 г. первый секретарь ЦК ВЛКСМ.

Карнабеда Андрей Антонович – кандидат архитектуры, член Союза архитекторов СССР.

Керженцев Н.И. – пермский ученый-лесовод.

Кетлинская Вера Казимировна – писательница.

Кирпичников Анатолий Николаевич – доктор исторических наук, заведующий отделом славяно-финской археологии, Ленинградское отд. Института археологии АН СССР.

Кирюшин Павел Федорович – печатник партизанской подпольной типографии в годы ВОВ, Дятьковская типография.

Козлова – сотрудница Свердловской киностудии.

Коковихин Михаил Федорович – начальник технического отдела Сибгипротранса, председатель Совета музея им. А.М. Кошурникова, г. Новосибирск.

Комягин Иван Петрович – инженер-гидромелиоратор.

Кончаловская Наталья Петровна – поэтесса, прозаик.

Коров Иван Михайлович – автор рецензии на «Шведские остановки» В. Чивилихина.

Короленко Андрей Петрович – инженер з-да «Электропривод», г. Тула.

Кочемасов Вячеслав Иванович – в 1977 г. заместитель председателя Совета Министров РСФСР.

Кошелев Вячеслав Анатольевич – кандидат филологических наук, проректор Череповецкого пединститута, автор ряда статей о В.И. Соколовском.

Красновский – сотрудник лаборатории литературы НИИ СиМО.

Крахмал ев Михаил Константинович – в 1979 г. первый секретарь Брянского обкома КПСС.

Кривошеин Владимир Михайлович – инженер путей сообщения, друг В.А. Чивилихина.

Ларичев Виталий Епифанович – доктор исторических наук, возглавляет сектор истории и археологии стран зарубежного Востока в Институте истории, филологии и философии СО АН СССР.

Леонов Алексей Архипович – космонавт.

Леонов Леонид Максимович – писатель, академик.

Лигачев Егор Кузьмич – в 1978 г. первый секретарь Томского обкома КПСС.

Листопадов Анатолий Ефимович – автор дневника, написанного в 14 лет в занятом фашистами г. Бахмаче во время ВОВ.

Лихачев Дмитрий Сергеевич – академик.

Луныиин Иван Семенович – секретарь горкома КПСС, г. Тайга, Кемеровская обл.

Максудова Шагида Абдурахмановна – автор перевода на татарский язык повести В. Чивилихина «Елки-моталки».

Мезенцев Николай Федорович – инженер, исследователь «Слова о полку Игореве».

Мисюк Владислав Семенович – журналист, по специальности инженер, г. Белгород.

Михайловская Ольга Николаевна – дочь писателя Гарина-Михайловского.

Михалевич Александр Владимирович – писатель.

Михалков Сергей Владимирович – поэт, прозаик, переводчик. Председатель Правления СП РСФСР.

Моргун Федор Трофимович – в 1977 г. первый секретарь Полтавского обкома КПСС.

Мясников Георг Васильевич – в 1982 г. второй секретарь Пензенского обкома КПСС.

Нечкина Милица Васильевна – академик, декабристовед.

Никитин Валентин Александрович – руководитель краеведческого музея Богдановской средней школы Куйбышевской обл.

Нодзаки Рияко – гид-переводчик, Япония.

Орешкин Борис Сергеевич – директор издательства «Лесная промышленность.

Остроумов Глеб Владимирович – инженер-электрик, пенсионер.

Охрименко Павел Павлович – доктор филологических наук, профессор.

Палагина Вера Владимировна – доцент Томского университета, редактор «Словаря русских старожильческих говоров».

Парфенов Виталий Феодосьевич – инженер лесного хозяйства, один из основетелей и руководителей Кедрограда.

Петров Борис Михайлович – корреспондент газеты «Известия» по Красноярскому краю и Тувинской АССР.

Петряев Евгений Дмитриевич – писатель, исследователь культурного прошлого Сибири, Урала, Вятского края, кандидат биологических наук.

Попова Нина Григорьевна – журналистка, пенсионерка.

Попов Филипп Васильевич – председатель Кемеровского облисполкома.

Порман Рэм Николаевич – доцент Башкирского государственного педагогического института.

Пятаков Виталий Иванович – краевед, юрист по образованию.

Распутин Валентин Григорьевич – писатель.

Роланд – доктор филологических наук, литературовед (ГДР), исследователь творчества Л.М. Леонова.

Рыбинский Константин Данилович – директор школы. Приморский край.

Самохвалов Леонтий Александрович – советник по культуре советского посольства в Риме.

Сапилов Евгений Васильевич – кандидат экономических наук, зав. сектором Института экономики АН СССР.

Сартаков Сергей Венедиктович – писатель.

Свиридонов Геннадий Михайлович – кандидат биологических наук, автор ряда книг о лекарственных растениях Сибири.

Сергеев Марк Давидович – поэт, прозаик.

Скоп Юрий Сергеевич – писатель.

Сулейменов Олжас Омарович – поэт.

Сухомлинов Николай Яковлевич – читатель, ветеран ВОВ.

Сысоев Андрей Тихонович – партийный работник Лазаревского РК КПСС, г. Сочи.

Тулкин Сергей Миронович – инжнер-механик, пенсионер.

Уманец Николай Васильевич – в 1975 г. первый секретарь Черниговского обкома компартии Украины.

Умников Сергей Дмитриевич – хранитель музея, г. Пушкин.

Филимонов Михаил Родионович – сотрудник научной библиотеки Томского университета.

Харитонова Лариса Александровна – сотрудник районной газеты, по образованию педагог, г. Мариинск Кемеровской обл.

Харлова Мария Ивановна – учительница, пенсионерка.

Холин Алексей Тихонович – инженер лесного хозяйства.

Цвераве Грант Константинович – историк естествознания и техники, по образованию инженер-электрик.

Чивилихина И.В. – дочь писателя В.Чивилихина, студентка МГУ, факультет журналистики.

Чеботарева Валентина Григорьевна – кандидат филологических наук, преподаватель Таганрогского пединститута.

Чухненко Юрий Максимович – учитель литературы Черновицкой средней школы № 8 им. А.С. Пушкина, руководитель лит-клуба.

Шерстобоев В.Н. – доктор экономических наук, профессор Ставропольского с/х института.

Шолохов Михаил Александрович – писатель, академик.

Щербаков Константин Александрович – критик, редактор отдела литературы и искусства «Комсомольской правды».

Ярцо Ян – литературовед (Польша).

Источник цитат

(раздел «Высказывания В. Чивилихина)

Память, книга первая. Современник. 1984 г. – I.

Память, книга вторая. Художественная литература. 1984 г. – II.

По городам и весям. Молодая гвардия. 1983 г. – III.

Жить главным. Молодая гвардия. 1986 г. – IV.

Зеркало души. Советская Россия. 1987 г. – V.

Серебряные рельсы. Новосибирское книжное из-во. 1988 г. – VI.

Дороги России, автор Майя Ганина. Предисловие В. Чивилихина. – VII.

Источники статей воспоминателей

В книге (раздел «Воспоминания современников») использованы фрагменты статей и выступлений писателей, историков, критиков, литературоведов.

Блинов Андрей Дмитриевич. Мера взыскательности // Радость открытия. – М.: Современник, 1982.

Буганов В.И. Протокол совместного заседания Совета по Московской исторической прозе и Комиссии по литературному наследию В.А. Чивилихина. 14.05.85 г.

Викулов Сергей Васильевич. О В.А.Чивилихине // Жить главным. – М.:Молодая гвардия, 1986.

Волков Олег Васильевич. Земля родины // Наш современник, № 1, 1981.

Ганичев Валерий Николаевич. Вечер памяти, посвященный 60-летию со дня рождения Владимира Чивилихина. 29 марта 1988 г.

Горбачев Вячеслав Васильевич. Взгляд в современность// Судьбы народные. М.: Художественная литература, 1987. Из рати подвижников. Молодая гвардия № 3, 1988.

Грибачев Николай Матвеевич. Владимир Чивилихин// Сибирские повести, роман-газета № 8, 1965.

Грибов Юрий Тарасович. У вечного источника // Шведские остановки, роман-газета № 23, 1977.

Иванов Анатолий Степанович. Слово прощания. Московский литератор, 15 июня 84 г.

Исаев Егор Александрович. Писатель начинается с заботы. Литературная газета. 30.03.88 г.

Казинцев Александр Иванович. Наши публикации. Наш современник. № 8, 1986.

Каргалов Вадим Викторович. Протокол совместного заседания Совета по Московской исторической прозе и Комиссии по литературному наследию В.А.Чивилихина. 14.05.85 г.

Леонов Леонид Максимович. Советская Россия, 2 марта 1988 г.

Марченко Вячеслав Иванович. Набатный колокол // Москва, № 3, 1988. Исповедь в дневниках… Литературная Россия, 13.03.92.

Михалков Сергей Владимирович. Из доклада на VI съезде СП РСФСР.

Моисеев Николай Александрович. Уходят вдаль серебряные рельсы // Российская лесная газета, 6.08.2003 г.

Овчаренко Александр Иванович. Вечер памяти, посвященный 60-летию со дня рождения В.А.Чивилихина. Дом союзов, 29 марта 1988 г.

Овчинников Всеволод Владимирович. Вдаль по серебряным рельсам // Ленинская смена. 23 июля 1966 г.

Осетров Евгений Иванович. Мы – русский народ // Зеркало души. М.: Советская Россия, 1987 г. Вечер памяти В.А.Чивилихина // Московский литератор, 24 мая 1985 г.

Парфёнов Виталий Феодосьевич. Из рати подвижников. Изд-во НИА-природа М.2001 г.

Распутин Валентин Григорьевич. Он сказал главное слово // Гудок 14 марта 1998 г.

Сартаков Сергей Венедиктович. Литературная Россия, 20 мая 1966 г.

Свининников Валентин Михайлович. Дорога, устремленная в будущее // Наш современник № 7, 1988.

Сергованцев Николай Михайлович. Обращение в веру // Смена, № 2, 4, 1966.

Серебряков Геннадий Викторович. Добропамять // Литературная Россия, 14 марта 88 г.

Солоухин Владимир Алексеевич. О Владимире Чивилихине // Наш современник № 3, 1998.

Сулейменов Олжас Омарович. Из письма к В.Чивилихину. 15 января 1976 г.

Фирсов Владимир Иванович. Слово о друге // Комсомольская правда, 14 июня 1984 г.

Чивилихина Елена Владимировна. Воспоминание.

Шелихов-Ржешевский Александр Виссарионович. Он работал в «Гудке» // Гудок, 7.03.98; России верный сын // Гудок, 14.03.98 г.

Шерстюков Владислав. Покушение на женщину // Советская Россия, 2 сентября 1995 г.

Список произведений Владимира Чивилихина

Тихая заводь. Очерк. 1954 г.

Здравствуйте, мама! Документальная повесть. 1958 г.

Живая сила. 1957 г.

Серебряные рельсы. Повесть. 1959 г.

Шуми тайга, шуми! Очерк. 1960 г.

Месяц в Кедрограде. Очерк. 1962 г.

Светлое око Сибири. Очерк. 1963 г.

Про Клаву Иванову. Повесть. 1964 г.

Ёлки-моталки. Повесть. 1965 г.

Течет река Волга. Очерк. 1965 г.

О чем шумят русские леса. Очерк. 1965 г.

Вечный источник. Очерк. 1966 г.

Поющие пески. Очерк. 1967 г.

Как вам дышится, горожане. Очерк. 1967 г.

Над уровнем моря. Повесть. 1967 г.

Слово о кедре. Очерк. 1967 г.

Земля в беде (Земля-кормилица). Очерк. 1968 г.

Пестрый камень. Повесть. 1969 г.

Уроки Леонова. В.Чивилихин – редактор-составитель. Москва. Современник. 1973 г. Статья.

Шведские остановки. Очерк. 1973 г.

Города в тени деревьев. Очерк. 1973 г.

Ш.Бикчурин. Твердая порода. Роман. Авторизованный перевод с татарского Владимира Чивилихина. 1974 г.

Лесная бухгалтерия. Очерк. 1975 г.

Память. Главы из романа. 1978 г.

О Леонове. В. Чивилихин – редактор-составитель. Москва. Современник. 1979 г. Статья.

Память. Роман-эссе. Книга вторая. 1980 г.

Память. Роман-эссе. Книга первая. 1983 г.

Из неопубликованного В.Чивилихиным (опубликовано Е.Чивилихиной)

Ин. Жуков. 1985 г.

Грибоедов А.С. 1985 г.

Счастье открытий. 1986 г.

Признание. 1986 г.

Дорога. Незавершенный роман. 1988 г.

Он не мог не летать. Глава к книге о Ю.Гагарине. 2004.

Примечания

1

Здесь и далее тремя точками обозначено сокращение, сделанное составителем Е.Чивилихиной

2

Здесь и далее, по этическим соображениям, фамилии даются не полностью.

3

Володя Кривошеин.

4

Железнодорожное училище.

5

Изыскатель ж.д., герой повести В. Чивилихина «Серебряные рельсы».

6

«Живая сила» В. Чивилихина.

7

Комсомольская правда».

8

Брат.

9

Записи во время поездки на Байкал, которые легли в основу очерка «Светлое око Сибири».

10

Никонов А. – гл. редактор журнала «Молодая гвардия». Павлов С. – секретарь ЦК ВЛКСМ.

11

Земля в беде» – очерк В. Чивилихина опубликован в 1968 г.

12

Бочкарев М.М. – первый заместитель министра лесного хозяйства.

13

Речь идет о сборнике «Уроки Леонова» под редакцией В. Чивилихина.

14

Речь идет о романе «Дорога» В. Чивилихина.

15

Речь идет о работе над романом-эссе «Память».

16

«Так сколько же деревьев в лесу?»

17

«Зеркало души».

18

«…Да потому и не выступил, что не печатают, все выкидывают…» – из ответного письма Белова В.И.

19

Гетманец М.Ф. Тайна реки Каялы. Харьков, 1982.

20

Участвовал в походе подлодки в Баренцевом море.

21

Сведения об адресатах даны на время переписки.

Content

Владимир Чивилихин
Дневники, письма. Воспоминания современников

От составителя

Дневники 1941–1974 гг.

1941 г.

1942 г.

1943 г.

1944 г.

1945 г.

1946 г.

1947 г.

1948 г.

1949 г.

1950 г.

1951 г.

1952 г.

1956 г.

1957 г.

1962 г.

1963 г.

1964 г.

1966 г.

1967 г.

1968 г.

1969 г.

1970 г.

1972 г.

1973 г.

1974 г.

Письма

1961 г.

1963 г.

1964 г.

1965 г.

1966 г.

1967 г.

1968 г.

1969 г.

1970 г.

1971 г.

1972 г.

1973 г.

1974 г.

1975 г.

1976 г.

1977 г.

1978 г.

1979 г.

1980 г.

1981 г.

1982 г.

1983 г.

1984 г.

Высказывания Владимира Чивилихина

О труде писателя

О памяти

Об истории

О народе

О ЛИЧНОСТИ

О декабристах

О работе над романом-эссе «Память»

О писателях

О природе

Разное

Некоторые мысли

Воспоминания современников

Андрей Блинов

В.И. Буганов, доктор исторических наук

Сергей Викулов

Олег Волков

Валерий Ганичев

Вячеслав Горбачев

Николай Грибачев

Юрий Грибов

Анатолий Иванов

Егор Исаев

Александр Казинцев

Вадим Каргалов

Леонид Леонов

Вячеслав Марченко

Сергей Михалков

Николай Моисеев

Александр Овчаренко

Всеволод Овчинников

Евгений Осетров

Виталий Парфенов

Валентин Распутин

Сергей Сартаков

Валентин Свининников

Николай Сергованцев

Геннадий Серебряков

Владимир Солоухин

Олжас Сулейменов (из письма)

Владимир Фирсов

Елена Чивилихина

Александр Шелихов-Ржешевский

Владислав Шерстюков

Приложение

Алфавитный указатель имен адресатов

Источник цитат (раздел «Высказывания В. Чивилихина)

Источники статей воспоминателей

Список произведений Владимира Чивилихина

Из неопубликованного В.Чивилихиным (опубликовано Е.Чивилихиной)

Примечания