Андрей Экземплярский

Великие князья Владимирские и Владимиро-Московские

Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.

Биографические очерки по первоисточникам и главнейшим пособиям. Том 1

Господа отцы и братья! оже ся где боудоу описал, или переписал, или не дописал, чтите, исправливая Бога дела, а не клените, занеже книги ветшаны, а оум молод не дошел.

Лаврентьевская летопись

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

* * *

Предисловие

Цель настоящего труда — дать занимающимся русской историей справочную книгу для одного из самых важных и любопытных, но едва ли можно сказать, вполне исследованных и обработанных периодов русской истории, периода татарского.

Старая жизнь южной удельно-вечевой Руси перенесена на север, так сказать, только в обломках, в хилом состоянии, а потому и не могла держаться там крепко. На севере появился новый тип князя, который сознательно начал стремиться к единовластию; народное вече здесь имеет уже случайный характер простой народной сходки, а уделы развиваются до самостоятельных княжеств с преемственной властью в одной семье. Между-княжеские отношения на севере хотя и становятся более определенными и устойчивыми, но так как прежние, южнорусские понятия о великокняжеской власти и правах на великокняжеский стол здесь сильно изменяются: утверждается престолонаследие по праву первородства в нисходящей линии, то отношения между князьями сильно перепутываются, столкновение новых понятий со старыми, а следовательно, одних княжеских родов с другими, становится неизбежным. Ко всему этому появляется новый участник в истории Руси в лице татар, имевший громадное влияние как вообще на жизнь русского народа, так и на междукняжеские отношения в частности. При скудости летописных известий, при их краткости и только, так сказать, намеках на то, что было ясно для современников и что теперь представляется темным для нас, здесь представляется обширное поле для самых мелких исследований по всем вспомогательным для истории наукам: хронологии, генеалогии, географии и пр. В самом деле для уяснения себе событий той эпохи необходимо разобраться как в отношениях князей друг к другу, так и в отношениях их к народу и, наконец, к татарам. Здесь на каждом шагу приходится встречаться с такими пробелами в хронологии, генеалогии и пр., которые требуют отдельных, хотя часто и мелких исследований. Количество последних для занимающей нас эпохи — весьма ограниченное, и большая часть их касается общих вопросов. Но чтобы ближе ознакомиться с известной эпохой, чтобы хоть до некоторой степени влезть, так сказать, в шкуру человека той эпохи — да простят мне такое выражение! — и смотреть на события его глазами, оценивать факты его меркой, а потом уже прикладывать к ним мерку XIX столетия, — требуется ряд мелких и крупных исследований по всем вспомогательным для истории наукам, как хронология, география и пр. Эпоха, которой касается наш труд, требует именно таких мелких, кропотливых исследований. Всякое поэтому пособие, мало-мальски удовлетворяющее своему назначению, должно быть желательным и считаться полезным.

Настоящий труд дает справочную книгу только для татарского периода русской истории. В русской исторической литературе уже давно высказывалась необходимость в подобной справочной книге: еще в начале нынешнего (XIX. — Ред.) столетия П. Строев в примечании к одной из своих исторических статей (если не изменяет память, в «Сыне Отечества» за 1815 г. в статье «Родословный чертеж» и пр.) заявлял, что намерен издать словарь владетельных русских князей, но это его намерение не осуществилось; покойный Погодин дал справочную статью (в «Исследованиях, замечаниях и лекциях по русской истории»), касающуюся удельных князей дотатарского периода. Затем подобных попыток мы не встречаем уже до последнего времени. В 1870 г. покойный М. Д. Хмыров напечатал в «Календаре для всех» «Алфавитно-справочный перечень государей русских и замечательнейших особ их крови», а в следующем, 1871 г. в том же календаре поместил «Перечень удельных князей русских и членов царствующего дома Романовых» (половина 1-я, на буквы А — И). Эти перечни тогда же вышли и отдельными оттисками. Труд М. П. Погодина представляет дословные погодные выписки из летописей, касающиеся того или другого князя; что же касается труда М. Д. Хмырова, то и он в общих чертах схож с трудом Погодина: в хронологическом порядке, кратко передаются факты о каждом князе со дня его рождения до смерти. Труд Хмырова — труд, без сомнения, почтенный, но далеко не удовлетворительный в смысле научном: при краткой хронологической передаче фактов, как отдельных, ни с чем не связанных явлений из жизни того или другого князя, лицо оказывается пред читателем без всякой исторической обстановки, и потому кажется как бы не имеющим под собой почвы; затем, отсутствие указаний на источники лишает его научной ценности; наконец, перечень переполнен ошибками, противоречиями и недосмотрами, которых часто с первого раза невозможно заметить. Приведем, для примера, несколько ошибок из этого перечня. В Воскресенской летописи под 1364 г. сказано, что умерла княгиня Александра «Иванова Ивановича» (великого князя Ивана II), т. е. Александра, жена Ивана Ивановича. Вероятно, у Хмырова жена великого князя Ивана Ивановича Александра (№ 8), известная нам только по имени, и названа Ивановной на основании этого неверно понятого известия летописи. Как в разных летописях одно и то же событие имеет разные даты, так и у Хмырова в разных местах оно имеет также разные даты. Таких и тому подобных ошибок и недосмотров в «Перечне» чрезвычайно много, почему мы и не будем указывать на них, тем более что такие указания будут встречаться в примечаниях к настоящему труду; но не можем не привести одного, более разительного промаха. Женой Глеба Васильковича, первого удельного князя Белозерского, в одном месте (№ 605) Хмыров считает Федору, дочь Сартака; в другом месте (№ 165) женой Глеба он считает Федору же, но дочь Романа Мстиславича Галицкого, и эту же последнюю, в третьем месте (№ 562), считает (как и следует) женой старшего из двух сыновей Владимира Ярославича Галицкого (сына Ярослава Осмомысла). Ошибки, подобные приведенным, встречаются и в более серьезных трудах, но о них будут встречаться заметки в наших примечаниях.

Мы указываем на приведенные ошибки никак не для того, чтобы выставить в более выгодном свете свой труд, — напротив, нисколько не обольщаясь насчет своих сил и знаний, мы намеренно указывали на приведенные ошибки, чтобы показать, как легко можно делать промахи в подобных нашей кропотливых работах даже людям, продолжительное время трудившимся на поприще отечественной истории. Таким образом, — сознаемся откровенно, — указаниями на промахи мы скорее косвенно извиняем себя за могущие встретиться и в нашем труде подобные же промахи и ошибки.

Настоящий труд разделен на две части и потому разбит на два тома: в первом томе помещены биографии великих князей Владимирских и Владимиро-Московских, живших и действовавших в татарский период русской истории, — а во втором томе будут размещены по княжествам биографии удельных владетельных князей владимирских и московских уделов и великих князей Тверских, Суздальско-Нижегородских и Рязанских.

Предоставляя судить о достоинствах и недостатках нашего труда компетентным людям, в заключение считаем необходимым сказать несколько слов о внешней, технической стороне нашего труда.

Мы придерживались при передаче фактов из жизни того или другого князя хронологического порядка, как более удобного для справочной книги, и этим обстоятельством объясняется нередко повторяющееся в настоящем труде явление — искусственные переходы от одних событий к другим; годы мы не переводили из одного летосчисления в другое, из мартовского в сентябрьское, что, по нашему мнению, пока еще невозможно делать: в разных летописях одни и те же факты одного и того же года следуют один за другим часто не в одинаковом порядке, и притом одни с месячными датами, другие без этих последних; таким образом, не установив правильно порядка, в каком следовали факты один за другим, мы рисковали бы поставить их в неправильные отношения один к другому. Некоторые источники и пособия цитировались нами с сокращениями их оглавлений; сокращения эти, впрочем, понятны, исключая разве тех, которые представляют из себя одни инициалы; но сюда относятся только два источника: Полное собрание русских летописей и Собрание государственных грамот и договоров (в сокращении: ПСРЛ и СГГД); история С. М. Соловьева цитировалась по второму изданию, а Карамзина — по изданию Эйнерлинга; «Алфавитно-справочный перечень» М. Д. Хмырова цитировался большей частью только посредством указания на номер, под которым находится то или другое лицо.

Еще раз в заключение повторим, что кропотливые труды, подобные настоящему, редко обходятся без промахов и ошибок. Не сомневаясь, что и в нашем труде найдутся промахи, мы, сознавая неизбежность их, тем не менее ничего не будем говорить в свое оправдание; повторим только слова, поставленные эпиграфом к настоящему труду: «Господа отцы и братья! оже ся где боудоу описал, или переписал, или не дописал, чтите, исправливая Бога дела, а не клените, занеже книги ветшаны, а оум молод не дошел».

Андрей Экземплярский

Санкт-Петербург. Август 1889 г.

Великое княжество Владимирское

В русской исторической литературе уже давно установилось мнение о том, что города Северо-Восточной Руси обязаны своим возникновением по преимуществу Юрию Долгорукому; этим, хотя и косвенно, сын Мономаха становился главным виновником заселения края. Действительно, летописи указывают на многие города, поставленные Юрием. Но почти исключительно Юрию Долгорукому приписывать возникновение городов в Северо-Восточной Руси не совсем справедливо. Мы знаем, что еще до Юрия в Северо-Восточной Руси были уже города со славянскими названиями и славянскими обитателями. Таковы Суздаль и древнейший из городов Ростов. Белозерска до призвания князей и при первых князьях, может быть, и не было, но славянское население на Белоозере было, на что указывает самое название озера.

Таким образом, дело колонизации Северо-Восточной Руси было делом не князей, а самого народа; князья были только продолжателями этой колонизации. Но и при князьях, даже в позднейший период, при царях, народ продолжал свое дело: стоит только припомнить историю присоединения Сибири, чтобы убедиться в этом. Когда князья пришли в верховья Волжского бассейна, они нашли здесь уже крепко осевшее славянское население. Но это население, сравнительно с окружавшими его со всех сторон финскими племенами, представляло, так сказать, небольшие островки в громадном море. Не надо далеко ходить, чтобы убедиться в этом последнем: достаточно одного беглого взгляда на этнографическую карту Древней Руси…

Благодаря духовному превосходству своей природы сравнительно малочисленное население помянутых островков не только не было затоплено волнами финского моря, но и утишило и покорило эти волны, шаг за шагом делая приращения к своим островкам. Славянские колонизаторы до того сумели приблизить инородцев к своим интересам, что последние принимают участие в призвании князей. Существует мнение, что под финскими племенами, участвовавшими в этом важном акте жизни русских славян, следует понимать славянских колонистов, живших среди инородцев. Едва ли это мнение вполне справедливо. Не говоря уже о том, что летописец определенно и положительно говорит об этом предмете, некоторые соображения, логически вытекающие из внимательного рассмотрения обстоятельств этого важного дела, заставляют признать участие финского элемента в призвании князей не подлежащим сомнению.

Сравнительно ничтожное количество славянских поселенцев крепко оседает среди многочисленного финского племени. Будь последнее выше по культурному развитию, славянские поселенцы, несомненно, были бы поглощены им. А между тем мы видим совершенно обратное явление, которое становится более очевидным для нас тогда, когда славян в их поступательном движении застает история, другими словами, когда явились князья, а потом — летописцы, обращавшие большее внимание на деяния князей, чем народа. Вот почему дело колонизации Северо-Восточной Руси несправедливо приписывается иногда исключительно первым князьям.

Деятельность этих последних направлена была по преимуществу к сплочению, к объединению славянских племен. А если ближайшие преемники первых князей, начиная с IX в., заходили далеко и занимали земли за границей поселений главной массы славянства с необыкновенной легкостью, то легкость этих приобретений, особенно на северо-востоке, нужно объяснять исключительно тем обстоятельством, что князья являлись в места, уже колонизированные славянским племенем, в места, так сказать, уже насиженные последним. Мы знаем по летописям, что еще при Вещем Олеге многочисленное финское племя меря было известно под своим собственным именем; под этим именем оно принимало участие в походе Олега на Константинополь в 907 г. Но после этого похода мы уже не встречаем известий о мерянах как особом народе. Неужели, как некоторые думают, меря куда-то ушла, столько времени живя на одном месте, или, как полагает Ходаковский, племя это было племя славянское, легко утратившее свою частную кличку в общей массе русских славян? С мнением первых излишне, кажется, спорить: исчезновение многочисленного племени посредством темного переселения в темные края, так сказать, на глазах истории не могло кануть в неизвестность; думать же о том, что меря было племя славянское, значит совсем отвергать те источники, в которых сохранились этнографические известия о первобытных обитателях Северо-Восточной Европы, а на основании этих источников только и возможно опираться при разнообразных суждениях и мнениях о древнейшей истории Руси. Кроме этого, нельзя терять из виду и того обстоятельства, что названия рек и многих урочищ Северо-Восточной Руси носят исключительно финские названия, а обозначение таких предметов, как реки и урочища, под теми или другими частными названиями всего скорее должно принадлежать первым насельникам края.

Ближе к истине будет предположение, что мерянское племя от более или менее продолжительного сожительства со славянскими колонистами, благодаря духовному превосходству последних, подчинилось им и духовно и материально, а потом, вследствие смешанных браков и других обстоятельств, и ассимилировалось им. Антропология, в частности, и вообще археология, сделавшие в последнее время значительные успехи в своем развитии, хотя и не вполне обстоятельно, но тем не менее верно указывают на племенную смешанность населения Северной Руси, основываясь на раскопках могил или курганов, на найденных в них предметах: черепах, утвари и т. и.

В этом смысле можно, пожалуй, признать и взгляд известного Духинского на этнографию Северной России, или Великороссии. В самом деле, разве только в сказках можно встретить такие быстрые превращения, как ассимиляция одних племен другими. Как могло совершиться так легко занятие северных русских земель киевскими князьями в самый ранний период существования княжеской Руси? Очевидно, почва подготовлена была еще до князей самим народом, который и при князьях продолжал дело колонизации. Князья, и то не самые первые, были только продолжателями этого народного стремления: они являлись, как выше замечено, на места уже насиженные, ставили города, заводили поселения, а существовавшие до них поселения расширяли и обращали в города.

До возвышения Владимира и до образования Владимирского великого княжества в землях северной части Волжского бассейна сидели первоначально княжие мужи. Но с конца X в. в качестве представителей великокняжеской власти мы видим там уже князей, большей частью великокняжеских сыновей. В 988 г. Владимир Святой посадил в Ростове старшего сына своего Ярослава, а с переходом этого последнего в Новгород там сел другой сын Владимира, Борис. Затем Ростов вместе с Суздалем и Белоозером перешли в руки Всеволода Ярославича и сделались наследственными в его роде. Доставшись Юрию Владимировичу Долгорукому, Ростовско-Суздальская область сделалась самостоятельным княжеством, получившим название Суздальского по исключительному пребыванию в Суздале первого самостоятельного князя этой области. Но Юрий Долгорукий хотя и много положил труда для развития гражданской жизни в крае, тем не менее взоры его постоянно устремлены были на южную, Киевскую Русь. В 1149 г. он занял Киев, но ненадолго. Наконец, по смерти Изяслава Мстиславича, в 1155 г. он окончательно занял великокняжеский стол и роздал уделы сыновьям своим. Андрей Юрьевич (Боголюбский), получивший в удел Вышгород, в том же 1155 г. тайно от отца ушел в Суздальскую землю, где по смерти Юрия (умер в 1157 г.) ростовцы и суздальцы выбрали его в князья «и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали»[1]. Спустя лет пять после этого (в 1162 г.), выгнав из Ростовско-Суздальской области братьев своих и двоих племянников, детей умершего Ростислава Юрьевича, Андрей сделался единовластителем области, а в 1169 г. по взятии его войсками Киева он посадил в последнем брата своего Глеба в качестве удельного князя. Но Глеб, как и преемники его, во многом зависели от Андрея, который, таким образом, становится истинным великим князем Руси.

С Андрея Боголюбского столицей Ростовско-Суздальской области становится едва заметный до того времени Владимир, которому это первенство досталось, конечно, не без борьбы: Ростов не хотел уступить первенства своему пригороду и взял временный перевес, посадив у себя и в Суздале племянников Андрея, Ярополка и Мстислава Ростиславичей, которые потом должны были уступить первенство дядьям своим, Михалке и Всеволоду Юрьевичам, а вместе с тем и Ростов уступил Владимиру. Таким образом князья Ростовско-Суздальской области получают название вместо суздальских князей — великих князей Владимирских.

Относительно основателя, а следовательно, и времени основания города Владимира, летописи разноречат, а за ними почти до последнего времени разноречили и наши историки. Заметим, что известия о времени основания Владимира мы встречаем преимущественно в позднейших летописях. Одни из этих летописей считают основателем новой столицы Ростовско-Суздальской земли Владимира Святого, а другие — Владимира Мономаха. Никоновская летопись[2] под 992 г. говорит, что Владимир Святой с двумя епископами константинопольского патриарха Фотия (при Владимире такого не было) ходил в Суздальскую землю, крестил там народ, поставил город «в свое имя Володимер» на р. Клязьме и в нем церковь во имя Пресвятой Богородицы.

То же находим и в Степенной книге, а автор Синопсиса, «сей невежда», как совершенно справедливо называет его наш историограф[3], прибавляет к этому, основываясь на Стриковском, что Владимир с того времени сделался столицей великих князей. В Патерике, в житии Стефана, игумена Печерского, положительно сказано, что город Владимир поставлен именно Владимиром Святым, а Татищев указывает и год построения — 992-й, чего не находим в летописях[4]. Под 1160 г. в Никоновской летописи говорится, что Андрей Боголюбский, созвав князей (?) и бояр, держал к ним речь, в которой выражал желание сделать Владимир столицею княжества, причем об этой будущей столице выразился так: «Град сей Владимир созда святый и блаженный великий князь, просветивый всю Русскую землю святым крещением». По Ипатьевской летописи[5] основание Владимира относится к более раннему времени — к 990 г., а по Софийской первой[6] — к еще более раннему времени, к 987 г. В Лаврентьевской летописи[7] под 1176 г., где говорится о распре владимирцев с ростовцами из-за первенства, о городе Владимире замечено: «Постави бо преже град ось великий Володимер и потом князь Андрей». Здесь, однако, под Владимиром Великим, по верному замечанию Карамзина[8], надобно разуметь Владимира Всеволодовича, т. е. Мономаха, а не Святославича, который в летописях называется обыкновенно не Великим, а Святым. Но в более позднейших летописях основание Владимира определенно приписывается Мономаху. Так, в Синодальной летописи времен Василия Темного[9] и многих других новейших сказано: «Мономах, правнук великого князя Владимира, поставил град Володимер Залешьскый в Суждальской земли и осыпа его спом [насыпью, валом] и созда первую церковь ев. Спаса за 50 лет до Богородичина ставления», т. е. до закладки или построения Успенского собора. Далее замечено, что Златоверхая (так названа по вызолоченным куполам) церковь Богоматери совершена в 1166 г.[10] Но в харатейных и других летописях построение Успенской церкви относится к 1160 г.; в 1161 г. она была расписана, а в 1164 г. Андрей Боголюбский внес в нее чудотворную икону Богоматери. Таким образом, если Мономах поставил город и в нем церковь Спаса за 50 лет до основания Успенской церкви, то основание Владимира надобно будет отнести или к 1110, или к 1114, или, наконец, к 1116 г. Во всяком случае, по указанным известиям, основание Владимира надобно относить к периоду времени от 1110 до 1116 г. Несомненно, Владимир основан не в X в., как то утверждали в свое время Татищев, Щербатов и другие, а в XII в. Если бы Владимир основан был в X в., то летописцы при описании совершавшихся в области р. Клязьмы событий до XII в. непременно упомянули бы об этом городе. Так, в Воскресенской летописи под 1096 г. говорится, что Олег Святославич из Мурома, который он отнял у Мономахова сына Изяслава, хотел напасть на брата Изяславова, Мстислава Новгородского, который был тогда в Суздале и готовился идти к Мурому на Олега. Последний между тем успел добраться до р. Колокши, впадающей в Клязьму немного выше Владимира. Здесь и произошел бой Мстислава с его крестным отцом, Олегом. Нам кажется, что здесь непременно был бы упомянут летописцем по чему бы то ни было город Владимир, если бы он тогда существовал, а между тем этого не сделал летописец.

Итак, с Андрея Боголюбского Владимир становится стольным городом Великого княжества Владимирского. Но с первой половины XIV в., когда великокняжеское достоинство навсегда утвердилось за князьями Московскими, за родом Ивана Даниловича Калиты, Владимир начинает уступать свое первенство Москве: он считается столицей Великого княжества только de jure, но de facto столицей становится уже Москва. До Василия Темного Владимир, можно сказать, был в таком же отношении к Москве, в каком с Петра Великого и до последнего времени находится Москва по отношению к Петербургу. Великие князья из рода Ивана Даниловича Калиты по-прежнему назывались великими князьями Владимирскими и возводились на великокняжеский стол во Владимире. Но уже при Калите кафедра митрополита — одно из самых важных преимуществ столицы — была перенесена в Москву, а в 1432 г. Владимир потерял и то остававшееся за ним преимущество, которое напоминало о нем как о столице: выиграв в упомянутом году свое дело в Орде в споре с дядей своим, Юрием Галицким, Василий прибыл в Москву с царевичем Мансырь-Уланом, который посадил его на великокняжеский стол в Москве же, в храме Богоматери у Златых врат.

По убиении Андрея Боголюбского в споре Ростова с Владимиром о первенстве[11] и Ростиславичей, внуков Долгорукого, с дядьями их, Михалком и Всеволодом Юрьевичами, верх взяли последние и город Владимир. Михалко княжил только год (умер в 1176 г.). По смерти его Владимир занял брат его Всеволод (Большое Гнездо), и опять началась борьба старшего Ростова с младшим Владимиром, окончившаяся в пользу последнего. По смерти Всеволода борьба его сыновей, Константина и Юрия[12], окончилась в пользу первого, умершего в 1218 г. После Константина Юрий становился уже бесспорным обладателем великокняжеского достоинства. В 1238 г. он пал в битве с татарами на берегу р. Сити, и великокняжеский стол перешел к следующему брату, Ярославу Всеволодовичу, с которого мы и начнем биографические очерки великих князей за татарский период нашей истории.

Ярослав Всеволодович

Род. в 1191 г. — ум. в 1246 г

Ярослав II Всеволодович, четвертый из восьми сыновей Всеволода III Юрьевича, правнук Владимира Мономаха, родился во Владимире 8 февраля 1191 г.[13] В 1194 г. 27 апреля над ним совершен был обряд пострига (сажание на коня), обряд до некоторой степени рыцарский[14].

В Древней Руси за отсутствием теоретического воспитания княжичей весьма рано старались направить на путь практической деятельности. На это указывает, между прочим, и только что помянутый обряд постриг, после которого княжич считался как бы уже принадлежащим к семье ратных людей. Княжичей, когда они были еще отроками, посылали на княжение, брали в походы и т. д., но в таких случаях к ним назначались руководители из бояр. Так было и с Ярославом Всеволодовичем. В 1201 г. 3 августа (по другим — 10-го), когда Ярославу было лет семь, Всеволод Юрьевич назначил его князем в южный Переяславль[15]. Здесь он сидел до 1206 г. В 1203 г., зимой, он ходил на половцев вместе с киевским князем Рюриком и Романом Галицким, а в 1206 г. принимал участие в делах Галича Червенского[16]. В 1205 г. скончался (убит в сражении с поляками) Роман Мстиславич Галицкий, и галичане, хотя и неохотно, присягнули пятилетнему сыну его Даниилу. Рюрик Ростиславич, насильно постриженный отцом Даниила в монахи, вышел из монастыря, занял киевский стол и, соединившись с князьями Черниговскими, пошел на Галич. Но благодаря королю венгерскому Андрею союзные войска были изгнаны. В 1206 г. Рюрик, Всеволод Святославич Чермный, князь Черниговский, Мстислав Смоленский, с поляками, берендеями и половцами возобновили поход на Галич. Андрей Венгерский успел было уговорить граждан взять к себе князем Ярослава Всеволодовича, который и «гнал» из Переяславля в Галич, но союзные князья, заняв город, из которого вдова Романа бежала в наследственный свой Владимиро-Волынский удел, на общем совете положили отдать Галич Владимиру Игоревичу, князю Северскому. Ярослав ни с чем возвратился с дороги в свой Переяславль, но и отсюда вскоре выгнан был Всеволодом Чермным[17].

В Южной Руси продолжались смуты; этими смутами пользовались половцы, безнаказанно опустошая земли. Не видя защиты в своих князьях, южнорусский народ возлагал надежды только на великого князя Владимирского. Действительно, в 1207 г. великий князь выступил в поход; на берегу Оки к нему пристали князья Муромские и Рязанские. Все, конечно, уверены были, что поход предпринимается к Киеву, но вышло совершенно другое. Всеволоду донесли, что рязанские князья дружат с Ольговичами Черниговскими и вместе с ними что-то замышляют против него. Неизвестно, насколько справедлив был донос, но Всеволод поверил ему и двинулся к Рязани. Рязанских князей, доверчиво явившихся к нему в ставку, он в оковах отправил во Владимир и подступил к Пронску, жители которого сдались (22 сентября) только вследствие сильного голода; Рязань также покорилась и выдала Всеволоду остальных князей с женами и детьми. Удаляясь во Владимир, великий князь оставил в Рязанском княжестве своих наместников и тиунов, но в 1208 г. прислал туда на княжение сына своего Ярослава, который находился при отце в походе 1207 г. Рязанцы с нескрываемым неудовольствием приняли князя, а потом произвели даже возмущение: коварно перехватали людей Ярослава и поковали их в цепи, многих живьем засыпали в погребах. Явился Всеволод, сжег Рязань и Белгород и вместе с сыном Ярославом пошел во Владимир, захватив рязанского владыку Арсения и множество рязанцев, которых поселил в своем княжестве[18].

В походе на Рязань участвовали и новгородцы, которых Всеволод после похода одарил и отпустил из Коломны домой, обнадежив их относительно их старинных вольностей, «да им устав старых князь, его же хотяху новгородцы». Но при этом в залог верности он оставил семь человек из знатных новгородцев и посадника Дмитра, тяжело раненного в походе. На прощание великий князь сказал новгородцам: «Кто вы добр, того любите, а злых казните». Новгородцы, узнав о милости великого князя, составили вече на Дмитра, кричали, что он брал на новгородцах серебро, повозы и пр., разграбили все имущество посадника, «а что ся на досках остало в письме [записи за должниками], а то все князю». Отпуская новгородцев, великий князь сына своего Константина оставил при себе, дав ему Ростов, а в Новгород послал другого сына, Святослава, после того, как состоялось вече на посадника, который между тем умер, еще будучи во Владимире. По приезде Святослав получил «доскы», по которым собрал громадные деньги, затем целовал крест Новгороду, совместно с которым детей и внуков («племенник») Дмитра отправил к отцу во Владимир. Вскоре после похода на Рязань (в 1209 г.) Мстислав Мстиславич захватил Торжок и предложил себя в князья Новгороду. Всеволоду это сильно не понравилось, и он в том же 1209 г. выслал к Торжку против Мстислава старших сыновей своих, Константина, Юрия и Ярослава, но дело это кончилось примирением сторон[19].

В 1212 г. Всеволод Юрьевич скончался, назначив преемником себе не старшего сына (Константина), не хотевшего брать Владимира без Ростова, а следующего за ним Юрия, и между братьями возгорелась борьба. Юрий два раза ходил к Ростову на Константина, в 1212 и 1213 гг., когда заключен был между ними непрочный мир после боя на р. Ишне под Ростовом. Ярослав в этой борьбе держал сторону Юрия и вместе с ним ходил на старшего брата[20].

В 1214 г. новгородцы, у которых не было тогда князя, отправили в Переяславль послов просить Ярослава в Новгород на княжение. Перед тем в Новгороде сидел князь Мстислав Мстиславич Удалой; он по своей воле вышел из Новгорода в Южную Русь, сказав на прощание новгородцам, что они «вольни в князех». В 1215 г. Ярослав пришел в Новгород, где торжественно встречен был архиепископом Антонием и новгородцами. Вскоре по прибытии он приказал схватить новгородского тысяцкого Якуна Зуболомича и новоторжского посадника Фому Доброщинича по наветам врагов их и отправил их в оковах в Тверь (20 мая), а сам со многими знатными новгородцами ушел в Торжок; одарив новгородцев, он отпустил их и, засев в Торжке, прекратил подвоз хлеба в Новгород. Голод сильно давал себя чувствовать, почему новгородцы два раза отправляли к Ярославу послов, приглашая его или идти в Новгород, или очистить Торжок. Но Ярослав продолжал действовать по-прежнему. Наконец 11 февраля в Новгород явился Мстислав Удалой, перехватал бояр, приверженцев Ярослава, схватил Ярославова наместника и всех их заковал, а затем потребовал от Ярослава, чтобы он очистил Торжок. Ярослав в ответ на это требование ловил новгородцев и отправлял их в свои города. «Да не будет Новый Торг Новгородом, ни Новгород Торжком! но где св. София, там Новгород», — сказал Мстислав новгородцам и решился выступить против Ярослава. К последнему пришел на помощь великий князь Юрий, а Константина привлек на свою сторону Мстислав, обещав доставить ему великое княжество. В битве на берегах р. Липиды, близ Юрьева, происшедшей 21 апреля 1216 г., верх взяли Мстислав и Константин, который и занял великокняжеский стол, Юрию же дал сначала Городец на Волге, а потом — Суздаль[21].

В 1219 г. болгары напали на Устюг и взяли его. В следующем 1220 г. великий князь Юрий Всеволодович послал на этих хищников брата Святослава с воеводой Еремеем Глебовичем, к которым присоединил свои полки и Ярослав Всеволодович[22]. Года через два после этого похода мы видим Ярослава в Новгороде. В 1221 г. сын великого князя Всеволод Юрьевич, не ужившись с новгородцами, тайно уехал от них; тогда новгородцы выпросили у Юрия брата его Ярослава. Этот последний прибыл в Новгород в 1222 г. и в том же году ходил с новгородцами на Колывань (Ревель), повоевал всю Чудскую землю, забрал большой полон и множество золота, но города взять не мог[23]. Неизвестно, когда Ярослав выехал из Новгорода, но — до 1224 г. Под этим последним годом в летописях находим известие о том, что Всеволод, сын Юрия Всеволодовича, во второй раз тайно выехал из Новгорода с двором своим в Торжок. На этот раз великий князь с намерением наказать новгородцев вместе с братьями прибыл в Торжок и требовал выдачи некоторых из новгородских бояр, которыми был недоволен. Новгородцы, однако, с твердостью заявили великому князю, что братьев своих они не выдадут. После долгих переговоров, по предложению великого князя, они согласились принять к себе Юриева шурина Михаила Всеволодовича, князя Черниговского, который прибыл в Новгород в 1225 г., но вскоре уехал опять в свой Чернигов. Между тем в том же году на Новгородскую землю сделала набег Литва, грабила селения около Новгорода, Торопца и ниже, по направлению к Полоцку. Ярослав Всеволодович, как говорят летописи, исполнившись жалости, выступил из Переяславля в погоню за литовцами; с ним были князья — братья, Владимир Мстиславич с новоторжцами и Давид с торопчанами; князья послали и за новгородцами, которые, впрочем, от Русы возвратились назад, может быть, потому, что литовцы угнаны были далеко. Объединенные князья догнали беглецов близ У свята, побили их, взяли у них весь полон и захватили с собой не только многих простых воинов, но и князей. Новгородцы после того обратились к Ярославу и усиленно просили его к себе. Тот явился в Новгород, но не изъявил никакого неудовольствия на то, что новгородцы не преследовали литовцев до конца[24].

Зимой 1226 г. Ярослав Всеволодович ходил в южную часть Финляндии на Емь или Ямь, «где, — по замечанию летописи, — ни един от князь рускых не взможе бывати, и всю землю их плени». Ему приходилось возвращаться с таким громадным полоном, что он вынужден был многих пленных освободить, а иных убивать. В следующем, 1227 г. он, без всякого насилия с своей стороны, крестил едва не всех корелян, соседей Еми[25].

В 1228 г. Емь, желая отмстить новгородцам, вошла в Ладожское озеро. Ярослав выступил против нее с новгородцами. Ладожане, с своим посадником во главе, не дождавшись новгородцев, побили Емь, которая, не получив просимого ею мира, избила весь полон, бросила лодки и бежала в леса. Между тем новгородцы стояли в Неве. Здесь по какому-то случаю они собрали вече, на котором хотели убить какого-то Судимира, но князь скрыл его в своем насаде. После этого новгородцы, не дожидаясь ладожан, возвратились в Новгород. К тому же времени относится распря новгородцев с князем. Ярослав, желая прибрать к своим рукам не хотевших поддаваться ему псковичей, требовал, чтоб новгородцы шли с ним на Псков, но те отказались. Тогда Ярослав вызвал из Переяславля свои полки, с которыми хотел будто бы идти на Ригу. Псковичи воспротивились этому, так как находились в мире с немцами; они говорили, что Ярослав ходил к Колывани, взял там много серебра, а правды не учинил; то же было и с Кесью (Вейден); этим он только раздражил немцев, которые обратились на них, псковичей, и побили их; в заключение псковичи сказали Ярославу и новгородцам, что если они пойдут на Ригу, то псковичи пойдут против них. Новгородцы заявили, что без псковичей и они не пойдут. Вследствие этой неудачи Ярослав с женой своей уехал в Переяславль, оставив в Новгороде сыновей своих, Федора и Александра[26].

В то время как все это происходило в Новгородско-Псковской области, великий князь Юрий Всеволодович собирал свои и ростовские полки в поход на мордву; в сентябре 1228 г. войска его были уже за Нижним Новгородом, но проливные дожди заставили его воротить эти войска. В том же году 14 января Юрий сам выступил на мордву; с ним были его племянники, Василько и Всеволод Константиновичи (Ростовский и Ярославский), а также брат его Ярослав. Этот поход был успешнее предыдущего[27].

Вскоре после этого похода Ярослав захватил новгородскую волость Волок. В 1229 г. в Новгород пришел из Чернигова князь Михаил Всеволодович, но вскоре уехал домой, оставив в Новгороде сына своего Ростислава, еще младенца. Новгородцы отправили к Ярославу послов с требованием, чтобы он возвратил им Волок; но Ярослав не только не исполнил этого требования, но и послов не отпустил и держал их все лето. Ссорясь с новгородцами, Ярослав рассорился и со старшим братом своим, великим князем Юрием, против которого успел восстановить и племянников, Константиновичей. Причина ссоры передается летописями неясно: «Ярослав Всеволодович, слушая некых льсти… мысляшеть противитися Юрью брату своему». Но явившись в Суздаль «на снем» (сейм), князья примирились: брат великого князя и племянники их «поклонишася Юрью вси…». 7 сентября они целовали крест друг к другу, а 8-го, в день Рождества Богородицы, праздновали и веселились у епископа Митрофана[28].

Между тем Новгород страдал от голода и мора. Народ ждал князя Михаила Всеволодовича, но он не являлся, потому что хотел прежде примириться с Ярославом, который по новгородским делам относился к нему враждебно и грозил войной. При посредстве киевского князя Владимира Рюриковича враждующие примирились в 1230 г. Но Михаил Черниговский явно нарушал мир. Вскоре по примирении он был на постригах сына в Новгороде, где по его отъезде началось возмущение вследствие вражды посадника Водовика с сыном известного посадника Твердислава; пожары и убийства были весьма часты; многие бежали от свирепого Водовика к Ярославу Всеволодовичу. Наконец, сам Водовик вместе с сыном Михаила Ростиславом выехал из Новгорода в Торжок, вероятно, потому, что прежде других узнал о примирении Михаила с Ярославом. Скоро и новгородцы узнали об этом примирении и вознегодовали на Михаила Всеволодовича: они называли его изменником, а «Ростиславу путь показаша с Торжьку к отцеви в Цернигов» и отправили послов в Переяславль просить к себе Ярослава. Водовик уехал с княжичем в Чернигов, куда стали перебираться многие новгородцы, враги Ярослава, которых Михаил, вопреки условиям примирения с Ярославом, принимал свободно. Это обстоятельство возмутило не только Ярослава, но и великого князя Юрия. Братья, вместе с племянниками Константиновичами, выступили в поход на Михаила. Юрий, впрочем, с дороги воротился, а Ярослав и Константиновичи выжгли Серенек, осаждали Масальск и много зла причинили тамошним жителям. Между тем из Чернигова новгородские враги Ярослава начали перебираться на родину; с ними пошел и трубчевский князь Святослав, который, впрочем, с дороги воротился домой, узнав, что в Новгороде дела идут совершенно не в пользу новгородских выходцев и не так, как о том они говорили. В Пскове новгородцы схватили Вячеслава, Ярославова сторонника и, кажется, бывшего новгородского посадника, били его и заковали. Между тем в самом Новгороде продолжался мятеж, потому что еще не было князя. Но вот явился Ярослав, перехватал находившихся в Новгороде псковичей и отправил их на Городище, а в Псков послал требование о выдаче его мужа. Псковичи, со своей стороны, требовали выдачи их товаров и пр. и только тогда хотели освободить Вячеслава. Ярослав прибег к обычной мере: не пускал в Псков гостей, вследствие чего наступила во всем дороговизна, и поэтому, вероятно, псковичи освободили Вячеслава. И князь отчасти выполнил требования псковичей, но мира с ними не взял. Псковичи кланялись, как передают летописи, князю, просили у него сына Федора; но Ярослав дал им шурина своего Юрия (Мстиславича), который и сел в Пскове[29].

В 1233 г. немцы начали беспокоить новгородско-псковские волости. В 1234 г. Ярослав выступил в поход; не доходя до Юрьева (Дери), цели похода, он остановился. Немцы из Юрьева и Медвежьей Головы (Оденце) выступили против русских, но потерпели поражение и примирились с Ярославом. В том же году литовцы напали на Русу, но отбиты были и стали отступать. Ярослав настиг их на Дубровне в Торопецкой волости, отнял у них 300 коней и товар. Литовцы, бросая оружие и щиты, бежали в лес[30].

В Южной Руси около того времени шла борьба между князьями из-за Киева и Галича. В 1234 г. Владимир Рюрикович Киевский вел войну с Михаилом Черниговским, но при Торческе был разбит и взят в плен. Киевский стол занял родственник и союзник Михаила, Изяслав Владимирович, князь Северский. Но в 1236 г., освободившись из плена за большой выкуп, Владимир выгнал Изяслава из Киева, но не мог удержать киевского стола за собой: по настоянию Даниила Галицкого и великого князя Владимирского он должен был уступать его Ярославу Всеволодовичу. Ярослав, оставив в Новгороде сына своего Александра, отправился в Киев с лучшими новгородскими мужами, которых, продержав там неделю и одарив, отпустил обратно в Новгород[31].

Ярославу недолго пришлось сидеть в Киеве. 4 марта 1238 г. на берегу р. Сити произошла известная битва великого князя Владимирского, Юрия Всеволодовича, с татарами, в которой он пал[32]. На свободный великокняжеский стол по старшинству должен был сесть брат Юрия, Ярослав, который и поспешил теперь из Киева (или из Новгорода) во Владимир, представлявший из себя груды развалин и трупов — следы татарского меча и огня. Первою заботой князя было очищение стольного города от трупов, которыми наполнены были не только улицы, дворы и жилища, но и самые храмы; нужно было собрать и ободрить разбежавшихся от татарского нашествия жителей. Заботясь о приведении в порядок столицы, Ярослав в то же время позаботился и о своих братьях: Святославу он дал Суздаль, а младшему, Ивану — Стародуб[33]; наконец, в следующем 1239 г. распорядился перенесением из Ростова во Владимир тела Юриева, которое встречено было духовенством и народом и — после обычных церковных песнопений — положено в храме (Успенском) Богоматери, где лежал и прах отца его, Всеволода. В том же году литовцы, вероятно пользуясь сумятицей, происходившей в Северо-Восточной Руси, начинают теснить Смоленск. Ярослав Всеволодович предпринял против них поход: победил их, пленил их князя и посадил в Смоленске Всеволода Мстиславича, сына Мстислава Романовича, бывшего великого князя Киевского[34].

Мирная деятельность князя потревожена была набегом на Суздальскую землю татар, которые, повоевав Мордовскую землю, пронесли огонь и меч по р. Оке и Клязьме, сожгли Муром и город Святой Богородицы Гороховец и с большим полоном ушли домой. Это было зимой в том же 1239 г.[35]

В 1240 г. сын Ярослава Александр, не известно из-за чего, поссорился с новгородцами и ушел из Новгорода в Переяславль. Но теснимые немцами новгородцы просили себе у Ярослава князя, и он послал к ним сына Андрея, который, впрочем, не угодил новгородцам; другое новгородское посольство просило Александра, который и отправился опять в Новгород[36].

Батый между тем опустошал южнорусские земли и Прикарпатье, откуда повернул с своими полчищами назад и избрал своим местопребыванием низовья Волги, основав здесь город Сарай (Астраханской губ.). Сюда-то должны теперь являться русские князья на поклон к грозному завоевателю. Батый потребовал к себе Ярослава, и последний в 1243 г. отправился в Сарай, послав сына своего Константина в Татарию к великому хану. Батый принял и отпустил Ярослава с честью и дал ему старейшинство во всей Руси[37]. Года через два (1245 г.) возвратился и Константин также с честью[38].

В 1245 г. Ярослав вместе с братьями и племянниками вторично отправился в Орду. Святослав и Иван Всеволодовичи с племянниками воротились в свои отчины, а Ярослава Батый послал на берега Амура к великому хану. Здесь он принял, по замечанию летописца, «много томления», так как против него велась, — судя по некоторым сказаниям, хотя и не совсем ясным, — какая-то интрига, в которой действующими лицами являются боярин Федор Ярунович и сама ханша, которая, под видом угощения, поднесла Ярославу яду. Великий князь поехал от хана уже будучи больным; чрез семь дней, а именно 30 сентября 1246 г., в дороге он скончался, причем тело его сильно посинело, что еще более убеждало современников в том, что он отравлен. Сопровождавшие его бояре привезли тело его во Владимир, где, в Успенском соборе, он и был похоронен[39].

Ярослав Всеволодович, в святом крещении Федор, был женат дважды: 1) на дочери[40] Юрия Кончаковича, князя половецкого, неизвестной по имени; 2) на Федосье (в иночестве Евфросинии), дочери Мстислава Удалого[41]. От первого брака мы не видим у него детей; от второго же у него были сыновья: Федор, Александр, Андрей, Михаил Храбрый, Даниил, Ярослав-Афанасий, Василий, Константин — и две дочери: Мария и другая, неизвестная по имени[42].

Святослав Всеволодович

Род. в 1196 г. — ум. в 1253 г

По смерти Ярослава Всеволодовича по праву старшинства великокняжеский стол занял следующий за Ярославом брат, Святослав Всеволодович.

Святослав, в святом крещении Гавриил, родился 27 марта 1196 г.[43] Мы уже говорили, что в Древней Руси княжичи часто с самых ранних лет выступали на путь практической жизни. Так было и со Святославом. Великий князь Всеволод Юрьевич, господствуя не только в Северо-Восточной Руси, но отчасти и в Южной, хотел господствовать и на северо-востоке, в Новгороде, а потому придумывал средства прибрать последний к своим рукам. Ему наконец удалось так поставить дело, что новгородцы сами обратились к нему за князем. В 1199 г. с великой честью он принял у себя новгородских послов, а в 1200 г. послал в Новгород сына Святослава, «еще млада суща», конечно, окружив его опытными боярами. Святослав отправился в Новгород 12 декабря, а прибыл туда 1 января; за несколько верст от Владимира его провожали братья Константин, Юрий, Ярослав и Владимир[44]. Вскоре возникли какие-то неудовольствия между князем и новгородцами, но дело окончилось только тем, что Всеволод послал на место Святослава старшего сына, Константина, который сидел там до 1207 г. В этом последнем году Всеволод вызвал его с новгородцами в поход на Рязань. После похода великий князь, хорошо видевший, что неудовольствие на него новгородцев еще не совсем остыло, одарил их, обнадежил в их древних вольностях и отпустил домой, но Константина оставил в земле Суздальской, дав ему Ростов с другими пятью городами, а в 1208 г. к новгородцам опять отпустил Святослава[45].

В 1209 г. в Новгородскую землю прибыл Мстислав Мстиславич Удалой, занял Торжок и предложил себя в князья Новгороду; новгородцы обрадовались этому князю, сберегателю старых порядков, выработанных в Южной Руси, и заключили Святослава на владычнем дворе. Всеволод Юрьевич отправил к Торжку против Мстислава старших сыновей своих, Константина и Ярослава. До кровопролития, однако, дело не дошло: князья примирились, Святослав отпущен был новгородцами, и старшие Всеволодовичи из Твери, куда прибыл и младший брат их из Новгорода, возвратились во Владимир[46].

В 1212 г. скончался Всеволод Юрьевич, и между старшими братьями, Константином и Юрием, как мы уже видели, разгорелась борьба за обладание великокняжеским столом. Святослав, бывший сначала на стороне Юрия, перешел потом на сторону Константина, но вскоре опять пристал к Юрию, от которого получил Юрьев-Польский в том же 1212 г., а в следующем 1213 г. ходил с Юрием к Ростову на старшего брата[47]. В борьбе старших братьев своих с Мстиславом Удалым из-за Новгорода (1216 г.), борьбе, окончившейся после Липицкой битвы переходом великокняжеского стола от Юрия к Константину, Святослав также принимал участие, держа сторону Юрия: он осаждал Ржевку, но был отбит от нее малочисленным отрядом Мстислава[48].

В 1219 г., как уже говорено было в биографии Ярослава Всеволодовича, болгары напали на Устюг и взяли его. Великий князь не хотел оставить безнаказанною дерзость этих хищников, и в 1220 г. послал на них Святослава с воеводой Еремеем Глебовичем, к которым присоединились переяславльские полки Ярослава Всеволодовича и ростовские — Василька Константиновича. Святослав сжег, пониже устья Камы, болгарский город Ошел и так устрашил болгар, что от них было три посольства к великому князю, который после похода Святослава хотел лично предпринять на них еще поход. Юрий Всеволодович так доволен был успехами брата в Болгарской земле, что вышел и встретил победителя близ Боголюбова на р. Сурамле, а во Владимире для него и его сподвижников, которые щедро были одарены, устроил «учреждение велие» (пир), продолжавшееся три дня. Чрез год после этого похода (в 1222 г.) Юрий Всеволодович послал Святослава на помощь новгородцам, бывшим в неприязненных отношениях с ливонскими рыцарями. Новгородцы с князем пустошили Ливонскую землю но берегам р. Аа, осаждали г. Кесь (Венден), но взять его не могли[49].

Года через три с небольшим после этого похода (в 1226 г.) видим Святослава в противоположном конце Северной Руси: великий князь Юрий посылал его и другого брата Ивана (впоследствии князь Стародубский) на Мордву, «и возвратистася с победою»[50].

Затем, до занятия Святославом великокняжеского стола, мы встречаемся с ним в летописях только три раза. В 1227 г. Юрий Всеволодович послал в русский (южный) Переяславль на княжение племянника, Всеволода Константиновича, князя Ярославского; но Всеволод почему-то в следующем году опять перешел в свой удел, а в Переяславль, на его место, в том же 1228 г. (по другим — 1229 г.) послан был Святослав Всеволодович[51]; далее, под 1234 г., летопись[52] отмечает, что он окончил постройку Георгиевской церкви в Юрьеве-Польском, и, наконец, он упоминается в числе князей, которых Господь спас от меча Батыева в 1238 г.

Есть известия, что Святослав Всеволодович даже участвовал в битве на р. Сити, но известия эти как-то неопределенны и туманны, хотя и принадлежат летописям[53].

Итак, наступил злопамятный для Руси 1238 г. В этом году Ярослав Всеволодович, занявший после брата своего Юрия Владимирский великокняжеский стол, наделил младших братьев, Святослава и Ивана, уделами: первому он дал Суздаль, а второму — Стародуб[54].

Во второе путешествие (в 1246 г.) Ярослава в Орду к Батыю, а отсюда на берега Амура к великому хану Гаюку, только что вступавшему на великоханский трон, Святослав, брат его Иван и их племянники князья Ростовские также ездили в Орду. Последние все в том же году возвратились в свои отчины, а Ярослав на обратном пути из Татарии скончался 30 сентября того же года[55].

По старшинству после Ярослава Всеволодовича должен был занять и занял великокняжеский стол брат его Святослав, который в то же время рассадил по городам и племянников своих, «яко же и брат уряди, Ярослав». Но ему недолго пришлось занимать великокняжеский стол: в 1248 г. его согнал с Владимирского стола племянник его, московский князь Михаил Ярославич Хоробрит (Храбрый), который в том же году пал в битве с литовцами на берегу р. Протвы. Владимирский стол занял другой племянник Святослава, Андрей Ярославич. Святослав вместе с сыном Димитрием в 1250 г. отправился к хану, который принял его с честью. Конечно, Святослав ходил в Орду хлопотать о возвращении великокняжеского стола, но — хотя и был принят с честью — хлопотал безуспешно: в конце того же года мы видим во Владимире опять Андрея, который тогда же и там же сыграл свадьбу с дочерью Даниила Романовича. Чрез два года, а именно в 1252 г. 3 февраля, Святослав скончался в Юрьеве-Польском[56].

Святослав Всеволодович (в святом крещении Гавриил) был женат на дочери Давида Юрьевича, князя Муромского (по некоторым сказаниям — Евдокии), которая еще при жизни мужа пожелала идти в монастырь, и в 1228 г. «Святослав отпусти княгыню свою по свету, всхотевши ей в манастырь, и дасть ей наделок многа». Она ушла к «братьи» в Муром и там постриглась. От брака с ней Святослав имел сына Димитрия[57].

Михаил Ярославин Храбрый

Род. в 1238 г. — ум. в 1248 г

Михаил Ярославин, четвертый из восьми сыновей Ярослава, известный под именем Хоробрита (Храброго), в первый раз упоминается в летописях под 1238 г. в числе других князей, спасшихся от татарского меча[58], и затем исчезает со страниц летописей до 1247 г. Святослав Всеволодович, занявший в 1247 г. по смерти Ярослава великокняжеский стол, своих племянников «посажа по городом, яко же уряди брат его, князь великий Ярослав Всеволодич»[59], — а так как летописи называют Михаила московским, то, очевидно, ему досталась Москва[60].

В 1248 г. Михаил Ярославин, — неизвестно, вследствие каких побуждений, — выгнал дядю своего, Святослава, из Владимира и сам занял великокняжеский стол. Но в том же году он пал в битве с литовцами на берегу р. Протвы. Епископ Кирилл распорядился перенести тело его во Владимир и похоронил его в Успенском соборе[61].

Потомства Михаил Ярославин не оставил: по крайней мере, его не видно ни по летописям, ни по родословным[62].

Андрей Ярославин

Род. в 1238 г. — ум. в 1264 г

Летописи не оставили известий о времени рождения Андрея Ярославина, третьего сына Ярослава Всеволодовича[63]. В первый раз о нем упоминается в летописях под 1238 г., как об одном из князей, спасшихся от меча татарского[64].

В 1240 г. брат Андрея Александр из-за чего-то разошелся с новгородцами и ушел от них в Переяславль. Но, теснимые соседями — немцами, новгородцы просили у Ярослава Всеволодовича князя для Новгорода, и тот послал к ним сына Андрея. Вероятно, Андрей не оправдал ожиданий новгородцев, и они отправили к Ярославу второе посольство — просить Александра, который и отправился к ним, неизвестно, впрочем, на каких условиях, а Андрей удалился к отцу[65]. Но в следующем 1241 г. мы опять видим его в Новгороде, куда он послан был отцом в помощь брату Александру в борьбе его с немцами, разбив которых в так называемом Ледовом побоище в 1242 г., он опять воротился к отцу[66]. Затем в продолжение лет шести Андрей как будто скрывается из глаз летописцев: до 1247 г. летописи молчат о нем.

Судя по действиям братьев — Ярославичей, Михаила, прогнавшего дядю Святослава из Владимира, и его старших братьев, Александра и Андрея, споривших, как увидим, о великокняжеском столе при жизни дяди, — Святослав Ярославич подавал какие-то поводы племянникам оспаривать у него великокняжеское достоинство[67]. В 1247 г., когда, следовательно, был еще на Владимирском столе Святослав Всеволодович, Андрей и Александр Ярославичи отправились к Батыю, который послал их к великому хану в Монголию. Последний, с умыслом — как некоторые думают — или без всякой задней мысли дал Александру, умнейшему и энергичнейшему из тогдашних русских князей, разоренный, бедный и теперь непривлекательный Киев, — а Андрею (как менее опасному по уму и энергии) — Великое княжение Владимирское. Братья возвратились из Монголии в 1249 г.[68] В следующем, 1250 г., когда Святослав ходил в Орду и, как видно, хлопотал — хотя и безуспешно — о великокняжеском столе, Андрей сыграл во Владимире свадьбу: он женился на дочери Даниила Романовича Галицкого[69]. Может быть, этот родственный союз Андрея с одним из видных и сильных южнорусских князей заставил Александра действовать решительнее: в 1252 г. он отправился к сыну Батыя, Сартаку, которому жаловался на брата Андрея, что он обманом, не по старшинству получил великокняжеский стол и не полностью платит хану выход. Разгневанный хан приказал доставить Андрея к себе. Еще до возвращения Александра из Орды на Русь пришли с татарской ратью Неврюй, Котья и храбрый Олабуга. «Господи! — сказал Андрей. — Доколе нам ссориться между собою и наводить друг на друга татар? Лучше бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им!» Посоветовавшись с боярами, Андрей с семейством и приближенными людьми бежал. Татары нагнали его (24 июля) под Переяславлем, разбили и едва не захватили в плен; он успел ускользнуть от них в Новгород, где не был принят; бросился в Псков, откуда — дождавшись жены — ушел в Колывань (Ревель). Оставив там жену, он отправился в Швецию, куда потом прибыла и жена его[70]. Великокняжеский стол занял Александр Невский.

В 1256 г. Андрей воротился в Русь[71] и с любовью принят был Александром, который хотел дать ему Суздаль, но не решался этого сделать без воли разгневанного на Андрея хана. Андрей пошел на Городец и Нижний Новгород. В том же году посольство Александра дарами умилостивило хана и примирило его с Андреем. В следующем 1257 г. вместе с братом Александром и племянником, Борисом Васильковичем Ростовским, Андрей отправился в Орду для поднесения даров и оказания чести Улавчию. Цель этой поездки заключалась, вероятно, в приобретении благорасположения Улавчия, который был объявлен наместником Руси, — хотя и предположение Карамзина может быть правдоподобно: историограф догадывается, что князья Северо-Восточной Руси, «сведав намерение татар обложить северную Россию, подобно Киевскому и Черниговскому княжению, определенною данию по числу людей, желали отвратить сию тягость, но тщетно»: явились татарские численники и посчитали земли: Суздальскую, Рязанскую и Муромскую. В 1258 г. Андрей и Александр Ярославичи, Ярослав Тверской и Борис Василькович Ростовский ездили в Орду. Теперь татары потребовали, чтобы и Новгородская земля была посчитана и платила дань. Александр и Андрей Ярославичи и Борис Ростовский отправились с татарскими численниками в Новгород. Сначала дело их шло безуспешно, и только в следующем, 1259 г. вследствие ложного слуха о том, что на Новгород собираются огромные полчища татар, князьям удалось посчитать Новгородскую землю. Из Новгорода Андрей возвратился в Суздаль[72]. Затем летописи ничего не говорят об этом князе до самого 1264 г., а под ним отмечают его смерть и погребение в г. Суздале[73].

Андрей Ярославич от брака с дочерью Даниила Романовича Галицкого, неизвестной нам по имени[74], оставил сыновей: Юрия, Василия и Михаила.

Александр Ярославич Невский

Род. в 1220 г. — ум. в 1263 г

В летописях Александр Ярославич начинает упоминаться с 1228 г. В этом году отец его, Ярослав Всеволодович, после похода на Емь отправился с женой в Переяславль-Залесский, оставив в Новгороде сыновей Федора и Александра. Ярослав оставил при них, — конечно, потому, что княжичи были еще очень молоды, — Федора Даниловича и тиуна Якима[75]. В том же году в Новгороде по случаю долго стоявшей дурной погоды цены на предметы потребления сильно повысились, так как ожидали неурожая и голода. Народ волновался: искали виновника несчастья и нашли его в неповинном ни в чем владыке Арсении, который будто бы коварно заключил своего предшественника Антония (надо заметить — совершенно дряхлого и не владевшего уже языком) в Хутынском монастыре и сам сделался владыкой, подкупив князя; Арсений едва избег насильственной смерти. Антоний опять занял святительский стол; но народ не успокоился; начались грабежи. При таком положении дел дети Ярослава не могли считать себя в безопасности, почему помянутые Федор Данилович и тиун Яким бежали с юными княжичами к отцу их[76], а новгородцы, пославшие перед тем послов к Ярославу — звать его в Новгород на всей воле новгородской, не дождавшись возвращения этих послов, послали других звать к себе Михаила Черниговского. Послы эти, впрочем, задержаны были союзником Ярослава, князем Смоленским. Но у Михаила пока связаны были руки борьбой с Даниилом Галицким; а как только между южными князьями состоялся мир, он поспешил в Новгород, где принят был с восторгом. Уладив дела новгородские, Михаил поспешил (1229 г.) в Чернигов, оставив в Новгороде юного сына своего, Ростислава. Ярослав не упускал случая к притеснению Новгорода. В самом Новгороде происходили волнения и беспорядки вследствие вражды посадника Водовика с сыном известного посадника же Твердислава; к тому же цены на хлеб еще более поднялись вследствие бывших в сентябре 1230 г. морозов, побивших озими. Михаил, во второй раз бывший перед тем в Новгороде и обещавший опять приехать в сентябре, не являлся: Ярослав, злобившийся на него из-за Новгорода, сдерживал его; к тому же Водовик, поднявший сильную междоусобную бурю в Новгороде, ушел с юным Ростиславом в Торжок. Новгородцы послали объявить Михайлову сыну, что отец его изменил, что они найдут себе другого князя; выбрали нового посадника и тысяцкого, разграбили дома прежних сановников и звали к себе Ярослава. 30 декабря 1230 г. Ярослав целовал новгородцам крест «на всех грамотах Ярослава» (Владимировича). Пробыв здесь две недели, он уехал в Переяславль, а в Новгороде опять оставил детей своих, Федора и Александра[77]. В 1236 г. Ярослав уехал княжить в Киев; сын его Федор умер в 1233 г., так что теперь Александр оставался в Новгороде более или менее самостоятельным князем[78]. Татарское нашествие 1238 г., как известно, не коснулось Новгорода, и юного князя Новгородского, по выражению летописи, Бог соблюл от татарского меча.

Между тем как восточная Русь все внимание должна была обратить на пришельцев-завоевателей, Новгородская область имела под боком врагов в лице шведов, многих финских племен и ливонских рыцарей. Несомненно, ввиду частых вторжений этих врагов в Новгородскую землю, Александр, сыграв в 1239 г. свадьбу в Торжке (он женился на дочери Брячислава Полоцкого), начал укреплять берега Шелони[79], а года через два неприятель действительно появился, хотя и с другой стороны: в 1240 г. шведский король, вероятно, в наказание за набеги новгородцев на Финляндию послал на Новгородскую землю своего зятя Биргера со множеством шведов, норвежцев и финнов (с ним были, по летописям: «свей и мурмане, Сумь и Ямь»), которые чрез Ладожское озеро и р. Волхов должны были доплыть до самого Новгорода. Но Александр с немногочисленной новгородской ратью встретил их на берегу Невы, где и произошла битва, украшенная поэтическими сказаниями (явление Бориса и Глеба) и давшая Александру прозвание Невского. Последний лично участвовал в битве со шведами и, по словам летописи, «неверному кралю их [Биргеру] возложил острием меча печать на челе»[80]. В том же году вследствие ссоры с новгородцами, о причинах которой летописи умалчивают, Александр с матерью, женой и вообще со всем двором своим уехал из Новгорода в Переяславль-Залес-ский[81]. Но не прошло и года после его отъезда, как на новгородские земли напали ливонские немцы, чудь и Литва; немцы повоевали Водь и наложили на нее дань; в погосте Копорьи сделали острог (город), взяли г. Тесов и вообще не доходили до Новгорода только на 30 верст. В таких крайних обстоятельствах новгородцы обращаются к великому князю Ярославу Всеволодовичу и просят себе князя; Ярослав отпустил к ним сына своего Андрея, но он, как видно, не оправдал надежд и желаний новгородцев: второе новгородское посольство, во главе которого был владыка Спиридон, просило отпустить Александра. Ярослав, по некоторым летописным известиям, едва согласился. Между тем немцы опять напали на Новгородскую землю: на этот раз они забрали скот по р. Луге, так что сельским жителям нечем было обработывать землю[82]. В 1241 г. Александр приехал в Новгород, к общей радости граждан, и в том же году с новгородцами, ладожанами, корелами и ижорянами выступил в поход на немцев: он взял Копорье; взятых в плен немцев частию отпустил, а частию отвел в Новгород; вожан же и чудь, «переветников», перевешал и вскоре возвратился в Переяславль. В том же году немцы напали на Псков, побили псковичей и в городе посадили своих наместников. Заслышав об этом, Александр с братом Андреем прибыл в Новгород в том же 1241 г. Братья Ярославичи с новгородцами и низовцами изгоном (быстро и неожиданно) устремились к Пскову, перехватали там немцев и чудь, а немецких наместников из Пскова отправили в Новгород. Таким образом Псков был освобожден. Но рыцари не думали уступать Невскому герою: они выступили против него и вначале имели успех, — ими разбит был передовой отряд русских, вступивших в Ливонию. Александр должен был отступить и искать удобной позиции: он остановился «на Чудском озере, на Узмени у Воронея камени». Немцы устремились на русских, и произошло известное Ледовое побоище. Это было 5 апреля 1242 г. Русские взяли верх и семь верст гнали немцев по льду; 500 рыцарей (по другим сведениям — 400) пало в этой битве и 50 взято в плен. Победителя встретили в Пскове с крестами и хоругвями. В то же время литовцы начинают делать, по выражению летописи, «пакости» Новгородской земле, и Александр устремляется на них: в один поход, если верить летописи, он победил семь ратей литовских и такой страх нагнал на литовцев, что — как говорит летопись — они после того начали «блюстися имени его»[83]. После этой победы Александр отправился в Низовскую землю[84].

Между тем в том же году немцы прислали послов в Новгород, когда уже Александра там не было («без князя»); они отказывались от недавних своих завоеваний и просили о размене пленных. «Что есмы зашли Водь, Лугу, Плесков, Лотыголу мечем, — говорили они, — то ся всего отступаем». Таким образом, со стороны ливонских рыцарей новгородские и псковские волости пока были обеспечены в отношении безопасности. Но южные границы не безопасны были от набегов Литвы. В 1245 г. литовцы опустошали окрестности Торжка и Бежецка, где теперь княжил, с соизволения Александра Невского, Ярослав, сын Владимира Псковского, живший до того у ливонцев и недавно воевавший с последними Псковскую землю. Этот Ярослав с новоторжцами погнался за литовцами, но был побит ими; потом вместе с тверскими воеводами, Яведом и Кербетом, которые вышли с тверичами и дмитровцами, он опять погнался за литовцами; у Торопца произошел бой, клонившийся не в пользу русских. На следующий день явился Александр с новгородцами: он отнял у литовцев весь полон и побил 8 князьков литовских. Новгородцы пошли отсюда восвояси, а Александр «с своим двором» продолжал преследовать неприятеля и окончательно добил его у г. Жижиц у У свята. Захватив с собой из Витебска сына, он пошел к Новгороду, но на пути встретил другую литовскую рать, которую также побил[85]. Защищая Северо-Западную Русь от соседей, немцев и финнов, Александр обращал свои взоры и в противоположную сторону, где требовались уже не меч и крепкая рука, а серебро и золото: летописи, между прочим, ставят ему в похвалу, что он «не остави пути отца своего», посылал в Орду выкупать пленников «и много злата и сребра издава на пленникех». Вообще, слава о нем, а особенно о его богатырских подвигах распространилась повсюду, так что, по словам летописца, даже моавитские жены (монгольские) именем его стращали детей[86].

30 сентября 1246 г. скончался Ярослав Всеволодович; Александр, вместе с дядей Святославом и братьями, оплакал кончину отца и в том же году, по требованию Батыя, отправился в Орду. Восточный деспот, но словам летописи, не мало подивившись красоте и величественной наружности Александра, послал его и брата его Андрея, ранее Невского прибывшего в Орду, к великому хану в Монголию[87], откуда они возвращаются в 1249 г., пожалованные[88]: Александр — Киевом и всей Русской землей, а Андрей — Владимиром[89]. По прибытии во Владимир Александру пришлось оплакивать здесь смерть родственников, князей: Владимира Константиновича Углицкого и Василия Всеволодовича Ярославского[90]. Вскоре после этого он отправился в Новгород, где в 1251 г. торжественно встречал прибывшего из Владимира митрополита Кирилла вместе с епископом Ростовским, также Кириллом. Новгородцы умолили митрополита поставить им в епископы Далмата, и митрополит удовлетворил их желание[91], к их общей радости, хотя эта радость должна была несколько омрачиться, так как князь их сильно заболел. Оправившись от болезни, Александр отправил к норвежскому королю Гакону посольство с предложением, чтоб он воспретил своим финмаркским подданным грабить Лопь и Корелию, причем послам поручено было лично узнать дочь Гакона, Христину, на которой Александр думал женить сына своего, Василия. Предложение о финмаркских подданных было удовлетворено, но сватовство не состоялось[92].

В своем месте[93] мы уже высказали предположение, что родственный союз Андрея с одним из южнорусских князей мог заставить Александра действовать решительнее по отношению к младшему брату. В 1252 г. Невский отправился в Орду к Сартаку, сыну Батыя, который по старости уже мало занимался делами по управлению улусами. Принятый с честью, Александр повел дело так, что на Андрея была послана татарская рать под начальством Неврюя, и Андрей бежал чрез Новгород, Псков и Колывань (Ревель) в Швецию. Александр торжественно въехал во Владимир и был посажен митрополитом Кириллом на великом княжении[94].

В 1254 г. брат Александра, Ярослав Тверской, с своими боярами бежал в Ладогу. Хотя летописи и не указывают на причину этого бегства, но, кажется, ее следует искать в правдоподобно предполагаемых отношениях Ярослава к Андрею. При нашествии Неврюя, когда Александра еще не было на Руси, мы видим семейство Ярослава и воеводу его Жидислава в Переяславле. Зачем, спрашивается, они попали туда? Нам кажется, что младшие братья Александра были в союзе; они не могли не знать, зачем Александр поехал к Сартаку, и, вероятно, хотели действовать против старшего брата сообща. Однако Александр пока оставлял Ярослава в покое. Но в 1254 г. для Ярослава могло выясниться что-нибудь опасное со стороны Александра, и он решился бежать, и притом с боярами, которые, конечно, были ближайшими советниками своего князя и исполнителями его планов, а следовательно, должны были по необходимости разделять с князем его опасности и невзгоды. Из Ладоги новгородцы перевели Ярослава во Псков. В это время в Новгороде заметно уже было недовольство сыном Невского, Василием, который в следующем, 1255 г. и был изгнан из Новгорода, а на место его взят был Ярослав Ярославич. Василий бежал в Торжок. Узнав об этом, Александр чрез Торжок, где присоединился к нему сын его Василий, пошел к Новгороду вместе с двоюродным братом, Димитрием Святославичем. В Новгороде происходила борьба между двумя партиями, больших и меньших, из которых первая стояла за сына Невского, а вторая — за Ярослава. Тверской князь, не видя возможности удержаться на новом месте, неизвестно куда скрылся, а Невский между тем подступал к Новгороду. Партия больших взяла верх, и в угоду Александру сменен Анания (посадник), сторонник меньших, а место его занял сторонник больших Михалко (Михаил Степанович), внук Твердислава. Умирив граждан, Александр отправился во Владимир, оставив на новгородском столе опять сына Василия. В это время в Орде произошла перемена: в 1255 г. умер Батый, а в следующем, 1256-м, как сообщают некоторые летописи, все суздальские князья поехали в Орду, естественно, на поклон к новому хану, а преимущественно бывшему тогда в силе ханскому сановнику Улавчию. Александр сам не поехал, а послал только дары. Может быть, Александра удержали дела новгородские: в этом году шведы и финны (Свей, Емь, Сумь) пришли в Новгородскую землю и начали ставить город на р. Нарове; новгородцы послали «на Низ» к великому князю за полками; собирали и свои полки. Услышав о приготовлениях новгородцев, шведы бежали за море. Зимой Александр пришел в Новгород и стал собираться в поход; но никто не знал, куда он хочет идти, хотя многие думали, что он собирается на чудь. Несмотря на чрезвычайные трудности зимнего пути, Александр с суздальскими и новгородскими полками проник в Финляндию, повоевав все поморье; много неприятелей было побито и много взято в плен. После этого похода Александр возвратился во Владимир, захватив с собой новгородских послов, Елевферия и Михаила Пинещинича[95]. В следующем, 1257 г. князья Александр, Андрей и Борис (Василькович Ростовский) пошли в Орду с поклоном к Улавчию и в том же году возвратились; а вслед за ними пришли татарские численники и посчитали земли: Суздальскую, Рязанскую и Муромскую; поставили десятников, сотников, тысячников и темников; не переписывали только черное и белое духовенство и, вообще, тех, «кто зрить на святую Богородицю и на владыку»[96]. В том же году и до Новгорода дошла, по выражению летописца, злая весть, что татары и с него хотят тамги и десятины. Вследствие этого там поднялись волнения, причем был убит и посадник Михаил (старый, Анания, незадолго перед тем умер). Между тем Александр с татарскими численниками пришел в Новгород, откуда сын его, Василий, разделявший с новгородцами негодование на татарское число, бежал в Псков. Татарские послы требовали тамги и десятины, но им отказали: новгородцы дали им только дары для хана и отпустили с миром. После того Александр выгнал сына своего из Пскова и отправил в Суздальскую землю, а тех, «кто Василья на зло повел», жестоко наказал: «овому носа урезаша, а иному очи выимаша». Впрочем, эту жестокость летописец оправдывает: «всяк бо злеш, — говорит он, — зле да погыбнеть». Волнения и после того не прекращались в Новгороде: в ту же зиму новгородцы убили какого-то Мишу, «может быть, того самого, говорит один из наших историков[97], который так славно бился со шведами при Неве»; посадничество дано было выведенному из Ладоги Михаилу Федоровичу, а место тысяцкого — Жидяте Доможирову (по другим — Жироху). В следующем, 1258 г. Александр, с братьями — Андреем и Ярославом Тверским — и Борис Ростовский ходили в Орду и чтили Улавчия. По отъезде их из Орды во Владимир опять явились, уже в 1259 г., татарские численники для подсчета той же Новгородской земли; Александр, Андрей и Борис Ростовский зимой отправились с ними в Новгород. Но еще осенью в Новгород пришел из Суздальской земли Михаил Пинещинич (взятый Александром во Владимир в 1256 г.), по словам летописи, с ложным посольством и сказал новгородцам, что если они не дадут числа, то полки (татарские) в Низовской земле уже готовы против них. Новгородцы согласились на число («яшася новгородци но число»). Однако зимой, когда приехали в Новгород татарские послы, Беркай и Касачик, с женами своими и многочисленной свитой, в Новгороде поднялся мятеж; татары требовали от Александра стражи для личной безопасности от народной ярости, — они говорили: «Дайте нам число, или бежим проче», что означало, вероятно, угрозу. Но чернь волновалась и хотела «честно умереть за ев. Софию», между тем как другие настаивали на исполнении требования татарских послов. Есть известие, что татары — может быть, в надежде на разъединенность новгородцев — с двух сторон хотели ударить на город, но — по словам летописи — невидимая сила Христова возбранила им это. Наконец, Александр, а за ним и татары, выехали с Городища. Только теперь большие взяли верх: новгородцы «яшася по число, творяху бо бояре собе легко, а меньшим зло». Взяв число, татары удалились восвояси. Александр, оставив на Новгородском столе другого сына, Димитрия, также поехал во Владимир чрез Ростов, куда прибыл в среду средокрестной недели. Здесь его чествовали епископ Кирилл, князья Борис и Глеб с матерью их, княгиней Марией[98].

Теперь в Новгороде пока все успокоилось. Но года через три, а именно в 1262 г., произошли восстания в других городах: выведенные из терпения насилиями откупщиков татарской дани, бесерменами, жители разных городов собирались на веча и решали — изгонять от себя сыроядцев, как называли тогда татар и бесермен. Так, произошли восстания в городах: Владимире, Суздале, Ростове, Ярославле, Переяславле; в Ярославле убит был народом Зосима, бывший прежде христианином и даже монахом, а потом в угоду одному ханскому баскаку принявший магометанство и, как это большей частью бывает с ренегатами, ругавшийся над прежней верой своей и прежними братьями по ней и даже хуже окаянных, как говорит летопись, утеснявший прежних своих сограждан. Конечно, в Орде не могли равнодушно отнестись к такому событию, и татарские полчища уже готовы были нахлынуть на Русь. Александру предстоял трудный подвиг — умилостивить хана, чтобы отвратить беду от Русской земли. В четвертый[99] раз отправляясь в Орду, Александр послал сына своего Димитрия с новгородцами и брата Ярослава Тверского на г. Юрьев (Дерпт); с ними пошли еще два князя: зять Александра Константин, сын Ростислава Смоленского, и князь Полоцкий Товтивил с полочанами и литовцами[100]. Этот поход был удачен: Юрьев был взят, множество граждан погибло в пожаре, многие побиты, а иные взяты были живыми. Следствием этой победы был выгодный для русских договор с немцами[101]. Между тем Александр отправился в Орду[102]. Хан Берге задержал его, так что ему пришлось зимовать там[103]. Из Орды Александр выехал больной; чрез Н. Новгород он доехал до Городца[104] и здесь, 14 ноября 1263 г., постригся, приняв при этом имя Алексия, а ночью того же числа скончался. Тело его повезли во Владимир. Митрополит Кирилл, в сопровождении владимирских граждан, встретил печальное шествие за 10 верст от Владимира у врат Боголюбской обители. 23 ноября тело Александра погребено было в монастыре Рождества Пресвятой Богородицы, откуда, в 1725 г., мощи его перенесены были Петром I в Санкт-Петербургскую Александро-Невскую лавру[105].

Александр Ярославин был женат на Александре, дочери князя Полоцкого Брячислава, отец которого нам неизвестен; о самом Брячиславе летописи упоминают только по поводу выхода его дочери за Александра, в 1239 г.[106] Некоторые приписывают Невскому вторую жену, Вассу, но, кажется, ошибочно[107]. Александр имел следующих детей: Василия, Димитрия, Андрея, Даниила[108] и дочь Евдокию, бывшую в замужестве за Константином Ростиславичем, князем Смоленским.

Ярослав Ярославин

Род. в 1263 г. — ум. в 1272 г

Ярослав Ярославич, великий князь Тверской, был вместе с тем, после брата своего, Александра Невского, и великим князем Владимирским с 1263 по 1272 г. Биографические сведения о нем будут изложены в отделе о Тверских великих князьях.

Василий Ярославич

Род. в 1241 г. — ум. в 1276 г

Летописи, отметив под 1241 г. рождение у великого князя Ярослава Всеволодовича сына Василия, в продолжение потом лет тридцати почти ничего не говорят о последнем[109], — почти потому, что под 1246 г. он упоминается по случаю смерти отца его[110]. В том же году, как известно, брат Ярослава, Святослав Всеволодович, занявший по старшинству великокняжеский стол, «посажа» племянников своих «по городом, яко же уряди брат его, великий князь Ярослав Всеволодович»[111]. Надо полагать, что в это же время и Василий получил Кострому, которой, по его малолетству, могли управлять бояре. Затем под 1266 г. он упоминается по случаю его женитьбы[112].

В 1269 г. после известной Раковорской битвы новгородцы еще не примирились с немцами, и по этому случаю в Новгороде произошла сумятица: одни хотели послать за Ярославом в надежде, что он примирит Новгород с немцами, — другие не хотели этого. Ярослав, много помогший новгородцам в помянутой битве, полагал, что ему теперь легко будет сместить некоторых, не расположенных к нему, новгородских бояр от их должностей и заменить их своими приверженцами. Хотя теперь время было удобное и он не замедлил приехать в Новгород, но преуспел только в том, что на место тысяцкого, не вернувшегося в Новгород после Раковорской битвы (о нем не знали даже, убит был он или нет), новгородцы выбрали Ярославова сторонника, Ратибора Клуксовича. После этого, благодаря — скажем современным техническим языком — военным демонстрациям Ярослава, направленным против немцев, новгородцам удалось заключить с последними мир. Естественно, Ярослав теперь думал, что он может распоряжаться в Новгороде по личному усмотрению: так, он самовольно забирает себе двор какого-то Алексы Морткинича; берет у некоторых новгородцев деньги; отнимает вотчины у храма Святой Софии; перевершает прежние грамоты; вмешивается в торговые отношения новгородцев с немцами и т. п. Вследствие такого самоуправства Ярослава в 1270 г. в Новгороде поднялся мятеж, причем некоторые из сторонников Ярослава бежали, некоторые — убиты; Ярославу же решительно и энергично предложено было выехать из Новгорода. Не имея при себе войска, Ярослав должен был подчиниться необходимости. Новгородцы обратились к племяннику Ярославову, Димитрию Александровичу, и звали его к себе; но он не хотел оскорблять дядю. Новгородцы оказались в критическом положении, тем более что Ярослав готовился к походу на Новгород, против которого поднимал и татар. Помощь, однако, явилась Новгороду, откуда нельзя было, по-видимому, и ожидать: за Новгород стал «мезинный» (меньший, младший) брат Ярослава, Василий Костромской. Может быть, Василий был или оскорблен старшим братом, который, когда самовластно распоряжался в Новгороде, точно так же распоряжался и в Костроме, где захватил еще в прошлом году новгородских купцов; или костромский князь боялся усиления тверского князя, который в то же время был и великим князем Владимирским. Как бы то ни было, Василий отправил в Новгород послов. «Кланяюся святой Софьи и мужем новгородцем; слышал есмь, аже Ярослав идет на Новгород, со всею сплою своею… жаль ми своея отчины», — сказал он чрез этих послов новгородцам. Сам же Василий отправился в Орду вместе с новгородцами, Петрилой Рычагом и Михаилом Пинещиничем, может быть, приходившими к Василию с тем же, с чем новгородцы ходили и к Димитрию, в Переяславль. Василий представлял хану всю невинность новгородцев и, напротив, обвинял Ярослава. Хан, уже отпустивший было татар на Новгород, воротил их, оставив при Ярославе только послов. Ярославу только при помощи духовной власти удалось победить новгородцев без кровопролития, и то так, что мир заключен был на всей воле новгородской[113]. Эта новгородская воля выразилась в том, что — по наущению Василия — новгородцы по договорам вытребовали от Ярослава такие обязательства, по которым последний лишался суда и черной и печерской даней и отмены которых, т. е. обязательств, как сейчас увидим, потребовал потом сам же Василий… В следующем, 1271 г. братья и племянник их, Ярослав и Василий Ярославичи и Дмитрий Александрович, ездили в Орду. Летописи не указывают поводы к этой поездке; может быть, она была связана с предшествующими событиями. На обратном пути из Орды, уже в 1272 г., Ярослав умер, и Владимирский великокняжеский стол занял брат его, Василий Ярославич Костромской[114].

Со смертью Ярослава Новгородский стол остался, так сказать, вакантным. Конечно, великий князь имел больше шансов на занятие Новгородского стола, что было и в интересах Новгорода — иметь у себя сильнейшего князя, только бы он не стеснял его вольностей. Но Димитрий Александрович Переяславский, не хотевший прежде, как мы видели, взять Новгородского стола под дядей (Ярославом Тверским), теперь оказывается претендентом на этот стол. Он, как сын Невского, столько добра сделавшего Новгороду, мог, конечно, рассчитывать на сочувствие новгородцев. Но и Василий еще так недавно оказал важную услугу новгородцам в борьбе их с Ярославом! Оба претендента послали (в 1272 г.) в Новгород своих послов, которые остановились на Ярославовом дворе. Новгородцы, по некоторым известиям, предпочли Димитрия потому, что Василий, вступив на великокняжеский стол, послал в Новгород своих наместников и приказал уничтожить грамоты брата своего, Ярослава, по которым у князя отнимался суд, а также черная и печерская дани. Новгородцы отвечали Василию, что он сам же «удумал» им это, а теперь поступает совершенно наоборот. Итак, новгородцы призвали к себе Димитрия Александровича, который в том же году прибыл в Новгород и 9 октября сел на столе. В следующем, 1273 г. Василий, послав воеводу своего Семена пустошить новгородскую волость, сам пошел к Переяславлю, а отсюда — к Торжку; пожег здесь хоромы и, посадив в Торжке своих тиунов, ушел в Кострому. Семен, опустошив новгородские волости, также возвратился во Владимир с большим полоном. В то же время и племянник Василия, Святослав Тверской, с татарами опустошал Волок, Бежецк и Вологду. Между тем в Новгороде вздорожал хлеб, кажется, главным образом, потому, что в Низовской земле у новгородских гостей, бывших во Владимире, Твери и Костроме, были отняты товары. Димитрий Александрович зимой того же года пошел с новгородцами ратью на Тверь, а к Василию Ярославичу отправил послов с предложением — возвратить Новгороду взятые им новгородские волости и заключить с новгородцами мир. Великий князь отпустил послов с честью, но мира не дал. Все эти бедствия ввиду стольких врагов, наконец, внушили новгородцам спасительную мысль — обратиться к Василию. В Торожке, куда прибыл Димитрий с новгородцами, с намерением воевать тверскую землю, случилась заминка: новгородцы, видя на стороне Василия перевес, желали быть за него. Димитрий добровольно отказался от Новгородского стола, почему и был отпущен в Переяславль, как говорят летописи, с любовью; у приверженца его, Павши, отнято было посадничество и отдано Михаилу Мишиничу. Павша бежал к Димитрию. К Василию послали послов; а в Торжке присягали «единакым быти с посадником Михаилом». Впрочем, в том же году, когда Василий уже посажен был на Новгородском столе, Павша перешел на его сторону: посадничество опять дали ему[115].

В 1274 г. Павша умер. Василий Ярославич приехал в Новгород, и при нем в посадники опять выбран был Михаил Мишинич[116].

В конце 1275 г. Василий зачем-то ездил в Орду, откуда вернулся уже в следующем 1276 г. во Владимир. В том же году он умер в Костроме, в которой почти постоянно жил, будучи и великим князем, и погребен в церкви Святого Феодора в присутствии многих князей. Тут были: Борис Василькович Ростовский, Глеб Василькович Белозерский, Михаил Иванович Стародубский, внук Всеволода Юрьевича, Дмитрий Александрович Переяславский и Федор Ростиславич Ярославский[117].

Василий Ярославич был женат, но о жене его до нас не дошло никаких известий; не знаем даже ее имени. Равным образом ни из летописей, ни из родословных не видно, чтобы у него были дети[118].

Димитрий Александрович Переяславский

Род. в 1250 г. — ум. в 1294 г

В 1259 г. Александр Невский был в Новгороде с татарскими численниками, приехавшими для переписи Новгородской земли. По окончании переписи, которой предшествовали обычные новгородские смуты, татары выехали из Новгорода; вскоре после них выехал и Александр, оставив там сына своего Димитрия, который был, вероятно, еще очень молод[119]. Как Димитрий жил и управлял Новгородом до 1262 г., летописи не оставили сведений. Но в этом последнем году Александр Невский, намереваясь ехать в Орду, послал брата своего Ярослава и сына Димитрия с новгородцами ратью на Юрьев (Дерпт). Летописи замечают, что Димитрий воротился из этого похода «со многим товаром». Само собой разумеется, что победа новгородцев и взятие Юрьева зависели не от Димитрия, еще очень молодого, а от них самих или от князей, принимавших в этом походе участие; тут были, кроме Ярослава Ярославича: зять Невского, Константин Ростиславич Смоленский, и полоцкий князь Товтивл с полочанами и Литвой, с которой новгородцы, незадолго до этого похода, помирились[120].

Для новгородцев, конечно, неудобно было иметь у себя малолетнего князя, и, как видно из последующих событий, они только ждали удобного случая устранить его от себя. Случай этот скоро представился: 14 ноября 1263 г. умер Александр Невский, а в следующем году новгородцы с своим посадником (Михалком) во главе выгнали от себя Димитрия, «зане князь еще мал бяше», и посадили у себя дядю его, Ярослава Ярославича Тверского[121].

В 1268 г. новгородцы открывают военные действия против ливонцев, к чему привлекают и других князей; посылают и за Димитрием в Переяславль[122]. Димитрий, таким образом, принимал участие в знаменитой битве под Раковором (Везенбергом) и в битве у р. Кеголи. Летописи отводят даже видное место в этом походе Димитрию. Так, в конце января по пути к Раковору отряд, в котором находился Димитрий, напал на засевшую в одной пещере чудь, которую трудно было выбить оттуда, но выбили, благодаря «хитрости порочного мастера», который пустил в пещеру воду; чудь выбежала и была побита; а захваченный при этом товар отдан был Димитрию. В дальнейшем рассказе об этом походе Димитрий изображается успешно действующим по собственному почину; после победы, одержанной 18 февраля, он три дня стоит «на костях» и потом уже отправляется в Новгород, а оттуда — в Переяславль[123].

В 1270 г., после того как великий князь Ярослав Ярославич показал, что он хочет распоряжаться в Новгороде по своему усмотрению, новгородцы подняли мятеж и прогнали Ярослава, несмотря на обещание его во всем уступить «воле новгородской»; они послали в Переяславль за Димитрием, прося его на Новгородский стол; Димитрий отказался, не желая «взять стола перед стрыем своим»; а потом даже помогал Ярославу в походе на Новгород и ходил с ним в 1271 г. в Орду[124]. Но в 1272 г., по смерти Ярослава, Димитрий желал и добивался Новгорода, хотя и должен был уступить великому князю Василию Ярославичу, который располагал большими средствами для удержания Новгорода за собой[125].

По смерти Василия Ярославича в 1276 г. Димитрий Александрович сделался великим князем Владимирским; в том же году новгородцы звали его к себе, а в 1277 г. посадили его на Новгородском столе в Неделю Всех Святых[126]. В следующем, 1278 г. Димитрий с своими низовскими полками и новгородскими ходил на корелу и «полонил всю землю их», а в 1279 г. выпросил у новгородцев позволение поставить для себя город Копорье (крепость в Копорьи). В 1280 г. он лично с посадником Михаилом и «большими мужи» пошел в Копорье и заложил там каменную крепость[127]. Тогда же он и новгородцы по каким-то причинам отняли посадничество у Михаила Мишинича, а на место его вывели из Ладоги Семена Михайловича[128]. Все эти последние факты указывают на то, что новгородцы были с великим князем в мире и согласии, а потому удивительным кажется, что в следующем, 1281 г. у Димитрия произошел разлад с новгородцами.

Некоторые думают, что этот разлад произошел из-за Копорья, которое новгородцы не хотели оставлять в руках великого князя[129]. Вследствие этого Димитрий Александрович вступил с огнем и мечом на Новгородскую землю и стал на Шелони. Сюда прибыл к нему новгородский архиепископ с дарами и просьбой о мире. До начала военных действий к Димитрию приходил тот же владыка, но тогда великий князь не взял мира с новгородцами; теперь же он дал мир и уехал во Владимир, откуда вскоре отправился в Ростов, где происходила ссора между братьями, Димитрием и Константином Борисовичами, недавно получившими княжение после дяди Глеба, а теперь отнявшими Белозерский удел у Глебова сына Михаила. Димитрий примирил братьев. Между тем его собственный брат, Андрей Городецкий, руководимый, как объясняют летописи, одним из своих приближенных, «льстивым коромольником, Семеном Тониглиевичем», в том же 1281 г. пошел в Орду, бил челом хану на брата своего Димитрия и успел выпросить ярлык на великое княжение. До Андрея дошла в Орду весть, что Димитрий собирает рать, укрепляет город, не хочет слушать ханского слова и уступать княжения младшему брату. Все это передано было хану, который и дал Андрею татарскую рать, во главе с Кавгадыем и Алчедаем. Андрей подошел к Мурому и созывал сюда князей. Боясь ли пришедшей с Андреем татарской рати, а главное — боясь ли оскорбить хана, давшего Андрею великокняжеский ярлык и рать, или желая ослабить великого князя, к Андрею явились: князь Федор Ростиславич Ярославский, Михаил Иванович Стародубский и Константин Борисович Ростовский. Объединенные князья вместе с татарами пошли на Димитрия к Переяславлю; но последние, кажется, не хотели и думать об определенной цели похода; они все по пути предавали огню и мечу: опустошили Муром, около Владимира, Юрьева, Твери, Торжка, даже Ростова; Переяславль, в котором не было Димитрия, взят был на щит. А все зло, по замечанию одной летописи, сделал Андрей, добиваясь великого княжения не по старшинству. Между тем Димитрий бежал к Новгороду и хотел пробраться и засесть в Копорье. Новгородцы вышли против него на Ильмень, заставили его отказаться от Копорья и показали ему путь; при этом они захватили в качестве аманатов (взяли в таль) двух дочерей Димитрия и бояр с женами и детьми, обещав отпустить их, коль скоро «мужи» Димитрия выйдут из Копорья. Это было 1 января. В Копорье вместе с дружиной Димитрия находился и зять его Довмонт. Он, когда еще Димитрий имел дело с новгородцами на Ильмене, набежал на Ладогу и захватил оттуда имущество тестя, а по выражению Новгородской первой летописи — «задроша и ладоского» (прихватил), и воротился к Копорью на Васильев день (1 января). Между тем новгородцы, послав за Андреем, пошли на Копорье; дружина Димитрия вышла из города, который и был новгородцами разрушен, а земляные укрепления срыты («гору раскопаша»). Андрей прибыл в Новгород и сел на столе. В то же время и Дмитрий, ушедший из Новгородской земли за море, возвратился в Переяславль. Андрей, после обычного обряда сажания на стол Новгородский, взяв с собой несколько новгородских бояр, поторопился во Владимир, так как, по некоторым свидетельствам, он услыхал, что Димитрий вернулся из-за моря с большою ратью, укрепляет город и собирает полки. Новгородских бояр он захватил потому, что боялся брата. Из Владимира, отпустив новгородских бояр, Андрей отправился в Городец, а отсюда — в Орду с жалобами на брата; с ним отправился и Семен Тониглиевич. Между тем один из отпущенных им новгородских бояр, посадник Семен Михайлович, засел в Торжке и не пускал туда Димитриевых наместников, а «обилие» (хлеб) водяным путем препровождал в Новгород. С наступлением 1283 г. Святослав Ярославич с тверичами, Даниил Александрович с москвичами и новгородцы пошли ратью к Переяславлю на Димитрия, который выступил против объединенных сил и стал в Дмитрове. Не доходя 5 верст до города, противники Димитрия вступили с ним в переговоры и заключили мир. Но Андрей и после этого не мог успокоиться: из Орды он привел татарскую рать под начальством Турайтемира и Алына, а воеводой был у них Семен Тониглиевич. Рать эта начала опустошать Суздальскую землю, между тем как Димитрий бежал к татарам, но не к золотоордынским, покровителям Андрея, а к враждебным им — ногайским, кочевавшим в южнорусских степях у берегов Черного моря. Ногай, бывший прежде военачальником в Золотой Орде, теперь считался сам полновластным ханом, которого боялся даже хан Золотой Орды. Димитрий принят был здесь с честью, конечно, благодаря соперничеству ханов. Вернувшемуся на Русь с ханской грамотой Димитрию не пришлось прибегать к мечу: Андрей добровольно примирился с ним. Тогда же Димитрий послал в Кострому бояр своих, Антона и Феофана, которым поручено было выпытать у Семена Тониглиевича об Андреевых планах и убить его; бояре исполнили волю князя: убили Семена, но о планах Андрея ничего не узнали. Вероятно, Андрей задумал отмстить брату за его самоуправство и за своего любимца: по крайней мере, мы видим, что в 1284 г. Андрей пришел в Торжок и позвал к себе новгородского посадника Семена со «всеми старейшими людьми»; здесь князь и новгородцы целовали крест на том, что Андрей «не соступается Новагорода», а новгородцы не ищут другого князя. Из Торжка Андрей пошел в Суздальскую землю, но уступил все-таки Новгород Димитрию, так как, по известию Татищева, Димитрий хотел идти на него ратью. Мало того: в том же году зимой он сам ходил с Димитрием, с которым были и татары, на Новгородскую землю, которая претерпела много зла. Новгородцам, теснимым в это время со стороны Невы немцами, ничего не оставалось, как постараться о примирении с великим князем: Димитрий сел на Новгородском столе[130].

Но Андрей, как видно, только в силу необходимости примирился с братом; в душе же продолжал питать к нему ненависть. Так, в 1285 г. он привел на Димитрия какого-то ордынского царевича с татарами, которые, по обычаю, разбрелись по Суздальской земле для грабежа. Димитрий, соединившись «с братьею своею», выгнал этого царевича, а бояр Андреевых забрал в плен[131].

Димитрий Александрович, как видно, хотел держать всех князей Суздальской земли под своей рукой. Так, смирив брата своего Андрея, он в 1288 г. или около того предпринимает поход на Михаила Тверского, потому что, по выражению летописца, «не восхоте Михаил Тверскый поклонитися великому князю Дмитрию». Великий князь с новгородцами и их посадником Андреем, с братьями: Андреем Городецким и Даниилом Московским, и с князем Ростовским Димитрием Борисовичем (на дочери которого года за три перед тем женился сын великого князя Иван) двинулись на Тверь и подошли к Кашину, где стояли девять дней, города не взяли, но в окрестностях «все пусто сотвориша»; после того, взяв Конятин, они пошли к самой Твери. Михаил Ярославин, 17-летний юноша, хотя и вышел к ним навстречу, но дело до битвы не дошло; князья заключили мир, но на каких условиях — неизвестно: вероятно, мир невыгоден был Михаилу[132].

Как увидим впоследствии, Андрей все еще не оставлял мысли о враждебных действиях против брата. Димитрий, вероятно, и замечал это, но не хотел без явных поводов его усмирять. Может быть, для ограждения себя от враждебных действий Андрея совместно с татарами, не хотел ли он задобрить последних и — не с этою ли целью в 1292 г. он посылал сына своего Александра в Орду (Ногаеву), который там и умер?[133]

Занятый делами, более близкими его сердцу, Димитрий, как князь Новгородский, не оставлял, однако, без внимания и Великого Новгорода. Так, в том же 1292 г. его воеводы ходили с новгородцами на немцев, которые беспокоили Новгородскую землю, конечно, потому, что сами новгородцы не упускали случая пограбить враждебных им соседей: как выражается летопись, новгородские «молодци» делали в этом году набеги на Емь, чем и вызвали неприязненные действия со стороны шведов[134].

В 1293 г. Андрей Александрович, привлекши на свою сторону князей Ростовских, Димитрия и Константина Борисовичей, и Федора Ростиславича Ярославского с зятем его, Михаилом Глебовичем Белозерским, ходил в Орду (Золотую), где тогда ханом был Тохта; жаловался последнему на брата и успел выхлопотать рать, с которой Тохта отпустил своего брата Дуденя. Придя в Суздальскую землю, татары разорили Владимир, Москву, Дмитров, Волок, Переяславль, Юрьев, Коломну и многие другие города. Димитрий Александрович пред их приходом бежал сначала в Волок, а потом — во Псков… Татары хотели идти на Тверь, куда отовсюду сбежалось множество народа, решившегося положить головы, если бы пришли татары. Слух ли об этой решимости коренных и пришлых тверичей или слух о приближении к городу возвращавшегося из Орды тверского князя подействовал на татар, только они на Тверь не пошли, а обратились на Волок. Теперь новгородцы высылают к ним послов с дарами, прося ханского брата пощадить их землю, а Андрея зовут к себе на стол. Дудень «вспяти» свою рать; то же сделал и Андрей, а сам пошел в Новгород. Таким образом, Владимир и Новгород остались за Андреем, а союзник его, Федор Ростиславич, сел в Переяславле; Димитриева же сына Ивана они вывели в Кострому. Между тем Димитрий Александрович, вероятно считая себя под угрозой от врагов своих во Пскове, решил бежать в Тверь. Андрей, узнав об этом, с посадником Андреем Климовичем и новгородцами бросился в Торжок, чтоб перехватить там брата. Хотя Димитрий сам и благополучно пробрался в Тверь, но обоз его попал в руки Андрея и новгородцев. Из Твери, конечно, при участии тверского князя Михаила Димитрий послал в Торжок тверского владыку с каким-то князем Святославом для переговоров о мире, который и был заключен: Димитрий отказался от великого княжения и хотел провести последние дни в своем любимом Переяславле. Вероятно, с досады, что лишается приобретения, Федор Ростиславич, союзник Андрея, оставляя Переяславль, сжег его. Димитрий отправился в свою отчину через Волок; в пути он заболел, постригся в чернецы и — умер. Это было в 1294 г. Тело его из Волока перевезли в Переяславль и там похоронили в Спасо-Преображенском соборе[135].

От брака с неизвестной нам супругой Димитрий Александрович имел троих сыновей: Ивана, Александра и Ивана меньшого и дочь Марию, бывшую за князем Псковским Довмонтом, и еще двух дочерей, имена которых нам неизвестны[136].

Андрей Александрович Городецкий

Род. в 1263 г. — ум. в 1304 г

О годах младенчества и ранней юности Андрея Александровича летописи не передают почти никаких известий; одна только Никоновская летопись под 1263 г., говоря о смерти отца его, отмечает имя его третьим в числе сыновей Невского, когда он, т. е. Андрей, был, кажется, еще очень молод. В 1276 г. умер Василий Ярославич в Костроме, не оставив потомства, и Андрей, в придачу к Городцу, получил еще и Кострому[137].

Действующим лицом Андрей выходит на сцену только по занятии его братом Димитрием великокняжеского стола: в 1277 г., когда Димитрий отправился в Новгород, как великий князь, сесть на тамошнем столе, другие князья, как Борис Ростовский, Глеб Белозерский (Васильковичи), Федор Ростиславич Ярославский и Андрей Александрович Городецкий, пошли с войсками в Орду на помощь хану Мангу-Тимуру, который собирался в поход на Кавказ против непокорных ему ясов (алан). Поход этот окончился к 1279 г.[138] Года через два после этого похода (1281 г.) Андрей, руководимый любимцем своим, Семеном Тониглиевичем, отправляется в Орду, жалуется на брата, поднимает на него татар, подходит к Мурому, куда собирает некоторых князей, идет на Переяславль и 19 декабря берет его[139]. Между тем как Димитрий бежал и направлялся мимо Новгорода к Копорью, куда новгородцы не хотели пустить его, Андрей из Переяславля пошел во Владимир, роскошно угостил здесь татарских вождей и отпустил их, а сам отправился в Новгород, где принят был с честью[140]. По уходе татар Димитрий возвратился в свою отчину. До Андрея дошли слухи, что брат его укрепляет Переяславль и собирает рать, а потому (в 1282 г.), захватив с собой многих новгородцев и двух посадников, Семена Михайловича и Якова Димитриевича, он пошел из Новгорода во Владимир. Угостив здесь новгородцев, он послал их стеречь Торжок и Новгород, а сам с Семеном Тониглиевичем чрез Городец отправился в Орду, где опять успел восстановить хана против Димитрия и получить татарскую рать под предводительством Турай-Темира и Алыня. Димитрий бежал к отложившемуся недавно от Орды сильному Ногаю в приднепровские степи. В 1283 г. он воротился в Русь, и между братьями произошло примирение, неискреннее, впрочем, со стороны Андрея[141]. Так как в распрях принимал весьма деятельное участие любимец Андрея, Семен Тониглиевич, естественно, Димитрию хотелось устранить его от Андрея, и он, как мы видели, устранил[142]. Это обстоятельство заставило Андрея теснее сблизиться с новгородцами против старшего брата: в Торжке и та и другая сторона целовала крест друг к другу стоять за одно. Но, придя в Суздальскую землю, Андрей не только ничего не мог предпринять против брата, а даже ходил вместе с ним в 1284 г. против тех же новгородцев[143]. Впрочем, Андрей еще не успокоился. В 1285 г. он привел из Орды на Димитрия какого-то царевича, но Димитрий прогнал его, а бояр Андреевых переловил[144]. Андрей, по-видимому, смирился и даже наряду с другими князьями в 1289 г. участвовал в походе Димитрия на Тверь[145]. Но в 1293 г. вместе с другими князьями — Ростовскими, Углицким, Ярославским и Белозерским — он отправился в Орду и жаловался хану Тохте на брата; хан отпустил с Андреем брата своего Дуденя и с ним татар, которые «всю землю пусту сотвориша». Но мы не будем передавать подробностей этого эпизода: они изложены в предыдущей биографии. Скажем только, что Андрей по уходе татар отправился в Новгород, откуда воеводы его, вместе с новгородцами, ходили в том же году на границу Корелии к вновь построенному шведами городку (нынешний Выборг). Но поход этот был неудачен[146].

Хотя Димитрий и радушно был принят во Пскове, но, вероятно, считал себя под угрозой из-за близкого соседства с Андреем, а потому решил удалиться в Тверь. Андрей хотел перехватить брата в Торжке, но это ему не удалось, хотя пожитки Димитрия попали в его руки. При посредстве тверского князя братья заключили мир в 1294 г.: Димитрий отказался от великокняжеского стола и получил обратно Переяславль (Федор Ростиславич должен был оставить город и, оставляя, сожег его, конечно, с досады), на пути к которому заболел в Волоке, постригся в чернецы и умер. Теперь Андрей уже бесспорно занимает великокняжеский стол[147].

В том же 1294 г. Андрей Александрович и Михаил Ярославич Тверской женились на дочерях только что умершего Димитрия Борисовича Ростовского: первый — на Василисе, второй — на Анне[148]. В следующем, 1295 г. Андрей вместе с молодой женой отправился в Орду, вероятно, лично уведомить хана о смерти брата и своем занятии великокняжеского стола[149]. Вскоре Андрею пришлось, как и его предшественнику, войти в столкновение с прочими князьями, из которых на его сторону встали: Федор Ростиславич Ярославский и Константин Борисович Ростовский; прочие: Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Димитриевич Переяславский — были против Андрея. Дело едва не дошло до междоусобной войны. В 1296 г. князья собрались для решения споров во Владимир, куда по этому случаю прибыл и ханский посол; не было только Ивана Димитриевича, который перед съездом отправился в Орду, поручив блюсти свою отчину князьям Московскому и Тверскому; представителями его на съезде были переяславские бояре. На съезде, несмотря на присутствие ханского посла, князья подняли было резню; но благодаря вмешательству епископов — Владимирского Симеона и сарского Измаила — кровь не пролилась. Так или иначе князья уладили дела и разъехались. Но Андрей досадовал на своих противников и, как видно, в особенности на своего племянника, Ивана Димитриевича Переяславского, и в том же году пошел ратью на Переяславль. Даниил Московский и Михаил Тверской выступили навстречу и сошлись с Андреем близ Юрьева. До битвы, однако, дело не дошло: князья примирились и разошлись[150].

Между тем на северо-западе немцы начинают беспокоить Псков и угрожать Новгороду: в 1299 г. в марте они напали на Псков, сожгли посад и обложили город. В последний раз вышел против них храбрый Довмонт. Произошла битва, какой, по замечанию летописей, около Пскова никогда не бывало; некоторых пленных Довмонт отправил к Андрею Александровичу[151]. В следующем 1300 г. немцы пришли к устью Охты и поставили город Ландскрону. Андрей не мог вовремя подать помощи Новгороду, конечно, потому, что между князьями Суздальской земли все еще продолжались распри[152]. В 1301 г. Андрей Александрович, Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Переяславский съехались у Дмитрова и установили мир между собой, — но не все: «Михаило с Иваном не докончал межи собой», может быть, потому, что тверской князь, державший сторону Ивана, ожидал получить что-нибудь из Ивановой волости после его смерти, но Иван ничего ему не отказал[153].

В том же 1301 г. Андрей ездил в Новгород и ходил с новгородцами к Ландскроне; город был взят и разрушен, а немцы перебиты[154]. Но дела Суздальской земли не позволяли Андрею медлить в Новгороде. В 1302 г. 15 мая умер Иван Димитриевич Переяславский, отказав свою отчину младшему дяде своему, Даниилу Московскому, которого любил и уважал. Даниил занял Переяславль своими наместниками, а наместники великого князя бежали оттуда. Андрей отправился в Орду, конечно, жаловаться на Даниила. Но хотя он и вернулся из Орды с ханскими послами и пожалованием, ему не пришлось продолжать борьбы. В 1303 г. умер Даниил; в Переяславле сидел сын его Юрий, которого переяславцы не хотели отпустить даже на погребение отца, боясь, что Андрей захватит без него Переяславль. На состоявшемся в Переяславле съезде[155] примирились все князья за исключением Юрия Даниловича, удержавшего Переяславль за собой. После этого съезда Андрей отправился в Городец, где в начале следующего, 1304 г. умер схимником и погребен в церкви Святого Михаила[156].

Андрей Александрович от брака с Василисой, дочерью князя Димитрия Борисовича Ростовского, имел детей: Юрия, Михаила и Бориса.

Михаил Ярославин Тверской

Род. в 1271 г. — ум. в 1318 г

По смерти Андрея Александровича на великокняжеское достоинство мог вполне рассчитывать князь Тверской Михаил Ярославич, как старший в роде Ярослава Всеволодовича; но ему явился соперник в лице московского князя Юрия Даниловича. Борьба этих равно энергичных князей окончилась в пользу Михаила, который в 1304 г. и занял великокняжеский стол, на котором сидел до самой смерти, т. е. до 1318 г. включительно. Полные биографические сведения о нем помещены в разделе о тверских князьях.

Юрий Данилович Московский

Род. в 1281 г. — ум. в 1325 г

В середине мая 1302 г. умер, как мы уже говорили, бездетный князь Переяславский Иван Димитриевич, внук Александра Невского, отказав свою отчину любимому дяде Даниилу Московскому, который выгнал оттуда наместников брата своего Андрея и посадил там своих[157]. В следующем, 1303 г. Даниил умер. Юрий в это время находился в Переяславле. В летописи замечено, что по смерти Даниила «переславци яшася за сына его за князя за Юрья, и не пустиша его и на погребение отче»[158], опасаясь, конечно, как бы Андрей не занял Переяславля. Андрей Александрович отправился в Орду, а Юрий Данилович между тем вместе с братьями успел взять Можайск, пленил и привел в Москву тамошнего князя, Святослава Глебовича, племянника Феодора Черного. Андрей возвратился из Орды с ханскими послами. Осенью 1303 г. князья съехались в Переяславле и здесь читали в присутствии митрополита Максима ханские ярлыки, приглашавшие князей к прекращению распрей. Андрей Александрович, Михаил Ярославич Тверской и Даниловичи, за исключением Юрия, возобновили мирный договор; Юрий же, несмотря на ханские ярлыки, удержал Переяславль за собой. После этого съезда Андрей отправился в Городец, где и скончался в следующем, 1304 г.[159]

Со смертию Андрея Александровича начинается ожесточенная борьба между Москвой и Тверью: претендентами на великокняжеский стол являются дядя и племянник, Михаил Тверской и Юрий Московский, из которых первый, как старший в роде, имел, по-видимому, неоспоримые права на великокняжеский сан, и никто из лиц, заинтересованных в занятии великокняжеского стола тем или другим князем, не сомневался в том, что хан утвердит великое княжение за Михаилом. Так, бояре Андрея Городецкого, по смерти последнего, отъезжают в Тверь, конечно, в уверенности, что Михаил будет великим князем Владимирским; новгородцы также признали Михаила на известных условиях своим князем. Михаил в том же 1304 г. отправился в Орду; вслед за ним отправился туда и Юрий. Подобные поездки князей большей частью оканчивались приходом на Русь татар с их обычными спутниками — грабежом, пожарами и избиением жителей. Того же ожидали мирные жители и теперь. И вот «бысть замятия на всей Суздалстей земле во всех градех…». В Москве Юрий оставил брата Ивана, а другого, Бориса, послал в Кострому. Проезжая чрез Владимир, Юрий виделся с митрополитом Максимом, который убеждал его не ездить в Орду и именем великой княгини Ксении, матери Михаила Ярославича, ручался в том, что тверской князь даст ему из отчины то, чего он пожелает. Юрий, оставаясь в душе при своем желании — добиться ярлыка на великое княжение, уверил митрополита, что едет в Орду не за великокняжеским ярлыком, а только по своим делам[160].

Между тем тверские бояре в отсутствие Михаила, отстаивая интересы своего князя, действовали совершенно самоуверенно. В 1303 г. 25 февраля в Костроме умер сын Андрея Александровича, Борис, бывший прежде в Новгороде. Отправляясь в Орду, Юрий, как уже сказано, послал в Кострому своего брата Бориса. Тверские бояре, не успев перехватить в Суздальской земле самого Юрия, который ускользнул от них и пошел в Орду окольными путями, захватили в Костроме Бориса Даниловича и отправили его в Тверь. Другому брату, Ивану Даниловичу, бывшему тогда в Москве, кто-то тайно дал знать, что тверичи собираются внезапно захватить Переяславль. Иван Данилович с московскими и переяславскими войсками успел приготовиться к обороне, «укрепив [конечно, крестным целованием] своих бояр и переяславцев». Противники встретились близ Переяславля, где и произошел упорный бой: тверичи были разбиты наголову; в бою пал, между прочим, и перешедший к Михаилу из Городца боярин Акинф, дети которого с небольшим остатком рати бежали в Тверь[161]. Между тем в Орде Михаил Ярославич, не жалевший денег, выхлопотал ярлык на великокняжеское достоинство. Татарские князья говорили Юрию, что он получит ярлык, если даст больше выгоду; но, как видно, в этом отношении Юрий был слабее Михаила, а потому и воротился без ярлыка[162].

В 1305 г. Михаил Ярославич явился из Орды во Владимир и занял великокняжеский стол. В том же году, вероятно, в отмщение за поражение тверичей у Переяславля, а также для большего унижения врага, Михаил предпринял поход на Москву, но взять ее не смог и ушел, примирившись с Даниловичами, неизвестно, впрочем, на каких условиях[163].

После этого Юрий обратился в сторону Рязани. Еще в 1301 г. Даниил Александрович ходил на Рязань ратью и взял в плен рязанского князя Константина Романовича, которого, однако, держал в чести. В 1306 г. Юрий, кажется, из каких-нибудь корыстных расчетов приказал убить Константина и оставил за собой рязанский город Коломну[164]. Вероятно, а Карамзин положительно утверждает, что необузданный и своевольный характер Юрия заставил братьев его, Александра и Бориса Даниловичей, отъехать в том же году в Тверь[165].

В 1308 г. Михаил Ярославич во второй раз пошел к Москве, около которой произошел бой с москвичами; города он не взял, но ушел, наделав много зла без всякой пользы для себя[166]. Около трех лет после того мы не видим враждебных столкновений между Москвой и Тверью. Но под 1311 г. встречаем в летописях отрывочное и несколько темное известие о том, что двенадцатилетний Димитрий, сын Михаила Тверского, задумавшего, вероятно, овладеть Нижним Новгородом, с большой ратью пошел на этот город и на Юрия. Впрочем, во Владимире митрополит Петр восстал против этого похода «и не благослови его [Димитрия] столом» во Владимире. Три недели Димитрий стоял во Владимире, умоляя митрополита о разрешении от неблагословения; наконец, получив разрешение, он распустил рать и вернулся в Тверь[167].

В 1312 г. у Михаила Ярославича произошло столкновение с Новгородом, вследствие чего тверской князь вывел оттуда своих наместников и прекратил подвоз к Новгороду припасов. Новгородцы смирились и уплатили Михаилу 1500 гривен серебра, и Михаил пропустил в Новгород обозы с хлебом. Отправив в Новгород наместников, тверской князь поехал в Орду, где в 1313 г. по смерти Тохты воцарился Узбек[168]. Отправленные Михаилом в Новгород наместники успели своими притеснениями возбудить к себе ненависть новгородцев, которые в 1314 г. собрались на вече для обсуждения поступков великокняжеских наместников. Юрий воспользовался таким положением дел в Новгороде и послал туда князя Федора Ржевского, который перехватал Михайловых наместников и заключил их на владычнем дворе. Новгородцы до того настроены были против Твери, что пошли на нее ратью с князем Федором Ржевским во главе. К берегам Волги вышел против них Димитрий Михайлович; шесть недель стояли друг против друга новгородцы и тверичи, так как нельзя было переправляться чрез реку, покрывшуюся тонким льдом; наконец, стали договариваться о мире и — примирились. Новгородцы послали за Юрием, и он зимой прибыл к ним с братом своим Афанасием. И рады были новгородцы, по выражению летописи, своему хотению[169]. Но в следующем, 1315 г. хан позвал Юрия в Орду, вероятно, вследствие жалоб Михаила Ярославича, который теперь возвращался из Орды с татарскими послами и войском, данным ему для усмирения Новгорода. Новгородцы вышли против Михаила с Юриевым братом Афанасием и князем Федором Ржевским, но в битве под Торжком, происшедшей 10 февраля 1315 г., потерпели разгромное поражение. Юрий Данилович медлил с отъездом в Орду, ожидая, может быть, результатов Михайлова похода на Новгородскую землю, и только после Новоторжской битвы 15 марта (следовательно, 1316 г.) отправился в Ростов, а оттуда — в Орду. Новгородцы также отправили в Орду послов, как сказано в летописях, «сами о себе», но тверичи перехватали этих послов и привели в Тверь[170].

Между тем как Михаил то враждовал, то мирился с новгородцами, Юрий в два почти года, которые он пробыл в Орде, успел приобрести милость хана и породниться с ним: он женился на сестре Узбека, Кончаке (в крещении — Агафии), и получил ярлык на великое княжение. На Русь с ним отпущены были татары, во главе которых стоял князь Кавгадый, пользовавшийся милостью и доверием хана. Михаил, ожидая, конечно, неприязненных действий со стороны Юрия и желая не допустить вторжение врага на свою землю, вышел к нему навстречу. Они сошлись (в 1317 г.) на берегу Волги близ Костромы. Новгородцы, к которым перед тем отправлен был посол-татарин с приглашением выступить против Михаила Ярославина, не явились: не зная, где находится Юрий, они в Торжке заключили с Михаилом договор, по которому обязывались не вступаться ни за одного из соперников. На стороне Михаила все-таки были суздальские князья, не хотевшие пристать к Юрию, вероятно, потому, что не знали о родстве его с ханом, или потому, что сомневались в успехе борьбы его с Михаилом. Долго стояли враги друг против друга; Михаил обменивался вестями с Кавгадыем и потому, конечно, мог узнать, в каком положении находится Юрий. Как бы то ни было, Михаил отказался в пользу Юрия от великокняжеского стола, вернулся в Тверь и заложил погоревший в прошлом году большой кремль, конечно, в ожидании нападения Юрия, в чем он и не ошибся[171].

Юрий остался в Костроме и собирал войска, намереваясь идти на Тверь[172]. Видя силу на стороне московского князя, суздальские князья пристали теперь к нему. Юрий поднял и новгородцев, чтобы с двух сторон напасть на Тверь, так что Михаилу для успешного выхода из затруднительного положения нужно было выбирать удобное время, чтобы порознь разбить двух неприятелей. Так и случилось, но, кажется, не по расчету Михаила, а по оплошности новгородцев: последние, простояв в Торжке шесть недель и договариваясь с Юрием об одновременном нападении на Тверь, наконец, прекратили бездействие и начали опустошать Тверскую землю по границе; Михаил выступил против них, одержал полную победу и по почину самих новгородцев заключил с ними мир, по которому побежденные обязались не держаться никакой стороны в начавшейся борьбе, и ушли домой. Между тем Юрий и Кавгадый с татарами чрез Ростов, Переяславль и Дмитров подошли к Клину, вступили на Тверскую землю, предавая по дороге все огню, мечу и грабежу, и остановились, не доходя 15 верст до Твери. Странно, что не сам Юрий, а Кавгадый начал оттуда договариваться с Михаилом; но эти сношения ни к чему не привели: «послы ездили все с лестию и не бысть межи ими мира». Юрий и татары хотели перейти на левую, еще не разоренную ими сторону Волги, а Михаил не решался выступать против них, может быть, не надеясь только на свои силы. Но вот поднимаются кашинцы, которым также угрожало опустошение их волости со стороны соединенных сил Юрия. Теперь тверичи и кашинцы вместе выступили против Юрия и встретились с ним при селе Бортеневе в 40 верстах от Твери. В происшедшей здесь 22 декабря 1318 г. битве Михаил одержал решительную победу, причем тверичи захватили в плен много бояр и князей, жену Юрия Кончаку и брата его Бориса, а также отбили много пленных. Кавгадый приказал своим воинам бросить стяги и идти в стан, а Юрий с небольшим числом людей бежал в Новгород[173]. Кавгадый примирился с Михаилом и с честью был принят в Твери. Между тем Юрий пришел в Новгород. Он, конечно, рассчитывал на то, что новгородцам невыгодным покажется усиление тверского князя, и — не ошибся. Весь Новгород, как говорит летопись, и Псков с владыкой Давидом вышли к Волге, куда прибыл и Михаил (это было весной); до битвы, однако, дело не дошло: князья примирились и решили идти в Орду на суд ханский. По договору, заключенному по этому случаю между Юрием Даниловичем, Михаилом Ярославичем и Новгородом, тверской князь обязывался признать старые границы между новгородскими и тверскими землями; возвратить купленные княгиней села в Вологде и в Бежецкой пятине; вернуть все взятое в Вологде, как кречетов, серебро и пр.; давать свободный путь купцам и отпустить задержанных им; не посылать дворян и приставов через рубеж в Новгородскую землю, а обоюдные между тверичами и новгородцами обиды разбирать на рубеже; новгородским послам и вообще новгородцам давать путь чрез Тверскую землю «бес пакости»; уничтожить грамоту, писанную в Городце, и ту, которая была писана в Торжке при Тайтемире и владыке. Здесь же Михаил обязался отпустить Юриева брата и жену; Афанасия Даниловича Михаил отпустил, но Кончака скончалась в Твери. Поэтому пошли слухи: одни говорили, что Кончака умерла, другие — что ее уморили, третьи говорили, что «то Бог весть». Эти слухи, конечно, могли сильно повредить Михаилу в Орде.

Юрий воротился в Москву, куда вскоре прибыл посол Михаила, Александр Маркович, «посольством о любви», но Юрий приказал его убить[174]. Это было уже в 1318 г.

В том же году Юрий с Кавгадыем отправились в Орду, а Михаил еще медлил; он послал вместо себя 12-летнего сына Константина, вероятно, как заложника. С московским князем, по некоторым летописным известиям, пошли многие бояре, князья и новгородцы. Это сделано было по совету Кавгадыя, которого летописи называют «беззаконным, треклятым» и «начальником всему злу»; по его же совету написаны были многие «лжесвидетельства» на Михаила. Он же, будучи уже в Орде, взводил на Михаила и другое обвинение, бывшее в ходу и между русскими князьями в их спорах перед ханом, а именно: утайку собранной Михаилом для хана дани и намерение его уйти к немцам; затрагивал и самолюбие молодого хана, говоря, что тверской князь не повинуется его воле, не хочет явиться к нему и т. п. Наконец, в августе 1318 г. Михаил отправился в Орду. Кавгадый, по некоторым летописям, высылал к нему навстречу татар с поручением его убить. Но Михаил в начале сентября благополучно прибыл к хану, который в это время находился в устье Дона. Чрез два месяца Узбек приказал судить тверского князя. Мы видели, какими уликами против него были вооружены его противники. После первого допроса хану доложили, что Михаил достоин смерти; но хан приказал еще раз судить его, и опять нашли его достойным смерти, тогда хан утвердил приговор судей. Но Михаила не тотчас же предали смерти: хан шел против повелителя Ирана, монгольского хана Абу-саида, и Михаил, скованный по рукам и с надетой на шею тяжелой деревянной колодой, должен был его сопровождать. Наконец, 22 сентября 1318 г., когда хан приближался к Дербенту, Михаил был убит. В следующем, 1319 г. Юрий, получив великое княжение, вернулся в Русь, захватив с собой тело Михаила и, как пленников, Константина Михайловича, а также бояр и слуг тверского князя. Во Владимир приехал из Твери князь Александр Михайлович хлопотать о выдаче тела отца. Здесь он «докончал мир» с Юрием, после чего тело Михаила было ему отдано. В летописи замечено, что Александр едва умолил о том Юрия. Тогда же, кажется, отпущен был и Константин: по крайней мере, в следующем, 1320 г. он уже женится. Между тем и из Твери тело супруги Юрия перевезено было в Ростов[175].

Итак, Юрий, утвержденный ханом в великокняжеском достоинстве, приехал в 1319 г. во Владимир. В Новгород он послал вместо себя брата Афанасия[176], а в следующем, 1320 г. ходил на рязанского князя Ивана Ярославича; впрочем, поход этот окончился миром. В том же году чрез Ростов Юрий ездил в Новгород[177].

Как было сказано, Юрий «докончал мир» с Тверью в 1319 г. Но в 1321 г. он собирает войска, отправляется в Переяславль с намерением идти оттуда на Тверь. Наследник Михаила, Димитрий, опередил его: в Переяславль послан был тверской владыка, и при его посредничестве заключен был с Юрием мир, по которому Димитрий обязался уплатить 2000 рублей татарского выхода и не искать под Юрием великого княжения[178].

Между тем новгородцы, теснимые шведами, звали Юрия к себе. Прибыв в Новгород в 1322 г. (в это время, приняв иноческий образ, здесь умер брат его Афанасий), Юрий приказал готовить стенобитные орудия («пороки чинити»). Поход был на Выборг, но не вполне удачный: хотя в продолжение почти месячной осады (от 12 августа до 9 сентября) много шведов было убито, много перевешано, много взято «на Низ», но города все-таки не взяли. Между тем Димитрий Тверской, пользуясь благоприятными обстоятельствами, отправился в Орду, доложил хану об утайке Юрием Тверского выхода и о его неблаговидных действиях в сообществе с Кавгадыем в отношении отца его Михаила; в то же время он получил ярлык на великое княжение. Может быть, в связи с действиями Димитрия в Орде стоит приход в том же году на Русь «сильного посла» Ахмыла; из Орды он прибыл одновременно с Иваном Даниловичем и, по замечанию летописи, «много сотвори пакости по Низовской земли», убил многих христиан, взял Ярославль и с большим полоном пошел обратно в Орду, куда звал и Юрия. Дела, таким образом, неотложно требовали присутствия Юрия в Суздальской земле, куда он и решил отправиться, прося новгородцев проводить его туда. На пути его подстерегал брат Димитрия Александр, который напал на него в Урдоме и отнял у него всю казну. Юрий бежал в Псков, откуда его позвали к себе новгородцы «по крестному целованию». Между тем Димитрий Михайлович вернулся из Орды с великокняжеским ярлыком и ханским послом Сивенч-Бугой. Юрий в 1323 г. предпринимал с новгородцами два похода: в первый он поставил в устье Невы на Ореховом острове городок; сюда приезжали шведские послы, которые заключили мир с Юрием и новгородцами «по старой пошлине». Между тем на Псков напали немцы, и летопись замечает, что Юрий и новгородцы не помогали псковичам… Может быть, они не помогали потому, что там был литовский князь Давид, который ходил с ними на немцев и тогда, когда Юрий, бежав из Урдомы, был еще во Пскове. Второй поход с новгородцами Юрий совершил в Заволочье: в этот поход новгородцы взяли на щит Устюг и пришли на Двину. Сюда устюжские князья прислали послов, которые и заключили с новгородцами мир также «по старой пошлине». Отсюда по Каме Юрий отправился в Орду, куда поспешил и Димитрий Тверской[179]. До суда ханского дело не дошло: Димитрий Михайлович «без царева слова» убил своего противника 21 ноября 1325 г., т. е. накануне того дня, в который казнен был в 1318 г. отец Димитрия. Тело Юрия Даниловича привезено было в Москву и 23 февраля погребено митрополитом Петром в Архангельском соборе (по другим сведениям — в Успенском), при общем плаче брата его Ивана и всего народа[180]. Димитрий Михайлович самовольным поступком навлек на себя гнев хана и по приказанию последнего был убит в Орде в следующем, 1326 г. Хан гневался на всех князей тверских, называл их «крамольниками и ратными себе» (т. е. ему, хану). Тем не менее ярлык на великокняжеское достоинство он дал не брату Юрия, Ивану Калите, а Александру Михайловичу, брату Димитрия.

Юрий Данилович был женат дважды: на неизвестной с 1297 г. (в Ростове) и на сестре Узбека, Кончаке (Агафии). От второго брака детей он не мог иметь; ни из летописей, ни из родословных не видно, чтобы у него были дети и от первого брака[181]. Но косвенно можно вывести из некоторых летописных известий, что жена Константина Михайловича Тверского София была его дочь.

Димитрий Михайлович Тверской

Род. в 1299 г. — ум. в 1325 г

Димитрий Михайлович, прозванием Грозные Очи, как мы видели при обозрении княжения Юрия Даниловича, выхлопотал себе ярлык на великое княжение в 1322 г. и был великим князем до убийства его в Орде 15 сентября 1326 г. Полные биографические сведения об этом князе см. во II томе, в разделе о князьях Тверских.

Александр Михайлович Тверской

Род. в 1301 г. — ум. в 1339 г

Хотя хан после своевольного поступка Димитрия Михайловича, как уже было замечено выше, и гневался на тверских князей, называя их крамольниками и бунтовщиками, тем не менее, после убийства Димитрия, великокняжеский стол отдал не московскому князю, брату Юрия, а тверскому, брату Димитрия, Александру Михайловичу.

Впрочем, Александр Михайлович носил великокняжеский титул непродолжительное время: великим князем он объявлен по убиении брата его Димитрия (умер 15 сентября 1325 г.), а лишился великокняжеского достоинства, как и достоинства князя Тверского, после известного избиения в Твери татар, пришедших с Шевкалом, 15 августа 1327 г. Полная биография его помещена во II томе, в разделе о князьях Тверских.

* * *

После Александра Михайловича великокняжеский титул перешел к московскому князю Ивану Даниловичу и навсегда остался за его потомством, если не считать временного, случайного и непродолжительного занятия великокняжеского стола Димитрием Константиновичем Суздальским.

В кратком вступлении в этот раздел мы уже указывали на то, что великих князей, начиная с Ивана Даниловича до Василия Темного, следует называть по преимуществу Владимиро-Московскими и великое княжество — Владимиро-Московским.

Великое княжество Владимиро-Московское

Иван Данилович Калита

Род. в 1304 г. — ум. в 1341 г

После Юрия из Даниловичей в живых оставался только Иван: остальные братья умерли бездетными. Таким образом Иван Данилович один наследовал всю Московскую волость и успел утвердить за своим родом великокняжеский титул[182].

Мы видели, что в 1304 г. брат Ивана Даниловича Юрий, отправляясь в Орду тягаться с Михаилом Ярославичем Тверским о великокняжеском титуле, отправил в Кострому своего брата Бориса. Тверские бояре в отсутствие своего князя, блюдя интересы последнего, хотели схватить отправлявшегося тогда в Орду Юрия, что им не удалось; но им удалось захватить и отправить в Тверь Бориса Даниловича. Тверичи даже готовились овладеть Переяславлем; но об этом кто-то тайно дал знать в Москву, и Иван Данилович с московской и переяславской ратями, укрепив своих бояр и переяславцев крестным целованием (значит, была опасность измены), встретил под Переяславлем тверскую рать, во главе которой стоял боярин Акинф, перешедший, по смерти Андрея Александровича, из Городца в Тверь. У Переяславля произошел крепкий бой, в котором пал и Акинф, а остатки рати с его детьми бежали в Тверь[183]. Между тем в 1305 г. Юрий возвратился в Москву, не получив на великокняжеский стол ярлыка, который достался Михаилу Тверскому. Теперь тверской князь, конечно желая окончательно смирить своего врага, подошел к Москве, но взять ее не смог и ушел, примирившись с Даниловичами[184]. Затем до 1320 г. летописи только мимоходом упоминают об Иване Даниловиче: в 1317 г., по некоторым известиям[185], Юрий, готовясь выступить, вместе с Кавгадыем против Твери, послал Ивана в Новгород — звать новгородцев в поход; затем в 1320 г. Иван Данилович участвует в походе своего брата Юрия на рязанского князя Ивана Ярославича, с которым, впрочем, заключен был мир[186]. В том же 1320 г. Иван Данилович отправился в Орду, где пробыл более года. Эта поездка была, вероятно, как-то связана с предшествующими событиями; по крайней мере, после того как в 1321 г. Юрий, по миру, взял с Димитрия Тверского 2000 серебра выходу и ушел в Новгород, чем воспользовался тверской князь и отправился в Орду хлопотать о ярлыке на великокняжеский стол, Иван Данилович был еще там, в Орде. Как видно, Иван Данилович не мог противодействовать Димитрию, который выхлопотал себе великокняжеский ярлык, а Иван вернулся в 1322 г. с послом Ахмылом, который «много сотвори пакости по Низовской земли», много перебил христиан, взял Ярославль и пошел обратно в Орду с большим полоном[187].

Оплакав кончину брата, удовлетворив религиозные требования митрополита Петра тем, что заложил на место деревянного каменный храм Успения Пресвятой Богородицы (4 августа 1326 г.) и в том же году похоронив этого святителя, Иван Данилович должен был отправиться в Орду, хотя видимой причины к тому и не было. По всей вероятности, он готовил себе известную будущность и значение. Если это так, то кроме его личных хлопот ему помогли в стремлении к первенству между князьями ошибки и бестактность тверского князя, его единственного соперника. В 1327 г. в Твери разыгралась известная история с Шевкалом (Щелкан летописный, Щелкан Дудентьевич русской былины), приведшая хана в ярость. По этому-то случаю Калита и отправился в Орду (по одним известиям — по собственному почину, по другим — по требованию самого хана). Из Орды Иван Данилович вышел с большой татарской ратью и пятью темниками и, как приказал хан, пошел (зимой) в Тверскую землю для наказания ее за избиение Шевкала и его отряда. С Калитой был еще суздальский князь, Александр Васильевич… Села и города Тверской земли были преданы огню и мечу; взяты Тверь и Кашин; вообще, Иван Данилович и рать хана «грады и волости пусты сотвориша». Татары захватили при этом и часть Новгородской земли: «Новоторжскую волость пусту сотвориша». Но новгородцы умилостивили татар тем, что послали им множество даров и 2000 серебра. С большим полоном татары пошли обратно, давая знать о себе везде, где ступала их нога, — «точию соблюде и заступи Господь Бог князя Ивана Даниловича и его град Москву и всю его отчину»… Александру Тверскому, конечно, и думать не приходилось о том, чтобы с успехом вести борьбу с таким несоразмерно сильным врагом, а потому он еще до прихода татар бежал в Новгород, где его, впрочем, не приняли, а потом направился в Псков[188]. В то же время Иван Данилович отправился в Орду, послав в Новгород своих наместников. Вместе с ним отправился и воротившийся к тому времени из бегства Константин Михайлович Тверской, остававшийся теперь старшим среди тверских князей. Тогда же к хану прибыл посол и от Новгорода Великого[189]. В Орде Константин получил (в 1323 г.) Тверь, а Калита — великое княжение. В то же время хан приказал князьям искать Александра Михайловича повсюду и представить его в Орду. По прибытии из Орды на Русь Иван Данилович отправил своих послов, а новгородцы от себя владыку Моисея и тысяцкого Абрама в Псков к Александру — передать ему требование хана. Посольство это было безуспешно. В следующем, 1329 г. 26 марта Иван сам прибыл в Новгород — сесть на Новгородском столе; с ним были тверские князья, Константин и Василий Михайловичи, Александр Суздальский и многие другие; отсюда князья пошли к Пскову, но медленно, вероятно ожидая, что псковичи одумаются и не доведут своим упорством до кровопролития. Князья дошли до Опок и остановились. Калите, как видно, и самому не хотелось доводить до кровопролития, и вот он придумал средство заставить псковичей исполнить волю хана: он уговорил митрополита Феогноста наложить проклятие и отлучение от церкви на князя Александра и на весь Псков. Эта мера подействовала: Александр, не желая из-за себя подвергать псковичей проклятию, удалился в Литву, оставив на попечение полюбившим его псковским гражданам жену. Псковичи послали в Опоки к великому князю гонца с известием, что Александр ушел из Пскова, и тогда Калита заключил с псковичами мир «по старине, по отчине и по дедине», а митрополит снял проклятие и отлучение от церкви[190].

Итак, Иван Данилович, после столь многих трудов, занял великокняжеский стол, «и бысть всей земли тишина на многа лета», — замечают летописи[191].

В 1331 г. Иван Данилович, а с ним вместе и Константин Михайлович Тверской, ездили в Орду. К сожалению, летописи ничего не говорят о причине этой поездки. Возвратившись из Орды, Калита, по выражению летописи, «взверже гнев» на Новгород: он просил (вероятно, потому, что много потратился в Орде) у новгородцев закамского серебра, т. е. привозимого из-за Камы, конечно, от торговых оборотов. Но новгородцы, как видно, не дали ему ничего, и Калита в 1332 г. взял за то («и в том взя») Торжок и Бежецкий Верх «чрез крестное целование». Новгородцы ничего не предпринимали против этого насилия[192]. В начале января 1333 г. со всеми суздальскими (Суздальской земли) и рязанскими князьями Иван Данилович опять пришел в Торжок; отсюда он послал в Новгород — свести оттуда наместников — и начал воевать Новгородскую землю, в которой давно уже сильно чувствовался недостаток хлеба от бывшей летом засухи. Новгородцы отправили к великому князю послов: архимандрита Лаврентия, Федора Твердиславича и Луку Варфоломеева, чрез которых просили Калиту в Новгород на стол; но великий князь челобитья их не принял и, не дав миру, уехал на Низ. Тогда новгородцы отправили к нему новое посольство с владыкой Василием во главе; послы нашли его в Переяславле, предлагали ему 500 рублей с тем, чтобы он возвратил взятые им против крестного целования села в Новгородской земле («свободы бы ся отступил по крестному целоваию»); но Иван Данилович, несмотря на просьбы архиепископа, предложений не принял и уехал в Орду[193]. По возвращении же от хана он принял новгородских послов, прекратил неприязнь и сам поехал в Новгород. Может быть, успеху последнего посольства содействовал митрополит Феогност, к которому во время поездки Калиты в Орду за чем-то приезжал во Владимир архиепископ Новгородский Василий[194], может быть, именно с просьбой ходатайствовать пред великим князем о примирении его с Новгородом. Калита прибыл в Новгород 16 февраля 1334 г. В следующем, 1335 г. в бытность его там архиепископ Василий заложил каменный острог. Затем одна летопись передает несколько темное известие, что великий князь вместе с новгородцами и со всей низовской землей намеревался идти на Псков, но «бысть ему речь по любви с новгородци и со всею Низовскою землею, и отложиша себе путь, а плесковичем миру не даша»[195]. Нам кажется, что причиной предполагавшегося похода на Псков было пребывание там Александра Тверского, явившегося туда из Литвы, и начатые им в 1335 г. хлопоты перед ханом о возвращении тверского княжения.

Иван Данилович возвращался из Новгорода чрез Торжок; в это время Литва «на миру» воевала Новоторжскую волость: великий князь послал на Литовскую землю свои рати, которые сожгли литовские города: Осечен, Рясну и др. Прибыв в Москву, он пригласил к себе новгородского владыку Василия, посадника, тысяцкого и новгородских бояр «на честь», по выражению летописи, т. е. на угощение с целью, так сказать, отплатить за хороший прием, оказанный великому князю в Новгороде[196].

Но доброе согласие между великим князем и Новгородом вскоре было нарушено первым: в 1336 г. Калита отправился в Орду и, возвратившись оттуда, в 1337 г. послал рать, против крестного целования, на Двину за Волок, в Новгородскую область; целью похода было, конечно, обогащение, потому что казна Калиты должна была истощаться от частых поездок в Орду. Но поход был неудачен: московские ратные люди «посрамлени быша и ранени»[197].

Вскоре заботы и внимание великого князя должны были направиться в другую сторону, в сторону Твери. Александр Михайлович, обезоружив хана полной покорностью его воле, вышел из Орды в 1338 г., пожалованный его отчиной, Тверью. Он вызвал из Пскова жену и детей и вообще вступил в Твери в полные права хозяина, которые скромный и, как видно, миролюбивый Константин и не думал отстаивать, тем более что он был младший брат[198]. Теперь Калита хорошо видел, что ему не ужиться в мире с тверским князем. Еще в прошлом, 1337 г., когда Александр посылал к хану сына своего Федора, тверской и московский князья — как замечено в летописи — «не докончаша и мира не взяша»[199]. В то же время начинаются отъезды тверских бояр в Москву, как думают наши историки, из-за местничества[200]. Притом среди удельных князей росло недовольство, и они, вероятно, склонялись на сторону тверского князя: Калита слишком бесцеремонно хозяйничал в уделах Суздальской земли, чтобы не возбудить в их владыках негодования против себя. Так, в Ростове распоряжался боярин Ивана Калиты Василий Кочева, вмешивался во внутренние дела Ростова, обирал жителей и т. и.[201] Князья других уделов были, вероятно, так же притесняемы: мы увидим, что даже зять Ивана, Василий Давидович Ярославский, был против великого князя и, кажется, на стороне Александра Тверского.

Вероятно, все вышеизложенные обстоятельства заставили Ивана Даниловича позаботиться о том, чтобы оградить себя и свое потомство от совместных неприязненных действий остальных князей, которые могли повредить его династическим интересам. По крайней мере, последующие действия Калиты указывают на это. В 1339 г. со старшими сыновьями, Семеном и Иваном, он отправился в Орду, послав в Новгород младшего сына Андрея. Летописи замечают, что Иван Данилович и дети его были в Орде в чести: конечно, Калита не жалел казны, чтобы расположить хана к себе и своим детям. Недаром по приезде из Орды он хочет пополнить казну, как увидим, за счет новгородцев. А что Калита хотел смирить своих недругов, на это указывает то обстоятельство, что Узбек тогда же позвал в Орду всех князей и сделал это «по его думе», т. е. по думе Калиты. В Орду позваны были: Александр Тверской, который поехал не сразу, а послал сначала сына Федора, который узнал там, что Узбек гневается на его отца, затем — Василий Давыдович Ярославский, внук Федора Ростиславича Черного, зять Калиты. Странным кажется, что Калита, думой которого позваны князья в Орду, посылал 500 человек перехватить в пути Василия, что ему не удалось, и Василий благополучно достиг Орды.

Впрочем, интересы князей так мелко и запутанно переплетались, а летописные сведения так скудны и скупы на объяснения причин и поводов к княжеским столкновениям, что мы не вправе делать умозаключения о противоречивых действиях и скорее должны предположить, что он, т. е. Иван Данилович, имел какие-нибудь серьезные причины задержать зятя до прибытия в Орду, хотя он и был позван туда его же думой: эти причины могли возникнуть уже по возвращении Калиты из Орды[202].

По прибытии Ивана Даниловича из Орды новгородцы прислали к нему выход с послами; но Калита чрез тех же послов потребовал от новгородцев еще «запроса царева, чего у него царь запрошал». Новгородцы на это отвечали, что «того не бывало от начала миру»[203].

Между тем Калита следил за тем, что делается в Орде. Вероятно опасаясь, как бы с прибытием туда Александра Тверского и других князей ханский гнев не сменился на милость, он осенью 1339 г. отправил туда сыновей: Семена, Ивана и Андрея. Но 22 октября того же года Александр и Федор были убиты в Орде. В Твери оставались Константин и Василий. Константин и прежде, когда был великим князем Тверским, ходил, так сказать, на поводу у Калиты; тем более теперь, после успешной поездки великого князя в Орду, где по его проискам убит был брат Константина, последний не мог противиться московскому князю, о княжении которого летописец замечает: «наста насилование много, сиречь княжение великое Московское досталось князю великому Ивану Даниловичу». По смерти Александра и Тверь испытала насилие со стороны Калиты: он приказал снять колокол с главного тверского храма Святого Спаса и отправить его в Москву. Это могло иметь символическое значение верховенства московского князя над тверским[204].

После трагической кончины Александра дети Ивана Даниловича отпущены были из Орды «с любовию». Успокоенный с этой стороны, великий князь начал энергичнее действовать по отношению к Новгороду, откуда вывел своих наместников. К счастью новгородцев, Калита вскоре опять был отвлечен в сторону Орды: в 1340 г. неизвестно, по собственному ли почину или по требованию хана, он отправился в Орду. В это время хан посылал рать с Товлубием на князя Смоленского. В походе участвовали: князь Константин Васильевич Суздальский, Иван Коротопол и другие князья; по приказу хана и Калита также должен был отправить на Смоленск свою рать[205].

В следующем, 1341 г. 31 марта Иван Данилович скончался, приняв иночество и схиму, и погребен в основанной им же (в 1333 г.) церкви Святого Архангела Михаила[206].

Иван Данилович был женат дважды: а) на Елене, дочери неизвестного отца, и от брака с ней имел детей: Семена, Даниила, Ивана, Андрея (боровского) и дочерей — Феотинию, Марию, Евдокию и Феодосию; б) на Ульяне, также дочери неизвестного отца; от этого брака, уже по смерти Калиты, родилась дочь[207].

Семен Иванович Гордый

Род. в 1316 г. — ум. в 1353 г

После Ивана Даниловича из его сыновей в живых осталось трое: Семен, Иван и Андрей, отец известного впоследствии сподвижника Донского, Владимира Храброго; второй сын Калиты, Даниил, упомянутый только в летописной родословной[208], умер, вероятно, в младенчестве.

Иван Данилович еще задолго до смерти сделал духовное завещание. В этом завещании он распределяет свое движимое и недвижимое имущество между наличными сыновьями и супругой; но так как потом он приобрел несколько волостей посредством купли, явилась необходимость составить новое завещание, в которое вошли бы и новые приобретения. В обеих грамотах одинаково замечено, что они составлены перед отъездом его в Орду. «Се язь грешный худый раб Божий Иван, — говорится в грамотах, — пишу душевную грамоту, ида в Орду, никим не нужен, целым своим умом, в своем здоровья» (так непрочны были не только положение, но и жизнь какого бы то ни было князя!); обе грамоты писаны в одном и том же 1328 г.[209] По этому завещанию Калита дает старшему сыну Семену 26 городов и селений, в том числе Можайск и Коломну — приобретение его брата, Юрия Даниловича; Ивану — 23 города и селения, в том числе — главные — Звенигород и Рузу; младшему, Андрею, — 21 город и селение, и в числе их самый важный Серпухов; жене своей с остальными детьми — 26 селений, из которых впоследствии сделался известным Радонеж. На первый взгляд может показаться странным, что старшему сыну, Семену, как предполагаемому великому князю в будущем, дано сравнительно мало городов и сел. Но следует иметь в виду, что, во-первых, Семену даны города более значительные, как Можайск, бывший особым княжеством, и Коломна; а во-вторых, хотя претендентами на великокняжеский стол в случае смерти Ивана Даниловича и могли явиться князья Тверской и Суздальский, — но Калита, как видно, надеялся, что великокняжеский титул за ним упрочен, что он перейдет к его старшему сыну, а вместе с тем к нему перейдут Владимир и Переяславль. Что касается Москвы, то она, по завещанию, отдается не кому-то одному из сыновей, а всем троим: «Приказываю сыном отчину свою Москву», — только и сказано об этой последней в завещании. Что же это значит? Какую цель преследовал Калита, завещая Москву всем детям, а не кому-то одному из них? Нам кажется, что у Ивана Калиты была определенная цель и мысль об упрочении за своим потомством великокняжеского титула и за Москвой — значения первопрестольного города: первого он мог достичь, только когда его дети — при известных личных качествах — будут в состоянии удовлетворять алчным требованиям Орды, т. е. когда будут располагать богатой казной; второго же он достигал при выполнении его детьми первой части программы. Значит, Калите нужно было оставить материальную базу наследникам, и вот он делит свое достояние почти поровну, ибо мог сомневаться в том, что тому, а не другому сыну достанется великокняжеский стол. В то же время он отдает детям Москву в общее владение и таким образом еще вернее достигает второй цели: кто ни будет из детей великим князем, все-таки он будет Московским, потому что привязан к Москве той частью наследства, которая предоставлена ему по завещанию[210]. Так или иначе думал Калита, но великая идея централизации и собрания Руси воедино жила в его потомстве, и этим потомством осуществлена.

По смерти Калиты все русские князья, как то: Василий Давидович Ярославский, Константин Михайлович Тверской, Константин Васильевич Суздальский и др., поспешили в Орду; отправился туда и Семен Иванович с братьями. Хан объявил последнего великим князем, а все остальные русские князья «под руце его даны»[211].

Возвратившись из Орды, Семен Иванович торжественно сел 1 октября на великокняжеский стол во Владимире. В том же году (1341) братья «целовали крест у отчя гроба». По этому крестному целованию они обязываются быть заодно, младшие старшего — чтить вместо отца, иметь общих друзей и врагов; старшему без младших, а последним без старшего ни с кем не доканчивать дела; младшие братья, между прочим, выговаривали следующее обязательство от старшего: «А кто иметь нас сваживати… неправа ны учинити, а нелюбья не держати, а виноватого казнити по исправе»; младшие братья уступают Семену на старейший путь полтамги, конюший путь, ловчий путь и пр., между тем как сами берут полтамги на двоих; уступают также на тот же путь несколько сел; обязывают старшего брата заботиться об их женах и детях в случае их смерти; великий князь оставляет за собой волости, которыми его благословила тетка, княгиня Анна; боярам и слугам договаривающихся предоставляется свобода перехода от одного князя к другому; младшие братья, наконец, принимают обязательство не принимать к себе боярина Алексея Петровича (тысяцкого), который «вшол в кромолу к великому князю»; мы увидим, что этот Алексей Петрович при преемнике Семена Ивановича неизвестно кем был убит.

Мы видели, что Иван Данилович в 1340 г. рассорился с Новгородом и не успел смирить его из-за поездки в Орду. В то время как Семен Иванович после смерти отца был также в Орде, новгородские «молодци», как выражется летопись, ходили на Устюжну и пожгли ее, а потом повоевали Белозерскую область — приобретение Ивана Калиты. По возвращении из Орды Семен послал в Торжок собирать дань. Бояре, по выражению летописи, «начата силно деяти», почему новоторжцы просили новгородцев заступиться за них. Новгородцы пришли, перехватали московских наместников с семьями и посадили в заключение. Из Новгорода, еще прежде последнего события в Торжке, послан был в Москву Кузьма Твердиславич сказать великому князю: «еще, господине, на столе в Новегороде не сел еси у нас, а уже бояре твои силно деют» (насильственно). Новгородские бояре, находившиеся в Торжке, конечно, ожидали мести со стороны великого князя и потому послали в Новгород за помощью; но там не захотела удовлетворить эту просьбу чернь. Новоторжская чернь, не видя из Новгорода помощи, восстала на бояр, кричала, зачем они призвали новгородцев, зачем перехватали княжеских наместников. «Нам в том погибнуть», — заключила она. Вооружившись чем попало, черные люди бросились на боярские дворы, освободили московских наместников, а новгородцев выпроводили из города. Новоторжские бояре бежали в Новгород «только душею кто успел» (без пожитков); дворы их были разграблены, села опустошены, а одного, Семена Внучка, даже убили на вече. Семен Иванович собрал подручных князей: двух Константинов, Суздальского и Ростовского, Василия Ярославского и др., и зимой пошел к Торжку. С князьями был и митрополит Феогност, может быть, на случай необходимости пустить в дело меч духовный, если железный оказался бы не действенным. Как видно, великий князь твердо решил держаться известной политики и достигать намеченных целей во что бы то ни стало: по летописям не заметно даже, чтобы князья, участвовавшие в походе на Торжок, выказали хоть малейшее нежелание исполнить его требование; есть даже известие (у Татищева), что, готовясь в поход и призвав для этого помянутых князей, Семен Иванович держал к ним речь, в которой в особенности упирал на то, что благоденствие Руси всегда стояло в зависимости от послушания князей старшему князю. Объединенные князья пришли в Торжок, откуда намеревались идти к Новгороду. Новгородцы хотя и приготовились к обороне, но сначала попробовали уладить дело миром: они отправили послов к великому князю и митрополиту. Мир состоялся: договорились по старым грамотам; кроме того, новгородцы дали великому князю черный бор со всей Новгородской земли и 1000 рублей с Торжка. После этого великий князь послал в Новгород наместников[212].

Между тем в том же году умер Узбек, и ханский престол занял его сын, Чанибек, проложив себе дорогу к трону убийством двоих братьев. Русские князья — Тверской, Суздальский и др. — пошли к новому хану; отправился к нему и Семен Иванович, а также и митрополит Феогност, как выражается летопись, «за причет церковный». Великий князь принят был ханом и отпущен с честью, а Феогност был задержан: хан требовал с него ежегодной постоянной церковной дани, но митрополит ссылался на прежние льготные грамоты, по которым духовенство освобождалось от дани; если верить летописям, Феогноста даже мучили по этому делу; наконец, митрополит предложил хану единовременно 600 рублей «посулу», и тот этим удовольствовался[213]. По приезде из Орды великий князь был свидетелем страшного пожара, случившегося в Москве 31 мая 1343 г. О размерах этого пожара можно судить по количеству одних только церквей, истребленных огнем: их сгорело 28. Летописцы отмечают, что за 15 лет это — четвертый такой большой пожар[214]. В следующем, 1344 г. Семен Иванович вместе с братьями, Иваном и Андреем, отправился в Орду, где были и другие князья, но неизвестно, по какой причине. Из Орды великий князь выехал 26 октября[215], «пожалован Богом и царем», и, похоронив жену Анастасию Гедиминовну, умершую 11 марта 1345 г., женился во второй раз на дочери князя Федора Святославича Смоленского Евпраксии, с которой, впрочем, года через два разошелся, что должно было, конечно, оскорбить смоленского князя, и все-таки Федор Святославич не смел заявить никакого протеста против такого поступка сильного московского князя. В один год с Семеном Ивановичем поженились и оба его брата[216].

Между тем будущая соперница Москвы, Литва, начинает при таких же почти, как и Москва, обстоятельствах и такими же средствами усиливаться в одной ветви рода литовских князей. В середине XIV в. в Вильне княжил сын Гедимина, Явнут. Против него объединились братья, Кейстут и Ольгерд, которые неожиданно напали на Вильну, так что Явнут вынужден был спасаться бегством: перескочив чрез городскую стену, он бежал сначала в Смоленск; потом перешел к великому князю в Москву, где принял крещение и получил имя Иоанн. Брат же его, Наримонт, которому также угрожала опасность, бежал из Пинска в Орду[217].

Мы уже говорили, что после похода к Торжку Семен Иванович послал в Новгород своих наместников. Сам же он еще не бывал в Новгороде ни разу. Но вот в 1346 г. в Москву приезжает новгородский владыка Василий с приглашением великого князя на Новгородский стол. В это-то самое время, разведясь с супругой своей Евпраксией, которую он отослал к отцу с советом выдать замуж, Семен Иванович зимой, на Федоровой неделе, отправился в Новгород и, пробыв там три недели, возвратился на «Низ». Он вернулся в Москву в самом начале 1347 г. и женился в третий раз на Марье Александровне, княжне Тверской. Между тем шведский король Магнус собирается посредством прений о вере или посредством меча обратить новгородцев в католичество. Последние послали к великому князю с просьбой «обороните своея отчины». Великий князь отвечал: «рад аз ехати, но зашли ми дела царевы». Он послал в Новгород своего брата Ивана, а сам с братом Андреем действительно поехал к хану, от которого вернулся уже в следующем, 1348 г.[218]

До сих пор политические отношения Москвы и Литвы были только косвенные, по делам новгородским или псковским, и до крайностей, вообще говоря, не доходили. Но с 1349 г. эти отношения начинают принимать серьезно враждебный характер: в упомянутом году — к сожалению, летописи ничего не говорят о причинах, — литовский князь Ольгерд отправил послов, во главе которых стоял его брат Кориад, к хану просить у него помощи в предполагаемом походе против Семена Ивановича. Последний, со своей стороны, также послал в Орду своих киличеев (послов), которые доложили хану, что литовцы опустошают его, царев, улус, отчину великого князя Семена. Такое представление, конечно, должно было затронуть как самолюбие хана, так и его материальные интересы: великий князь, его улусник, часто бывает в Орде, и, конечно, не с пустыми руками; а потому разоряющий его улусника разоряет самого хана. И вот хан не только не дал помощи литовскому князю, но и выдал литовских послов московским, которые вместе с ханским послом Тотуем взяли этих пленников в Москву. Ольгерд смирился и в следующем, 1350 г. прислал к московскому князю послов, «прося мира и живота братии своей, князем литовским: Кориаду и Михаилу и всей дружине их». И в том, и в другом просьбы послов были удовлетворены. Как видно, Семен Иванович умел дать почувствовать не только русским (Северо-Восточной Руси), но и русско-литовским князьям свою силу и энергию умного человека. Мы не видим во все время его княжения, чтобы со стороны удельных князей были попытки к каким бы то ни было противодействиям. Хан всегда относится к нему более чем с доверием, вследствие чего и свои, и литовско-русские князья в некоторых случаях спрашивают его соизволения. Так, литовский князь, задумав жениться на дочери Александра Михайловича Тверского Ульяне, просит разрешения на брак у Семена Ивановича, который, посоветовавшись с митрополитом Феогностом, удовлетворяет просьбу Ольгерда. И не только ближайший и сильнейший литовский князь, но и более отдаленный князь Волыни Любарт Гедиминович в том же 1350 г. обращается к князю Московскому: он просит руки «сестричны» его, дочери Константина Васильевича Ростовского[219].

В 1351 г. Семен Иванович вместе с братьями, Иваном и Андреем, предпринял поход на Смоленск. Причин этого летописи не упоминают. Когда великий князь был на р. Протве около Вышегорода, к нему явились литовские послы «с многими дары, прося мира», возможно, подтверждения, подкрепления или формального мирного договора по поводу освобождения Кориада и других литовских послов. Отпустив послов с миром, Семен Иванович продолжал движение на Смоленск и подошел к р. Угре. Сюда явились к нему смоленские послы и заключили с ним мир. Великий князь пошел обратно в Москву[220].

Весной того же 1351 г. вместе с теми же братьями, Иваном и Андреем, Семен Иванович ходил в Орду. Года через два после этой поездки для великого князя наступила несчастная пора: в 1353 г. 11 марта умер митрополит Феогност; в ту же неделю умерли его дети-младенцы: Иван, родившийся в 1351 г., и Семен, родившийся в 1352 г. В следующем месяце того же 1353 г., именно 27 апреля, умер и сам Семен Иванович с монашеским именем Созонт, за ним вскоре последовал и брат его, Андрей. Летописи наши говорят, что еще в 1352 г. на Руси начало свирепствовать моровое поветрие, известное тогда под именем черной смерти. На Русь она перекинулась, вероятно, из Западной Европы, где этот бич свирепствовал уже с 1350 г. По всей вероятности, от этой заразы умерли и митрополит, и великий князь с другими членами великокняжеской семьи[221].

Семен Иванович, как и его отец, оставил духовное завещание, по которому его удел, все движимое и недвижимое имущество, примыслы и приобретения, как, например, села, купленные у князей Друцкого и Новосильского, переходят к его жене, по смерти которой все это, конечно, достанется великому князю Ивану Ивановичу, материальная база которого увеличится, следовательно, вдвое. В этом завещании обращает на себя внимание совет великого князя, как его братья должны жить между собой и с боярами, отношение которых к князьям и роль их при них описаны здесь довольно ясно: «А по отца нашего благословенью, что нам приказал жити за один, тако же и яз вам приказываю своей братьи жити за один; а лихих бы есте людий не слушали, и хто имет вас сваживати: слушали бы есте отца нашего владыки Олексея, тако же старых бояр, хто хотел отцю нашему добра и нам».

Семен Иванович был женат три раза: а) на княжне Литовской, Анастасии Гедиминовне (до крещения Августа) с 1333 г., когда Семену Ивановичу было 17 лет (она умерла в марте 1345 г.); б) на Евпраксии Федоровне, княжне Смоленской, с 1345 г., с которой в следующем, 1346 г. развелся, отослав ее к отцу, Федору Святославичу; в) на княжне Марии Александровне, дочери Александра Михаиловича Тверского, с 1347 г. От первого брака он имел детей Василия, Константина и дочь Василису, вступившую в 1349 г. в брак с Михаилом Васильевичем Кашинским; от третьего брака у него были дети Михаил, Иван, Семен и Даниил, умершие в младенчестве[222].

Иван Иванович

Род. в 1326 г. — ум. в 1359 г

Семену Ивановичу Гордому наследовал его брат Иван. Тридцатитрехлетняя жизнь Ивана Ивановича сравнительно небогата фактами, конечно, благодаря его характеру, тихому и миролюбивому, и его физической слабости. За время до его вокняжения летописи отмечают только несколько его поездок в Орду и неудачный поход против шведов на помощь Новгороду.

В 1339 г., когда ему было только 13 лет, он вместе со старшим братом сопровождал в Орду отца, а осенью того же года отец послал его одного к хану, который отпустил его уже зимой с пожалованием, как говорят летописи, и любовью[223]. Затем вместе с братом Семеном Ивановичем он ездил в Орду в 1341, 1344 и 1351 гг.[224] Упомянутый в биографии Семена Ивановича поход на шведов был в 1347 г. Иван Иванович прибыл в Новгород и узнал, что шведы взяли город Орехов; новгородцы были тогда в Ладоге, но Иван Иванович почему-то не поехал туда, а вернулся назад, не приняв даже ни благословения от владыки, ни новгородского челобитья[225].

В 1353 г. умер Семен Иванович, и все русские князья отправились в Орду, где соперником Ивану Ивановичу явился суздальский князь Константин Васильевич. Новгородцы также отправили от себя посла, Семена Судакова, просить хана за князя Суздальского: они хорошо помнили притеснения Калиты и его сына, не ждали для себя добра и от их преемников, а потому, естественно, не желали видеть на великокняжеском столе потомство Ивана Даниловича. Однако хан дал великое княжение Ивану Ивановичу, который, как и другие князья, вышел из Орды после Крещенья, а 25 марта 1354 г. сел на великом княжении во Владимире[226]. Неудовлетворенные новгородцы полтора года были с ним без мира, «но промежи того, — по замечанию летописи, — не бысть зла никоего же»; однако потом они примирились[227].

Вскоре после того, как Иван Иванович отправился в Орду, рязанцы в Петровки (22 июня 1353 г.) с юным князем своим, впоследствии знаменитым Олегом Ивановичем, внезапно захватили город Лопасну; московского наместника, князя Михаила Александровича, захватили в плен и держали в жестоком заключении, пока он не был выкуплен. По возвращении из Орды Иван Иванович не хотел вступаться за упомянутый городок, относящийся к уделу его малолетнего племянника, князя Владимира Андреевича Серпуховского, которого он вознаградил, дав ему нечто из рязанских же мест, ранее приобретенных[228].

Что касается суздальских князей, то с Константином Васильевичем Иван Иванович примирился за год до его смерти, т. е. в 1355 г.; года через два он виделся в Переяславле с его сыном, Андреем Константиновичем, за которым хан утвердил Суздаль, Городец и Нижний Новгород; одарил его многими дарами и, «честь велику сотворив», отпустил с миром[229]. К тому же почти времени относится одно загадочное явление, бывшее в Москве. 3 февраля 1357 г. пред утренями на площади нашли убитым московского тысяцкого, Алексея Петровича. Никто не мог объяснить причины этого загадочного убийства. Некоторые, впрочем, говорили, что на него бояре собирали тайный совет, строили козни. Последняя догадка стоустой молвы весьма правдоподобна: как тысяцкий, он мог иметь громадное влияние на граждан в качестве их представителя; в то же время он — боярин и, следовательно, лицо, близкое к великокняжескому двору. Такой человек мог иметь врагов, и по преимуществу среди бояр. Недаром в ту же зиму некоторые «больший бояре» с женами и детьми уехали в Рязань. Впрочем, через год Иван Иванович (обстоятельство, бросающее в этой истории тень на самого великого князя) зазвал из Рязани к себе двоих из отъехавших бояр: Михаила и зятя его, Василья Васильевича[230].

Так слабо было правительство при великом князе, слабом и телом и духом! Не только в соседних княжествах (Муром, Тверь) происходили междоусобицы, споры и распри, но и в самой Москве совершались такие злодеяния, как убийство тысяцкого. А между тем князь с твердым характером и энергичный именно в это время мог много хорошего сделать для Руси в ее отношениях, например, с Ордой.

В описываемое время в Орде происходили кровавые события. В 1357 г. там был митрополит Алексий и исцелил ханшу Тайдулу. Но он скоро ушел из Орды, потому что там началась, по выражению летописей, «замятия». Добрый — как называют летописи хана — Чанибек был убит сыном Бердибеком; для достижения своей цели злодей убил еще 12 братьев по совету князя-темника, «окаянного» Товлубия. Вслед за этим на Русь отправлен был посол Иткара «по запрос ко всем князем русским»; за ним явился другой посол, Кошак, «и велика бысть истома князем русским»[231].

Впрочем, великий князь Московский представлялся силой уже не как лицо с тем или другим характером и умом, а как нечто отвлеченное, именно: как великий князь Московский, какое лицо ни носило бы этот титул. Так, к этому слабому и бесхарактерному Ивану Ивановичу, но все-таки великому князю Московскому, в том же 1357 г. обращаются, как к третейскому судье, тверские князья, дядя и племянник: Василий Михайлович Кашинский, занимавший Тверской великокняжеский стол, и Всеволод Александрович Холмский, претендовавший на тот же стол. Всеволод приехал во Владимир и обратился к митрополиту Алексию с жалобами на дядю. Василий узнал об этом и также обратился к митрополиту, а потом «по митрополичью слову» — к великому князю, с которым вошел в мир и любовь. Однако дела между дядей и племянником не уладились[232]: они поехали на суд к новому хану, к которому отправились и другие князья, а также Иван Иванович. Всеволод хотел отправиться в Орду через Переяславль, но переяславские наместники великого князя не пропустили его, конечно, потому, что Иван Иванович держал сторону Василия, с которым недавно помирился. Что Иван Иванович держал сторону Василия, это, между прочим, видно из того, что войска московские (можайская рать) вместе с тверскими в следующем 1358 г. ходили отнимать у литовцев Ржеву, что и исполнили, хотя вскоре литовцы опять взяли ее[233].

За год до смерти Ивана Ивановича (1358) в Рязань пришел татарский царевич Мамат-Хожа и послал в Москву объявить великому князю, что требуется провести точные и определенные границы между Московской и Рязанской землями («посла царевич… о разъезде земли Рязанские пределы, и межи утвердити нерушимы и непретворимы»). Но Иван Иванович не пустил царевича в свою отчину[234].

В следующем, 1359 г. 13 ноября «благоверный и христолюбивый, и кроткий и тихий и милостивый» Иван Иванович скончался, по обычаю тогдашних князей, в схиме и погребен в Архангельском соборе в Москве[235].

Иван Иванович был женат дважды: а) на княжне Федосье, дочери Димитрия Романовича Брянского, которая через год или год с небольшом умерла; б) на Александре, известной нам только по имени. Дети у Ивана Ивановича были только от второго брака, а именно: Димитрий (Донской) и Иван и неизвестная по имени дочь, выданная в 1356 г. за Гедиминова внука, Димитрия Кориадовича[236]. У великого князя Ивана II Ивановича была еще дочь Марья, бывшая в замужестве за князем Димитрием Михайловичем Боброком-Волынским, одним из героев Куликовской битвы.

Димитрий Константинович Суздальский

Род. в 1323 г. (?) — ум. в 1383 г

Димитрий Константинович занял великокняжеский стол «не по отчине и не по дедине» в 1360 г. и княжил по 1362 г. В 1363 г. он несколько дней также продержался во Владимире, откуда был выгнан боярами Димитрия Ивановича в Суздаль. Подробные сведения о нем см. в разделе о князьях суздальско-нижегородских в т. II.

Димитрий Иванович Донской

Род. в 1350 г. — ум. в 1389 г

После Ивана Ивановича остались два сына, Димитрий и Иван — оба малолетки, — и племянник, сын Андрея Ивановича, Владимир (впоследстии Храбрый), также малолетний. По духовному завещанию Ивана Ивановича Москва, отчина его, назначена Димитрию и Ивану, а треть доходов с нее — их двоюродному брату, Владимиру; раздел же волостей произведен по старшинству: Димитрию даны Можайск и Коломна с селами, Ивану — Звенигород и Руза, Владимиру — удел его отца, жене Александре — некоторые Коломенские волости, село Семицкое в Москве и с двух сыновних жеребьев из московской тамги одна треть. Села и все недвижимое имущество после Александры идут Димитрию и Ивану, — после Ульяны, второй жены Ивана Калиты, — Димитрию, Ивану и Владимиру; после вдовы Семена, Марии, — одному Димитрию[237]. Иван Иванович вскоре (1364 г.) умер, и его надел перешел в руки Димитрия Ивановича.

В 1359 г. умер Бердибек, и ханом сделался его родственник Кулпа, который чрез 5 месяцев по воцарении был убит Наврусом. Русские князья явились к новому хану, который дал великое княжение младшему из суздальских князей, Димитрию Константиновичу, «не по отчине, не по дедине», замечает летописец. Это замечание весьма знаменательно: мы заключаем по нему, что в тогдашнем обществе в это время уже укоренилось понятие о том, что великокняжеский стол есть исключительное достояние московских князей… 22 июня 1360 г. Димитрий Константинович прибыл во Владимир. Между тем в Орде начались убийства ханов: один хан убивал другого, чтобы, заняв престол, подвергнуться такой же насильственной смерти; началась, по характерному выражению летописи, «замятия». Димитрий Иванович был также в Орде, но выехал оттуда еще до замятии, в 1361 г.[238]

Юный Димитрий или, лучше сказать, его советники и руководители — митрополит и бояре — не думали уступать суздальскому князю. Димитрий Иванович предъявил права на великокняжеский титул и звал суздальского князя на суд хана. Ханов теперь было два: в Орде — Мурат, и на правой стороне Волги — Авдул, креатура Мамая. В 1362 г. киличеи обоих соперников отправились в Орду. Мурат признал великокняжеский титул за князем Московским «по отчине и по дедине»[239]. Но Димитрий Константинович не хотел уступать московскому князю: он сел в Переяславле. Тогда московские бояре, взяв с собой троих юных князей, т. е. Димитрия, Ивана и Владимира, пошли ратью к Переяславлю. Димитрий Константинович бежал сначала во Владимир, а потом в Суздаль. Московский князь вошел во Владимир и сел на столе отца и деда. Пробыв здесь три недели, он распустил войско и отправился в Москву. К этому, кажется, времени следует отнести его договорную грамоту с двоюродным братом, Владимиром: конечно, бояре позаботились, для устранения в будущем каких-либо недоразумений, определить взаимоотношения братьев. По этой грамоте, Димитрий Иванович должен быть Владимиру вместо отца, а Владимир — держать под братом его великое княжение честно и грозно, хотеть ему во всем добра, не искать удела Семена Ивановича, которым благословил его отец. Кроме того, братья целовали крест на том, чтобы иметь общих друзей и врагов, без обоюдного согласия ни с кем не договариваться и не вмешиваться одному в управление уделом другого. Далее, Владимир обязан давать ордынскую тягость и протор со своего удела по старым сверткам. В случае войны все бояре Владимира, где бы кто ни жил, должны быть под стягом своего князя.

В следующем, 1363 г. во Владимир прибыл посол хана Авдула с великокняжеским ярлыком для Димитрия — предупредительность, указывающая на желание Авдула, чтобы московский князь признал его ханом. Димитрий и от этого хана взял ярлык, честил посла и отпустил его с дарами. Вероятно, бояре думали получением ярлыка и от другого хана преградить все пути к искательству суздальского князя, или же они поступили так ввиду неопределенного положения в Орде при соперничестве двух ханов. Во всяком случае, они сделали ошибку: Мурат в гневе на московского князя за то, что он принял ярлык от его соперника и тем как бы признал последнего ханом, прислал с бывшим в Орде князем Иваном Белозерским (действовавшим там во вред московскому князю) и своим послом Иляком ярлык на великое княжение Димитрию Суздальскому, который и отправился во Владимир. Димитрий Иванович (конечно, бояре) и братья его с многочисленным войском пошли на суздальского князя и выгнали его из Владимира, где он на этот раз сидел около 12 дней. Димитрий Константинович бежал в Суздаль, куда отправилось и московское войско. Около Суздаля москвичи все опустошили, и Димитрий Константинович смирился. Противники заключили мир, после чего московский князь, взяв «волю свою» над суздальским, ушел во Владимир. Смиряя суздальского князя, Димитрий Иванович смирял и других князей: так, он смирил князя Константина Ростовского, из Галича выгнал князя Димитрия Ивановича, взяв жену его в плен, а из Стародуба — князя Ивана Федоровича, чьи уделы оставил за собой. Изгнанники удалились в Нижний Новгород к Димитрию Константиновичу, возможно, в надежде поднять его на московского князя. Но Димитрий Константинович, как видно, не хотел и думать о том: в 1365 г. из Орды пришел его сын Василий с ханским послом, который предлагал ему ярлык на великое княжение; но Димитрий Константинович отказался от него в пользу московского князя, к которому обратился даже с просьбой о помощи в борьбе его за Нижний Новгород с младшим братом Борисом. Так постепенно перед московским князем смиряются все другие князья Северо-Восточной Руси, даже такие, как Суздальско-Нижегородский, также носивший титул великого князя. Вообще, из всех действий великого князя Московского или его советников видно, что в Москве ясно осознана была идея единодержавия: вот почему более слабых князей Москва старается подчинить себе и даже уничтожить, более сильных — ослабить, и при этом, как сейчас увидим, применялись все возможные средства для достижения цели — употреблялось оружие как мирское, так и духовное[240].

В 1365 г. 2 июня умер в Нижнем Новгороде старший брат Димитрия Константиновича Андрей, и Нижним овладел самый младший из братьев, Борис Константинович. Димитрий, узнав о смерти старшего брата, отправился в Нижний, но Борис не пустил его туда, почему Димитрий отправился в Москву просить помощи у московского князя против младшего брата. Тогда епископ Суздальский и Нижегородский был лишен сана, а в Нижний Новгород великий князь послал преподобного Сергия — звать Бориса к себе, чтобы примирить его с братом, — Борис не пошел. Князей судит только Бог, отвечал он на зов. Тогда употреблена была такая же мера, как и против Пскова, когда в нем засел Александр Тверской: Сергий по приказанию митрополита и великого князя должен был затворить церкви. Но и эта мера не помогла. Тогда великий князь дал Димитрию Константиновичу свою рать. Только теперь Борис вышел на встречу и просил мира, отступаясь от Нижнего Новгорода. Старший брат занял Нижний, а младший — Городец. Таким образом, Димитрий Иванович теперь помогает смирившемуся перед ним бывшему сопернику, даже вступает (в 1366 г.) в брак с его дочерью Евдокией[241].

В следующем, 1366 г. у Димитрия Ивановича вышла размолвка с Новгородом: новгородские молодые люди, или, как называет их Никоновская летопись, «младыя дворянчики», в своих ушкуях прогулялись по Волге, пограбили в Нижнем Новгороде торговых людей: татар, армян и др., прошли в Каму и по пути также все грабили. Великий князь сделал запрос новгородцам, зачем они ходили грабить и бить его гостей, и в гневе расторг с Новгородом мир, вывел оттуда своих наместников и приказал схватить в Вологде и доставить в Москву новгородского двинского боярина Василия Даниловича с сыном. Между тем как Димитрий Иванович и Владимир Андреевич замышляют и начинают приводить в исполнение план об укреплении Москвы («замыслиша ставите город Москву камеи»), новгородцы одумались и просили великого князя о мире, по заключении которого в 1367 г. в Новгород послан был великокняжеский наместник и из Москвы отпущен захваченный в Вологде боярин Василий[242].

С 1367 г. на первый план выступают отношения Москвы и Твери. В последней происходила борьба между дядей и племянником — Василием Михайловичем Кашинским и Михаилом Александровичем Микулинским — за удел Семена Константиновича Дорогобужского. Последний отказал свой удел, помимо родного брата Еремея и Василия Михайловича, князю Микулинскому, которого особенно любил и уважал[243]. Спорящие стороны обратились в Москву, к митрополиту, который назначил третейским судьей тверского владыку Василия; владыка оправил князя Микулинского. Несмотря на благоприятный исход дела, Михаил Александрович ясно видел, что Москва принимает сторону его врага. Кроме того, когда после так называемого «великого пожара Всесвятского» Димитрий Иванович с Владимиром Андреевичем задумали укрепить Москву, великий князь начал приводить к повиновению всех князей русских, а которые не повиновались его воле, «и на тех нача посегати, тако же и на князя Михаила Александровича Тверского»[244]. Последнему ничего не оставалось делать, как только искать сильного союзника, и он обратился в Литву к зятю своему Ольгерду. Между тем в его отсутствие Василий Кашинский с сыном и племянником Еремеем позвали в Москву на суд к митрополиту владыку Василия, будто бы присудившего удел князя Семена князю Михаилу не по правде; Василий, кажется, был обвинен. После того кашинский князь пошел ратью на Тверь; ему помогали московские войска. 27 октября Михаил Александрович пришел от Ольгерда с вспомогательными литовскими войсками и так повел дела, что князь Кашинский попросил мира; Михаил Александрович заключил мир с дядей, князем Еремеем, и великим князем Московским, но неизвестно, на каких условиях[245]. Впрочем, в том же 1367 г. Еремей сложил крестное целование к Михаилу и отъехал на Москву к Димитрию Ивановичу, кажется, с жалобами на Михаила, — по крайней мере, последующий события указывают на это. В следующем, 1368 г. Димитрий Иванович и митрополит лаской зазвали Михаила Александровича в Москву, задержали там, судили по делу с Еремеем, а после суда схватили его и бояр его, посадили в заключение и держали «в истомлении велицем на Гавшине дворе». Вероятно, в связи с этими событиями стоит и захват в том же году Владимиром Андреевичем Ржевы. В это время являются в Москву три ордынских князя: Карачай, Ояндар и Тютекаш; от них Димитрий Иванович узнал «новины нестройны себе из Орды». Эти послы, «слышавше сия (что происходило в Москве) усумнешась», и поэтому-то, конечно, Димитрий Иванович освободил Михаила Александровича, укрепив его крестным целованием (неизвестно, относительно чего), и отпустил в Тверь. Впрочем, тогда же Димитрий Иванович отнял у тверского князя Градок, часть Семенова удела, в котором сел его наместник с князем Еремеем, братом князя Семена. Между тем Михаил Александрович уехал из Москвы, и уехал, конечно, врагом великого князя и митрополита[246].

Итак, Димитрий и Михаил, как бы то ни было, примирились, хотя бы только для видимости. Но обстоятельства, вызвавшие это примирение (приезд в Москву трех ордынских князей), как видно, устранились. В то же время умер Василий Кашинский, сторонник Димитрия. Михаил становился теперь вполне и бесспорно великим князем Тверским, и в этом положении, имея несомненно громадное влияние на удельных князей, мог быть опасен Москве, особенно если взять в расчет его ум и энергию. Может быть, желая вообще ослабить тверского князя или предотвратить сильную коалицию со стороны тверских князей против Москвы, Димитрий Иванович в том же 1368 г. вскоре после отъезда Михаила из Москвы послал сильную рать на Тверь. Михаил и на этот раз ушел в Литву и со слезами просил зятя помочь, просил сам и через сестру, жену Ольгерда. Ольгерд, наконец вняв просьбам шурина или жены, выступил в поход с братом Кейстутом, племянником Витовтом, который тогда был, по выражению летописца, еще «млад и неславен», и с сыновьями; с ним была и смоленская рать, а потом присоединилась и тверская. Благодаря военной тактике Ольгерда — хранить в тайне цель и направление похода — Димитрий Иванович узнал о нашествии врагов, уже когда готовиться к отпору было поздно. Из московской, коломенской и дмитровской ратей он наскоро составил сторожевой полк; начальство над ним вверено было Димитрию Минину и Акинфу Шубе, боярину Владимира Андреевича. Между тем Ольгерд быстро подвигался к Москве, обозначая свой путь огнем и мечом. В волости Холохле князь Стародубский Семен Димитриевич Крапива, а в Оболенске — князь Константин, потомок Михаила Черниговского, оказали сопротивление Ольгерду, но поплатились за это жизнью. Наконец, при реке Тростне Ольгерд встретился с московским сторожевым полком, который в ожесточенной битве был весь истреблен. Это было 21 ноября 1368 г. Димитрий Иванович, митрополит, Владимир Андреевич и бояре заперлись в Москве, как тогда говорили, засели в осаде. Три дня стоял Ольгерд под Москвой, но город взять не смог, а потому, сжегши посад и опустошив окрестности, пошел в обратный путь, все предавая огню, а людей и скот забирая с собой. По заменанию летописца, такого зла и от татар не было[247]. Так или иначе Михаил отомстил великому князю Московскому, который должен был примириться с ним и даже возвратить ему Градок и, кроме того, отпустить Еремея Дорогобужского в Тверь[248].

На время великий князь Московский вынужден был оставить тверского князя в покое и обратить внимание свое на северо-восток, где Псков находился в неприязненных отношениях как к Новгороду, так и к немцам, из-за границ. Димитрий Иванович послал туда двоюродного брата Владимира Андреевича. Великий князь отправлял и посла в Дерпт, но посольство не имело успеха. Прибытие Владимира Андреевича восстановило, по крайней мере, согласие между псковичами и новгородцами, совместное действие которых против немцев имело успех[249]. Между тем Москва, как видно, немного отдохнула и оправилась после Ольгердова нашествия. Однако московский князь, конечно, в ожидании столкновений с соседями обратил внимание на слабо укрепленные пункты: Москва еще в предыдущем году была укреплена; теперь, в 1369 г., Димитрий Иванович заложил город Переяславль, который в том же году и был срублен. Тогда же — вероятно, за участие в набеге Ольгерда на Москву — москвичи и волочане воевали смоленские волости, а в следующем, 1370 г. великий князь посылал рать на город Брянск[250]. Наконец, очередь опять дошла и до Твери.

В августе 1370 г. Димитрий Иванович сложил крестное целование к Михаилу Александровичу, что заставило последнего отправиться в Литву просить помощи у Ольгерда. Посланная Димитрием в Тверскую землю рать предавала все мечу и огню и воротилась с большим полоном. В сентябре сам Димитрий выступил с войсками, взял Зубцов и Микулин, вообще «все волости и села тверские повоевали и пожгли и пусто сотворили, а людей многое множество в полон повели, и все богатство их взяли, и весь скот их взяли в свою землю»; в Москву Димитрий Иванович и его сподвижники пошли «со многим богатством и корыстию и землю свою всю многого скота наполниша и смириша тверич до зела». Между тем Ольгерд, отвлекаемый немцами, на этот раз не мог оказать помощи своему шурину. Михаил поехал в Орду, выхлопотал там от ставленика Мамаева хана Магомет-султана ярлык на великое княжение; он возвращался на Русь с послом Сарыхожей. Димитрий Иванович расставил по дорогам заставы, чтобы перехватить тверского князя; но Михаилу дали знать об этом его московские доброхоты, и он направился в Литву и опять просил у Ольгерда помощи, на этот раз с успехом. С Ольгердом, кроме Михаила Александровича, шли брат его Кейстут, князья Литовские и князь Смоленский, Святослав Иванович. В ноябре объединенные князья подошли к Волоку-Ламскому и пожгли посад, но города не взяли. Простояв тут три дня и забрав большой полон, они направились к Москве и пришли туда 6 декабря. Димитрий, как и при первом нашествии Ольгерда, затворился в городе. Союзники пожгли посад и все, что можно было сжечь вокруг Москвы; но, простояв восемь дней, города взять не смогли. Между тем князь Владимир Андреевич стоял в Перемышле, отовсюду сзывая к себе рати. Сюда пришел, между прочим, и Владимир Димитриевич, князь Пронский, с ратью Олега Ивановича Рязанского. Услышав о собрании около Владимира Андреевича больших сил, Ольгерд начал просить у Димитрия Ивановича вечного мира, предлагая выдать дочь свою за Владимира Андреевича. Но Димитрий согласился только на перемирие до Петрова дня. Примирившись, Ольгерд пошел восвояси, но с большой осторожностью, «озираяся семо и овамо», потому что боялся погони; Михаил также ушел в Тверь, примирившись с московским князем. Чрез некоторое время от Ольгерда явились послы, чтобы устный перемирный договор оформить и записать. На одной из договаривающихся сторон стояли: великий князь Московский и его двоюродный брат Владимир Андреевич; на другой — великий князь Литовский, князья Тверской, Смоленский и Брянский. Существенная часть договора следующая: «А что князь Михайло… которая будет места пограбил в нашей отчине в Великом княженьи, а то князю великому Олгерду мне чистити, то князю Михаилу по исправе подавати назад по докончанью князя великого Олгерда. А где будет князь Михайло вослал в нашю отчину в Великое княженье наместники или волостели, а тых ны сослати долов; а не поедут, и нам их имати, а то от нас не в измену. А от сего перемирья от Спожына заговенья до Дмитриева дни. А имет князь Михайло что пакостити в нашей отчине, в Великом княженьи, или грабити, нам ся с ним ведати самим; а князю великому Олгерду, а брату его князю Кестутью и их детем за него ся не вступати». Далее по этому договору постановлено давать свободный пропуск послам союзников[251].

Трусливое отступление Ольгерда от Москвы и выраженное им желание породниться с московским князем показали Михаилу, что надежды на Литву остается мало. Но не таков был Михаил, чтобы в столь стесненных обстоятельствах смириться. В следующем, 1371 г. он обратился опять в Орду, из которой возвратился в начале апреля в Тверь с ярлыком на великое княжение и с тем же послом Сарыхожей. Между тем Димитрий Иванович по всем городам великого княжения привел и бояр и черных людей к крестному целованию на том, чтобы им «не даватись великому князю Михаилу Александровичу Тверскому», а сам с Владимиром Андреевичем и войсками стал в Переяславле. Михаил хотел войти во Владимир, но граждане не пустили его; а когда Сарыхожа позвал Димитрия к ярлыку — великий князь с гордостью, в сознании своей силы, отвечал: «к ярлыку не еду, а в землю на княжение Володимерское не пущу [Михаила], а тебе, послу, путь чист». В то же время Димитрий с честью звал посла к себе. Тот, прельщенный дарами, отдал ярлык Михаилу Александровичу и из Мологи отправился в Москву, а Михаил от Мологи пошел на Бежецкий Верх, повоевал его и вернулся в Тверь 23 мая. Притязаний своих на великокняжеский стол он все-таки не думал оставить: он послал в Орду хлопотать о своем деле своего сына Ивана. Между тем Сарыхожа, обласканный и задаренный в Москве, придя в Орду, восхвалял Димитрия за его смирение и добрый нрав. Вскоре после Сарыхожи, а именно в середине июня, Димитрий и сам отправился в Орду: митрополит Алексий проводил его до Оки и благословил на предстоящий путь. Отправляясь в Орду, великий князь написал духовное завещание, конечно, на всякий случай, для предосторожности. Наследником всего родового, благоприобретенного имущества, движимого и недвижимого, он делает старшего из наличных детей, Василия; но о великом княжении не говорит ни слова — еще так не окрепла в нем уверенность, что оно останется за его сыном! Впрочем, из великого княжения он отказывает сыну села, купленные его отцом. К тому же времени, кажется, надо отнести второй договор Димитрия Ивановича с Владимиром Андреевичем относительно городов Галича и Дмитрова, удела княгини Ульяны и пр. Но об этом договоре мы еще будем говорить впоследствии. В Москву между тем прибыли литовские послы для заключения мира (о чем мы говорили уже выше) и обручения Ольгердовой дочери Елены с князем Владимиром Андреевичем. Михаил Александрович, недовольный оборотом дел, опять пошел на Волгу, повоевал Кострому, Углич, Мологу и Бежецк и посажал там своих наместников. Этими набегами Михаил оскорбил и новгородцев, так как меч его коснулся и их земли, а потому Новгород еще теснее примкнул к великому князю Московскому, с которым заключил договор: по договорной грамоте Новгород обязывается помогать великому князю Московскому против Твери и Литвы, а московский князь Новгороду — против Твери же и Литвы и еще против немцев. Мы сказали, что Димитрий Иванович отправился в Орду… Здесь он «учти добре» князя Мамая, хана, ханшу и пр. Последнее обстоятельство всех расположило к московскому князю, и он отпущен был из Орды «со многою честию и с пожалованием»; кроме того, ему выдали сына Михайлова Ивана, которого Димитрий Иванович привез в Москву и держал на митрополичьем дворе, пока его не выкупили за ту сумму, какую будто бы дал за него в Орде сам Димитрий, а именно 10 000 рублей[252]. Таким образом, по выражению летописи, Димитрий Иванович «супостаты свои победив посрами». Но еще не совсем посрамлены были супостаты: в Бежецком Верху и других городах сидели наместники главного супостата, князя Тверского. По прибытии из Орды Димитрий Иванович послал рать на Бежецкий Верх, где наместник Михаила Никифор Лыч был убит москвичами; потом начался грабеж по тверским волостям. Может быть, война с Тверью и затянулась бы, но Димитрий отвлекся в другую сторону[253]. Мы видели, что при втором нашествии Ольгерда на Москву рязанская рать приходила на помощь Владимиру Андреевичу. Неизвестно, что произошло после того между московским и рязанским князьями; но 14 декабря 1371 г. Димитрий Иванович послал под началом воеводы, князя Димитрия Михайловича Волынского, рать на Олега Рязанского. При Скорнищеве произошел бой, в котором хвастливые рязанцы были разбиты наголову, и сам Олег едва сумел спастись бегством. На рязанском столе посажен был Владимир, князь Пронский, которого, впрочем, вскоре Олег привел в повиновение[254].

Между тем как Москва расправлялась с Рязанью, Михаил начал действовать по отношению к Москве вызывающим образом: он заключил союз с литовским князем и перешел к наступательным действиям. В 1372 г. Димитрий Еремеевич с воеводами Михайла ходил к Кистме, захватил тамошних воевод и привел их в Тверь. Но не все тверские князья были на стороне Михаила: кашинский князь Михаил Васильевич, как и его предшественники, был не в ладах с великим князем Тверским: он сложил в это время крестное целование к Михаилу Александровичу и заключил союз с Димитрием Ивановичем. Между тем Михаил Александрович сам в 1373 г. (на Фоминой неделе) пошел к Дмитрову, с которого взял окуп; посады, волости и села пожег; захватил многих бояр и простых людей в плен; наконец, он тайно подвел к Переяславлю литовскую рать, с которой были Кейстут с сыном Витовтом, Андрей Ольгердович Полоцкий и Димитрий Друцкий. С литовской же ратью он пошел наказать и Кашин: Переяславль и Кашин постигла участь Дмитрова. Приведя кашинского князя в повиновение, Михаил 31 мая взял Торжок, где посадил своих наместников, чем сильно раздражил новгородцев[255].

Наконец и Ольгерд решился выступить против Москвы. Михаил пошел на объединение с ним. Но теперь московского князя уже нельзя было застать врасплох: он сам выступил против объединенных князей с многочисленной ратью и, встретившись с ними в середине июля, при Любутске разбил наголову сторожевой полк и привел в смятение самого Ольгерда, который бежал за крутой овраг, так что московскому князю уже неудобно было продолжать наступление. Враги простояли друг против друга несколько дней и, наконец, примирились или, лучше сказать, заключили перемирие от конца июля почти до конца октября и разошлись. В перемирной грамоте замечательно, между прочим, то, что договорные статьи, которые должен, но требованию московского князя, выполнять Михаил, принимаются для последнего Ольгердом. В договоре с одной стороны участвуют: Михаил Тверской, Димитрий Брянский и те князья, которые будут «в имени его», т. е. Ольгерда, а также и Святослав Смоленский; на стороне московского князя значатся рязанские князья: Олег, Роман и Владимир. Михаил по этому договору должен возвратить все, что он награбил в великом княжении московском на первом, втором и третьем перемирии; наместников или волостелей, оставленных им в некоторых местах московского княжения, — вывести; если во время перемирия Михаил будет грабить в великом княжении московском, то Димитрий Иванович сам будет с ним разбираться, а Ольгерд не вступается. Что касается людей, которые пошли в Орду жаловаться на Михаила, то будет так, как угодно Богу и царю, т. е. хану[256]. Но мир между московским и тверским князем еще не был закреплен некоторое время. Этому препятствовало, возможно, то, что Димитрий Иванович должен был все лето 1373 г. простоять на Оке, чтобы не допускать в свою отчину Мамаевых татар, опустошавших тогда Рязань. Наконец, на исходе 1373 г. тверской князь заключил мир с великим князем Московским: последний отпустил из Москвы Ивана Михайловича (конечно, за сумму, какую заплатил за него Димитрий в Орде. См. выше), а Михаил вывел своих наместников из занятых им волостей Великого княжества Владимиро-Московского[257].

С 1374 г. обстоятельства для великого князя Московского начинают складываться как будто неблагоприятно: в летописи замечено, что у князя Димитрия была размолвка с Мамаем, который почему-то гневался на великого князя Московского. Может быть, причиной гнева Мамаева было избиение в Нижнем Новгороде отряда татар, во главе которых стоял посол Сарайко, убитый сыном Константина Нижегородского Васильем Кирдяпой. Но татары не остались в долгу у Нижнего Новгорода: в 1375 г. они опустошили берега Киши и Пьяны, — впрочем, только этим и ограничились: энергичнее Мамай не мог действовать потому, вероятно, что в Орде тогда был сильный мор[258].

Между тем в Твери опять начинается раздор между Василием Михайловичем Кашинским и великим князем Михаилом Александровичем: Василий Михайлович сложил крестное целование к князю Тверскому и ушел в Москву, а отсюда — в Орду. В том же 1374 г. в Москве умер тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов. Сын его Иван, кажется, рассчитывал занять место отца, но великий князь не хотел никого назначать на место умершего, т. е. не хотел, как видно, самого существования этого чина в Москве. Тогда Иван Вельяминов и какой-то Некомат сурожанин (купец, торгующий южными товарами), вероятно, также чем-нибудь недовольные, бежали в Тверь и настроили Михаила против великого князя Московского. Беглецы вскоре отправились в Орду хлопотать за Михаила, а сам Михаил пошел в Литву, где ему обещали помощь. Это было в самом конце зимы, а в июле следующего, 1375 г. Некомат в сопровождении посла Ачихожи явился к Михаилу с ярлыком на великокняжеский стол. В тот же день Михаил послал в Москву — сложить крестное целование к Димитрию Ивановичу — и отправил в Торжок своих наместников, а в Углич — рать[259].

Димитрий Иванович, выступая в поход против Твери, повсюду разослал грамоты, которыми созывал князей под свои стяги в Волок-Ламский; сюда явились со своими дружинами тесть его Димитрий Константинович и сын последнего Семен, Владимир Андреевич Серпуховский, Борис Константинович Городецкий, Андрей Федорович Ростовский, Василий и брат его Александр Константиновичи Ростовские, Иван Васильевич Смоленский, Василий Васильевич и Роман Васильевич Ярославские, Федор Романович Белозерский, Василий Михайлович Кашинский, Андрей Федорович Стародубский, Роман Михайлович Брянский, Роман Семенович Новосильский, Семен Константинович Оболенский, брат его Иван Тарусский и др.; пристали и новоторжцы. 29 июля соединенные князья выступили из Волока и по пути к Твери все предавали опустошению; 1 августа они взяли Никулин, а 5-го были уже под Тверью. Отсюда Димитрий Иванович послал за новгородцами, которые вооружились в три дня, «своего князя честь изводяще, паче же свою отмщающе обиду, бывшую у Торжьку» (в 1372 г.); они, по замечанию летописца, «скрежетаху зубы на Тверичь». 8 августа князья сделали приступ к Твери, который был отбит. Месяц простояли князья под городом и в это время «учиниша все волости тверские пусты»; города Зубцов, Белгород, Градок и многие другие были взяты; множество людей побито, а скот и имущество их победители забирали с собой. Напрасно Михаил ожидал помощи из Орды и Литвы. Впрочем, литовская рать подходила к месту военных действий, но, узнав, что около Твери находится сам Димитрий Иванович с громадными силами, бежала назад. Михаил, «видя свое изнеможение, понеже вся Русская земля возста на него», вынужден был покориться великому князю Московскому: он выслал к последнему владыку Евфимия и старейших бояр «с челобитьем прося мира и во всю волю даяся». Димитрий Иванович принял предложение, и тверской князь заключил мирные договоры как с великим князем Московским, так и с Новгородом. 3 сентября московское войско отступило от Твери. В силу помянутого договора великий князь Тверской считается младшим братом Димитрия наравне с Владимиром Андреевичем Серпуховским; когда московский князь или брат его, Владимир Андреевич, выступит в поход, и тверской князь садится на коня, — а если посланы будут воеводы, то и тверской князь посылает воевод. Кроме того, Михаил обязался за себя, за детей своих и племянников не искать ни Москвы, ни великого княжения, ни Новгорода; не принимать великого княжения, если бы даже сами татары стали его предлагать ему. Но и Димитрий со своей стороны обязывается не принимать от татар Твери. Далее, Михаил обязался не вступаться в Кашин, который, таким образом, становился самостоятельным, что не могло не ослаблять тверского князя; выходом Кашин не тянет к Твери; забранных кашинских бояр или слуг и людей Михаил обязывается отпустить; если Михаил будет обижать Кашин, то московский князь будет его оборонять. Относительно татар постановлено: «с татары оже будет нам мир — по думе, а будет нам дата мир — по думе же; а пойдут на нас татарове или на тобе, битися нам и тобе с одиного всем противу их»; равным образом, если один из договаривающихся пойдет против татар, другой должен ему помогать. Михаил обязался отказаться и от союза с Ольгердом, его братьями, детьми и племянниками, даже воевать с ним в случае нападения Литвы на князя Московского или Смоленского. Далее выставлены следующие обязательства с обеих сторон: забранные Михаилом люди великого князя Московского должны быть, по прежнему целованию, отпущены, а порука с поручителей за них должна быть снята; все пограбленное у бояр, людей и слуг великого князя, на целовании ли или на размирье, как и самых владельцев пограбленного, если они взяты Михаилом, последний должен отдать «по Семени дни за неделю» (Симеон столпник — 1 сентября); всему, что Михаил взял «войной» у великого князя в продолжение месяца со времени прихода московских войск к Твери (5 августа), «тому всему… погреб», как «погреб», т. е. забвение, и всему тому, что московский князь взял или отвоевал у тверского со времени сложения Михаилом целования к Димитрию; между Новгородом и Тверью устанавливаются те же границы, какие были при Иване Калите и его сыновьях; в упомянутых городах, а также и новгородских пригородах, Михаил обязуется не держать закладней и не давать грамот; земли и воды тех новгородских бояр и слуг, которые будут служить Михаилу, ведает Новгород; все взятое в Торжке, как то: колокола, книги и другое церковное имущество, а также все пограбленное тверичами по волостям, Михаил должен возвратить; кто из новоторжцев, по взятии Михаилом Торжка, продался ему в дерноватые холопы, тех тверской князь должен отпустить, а грамоты дерноватые уничтожить, причем новгородцы и новоторжцы, приведенные им к целованию, складывают это последнее; гостям и торговцам Новгорода, Торжка и пригородов тверской князь должен «дата путь чист без рубежа» чрез Тверь и тверские волости и не назначать новых мытов и пошлин. Наконец, по этому договору бояре и слуги вольные могут свободно отъезжать от одного князя к другому, удерживая за собой села в покинутых ими волостях. Последнее право не распространяется только на Ивана Васильевича Вельяминова, сына последнего московского тысяцкого, и Некомата, села которых московский князь оставил за собой. Относительно тверичей, служащих в Московской земле, и москвичей — в Тверской, положено брать на них дань, как и на своих, — но с полных холопов дани не брать. Замечательно, что по спорным делам между обоими князьями в случае, если бояре того и другого, съехавшись на рубеж, не придут к мирному решению спорного дела, последнее отдается «на третий на князя на великого на Олга», т. е. на третейский суд великого князя Рязанского[260].

Некоторые из князей, помогавших в тверской войне Димитрию Ивановичу, подверглись нападению прежних союзников Михаила: так, в том же году Ольгерд опустошил Смоленскую волость, а татары опустошили волости Нижегородскую и Новосильскую; и Ольгерд и татары говорили князьям этих волостей, зачем они ходили ратью на тверского князя[261]? Московский князь, в свою очередь, посылал в 1376 г. Владимира Андреевича к Ржеву, под которым тот простоял три дня, города не взял и только сжег посад[262]. В летописи есть указание и на то, что Димитрий ожидал в том же 1376 г. нападения татар, почему, «стерегаяся рати татарские от Мамая», ходил за Оку[263]. В то же время, — не видно только из летописей, почему, — Димитрий Иванович послал на болгар рать под началом князя Димитрия Михайловича Волынского, а тесть его, Димитрий Константинович, послал со своей ратью двух сыновей, Василия и Ивана, и бояр. Русские рати пришли к болгарам 16 марта (след, уже в 1377 г.). Восточные военные хитрости — пускание стрел не по людям, а по коням, произведение со стен какого-то грома, выставление против конницы верблюдов для приведения коней в смятение — не помогли: после боя болгары, преследуемые русскими, бежали в город. Болгарские князья, наконец, били челом великому князю и тестю его двумя тысячами рублей, а их ратям — тремя тысячами; кроме того, русские посадили у болгар дорогу и таможников великого князя[264].

В том же 1377 г. в Москве было получено известие из Нижнего Новгорода от Димитрия Константиновича, что за Волгу перебежал из Синей Орды царевич Арапша с намерением напасть на Нижний Новгород. Димитрий Иванович пришел на помощь своему тестю с ратями: владимирской, переяславской, юрьевской, муромской и ярославской; но так как вестей об Арапше больше никаких не приходило, то он, оставив рати в Нижнем Новгороде, сам вернулся в Москву. Тем не менее объединенные рати двинулись за р. Пьяну и здесь получили известие, что Арапша далеко, на Волчьих водах около Донца, а потому вели себя весьма неосторожно: поскидали (был конец июля, и погода стояла жаркая) доспехи и ходили в простом платье; оружие — сулицы, рогатины, копья — было в беспорядке; кроме того, при случае напивались допьяна и хвастались тем, что каждый из них один может стоять против сотни татар. Не лучше простых ратников вели себя бояре и воеводы. Между тем мордовские князья тайно подвели Арапшу, который 2 августа со всех сторон ударил на русских: произошел страшный переполох между последними; они в ужасе побежали к р. Пьяне; множество было изрублено татарами, многие потонули в реке и, между прочим, князь Иван Димитриевич Нижегородский со множеством бояр и слуг. После того Нижний Новгород был сожжен. Теперь и мордва подняла голову: после ухода Арапши она начала опустошать нижегородские окрестности (в начале августа). Борис Константинович нагнал этих хищников и частью истребил оружием, частию потопил в реке. Независимо от этого князья Московский и Нижегородский, бежавшие из Нижнего в Суздаль, послали в Мордовскую землю сильное войско, которое «сотворило ее пусту»; пленных в Нижнем Новгороде казнили и травили на льду Волги собаками[265].

В Литве между тем происходили смуты: в 1377 г. умер Ольгерд, и великокняжеский стол занял его сын Ягайло, обойдя старшего брата, Андрея Полоцкого (от первого брака). Последний хотел поддержать свои права вооруженной рукой, но, не найдя нигде помощи, лишился своей волости, бежал в 1378 г. в Псков, а оттуда — в Москву к Димитрию Ивановичу, который принял его «с любовью»[266].

Не видя угрозы с запада, со стороны Литвы, где спорили за Вильну дядя и племянник — Кейстут и Ягайло — и приводили в свою землю немцев, Димитрий Иванович должен был обратить внимание на восток, откуда начинают угрожать татары. В 1378 г. они подступили к Нижнему Новгороду и, не взяв с тамошнего князя окупа, который последний им предлагал, сожгли город. Отсюда Мамай послал на московского князя войско под началом ордынского мурзы Бегича; Димитрий вышел за Оку в Рязанскую землю и здесь на берегах р. Вожи встретился с татарами. 11 августа татары, переправившись через реку, бросились на русские полки, но, увидев, что они стоят крепко, Бегич приказал татарам ехать тише и пускать в неприятеля стрелы. Русские, с одной стороны — князь Даниил Пронский, с другой — окольничий великого князя Тимофей, а сам великий князь — с фронта, дружно ударили на татар и погнали их к реке: многие из последних были изрублены, а многие потонули; в числе убитых много было знатных мурз. Ночь не позволила преследовать оторопевших татар; на следующий день утром также мешал преследовать их густой туман, и только около полудня великий князь пустился в погоню. Татар русские не смогли нагнать, но в поле нашли брошенными их вежи, шатры, телеги и т. и. и множество разного товара. Эта битва важна тем, что она была первой удачной для русских битвой с татарами. Месть Мамая за Вожскую битву ограничилась пока только набегом татар в 1379 г. на Рязанскую землю, но за Оку они не переступали[267].

Мы уже упоминали, что по смерти Ольгерда (1377 г.) в Литве начались смуты. Димитрий Иванович воспользовался этим и в 1379 г. послал князя Владимира Андреевича, Андрея Ольгердовича и Димитрия Михайловича Волынского воевать Литовскую землю: князья взяли Трубчевск и Стародуб; трубчевский князь Димитрий Ольгердович, брат Андрея, добровольно пошел с женой, детьми и боярами в Москву, договорился с великим князем и крепость взял, т. е. присягнул на службу великому князю Московскому, который принял его с честью и дал ему Переяславль со всеми пошлинами[268].

Наступил достопамятный в истории Руси 1380 год. Мамай, конечно, не мог простить Димитрию поражения на берегах Вожи, тем более что он теперь уже сам был полновластным ханом: он готовился к походу на Московскую землю. Есть известие, что по совету приближенных Мамай нанимал для этого похода генуэзцев, черкесов и ясов. Со своими полчищами он перешел на правую сторону Волги к устью р. Воронеж. С ханом вступил в союз и литовский князь Ягайло, землю которого недавно опустошили московские рати. Димитрий Иванович узнал о враждебных замыслах Мамая в августе и стал готовиться к встрече неприятеля: послал за подручными князьями — Ростовским, Ярославским и Белозерским; но о новгородцах, нижегородцах и смолянах мы не находим известий, что они принимали участие в походе Димитрия; участие в походе Ивана Всеволодовича Холмского (из тверских) — сомнительно; что же касается Олега Рязанского, то он находился, так сказать, между двух огней: ему приходилось для охранения своей земли от опустошения при неизвестности, какая сторона возьмет верх, хитрить, — и вот, он входит в тайные сношения с Мамаем и его союзником Ягайлом. Олег и Ягайло — есть сведения — думали поделить между собой Московскую землю, когда Димитрий бежит из нее от объединенных татарско-литовских и рязанских сил в Новгород или на Двину. Но в то же время рязанский князь старается показаться перед Димитрием его доброжелателем: извещает московского князя о приготовлениях против него Мамая. Подкрепив себя молитвой в Успенском соборе, Димитрий послал к Владимиру Андреевичу, ростовским, ярославским и белозерским князьям и воеводам сказать, чтобы они шли с полками на соединение с ним. Сборным пунктом назначена Коломна на 15 августа. Побывав в Троицком монастыре, где святой Сергий благословил его на брань с неверными, предрекая победу, и отпустил с ним двух иноков, Пересвета и Ослябю, искусных в ратном деле, Димитрий отправился в Коломну, оставив в Москве при своем семействе воеводу Федора Андреевича. В Коломне собрались полки: коломенский, владимирский, костромской и переяславский; тут же были и братья Ольгердовичи, Андрей и Димитрий. Летописец замечает, что около Димитрия Ивановича собралось тысяч полтораста или двести войска, что такой силы никогда не бывало на Руси. Мамай, может быть, потому, что видел деятельные приготовления Димитрия к войне, попытался сперва договориться с последним: он прислал послов к московскому князю в Коломну просить такого выхода, какой великие князья платили при Узбеке; но Димитрий предлагал выход «по своему докончанью», т. е. по прежнему его условию с Мамаем, на что последний, «высоко мысляше», не согласился. Здесь же, в Коломне, Димитрий Иванович узнал и об измене Олега Рязанского. Получив благословение от коломенского епископа Герасима, Димитрий Иванович 20 августа выступил из города; он остановился на берегу Оки, при устье Лопастны; здесь присоединился к нему Владимир Андреевич с войском, остававшимся в Москве, а также московский воевода Тимофей Васильевич Вельяминов с остальными полками. В воскресенье, за неделю до Семенова дня (1 сентября), Димитрий приказал полкам переправляться на другую сторону Оки, причем было внушено воинам, чтобы, проходя по Рязанской земле, они никого и ничего не трогали, ни у кого ничего не брали. На следующий день за Оку переправился и сам великий князь. 6 сентября русские полки пришли к Дону, где получена была от святого Сергия грамота, ободрявшая и благословлявшая великого князя на бой с татарами. После совещаний о том, переправляться или нет за Дон, Димитрий приказал строить мосты и искать броды, а в самый день Рождества Богородицы с восходом солнца начал переправлять через Дон полки, которые строились при устье реки Непрядвы. 8 сентября около полудня начали показываться татары. Вскоре потом началось такое побоище, какого, по замечанию летописца, еще никогда не бывало на Руси. Полки, бывшие в засаде с князем Владимиром Андреевичем и Димитрием Михайловичем Волынским, решили битву: Мамай бежал, русские преследовали татар до р. Мечи и забрали весь их стан. Ягайло, находившийся у г. Одоева только в дне пути от места битвы, также бежал, узнав о поражении Мамая. Возвратившись из погони, Владимир Андреевич «стал на костях» и приказал трубить; все собрались — не было только великого князя. Стали искать его и нашли под ветвями срубленного дерева; Владимир Андреевич объявил ему о победе над татарами. Димитрий едва пришел в себя: хотя на теле его и не было ран, но панцырь его был весь измят от неприятельских ударов. С Куликова поля войска возвращались также чрез Рязанскую землю и с теми же предосторожностями, как и тогда, когда шли к Дону. Но на этот раз дело обошлось не совсем благополучно: Олег, приказав препятствовать свободному движению победителей Мамая, сам бежал в Литву; между москвичами и рязанцами неизбежно происходили столкновения. Димитрий хотел наказать дерзость рязанцев, и рать его уже готова была к походу на Рязань, но явились рязанские бояре и били ему челом о мире. Димитрий Иванович дал Рязани мир, но посадил там своих наместников. Вскоре после этого явился из Литвы Олег, и князья заключили договор, по которому обязывались жить в братстве, желать друг другу добра, извещать один другого обо всем, что ни услышат о своем добре или лихе от христианина или от поганина, владеть своими уделами и не вступать одному в удел другого; действовать всегда заодно; не заключать без обоюдного согласия ни с кем мира, а паче с Литвой и татарами; помогать друг другу против общих врагов и пр. Олег по этому договору считается младшим братом Донского. Кроме того, в этом договоре точно определяются границы Московской и Рязанской земель и перечисляются рязанские места, приобретенные Москвой, вероятно, еще при Иване Ивановиче, а теперь окончательно утвержденные за Димитрием. Олег затем уступил последнему три места: Тальцы, Выползов и Такасов. Но и Олегу сделана была уступка: ему возвращены были те места на рязанской стороне, т. е. за Окой, которые со времен Ивана Ивановича считались за Москвой, как Лопастна, Мстиславль, Жадене Городище, Жадемль и др. Тула осталась за Димитрием, но в ведении ханских баскаков, как было при ханше Тайдуле; покупку свою, Мещеру, Димитрий укрепил за собой; говорится также в договоре о татарских местах, взятых обоими князьми, из которых каждый должен пользоваться своими приобретениями. Между тем Мамай опять начал собирать войска, чтобы идти на московского князя, но был остановлен ханом Тохтамышем, пришедшим из-за р. Яика (Урала): враги встретились на берегах р. Калки; разбитый Мамай бежал в Кафу, где был убит генуэзцами[269].

Итак, в Орде воцарился Тохтамыш. В том же 1380 г. он прислал к великому князю Московскому и прочим русским князьям послов с известием о своей победе над Мамаем и своем воцарении. Димитрий в конце октября послал в Орду каличеев с дарами к новому хану, а в следующем, 1381 г. Тохтамыш отправил в Москву посла Акхозю (Анхозю, Ахкозю) с 700 татарами — звать великого князя в Орду. Посол доехал до Нижнего Новгорода, но в Москву «не дерзну» ехать; он послал туда несколько человек из своей свиты, но они не осмелились идти в столицу: должно быть, Куликовская битва произвела сильное впечатление на татар, или настроение тогдашнего русского общества под влиянием победы было таково, что татары не решались раздражать его своим появлением. Тохтамыш решил силой оружия смирить своего улусника, но, как увидим, и он не совсем храбро пошел против куликовского героя. Сначала хан приказал перебить и пограбить русских гостей в Болгарии, чтобы от них не было вести в Москву о его походе; суда этих гостей он приказал доставить с товарами к месту его переправы через Волгу; затем, переправившись через реку, он изгоном устремился к Москве, чтобы напасть на нее врасплох. Нижегородский князь, на которого прежде всего обрушилась бы сила татарская, если бы того захотел Тохтамыш, поспешил предупредить последнего изъявлением покорности: он послал к хану сыновей, Василия и Семена, которые, не найдя его в предполагаемом ими месте, нагнали его на окраине Рязанской земли. Олег Рязанский, естественно, также поддался страху: в противоречие недавно заключенному с Димитрием договору, он указывает хану броды на Оке, конечно, с целью обвести его так, чтобы Рязанская земля избавилась от татарского посещения («хотяше добра не нам, но своему княжению помогааше»). У московского князя на ордынской границе («на пределах ординскых») были «поборницы суще земли Русской», и они-то дали знать в Москву о наступлении Тохтамыша. Димитрий Иванович начал собирать полки с намерением выступить против татар, но на совете с другими русскими князьями оказалось «неодивачество и неимоверство»: в князьях «обретеся разность, не хотяху помогать». Более чем вероятно, что причиной разногласия между князьями и нежелания их выступать против хана было оскудение в людях после Куликовской битвы: когда после битвы стали считать воинов, то насчитали только 40 000, а на Куликово поле пришла не одна сотня тысяч! Вследствие «неодиначества и неимоверства» между князьями Димитрий Иванович ушел в Переяславль, а отсюда мимо Ростова в Кострому. Между тем в Москве поднялась страшная сумятица: одни хотели оставить город, другие — затвориться в нем, и последние заняли все городские ворота и никого не выпускали из города, а если и выпускали, то не иначе как сначала ограбив. Не хотели было выпустить даже митрополита и великую княгиню; последнюю даже «приобидеша». Во время этой сумятицы в Москву явился литовский князь Остей, названный в летописи внуком Ольгерда; он успокоил жителей, укрепил город и «сел в осаде». Между тем Тохтамыш, переправившись на левый берег Оки, взял и сжег Коломну; 23 августа 1382 г. татары подошли к Москве и спрашивали, в городе ли князь. Получив отрицательный ответ, они объехали город и увидели, что везде пусто и чисто, потому что сами жители все вокруг Москвы пожгли, так как боялись, что огонь оттуда перекинется на город. Осажденные между тем одни молились, другие вытаскивали из боярских погребов старые меды и под влиянием их похвалялись, что татары ничего им не сделают, что они постоят-постоят, да и уйдут, и т. д. Под влиянием крепкого меда эти храбрецы выходили на городские стены и всячески ругались над татарами, которые на ругань грозили им саблями. 24 августа к Москве пришел сам Тохтамыш, и началась осада: от метких татарских стрел падали многие не только из стоявших на стенах, но и находившихся внутри города; татары пытались даже перелезть через стену, но осажденные лили на них горячую воду, бросали громадные камни, стреляли из самострелов, тюфяков (ружей) и пушек и пр. Три дня бились татары, но не смогли взять города приступом. Наконец они пошли на хитрость: на четвертый день осады знатнейшие ордынские князья вместе с нижегородскими князьями подошли к городским стенам и говорили осажденным, что хан пришел не на них, а на Димитрия, что он желает только, чтобы граждане с князем Остеем вышли к нему навстречу с небольшими дарами, что ему хочется только посмотреть город, что он даст гражданам мир и любовь; при этом нижегородские князья клялись, что хан не сделает им зла. 26 августа князь Остей и граждане с дарами, предшествуемые духовенством с крестами и иконами, вышли к Тохтамышу. Татары незаметно взяли сначала Остея к себе в стан и там убили, а потом бросились на граждан и духовенство и начали избивать их; далее ворвались в Кремль и начали предавать все огню и мечу; церкви, княжескую казну, пожитки граждан и товары пограбили; сдирали ризы с икон; пожгли множество книг, отовсюду снесенных в Кремль ввиду нашествия Тохтамыша. Пожегши и пограбив Москву, Тохтамыш распустил татар по всему княжеству. Разделившись на отряды, татары пошли по разным направлениям: к Владимиру, Звенигороду, Можайску, Волоку, Рузе, Дмитрову, Переяславлю, Юрьеву. Один из таких отрядов едва не перехватил около Переяславля великую княгиню Евдокию, пробиравшуюся к семье в Кострому… Тверская земля нисколько не пострадала от татар; тверской князь получил даже ярлык: очевидно, он успел умилостивить хана, послав к нему киличея с дарами; случайность спасла и Московскую землю от дальнейшего разорения: один из татарских отрядов подошел к Волоку, не зная, что тут стоял князь Владимир Андреевич, который разбил этот отряд. Татары в страхе разбежались; они передали Тохтамышу о случившемся, и это обстоятельство ускорило уход татар из Московской земли. На обратном пути татары взяли Коломну; здесь они переправились чрез Оку в землю Рязанскую, которую также опустошили, несмотря на то что Олег оказал им услуги при движении к Москве. По уходу татар Димитрий Иванович и Владимир Андреевич вернулись в разоренную Москву. Летописец замечает, что Димитрий горько плакал, увидев страшное разорение города и множество убитых. Трупы он приказал хоронить, причем за 80 похороненных трупов давалось платы по рублю; всего на это израсходовано 300 рублей: таким образом, убитых татарами было 24 000, не считая утонувших и сгоревших. Далее, великий князь распорядился относительно возобновления города; вызвал из Твери митрополита Киприана, который вскоре потом уехал в Киев, так как великий князь гневался на него за то, что он не сидел в осаде. В том же 1382 г. Димитрий Иванович решил наказать вероломного Олега Рязанского за явное нарушение договора: он послал рать в Рязанскую землю; Олег бежал, а московские полки землю его «пусту учиниша, пущи ему бысть и татарские рати»[270].

Между тем для тверского князя обстоятельства складывались благоприятно: хан, как выше сказано, принял посла его благосклонно, не коснулся его земли и прислал ему ярлык (надо думать, судя но последующей поездке Михаила в Орду, это — ярлык подтвердительный на Тверское княжество); Василий Михайлович Кашинский умер бездетным в 1382 г., и удел его перешел в семью Михаила Александровича, что значительно усиливало тверского князя; земля же Московская разорена была Тохтамышем, и притом оскудела людьми после Куликовской битвы. Все эти обстоятельства могли подать повод Михаилу Александровичу хлопотать о великокняжеском ярлыке. И действительно, вскоре после ухода Тохтамыша он отправляется в Орду вместе с сыном Александром хлопотать о приобретении великокняжеского стола, но не прямой дорогой, а околицами, «опасаясь и таясь великого князя Димитрия Ивановича, ища себе великого княжения Володимерского и Новгородского». Странным кажется, что в конце того же 1382 г. от хана пришел в Москву посол Карач с добрыми речами для заключения мира: хан заключает мир с своим улусником! Или в Орде свыклись уже с мыслью, что московский князь — это как бы самостоятельный государь, с которым хану приходилось считаться как с равным себе? Надо думать, что тут ошибка летописца в выражении. Ханский посол был одарен великим князем и отпущен. В начале следующего, 1383 г. Димитрий Иванович послал в Орду со старейшими боярами своего сына Василия «тягатися» с князем Тверским о великом княжении. Целый год пробыл Михаил в Орде, но не достиг цели: московские бояре успели, вероятно, подарками и хитрыми дипломатическими приемами склонить кого следует на свою сторону. «Я улусы свои сам знаю, — сказал хан Михаилу, — и каждый князь русский на моем улусе, а на своем отечестве живет по старине, а мне служит правдою, и я его жалую; а что неправда предо мной улусника моего князя Димитрия Московского — и я его поустрашил, и он мне служит правдою и я его жалую по старине в отчине его, а ты поди в свою отчину, в Тверь, и служи мне правдою, и я тебя жалую». Все-таки Михаил оставил в Орде сына, конечно, потому, что еще питал надежду на достижение желаемого. Так смотрели на это и приближенные хана, как видно из того, что один из ордынских князей смущал княжичей: Василия, оставленного в Орде самим ханом, за 8000 рублей, и Александра, обещая каждому из них великое княжение, судя, конечно, по тому, кто будет щедрее. Летописи отмечают под тем же 1383 г. появление во Владимире «лютого посла» Адаша. Вероятно, он приходил за деньгами, за которые Василий оставлен был в Орде. По крайней мере, в следующем, 1384 г. Димитрий Иванович приказал собирать тяжелую дань — с каждой деревни по полтине, а с Новгорода — черный бор. Тогда же, прибавляет летопись, и золотом давали в Орду. Кажется, Димитрий Иванович не скоро мог уплатить деньги в Орду, иначе сыну его Василию не было бы нужды тайно бежать из Орды в 1385 г.[271] Димитрий Иванович, очевидно, находился в затруднительном положении.

Олег Рязанский, не могший, конечно, забыть 1382 г., когда московская рать опустошила его землю, теперь воспользовался обстоятельствами и в 1385 г. стремительно пришел к Коломне, взял ее и пленил тамошнего наместника Александра Остея со многими боярами. Димитрий Иванович послал на Рязань рать под началом Владимира Андреевича. Но на этот раз счастье изменило последнему: москвичи были побиты; тут же убит был, между прочим, и внук Ольгерда Михаил Андреевич Полоцкий. При натянутых отношениях к Орде, при некоторой расшатанности внутренних дел, благоразумие требовало от Димитрия, чтобы он хоть на краткое время избегал любых столкновений с соседями, и поэтому-то Димитрий Иванович решил предложить Олегу вечный мир, умолив преподобного Сергия, тогда уже прославившегося святостью жизни, стать во главе посольства к строптивому рязанскому князю. Сергий «чудными, тихими и кроткими речами» склонил Олега на вечный мир, который (в 1387 г.) был скреплен родственным союзом: дочь Димитрия вышла за сына Олегова Федора[272].

Но если политика требовала осторожности по отношению к таким соседям, как, например, Олег Рязанский, от которого можно было ожидать наступательных неприязненных действий, то по отношению к Новгороду такая осторожность была излишня, так как Новгород по самому характеру отношений с тем или другим великим князем один не мог переходить в наступление. Вот почему и при стесненных до некоторой степени обстоятельствах Димитрий Иванович не мог простить Новгороду некоторых вин.

Под 1386 г. находим в летописях известие, что Димитрий Иванович «дрежа гнев на Новгород про Волжан и про княжчины», т. е. за тех молодцов, которые гуляли по Волге и Каме и избивали и грабили гостей и своих и чужих, а также и за то, что новгородцы не платили княжеских пошлин (княжчин). Пред Рождеством Димитрий выступил в поход вместе с Владимиром Андреевичем; с ними были полки почти тридцати городов. Новгородцы выслали послов с челобитьем о мире, но великий князь мира не дал, подступил ближе к Новгороду и остановился в 15 верстах от него. Новгородцы прислали другое посольство, во главе которого стоял владыка Алексий, предлагавший великому князю 8000 рублей. Но и это посольство не имело успеха. Владыка послал к новгородцам сказать, чтобы они держали «опас», потому что великий князь мира не дал. Вследствие этого известия новгородцы сожгли все пригородные постройки и (с благословения владыки) 24 монастыря и поставили острог. Однако новгородцы в третий раз решили испробовать, не удастся ли уладить дело миром: они послали к Димитрию двух архимандритов, семь священников и пять человек жителей, по человеку с конца (Новгород делился на пять концов). Этому посольству удалось склонить Димитрия на мир: 3000 рублей отданы были великому князю из Софийской казны, а 5000 рублей новгородцы обещали доправить на Заволочьи, потому что заволочане также участвовали в волжских грабежах. Кроме того, новгородцы дали черный бор. По заключении мира Димитрий Иванович возвратился в Москву, откуда послал в Новгород своих наместников и черноборцев[273].

В 1388 г. у Димитрия Ивановича произошла размолвка с двоюродным братом Владимиром Андреевичем. Летописи, к сожалению, ничего не говорят о причинах этой размолвки; говорят только, что вследствие нее великий князь приказал схватить бояр Владимира и развести их по разным городам. Таким образом, здесь мы можем ограничиться только более или менее близкими к истине догадками. В духовном завещании Димитрия мы между прочим читаем: «А которые деревни отымал князь Володимер от Лыткинского села княгини моее к Берендееве слободе, а те деревни потянут к Литкинскому селу моее княгини». Мы не знаем, когда Владимир «отымал» деревни великой княгини; видим только, что Владимир Андреевич хотел увеличить свой удел насильственным присвоением деревень великой княгини. Не было ли что-нибудь подобное причиной размолвки между двоюродными братьями? Существует предположение, что Владимир Андреевич не хотел уступить своего права (по прежним понятиям о старшинстве) на великое княжение племяннику, т. е. сыну Димитрия, что и было причиной размолвки. Как бы то ни было, но вражда продолжалась недолго: братья помирились; по мирно-договорной грамоте Василий Димитриевич считается по отношению к дяде своему, Владимиру Андреевичу, старшим братом; по отношению к следующему сыну Димитрия, Юрию, Владимир считается братом, а по отношению к младшим сыновьям — старшим братом. Таким образом, этим договором признается (в первый раз) преимущество относительно престолонаследия племянника над дядей, так что великокняжеский стол должен был переходить в нисходящей линии по праву первородства. Братья примирились в день Благовещения 1389 г., т. е. 25 марта[274], а менее чем чрез два месяца, 19 мая, Димитрий Иванович скончался, будучи еще в цвете лет (39 лет). Заслуги Димитрия ценились уже его современниками, что видно из дошедшего до нас особого сказания о его подвигах и из жития его: благочестие, трезвая жизнь, целомудрие до и после брака, кротость, щедрость к церквям — вот характерные черты, которые житие выставляет на вид[275].

От брака с Евдокией Димитриевной (1366 г.), дочерью Димитрия Константиновича Суздальско-Нижегородского, Димитрий Иванович имел детей: Даниила, умершего раньше отца, Василия, впоследствии великого князя Московского, Юрия, Семена, Ивана, Андрея, Петра и Константина, родившегося за несколько дней до смерти отца. Дочерей: Софию, бывшую с 1387 г. за Федором Олеговичем Рязанским; Марию, бывшую с 1394 г. за князем Литовским Семеном (Лугвением) Ольгердовичем; Анастасию, бывшую за князем Иваном Всеволодовичем Холмским (из тверских), и Анну, родившуюся в год замужества Софии.

В духовном завещании Димитрия Ивановича прежде всего обращает на себя внимание, по выражению нашего историка (Соловьев, III, 380), «не слыханное прежде распоряжение»: Димитрий благословляет старшего из оставшихся сыновей великим княжением владимирским, как своей отчиной: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною Великим Княженьем». Чтобы упрочить великокняжеский стол за своим родом в случае бездетной кончины Василия и устранить притязания на великое княжение со стороны Владимира Андреевича, Димитрий Иванович предусмотрительно сделал оговорку, которая, впрочем, по кажущейся неясности, подала впоследствии повод Юрию Димитриевичу Галицкому оспаривать великокняжеский стол у преемника Василия Димитриевича. Оговорка была такая: «А по грехом отымет Бог сына моего князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел, а того уделом поделит их моя княгиня». Очевидно, по этому распоряжению, следующий за Василием брат мог занять великокняжеский стол только в случае бездетной кончины Василия, чего Димитрий Иванович мог опасаться ввиду того, что Василий не был еще женат во время написания духовной грамоты. Кроме Василия в живых оставалось еще пять сыновей Димитрия: Юрий, Андрей, Петр, Иван и Константин, родившийся за несколко дней до смерти отца, почему в завещании о нем и говорится только гадательно.

По духовному завещанию свою отчину Москву великий князь поручает только четырем сыновьям: Василию, Юрию, Андрею и Петру. Устранение Ивана может быть объяснено его болезненностью и склонностью к монашеской жизни; а Константина при написании духовного завещания, как сказано, еще не было на свете. В Москве и относившихся к ней станах Димитрий Иванович владел двумя жребиями: жребием отца своего и дяди Семена Ивановича Гордого; третий жребий, которым владел Владимир Андреевич, и теперь остался за последним. Великий князь половину из своих жребиев отдает Василию на старший пут; другая половина разделена между остальными тремя сыновьями, а великой княгине Евдокии была назначена часть городских доходов. Владения же свои, города и селения Московского княжества, Димитрий Иванович разделил следующим образом: а) Василию дана Коломна с волостями, несколько московских сел и часть собственного прикупа Димитрия; села: Красное с Елизаровским и Проватовым и село Васильевское в Ростове; б) Юрию даны: Звенигород с волостями, несколько московских сел, Галич, названный Димитрием покупкой деда (Ивана Калиты), покупки отца: село Кузмодемьянское, село Богородицкое в Ростове, два села костромских, Борисовское и Микульское, и починок за Вяткой; в) Андрею: Можайск с волостями, Верея, Калуга, Медынь, несколько сел московских и покупка деда — Белоозеро с волостями: г) Петру: Дмитров с волостями, несколько московских сел и волостей, свою покупку — село Богородицкое на Баголе и покупку деда Димитрия — Угличе-Поле, Тошна и Сяма. Ивану из Московской отчины ничего не назначено — он был сильно обделен; ему даны: Раменец (Раменейце), село Зверковское с Соханским починком и Сохна. Димитрий сознавал, что Иван наделен сравнительно бедно, и, кажется, поэтому сделал в завещании такую оговорку: «а Сохна сыну же моему князю Ивану; а в том уделе волен сын мой, князь Иван: который брат до нею добр будет, тому даст»; д) великой княгине выделено было из удела каждого сына по участку и дано несколько примыслов самого Димитрия, как Самойлецев, и села: Петровское, Фроловское и Елох. Наконец, чрезвычайно важно распоряжение Димитрия о том, чтобы мелкие князья Московской земли жили в Москве. Этим, во-первых, усиливался блеск московского двора, и великий князь становился полным хозяином не только всей Московской земли, но и ее мелких владетельных князей, на которых народ в силу их положения при московском дворе должен был смотреть, как на слуг великого князя, а на последнего, как на главу и этих князей, и всей Московской земли. Во-вторых, эта мера с течением времени должна была привести к образованию служебных князей, о которых в первый раз говорится в договорной грамоте Василия Васильевича и Андрея и Константина Димитриевичей с Юрием Димитриевичем Галицким, — а в дальнейшем эта мера привела к образованию бояр из служебных и вотчинных князей[276].

Приводя, так сказать, к одному знаменателю все факты жизни и деятельности Димитрия Ивановича, мы видим, что главная заслуга его перед историей состоит в сознательном стремлении к ослаблению сильных удельных князей и уничтожению князей мелких уделов, другими словами — в стремлении к централизации власти, к единодержавию. Это — во-первых; во-вторых, в столь же сознательном стремлении к освобождению от татарского ига. В духовных завещаниях и договорных грамотах мы часто встречаемся с такими выражениями: «а оже ны Бог избавит, ослободит от Орды», «а переменит Бог Орду», «а отдалится от нас Орда» и т. д. Конечно, слава заслуг Димитрия не принадлежит исключительно ему одному: она принадлежит столько же ему, сколько и его предшественникам, начиная с его деда: они мирно, терпеливо, хотя нередко при помощи хитрости и коварства, подготовливали к достижению намеченных целей те средства, которыми воспользовался Димитрий. Но уже чрезвычайно важно и то, что он сумел воспользоваться этими средствами.

Василий Димитриевич

Род. в 1371 г. — ум. в 1425 г

Уже с юных лет Василий Димитриевич, хотя и несамостоятельно, является действующим лицом на политической сцене. После разгрома Москвы Тохтамышем в 1383 г. 23 апреля, когда ему было еще только 12 лет, отец послал его в Орду тягаться с Михаилом Александровичем, великим князем Тверским, о великокняжеском столе[277]. Михаил вышел из Орды, не достигнув своей цели; но, кажется, в надежде, что дела в Орде могут измениться в его пользу, он оставил там сына своего Александра (Ордынца) — между тем как московского княжича оставил сам хан за 8000 рублей серебром московского долга. Василию или, лучше сказать, сопровождавшим его боярам приходилось все-таки бороться с тверским княжичем. На это есть указания в летописях. Так, летописи замечают, что княжичей «смущаше… некий царь ординский, обещевая комуждо дата великое княжение»; этот смутник обещал и хана настроить так, как ему заблагорассудится. Но московскому княжичу не нравилось житье в полуневоле, и он «умысли крепко с верными своими доброхоты» бежать из Орды. В 1386 г. он был уже у молдавского воеводы Петра. В сопровождении московских бояр, высланных ему навстречу отцом, а также многих поляков и литовцев, он прибыл в Москву (кажется, чрез Пруссию, где виделся с Витовтом и условился с ним относительно женитьбы на его дочери) 19 января 1387 г.[278]

18 мая 1389 г. скончался Димитрий Иванович Донской. Насколько упало теперь значение татар в глазах московского князя, показывает то обстоятельство, что Димитрий Иванович, как видно из его духовного завещания, благословляет сына Василия Владимирским княжеством, этим символом великокняжеского достоинства, как своей отчиной. 15 августа того же года ханский посол Шахмат во Владимире возвел Василия на великокняжеский стол[279]. Торжество, впрочем, вскоре несколько омрачилось: между великим князем и его дядей Владимиром Андреевичем произошел разлад вследствие ли того, как полагают, что окружавшие молодого великого князя бояре не хотели дать Владимиру надлежащего участия в делах правления, или вследствие утверждения нового порядка в престолонаследии, как думают другие. Владимир Андреевич с семейством и боярами выехал из Москвы в свой Серпухов, а отсюда в Торжок, в Новгородскую землю. Но в том же году дядя и племянник примирились и написали договорную грамоту. Великий князь, по этому договору, считается по отношению к дяде старшим братом; брат его Юрий равным братом, остальные великокняжеские братья — младшими братьями. Далее великий князь обязывает дядю «всести на конь», когда придется садиться на коня и ему, великому князю. «А где ми [Василию] самому не всести, и мне, брате, тобе послати, а тобе всести без ослушанья», — читаем далее в договоре. Вообще, этот договор мало чем отличается от подобных же договоров предшественников Василия. Но есть два пункта, обращающих на себя внимание, в которых, с одной стороны, выражается как бы недоверие племянника к дяде, а с другой — благие чаяния перемен в отношениях с Ордой и предположения о новых примыслах. Вот эти пункты: «Оже ми, брате, самому сести в городе, а тобе ми послати из города, — и тобе оставили своя княгини» (т. е. в Москве); точно так же делает и великий князь. Далее: «а переменит Бог Орду, и тобе имати дань с своее вотчины и с своего удела собе»… «а найду собе Муром, или Торусу, или иная места, тот ти [Владимиру] протор не надобе», и наоборот. По этому договору Владимир Андреевич получил Волок и Ржеву, которые, впрочем, по другому договору, были променены на Углич с селом Золоторусским, Городец, Козельск, Гоголь, Алексин и Лисин. Владимир по этому же последнему договору не вступается в примыслы великого князя: Нижний Новгород, Муром, Мещеру и ни в какие иные места татарские и мордовские, бывшие за Димитрием Константиновичем, дедом его, и за ним самим[280].

Была ли как-то связана с делами новгородскими, как полагает Карамзин, ссора или размолвка дяди с племянником и имела ли она влияние на отношения Новгорода Великого к молодому великому князю, — не знаем, так как указаний на это в летописях нет; знаем только, что вскоре после примирения великого князя с Владимиром в Москву прибыли в 1390 г. новгородские послы, взяли мир по старине, и великий князь послал к ним наместником своим Евстафия Сыту[281].

В следующем, 1391 г. 9 января семнадцатилетний великий князь вступил в брак с Софией, дочерью Витовта Кейстутьевича, который, будучи изгнан из Литвы Ягеллом, жил тогда у прусских немцев. Есть летописные известия, впрочем позднейшие, будто бы Витовт силой вынудил будущего великого князя Московского дать обещание жениться на его дочери. Наши историки считают это известие недостоверным и скорее видят в этом браке политический расчет. Кроме того, некоторые видят здесь несообразность в том, что Василий, бежавший из Орды в Молдавию, никак не мог вернуться в Россию через Пруссию. Как бы то ни было, но брак этот состоялся[282].

В середине июля следующего, 1392 г. Василий Димитриевич отправился в Орду, и это путешествие увенчалось полным успехом в смысле новых примыслов к Москве. Великий князь был чрезвычайно любезно принят в Орде, что правдоподобно объясняется тем обстоятельством, что Тохтамыш в это время находился в открытой вражде с Тамерланом, который от Аральского и Каспийского морей подвигался к северу, к улусам хана Золотой Орды. Конечно, последнему плохо пришлось бы, если бы великий князь Московский, а за ним и вся почти Северо-Восточная Русь встали на сторону Тамерлана. С другой стороны, и золото московского князя сослужило тут свою службу, — недаром же летописец замечает про великого князя: «и умзди князей царевых, чтоб печаловались о нем царю Тахтамышу». Несмотря на то что в 1389 г. хан дал ярлык на Нижегородское княжество Борису Константиновичу, у которого оспаривали это княжество его племянники Кирдяны, теперь Тохтамыш, по совету приближенных, не постеснялся признать Василия наследственным государем Нижегородского княжества; мало того, Василий получил еще Городец, Мещеру, Тарусу и Муром. Из Орды великий князь удалился, кажется, с необыкновенной поспешностью, так как Тамерлан приближался к ханским владениям. От хана отправлен был в Московскую землю посол Улан — царевич, который должен был возвести Василия на великокняжеский Нижегородский стол. Из Орды Василий прибыл в Коломну, откуда сам поехал в Москву, а посол со своими боярами отправился в Нижний Новгород. Благодаря измене старейшего нижегородского боярина Василия Румянца московские бояре без труда овладели городом[283]. Борис, его семейство и приверженцы закованы были в цепи и разосланы по городам. Вскоре в Нижний Новгород прибыл сам великий князь и посадил здесь своих наместников (Димитрий Александрович Всеволожский). Впрочем, Суздальско-Нижегородское княжество еще не окончательно утвердилось за Москвой: Борис вскоре умер, но после него остались племянники, Василий Кирдяпа и Семен Димитриевичи, по матери родные дяди Василию Димитриевичу; кажется, они княжили тогда в Суздальской волости или только проживали в Суздале. Но об этом речь впереди. Здесь же пока отметим только, что в том же 1392 г. великий князь (а с ним и Русь) понес две весьма чувствительные утраты в лице умерших троицкого игумена Сергия, о важном значении которого говорить излишне, и боярина своего, Даниила Феофановича, о котором летописец замечает, что он много послужил великому князю и в Орде, и на Руси, и по чужим землям[284].

Тогда же началась вражда у великого князя и с другим Новгородом, Великим. В 1391 г. в Новгород приезжал митрополит Киприан и после двухнедельных пиршеств потребовал себе права суда в Новгороде, которое принадлежало и прежним митрополитам. Между тем новгородцы всегда старались выговорить у великих князей и выговаривали себе право — не ездить на суд в Москву (вообще «на Низ»). Мало того: они задумали не ходить на суд и к митрополиту, и еще в 1385 г. написали утвержденную грамоту и укрепились крестным целованием. Теперь новгородцы начали ссылаться на эту грамоту, между тем как митрополит требовал ее уничтожения. Новгородцы не согласились. В гневе выехал из Новгорода Киприан. Но это дело митрополита было в то же время и делом великого князя: зависимость Новгорода от московского митрополита была, в сущности, зависимостью от Москвы. И вот в 1392 г. великий князь отправил в Новгород послов с требованием черного бора, княжчины (княжеских пошлин) и церковной подсудности митрополиту, который разрешит новгородцев от греха клятвопреступления (клятву не ходить на суд к митрополиту они скрепили крестным целованием). Новгородцы отвечали отказом, и великий князь послал дядю своего Владимира Андреевича и брата Юрия воевать новгородские волости. Московские, коломенские, звенигородские и дмитровские войска, взяв Торжок и набрав множество пленных в новгородских волостях, уже возвращались восвояси, как жители Торжка, на которых обыкновенно падали первые удары московских полков, как это было и в данном случае, возмутились и (это было уже в 1393 г.) убили некоего Максима, доброхота великого князя. Василий опять отправил на Торжок полки с тем, чтобы убийцы Максима были схвачены и доставлены в Москву. Москвичи повоевали Торжок, Волок и Вологду, а семьдесят человек, замешанных в убийстве Максима, доставленные в Москву, были публично казнены: им постепенно отрезали руки, ноги и пр. и при этом приговаривали, что так гибнут враги великого князя[285].

Новгородцы не захотели оставаться в долгу: в том же 1393 г. под предводительством князя Литовского Романа и князя Константина Ивановича Белозерского они начали воевать великокняжеские волости, взяли городок Кличен и Устюжну, пограбили и пожгли Устюг и Белоозеро; но, не желая дальнейшего кровопролития и раздора с великим князем, в областях которого вели торговые дела, послали к Василию послов просить мира по старине, который и был заключен на предложенных великим князем условиях; митрополиту новгородцы отослали свою крестную грамоту, вследствие чего Киприан среди прочего писал им: «И ныне обращения ради вашего от греха этого прощаю вас и благословляю, також и сын мой великий князь Димитриивич ваше челобитное моление приемлет и мир по древнему дает вам». Послы великого князя, отправившиеся в Новгород для подкрепления этого мира, привезли в Москву черный бор с новгородских волостей и 350 рублей великому князю и митрополиту за то, что последний послал свое благословение новгородскому владыке и всему Новгороду[286].

Между тем 6 мая 1393 г. умер Борис Константинович Нижегородский, княжение которого было присоединено к Москве. Дети его, Иван и Данило, разосланные по взятии Нижнего по разным городам в заключение, и теперь еще не были на свободе. Но у Бориса были еще племянники, Василий и Семен Димитриевичи, как видно добивавшиеся волостей отца и дяди[287]. Вследствие притеснений со стороны великого князя вскоре после смерти Бориса (в 1394 г.) они бежали из Суздаля в Орду хлопотать о возвращении своей отчины: Суздаля, Городца и Нижнего Новгорода. Посланная за ними великим князем погоня не достигла цели[288]. Были ли действительно братья Димитриевичи в Орде — неизвестно; надо полагать, судя по последующим событиям, что если они даже и были в Орде, то не там все-таки нашли помощь, а ближе к своей отчине. В конце октября 1395 г. Семен Димитриевич подошел к Нижнему Новгороду с царевичем Ейтяком (Ектяк, Ентяк, Гентяк) и 1000 татар. Три дня московские воеводы отбивались от татар, но, наконец, отворили ворота, взяв предварительно под присягой клятву с русских и татар, что они не будут грабить и брать в плен христиан. Однако татары преступили клятву и грабили русских донага[289]. «Не аз творих лесть, но татарове; а яз в них не волен, а с них не могу», — говорил князь Семен в свое оправдание. Две недели пробыли татары в Нижнем и, наконец, бежали в Орду, прослышав, что великий князь собирает на них сильное войско. Действительно, Василий Димитриевич послал брата Юрия наказать татар, и последний проник за Волгу и на Каму, взял города: Болгар, Жукотин, Казань и другие места; вообще, московские полки воевали край три месяца. Что касается Семена Димитриевича, то он скрывался после того среди татар, а потом, когда жена и дети его были отысканы и взяты в Москву, он и сам бил челом великому князю, как, кажется, и брат его Василий[290]. Но об этом будем говорить ниже.

Еще раньше, чем дяди великого князя начали добиваться своей Суздальско-Нижегородской отчины, в Москве и вообще на Руси уже знали, что Тохтамыш сильно отвлекается от своих улусов новым восточным завоевателем Тамерланом. В 1393 г. Тохтамыш уже испытал силу последнего в степях Астраханских; но этот урок не подействовал на хана Золотой Орды: вскоре он двинул свои полчища на северную Персию, которую Тамерлан по праву завоевателя считал своим достоянием. Бой между двумя вождями родственных народов произошел близ нынешнего Екатеринограда; разбитый Тохтамыш бежал; Тамерлан преследовал его до Волги, посадил в Орде нового хана и в конце 1395 г. устремился далее на север. Великий князь приказал собирать полки, с которыми, оставив в Москве князя Владимира Андреевича Храброго, выступил к Коломне и остановился на берегу Оки. Народ, объятый ужасом, постился и молился; великий князь приказал укреплять города, а для успокоения взволнованных умов писал митрополиту, чтобы он распорядился перенесением из Владимира в Москву Владимирской иконы Божией матери. Это было в начале августа. Тамерлан между тем, взяв Елец, продолжал держать путь к северу и направлялся, по-видимому, к Москве. Но в конце августа он вдруг повернул назад, о чем вскоре узнали в Москве. Великий князь воротился с берегов Оки в свою столицу, где с великой радостью встречен был духовенством и народом. Современники приписали избавление от нового завоевателя заступничеству Богоматери, и церковь установила празднество в честь сретения ее иконы 26 августа, так как в этот день из Владимира в Москву была принесена упомянутая икона, и в тот же самый день, по сказаниям современников, Тамерлан пошел в обратный путь из пределов Руси[291].

Орда, потрясенная нашествием Тамерлана и оскудевшая людьми, теперь, конечно, не была страшна Москве, и великий князь мог обратить внимание в другую сторону, на других соседей, и особенно на усиливавшуюся тогда Литву, где с 1392 г. начал господствовать тесть Василия Димитриевича, Витовт. Оставленный в покое немцами, Витовт в 1395 г. 28 сентября хитростью взял Смоленск и в то же время послал рать на Олега Рязанского, у которого находился в это время один из князей Смоленских братьев Святославичей, Юрий, женатый на дочери Олега. Нет сомнения, что великому князю Московскому нежелательно было такое соседство, нежелательно было усиление литовского князя вообще, а тем более — за счет древних русских областей. Но он, как видно, пока еще не хотел становиться в открыто враждебные отношения к своему тестю; видим даже, что Василий действует совместно с Витовтом и в его пользу. В 1396 г. мы видим Василия Димитриевича и митрополита Киприана в гостях у Витовта в Смоленске, где они праздновали Пасху и где литовский князь уважил ходатайство митрополита о непритеснении греческой веры: митрополит Московский был духовным пастырем православно-русского населения Литвы. Между тем Олег Рязанский совершил нападение на принадлежавший Литве Любутск. Василий Димитриевич в угоду Витовту чрез посла советовал Олегу воротиться домой. Олег послушался, тем более что граждане Любутска храбро защищались. Витовт, однако, не хотел оставить Олега безнаказанным: он пошел («о Покрове», 1 октября) в Рязанскую землю и жестоко расправился с жителями: проливал кровь, как воду, по выражению одного летописца, «люди улицами сажали [и] секли», по выражению другого. После этого подвига Витовт был в Коломне у Василия Димитриевича, который принял его с великой честью и богато одарил. Здесь оба князя (хотя желание было одного Витовта) условились отправить послов к новгородцам с требованием, чтоб они расторгли мир с немцами. Как увидим, Витовт думал о том, чтобы Новгород считал его своим великим князем: по одному этому он мог смотреть на дружбу новгородцев с немцами как на личную обиду; кроме того, негодование Витовта на Новгород могло усиливаться еще и потому, что тот принял к себе двух князей, неприятных для Витовта: Патрикия, отца которого, Наримонта Гедиминовича, он повесил и расстрелял, и Василия Ивановича, одного из смоленских князей, с которыми он еще так недавно поступил слишком бесцеремонно и коварно. Итак, князья условились послать в Новгород посольство, и в 1397 г. послы Василия Димитриевича были уже в Новгороде. Страшны были князья Московский и Литовский, но и торговые интересы — с немцами ли, с другим ли каким народом — были очень близки сердцу Новгорода. Кроме того, следует иметь в виду и то обстоятельство, что несколько лет назад (в 1391 г.) новгородцы заключили в Изборске мир с Любеком, Готландом, Дерптом и Ревелем. Понятен поэтому ответ, данный новгородцами Василию: «Господин великий князь! у нас с тобой мир, с Витовтом — иной и с немцами — иной». Таким образом, совет князей ничему не послужил, по крайней мере для одного из них, для Витовта. Впрочем, судя по следующим событиям, Василий Димитриевич, кажется, уже во время переговоров с Витовтом думал сводить счеты с Новгородом сам, тем более что к тому были весьма серьезные поводы[292].

Еще в 1395 г. в Новгород приезжал митрополит с патриаршим послом и требовал суда для себя, но не получил. Из Новгорода, однако (как думают, смягченный дарами), он выехал мирно, благословив архиепископа и народ[293]. Но в 1397 г. — потому ли, что новгородцы отказались разорвать мир с немцами, или за отказ в суде митрополиту, или по каким-то другим причинам, — Василий Димитриевич послал своих бояр на Двину в Заволочье сказать всем тамошним поселенцам («всей Двинской свободе»), чтоб они «задалися» за великого князя, который будет оборонять их от Новгорода. Двинские бояре и вообще все двиняне целовали крест великому князю. Тогда же Василий Димитриевич отнял у новгородцев Волок-Ламский и Торжок с волостями, Бежецкий Верх и Вологду; затем сложил с себя крестное целование к ним («крестную грамоту к ним скинул»). Новгородцы хотя и ответили тем же, но не хотели доводить дела до крайности. В это время митрополит позвал в Москву владыку новгородского Иоанна по святительским делам. Новгородцы отправляют с ним своих послов и умоляют владыку замолвить за них доброе слово пред великим князем. Владыка просил Василия отступиться от Заволочья и взятых им городов, а также отменить общий суд на порубежье, потому что это «не старина». Но великий князь не принял ни благословения и доброго слова от владыки, ни челобитья от послов; неприязни к Новгороду не прекратил и мира не взял[294]. Когда владыка Иоанн возвратился домой, к нему собрались новгородцы и убеждали его, что обид великого князя дальше терпеть нельзя. Тогда владыка благословил их «поискать» отнятые у них города и волости. Это было весной 1398 г. Новгородские воеводы с ополчением пошли на Двину к городку Орлецу. По дороге встретил их владелец волостей с Вели (приток р. Ваги), от которого они узнали, что великокняжеский боярин Андрей в самый день Пасхи напал с двинянами на Вель, волость Святой Софии, повоевал ее и взял поголовный («на головах») окуп; а на Двину в засаду от великого князя приехал князь Федор Ростовский охранять («блюсти») города, судить и брать пошлины с новгородских волостей; узнали также, что двинские воеводы, Иван и Коной с друзьями, поделили между собой новгородские волости и новгородских бояр. «Лучши есть нам умрети за св. Софию, нежели в обиде быти от своего великого князя!» — сказали воеводы и пошли на волости великого князя: Белозерские волости и Белозерский старый городок были взяты на щит, пограблены и сожжены; из нового городка вышли белозерские князья с великокняжескими воеводами и били челом новгородским воеводам, которые взяли с них 60 рублей окупа и, кроме того, забрали громадный полон и много скота; далее захватили Кубенские волости, воевали около Вологды, повоевали и пожгли Устюг, где стояли четыре недели; отсюда отрядили часть войска к югу, которая только на один день пути не доходила до Галича, все предавая по пути огню и мечу и забирая полон, который, впрочем, отдавали на окуп, так как суда не могли поднять всей тяжести добычи. От Устюга новгородцы пошли к Орлецу, где стояли четыре недели. Жители городка не сдавались; но когда стали бить его пороками, они вышли с челобитьем: воеводы приняли от жителей челобитье, но воевод заволоцких, «кто водил Двинскую землю на зло», не пощадили: одних предали смерти, других перековали; у князя Федора Ростовского взяли присуд и пошлины, «а самому с другы живот даша»; с гостей великого князя взяли 300 рублей окупа, а с двинян «за их преступление и за их вину» взяли 2000 рублей и 3000 коней по числу новгородских ратников. Из пленных главного «переветника» Ивана Никитина, заволоцкого воеводу, в Новгороде сбросили с моста (в Волхов); двоих, Герасима и Родиона, пощадили, так как они изъявили желание постричься в монахи; брату Ивана Никитина Анфалу удалось бежать еще в дороге. Погоня за ним не имела успеха. Утолив жажду мести, новгородцы послали в Москву послов для заключения мира, который и состоялся «по старине», и Василий Димитриевич отпустил в Новгород брата своего Андрея. Уступчивость в данном случае великого князя может правдоподобно объясняться тем, что он не хотел оттолкнуть от себя новгородцев в другую сторону, к своему опасному врагу — Литве, а Витовт действительно хлопотал о том, чтобы взять Новгород в свои руки. В договоре Витовта с прусским магистром, заключенным в том же 1398 г., есть пункт, по которому Витовт должен помочь ордену в завоевании Пскова, а орден обязан помогать Витовту в покорении Новгорода. Примирение новгородцев с Василием и посылка туда последним «в себя место» Андрея Димитриевича, конечно, не нравились Витовту, но теперь он не высказывал явно своего гнева ни против Новгорода, ни против Москвы, так как отвлечен был в другую сторону: он шел против Темир-Кутлука (или Кутлуя) за изгнанного им из Орды Тохтамыша, которому надеялся вернуть ханский престол, и, в свою очередь, при помощи восстановленного им хана прибрать Москву к своим рукам: «Сесть на Москве на великом княжении, на всей Руськой земле». В том же году зачем-то приезжал от него в Москву посол Ямонт. Не хотел ли Витовт привлечь на свою сторону и московского князя для выполнения первой части своей программы? Тогда же жена Василия, Софья Витовтовна, с детьми приезжала к отцу в Смоленск. Впрочем, как бы то ни было, но план Витовта относительно Тохтамыша не удался: при помощи Едигея Темир-Кутлук наголову разбил литовцев на берегах Ворсклы. Это было 12 августа 1399 г. Еще до этой битвы Витовт прислал новгородцам разметную грамоту с речью: «Обезчествовали мя есте, что было вам за мене ятися, а мне было вам князем великым быти, а вас мне было боронити, и вы за мене не ялися». Тогда же Витовт «разверз мир» с Василием Димитриевичем и Псковом, куда еще в прошлом году, удовлетворяя просьбу псковичей, великий князь Московский послал Ивана Всеволодовича, князя Холмского, который в 1397 г., сложив крестное целование к великому князю Тверскому Михаилу Александровичу, ушел в Москву и там женился на Анастасии Димитриевне, сестре великого князя[295]. Но сейчас увидим, что после битвы на берегах Ворсклы Витовт стал уступчивее по отношению даже к Новгороду, между тем как московский князь становится как будто притязательнее.

Итак, Василию Димитриевичу Витовт становился теперь менее страшным, в частности, потому, что силы литовские значительно поубавились на Ворскле. Теперь он мог обратить на Новгород более серьезное внимание и в любом случае имел поводы начать враждебные действия против новгородцев, тем более что в 1400 г. Новгород заключил с Витовтом мир, а в следующем, 1401 г. — и Псков. Очевидно, Витовт стал уступчивее по отношению к Новгороду благодаря поражению на Ворскле[296]. Василий Димитриевич, кроме того, мог видеть, что урок, данный новгородцам в 1398 г., а потом мягкость, выказанная им при заключения мира с ними, одинаково бесполезны. Какие побуждения руководили великим князем, определительно сказать нельзя, но в 1401 г. он опять начинает войну в Заволочье. В начале марта новгородский владыка поехал в Москву, куда звал его митрополит по святительским делам; но великий князь «велел поимати» его, вероятно, за то, что он благословлял новгородцев на войну. В то же время по повелению великого князя известные уже нам Анфал Никитин и успевший бежать из монастыря Герасим с великокняжескою ратью нежданно пришли в Двинскую землю и взяли ее на щит; людей резали и вешали, забирая имущество и товары; схватили несколько новгородских бояр. Но трое новгородских воевод, Степан Михайлович с братом и Никита Головня, собрали вожан, нагнали Анфала и Герасима и в битве при Холмогорах отняли захваченных ими новгородских бояр. В то же время великий князь послал на Торжок своих бояр Александра Поля и Ивана Марина с ратью в 300 человек; ими схвачены были в Торжке сын новгородского посадника Семен Васильевич и Михаил Феофилактович; имущество их в церкви Спаса также было взято, а сами они отправлены в Москву. Впрочем, в следующем, 1402 г. Василий Димитриевич отпустил их в Новгород, а чрез год после того отпущен был и владыка новгородский[297]. Затем до 1417 г. мы не видим, чтобы между Москвой и Новгородом были враждебные столкновения. Что касается Пскова, то, как мы уже видели, хотя он в 1401 г. и заключил, по некоторым известиям, вечный мир с Витовтом, тем не менее в том же году Василий Димитриевич назначил в Псков своим наместником князя Даниила Александровича, которого мы встречаем там и в последующие годы.

Семен Димитриевич Суздальско-Нижегородский все еще бродил среди татар и не оставлял своей мечты — когда-нибудь добиться Нижнего Новгорода. Конечно, Василий Димитриевич не мог оставить его без внимания, тем более что этот князь, как видно из сохранившихся о нем летописных известий, был чрезвычайно настойчив и упорен в преследовании своих целей, и в то же время закоренелый враг нового порядка вещей, наступившего с усилением московских князей. В 1398 или 1399 г. Василий Димитриевич посылал на него к Казани брата своего Юрия. Но поход был безуспешен. Наконец, в 1401 г. великий князь послал воевод Ивана Александровича Уду и Федора Глебовича с большим войском — отыскать если не самого Семена Димитриевича, то хотя бы его семейство или бояр. Воеводы пошли в Мордовскую землю и нашли жену Семена Александру с детьми в каком-то месте Цыбирцы около православной церкви, поставленной каким-то татарином Хазибабой, забрали все ее имущество и вместе с детьми взяли в Москву. Борьба, как видно, была весьма ожесточенная, так что вызвала вмешательство духовенства. «Смущение велико, — пишет великому князю Кирилл, игумен Белозерского монастыря, — между тобою и сродники твоими князми суждальскими. Ты, господине, свою правду сказываешь, а они — свою; а в том, господине, лежи вас крестьяном кровопролитие велико чинится… Слышел есмь, что доселе были (суздальские князья) у тебе в нужи, да от того ся, господине, и возбранили. И ты, господине, Бога ради, покажи к ним свою любовь и жалованье, чтобы не погибли в заблужении в татарских странах, да тамо бы не скончались…» Узнав об участи своей семьи, Семен Димитриевич, по выражению летописи, «вниде в покорение»: списавшись с Василием Димитриевичем и выпросив у него опас (опасная грамота), он прибыл в Москву и заключил мир с великим князем, отказавшись в его пользу от Нижегородского княжества. Неизвестно, давал ли ему что-нибудь великий князь из бывшей его отчины; знаем только, что он в 1402 г. уехал с семейством в Вятку уже сильно расслабленный, разболелся там и 21 декабря того же года скончался[298].

В 1403 г. не в первый раз уже происходит раздор между вликим князем Тверским Иваном Михайловичем и младшим братом его, Василием Михайловичем Кашинским, который бежал в Москву. Василий Димитриевич успел примирить братьев[299]. Такое же мирное настроение сказалось в великом князе и по отношению к Новгороду. В 1401 г., когда новгородский архиепископ Иоанн приезжал по каким-то делам в Москву к митрополиту и великому князю, последний приказал «поимати» его[300]; а в следующем, 1402 г. Василий Димитриевич разорвал мир с новгородцами[301]. Но в 1403 г. великий князь вдруг приказывает митрополиту Киприану освободить новгородского владыку и с честью отпустить в Новгород[302].

Отношения с Литвой в рассматриваемое время Василий Димитриевич старался поддерживать если не дружественные, то по крайней мере мирные, пока Литвой не затрагивались его существенные интересы. Это видно из того, как он относился к событиям в Смоленске и Пскове, на которые сильно налегал Витовт. В 1403 г. в Москву приехал смоленский князь Юрий Святославич и просил великого князя защитить его от Витовта; он предлагал даже Василию Димитриевичу свое княжество в собственность, только бы оно не перешло к его непримиримому врагу, а себя просил принять на службу. Великий князь, не желая нарушить мира с Витовтом, не согласился ни на то, ни на другое[303]. Впрочем, причиной отказа было, кажется, и нерасположение Василия Димитриевича к Юрию, личность которого действительно была довольно грязной, судя но поступку его с княгиней Вяземской, которая не хотела для него изменить мужу, близкому к Юрию человеку. Совсем иначе отнесся великий князь к подобной же просьбе псковичей. Когда в 1405 г. псковичи и новгородцы просили у Василия Димитриевича помощи против Витовта, который при заключенном мире взял у них город Коложе, великий князь послал в Псков своего брата Петра[304], а в следующем, 1406 г. из-за тех же псковичей разорвал с Витовтом мир и послал свои рати к Вязьме и Серпейску — воевать Литовскую землю[305]; наконец, 7 сентября того же года и сам Василий Димитриевич выступил к р. Плаве против Витовта. До битвы, однако, дело не дошло: князья заключили перемирие на год[306]. В Пскове Василий Димитриевич оставил своим наместником князя Даниила Александровича (из ростовских князей). Для Смоленска, как видно, великий князь ничего не выговорил у Витовта: мы видим, что в том же 1406 г. в Москву опять приехал князь Юрий Святославич, изгнанный из его отчины Витовтом, и получил наместничество в Торжке; тогда же из Литвы приехал на службу к великому князю князь Александр Иванович Нелюб, которому дан был Переяславль[307]. Между тем псковичи, оставленные в покое Литвой, начинают испытывать нападения со стороны немцев. Они опять обратились за помощью к Василию Димитриевичу, который послал к ним (зимой) брата своего Константина сначала только для помощи, а потом в 1407 г. и на княжение[308].

С 1407 г., по выражению Никоновской летописи, «наипаче заратишась москвичи с литвою». Ни одна из летописей не указывает, однако, на причины этих неприязненных отношений. Василий Димитриевич пошел по направлению к Смоленску, взял и сожег Дмитровец и отсюда пошел к Вязьме. Но до битвы и теперь не дошло: князья заключили перемирие на время от Рождества Богородицы (8 сентября) до Петрова дня[309]. В Литве в это время происходили усобицы: Ягелло и Свидригайло спорили о власти; первый одержал верх, и его соперник из Брянска перешел в 1408 г. (26 июля) на службу к князю Московскому; с ним пришли также князья Патрикий и Александр Звенигородские, Федор Александрович Путивльский, Семен Перемышльский, Михаил Хотетовский и Урустай Минский (вероятно, из татарских князей), бояре черниговские, брянские, стародубские и рославльские. Василий Димитриевич дал Свидригайлу города: Владимир, Переяславль, Юрьев, Волоколамск и др.[310] Между тем в Литве наступило относительное спокойствие, и Витовт не преминул воспользоваться благоприятным временем для похода на Москву. Хотя летописи и не говорят о причинах этого похода, но, кажется, ближайшей причиной был переход на службу к Василию Витовтова врага Свидригайла. Василий Димитриевич пошел навстречу Витовту к р. Угре. Но и на этот раз дело не дошло до битвы: князья заключили вечный мир[311].

В Орде в описываемое время происходили неурядицы и смуты, была замятия, по выражению летописей: ханы быстро сменяли один другого, и эти перемены сопровождались потрясениями и кровопролитием: Тохтамыша сменил Темир-Кутлуй, за которым следовали Шадибек и Булат-Салтан. Василию Димитриевичу, конечно, на руку были эти смуты, и он несколько лет не посылал даже выхода в Орду. Тем не менее Орда еще сильна была, в частности, потому, что настоящим ее представителем в это время был хитрый и энергичный Едигей. Он, по-видимому, дружил с Василием, называл его сыном, а между тем втайне готовился нанести этому сыну сильный удар. В 1408 г. он вместе с другими четырьмя царевичами и многими князьями ордынскими вторгся в Рязанскую землю, разбил рязанского князя Федора Олеговича; потом — коломенскую рать и в конце ноября подступил к Москве. Великий князь уехал в Кострому, оставив в Москве дядю Владимира Андреевича Храброго, братьев Андрея и Петра и какого-то князя Ивана Юрьевича. Едигей 26 ноября остановился в Коломенском, а 1 декабря по всей Московской земле распустил татар, которые рассыпались в разные стороны, «аки злии волци»: Переяславль, Юрьев, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верея, Нижний Новгород и Городец стали жертвой огня и меча татарского; но погоня, посланная за великим князем, не смогла догнать его и ни с чем воротилась назад. Хотя Едигей сам не подходил к Москве и не сносился с осажденными, тем не менее он хотел остаться здесь на зимовку и во что бы то ни стало взять столицу. Чтобы усилиться людьми и осадными орудиями, он вызывал к Москве Ивана Михайловича, великого князя Тверского, с пушками, тюфяками и самострелами. Иван Михайлович шел медленно; дошедши до г. Клина, он отпустил от себя сопровождавших его татарских посланцев, а сам воротился домой. Так он поступал «дабы ни Едигея разгневити, ниже великому князю погрубити, и обоим обоего избежа, премудре бо сиа сотвори»… Не надеясь захватить (в плен) великого князя, Едигей отправил к нему грамоту, в которой прописывает все преступные против Орды деяния Василия. Это послание, внесенное в Новгородскую 4-ю и другие летописи, весьма любопытно, так как ярко характеризует отношения Василия с Ордой и его ордынскую политику. Едигей прежде всего говорит, что он пришел ратью потому, что, по распространившемуся в Орде слуху, у Василия находятся дети Тохтамыша. Очевидно, Булат-Салтан не чувствовал под собой твердой почвы и, надо полагать, боялся, что Василий (если бы у него были дети Тохтамыша) мог выставить от себя претендента на ханский престол. Далее Едигей жалуется, что прежде улус царев «исправу дрожал да и пошлину», а теперь этого нет, что приходящих на Московскую землю царевых послов и купцов «на смех поднимают», между тем как прежде послов царевых и гостей чтили и «держали без истомы и без обиды»; он советует Василию спросить старых бояр, так ли делалось прежде; ставит на вид, что с тех пор, как сел на царстве Темир-Кутлуй, Василий не был ни у одного царя в Орде, не присылал даже ни детей, ни князей, ни бояр. «Добрые нравы, — говорит Едигей, — и добрыя дела, и добрая дума в Орде была от Федора от Кошки, добрый был человек: который добрый дела ордынский тот тебе [Василию] поминал, а то ся минуло». Теперь, говорит далее Едигей, у тебя сын его Иван — казначей, любимец и старейшина; «и ты нынеча из того [Ивана] слова и думы не выступаешь, которая его дума не добра и слово, и ты из того слова не выступаешь… ино того думою учинилася улусу пакость». В заключение Едигей говорит, что Василий, посылая в Орду «жалобныя грамоты», всегда лгал, когда говорил, что «ся улус истомил и выхода взята не на чем», что он брал с двух сох по рублю и неизвестно, куда девал это серебро, т. е., другими словами, оставлял у себя. Так прописывал Едигей Василию его «пакости». А между тем Орде угрожал новый претендент на ханский престол. Булат-Салтан чрез посла извещал Едигея об опасности и требовал, чтоб он немедленно возвратился в Орду. Только теперь Едигей вступает в переговоры с осажденными, не знавшими об угрожавшей хану опасности, и соглашается снять осаду за откуп в 3000 рублей. Сначала Едигей отпустил в Орду несколько отрядов с большим полоном, а потом в конце декабря ушел и сам со всем войском[312].

Затем до 1418 г. деятельность Василия Димитриевича отличается более мирным и миролюбивым характером. В 1408 г., еще до нашествия Едигея, князь Иван Владимирович Пронский согнал Федора Олеговича с великокняжеского Рязанского стола, который занял сам. Василий Димитриевич вступился в это дело, примирил родичей, и каждый из них занял по-прежнему свое княжение[313]; тогда же по повелению великого князя срублен, т. е. укреплен был г. Ржева, вероятно, по причине частых набегов на него Литвы[314]; в следующем, 1409 г. 1 сентября Василий Димитриевич с большой силой выступил против Витовта и стал на берегу р. Угры. Витовт с литовцами, ляхами, немцами и жмудью стоял на другом берегу. Но, простояв так несколько дней, князья примирились, как выражается летопись, «по давному»[315].

Псков в это время начинают беспокоить немцы. В самом начале февраля 1408 г. ливонский магистр с немцами и литвой вторгся в Псковскую землю и неделю ее опустошал. Тщетно псковичи обращались к Новгороду: новгородцы «псковичем в перечину» не оказали им никакой помощи, и немцы побили псковичей. В следующем, 1409 г. псковичей постигло другое несчастье: 4 апреля скончался их любимый князь, Даниил Александрович. В то же время после Пасхи (была 7 апреля) на основании заключенного Василием Димитриевичем мирного договора с Витовтом псковичи отправили к последнему послов также для заключения «вечного мира». Заключив (в июле) мир и с ливонским магистром, псковичи должны были позаботиться о князе: они отправили к Василию Димитриевичу послов, по просьбе которых великий князь отпустил к ним на княжение князя Александра Федоровича Ростовского. Но с ним, как видно, псковичи не смогли ужиться: в 1410 г. Александр Федорович назначен был во Псков князем, а 15 мая следующего, 1411 г. он уехал из Пскова в Москву. В 1412 г. псковичи опять отправили к великому князю посольство, чрез которое выпросили к себе князем младшего брата Василия Константина Димитриевича[316].

Еще не успели послы выехать из Москвы, как Василий Димитриевич со множеством богатства и большой свитой собрался в Орду к Зелени-Салтану (Джелал-Эддину); с ним был и ярославский князь Иван Васильевич. В то же время в Орду пошел, по требованию хана, и князь Тверской Иван Михайлович. Надо полагать, что эта поездка Василия в Орду была в связи с делами нижегородско-суздальских князей, которые хлопотали в Орде о ярлыке на княжение Нижегородское. Василий выехал в Орду в августе, а в середине ноября того же года (о Филиппове заговеньи) возвратился в Москву[317], кажется, с успехом, так как нерасположенный к нему Зелени-Салтан скончался, а занявший его место Керимбердей обнадежил его в своей дружбе, так что суздальско-нижегородские князья, несмотря на полученный ими еще от Зелени-Салтана ярлык на Нижний Новгород, волей-неволей должны были смириться, и вот в 1416 г. в середине лета в Москву приехали Иван Васильевич Кирдяпин, Иван Борисович, сын которого Александр приехал двумя годами раньше отца, а Даниил Борисович прибыл в следующем, 1417 г. Впрочем, Даниил и Иван Борисовичи через год бежали из Москвы[318]. В том же 1417 г. великого князя постигло глубокое горе: «зело превозжеленный ему» сын его Иван скончался[319].

Неизвестно, по каким причинам, — летописи ничего не говорят об этом — в том же 1417 г. Василий Димитриевич приказал брату своему Юрию воевать Заволочье. Юрий послал туда боярина Глеба Семеновича, который с новгородскими беглецами, Семеном Жадовским и Михаилом Разсохиным, с устюжанами и вятичами опустошил Заволочье до Холмогор, которые пожег, и взял в полон новгородских бояр, Юрия Ивановича и брата его Сампсона. Новгородцы преследовали незваных гостей, отбили у них новгородских бояр и вообще новгородский полон, а другая партия новгородцев сожгла Устюг[320].

Мы упомянули о том, что в 1417 г. умер старший сын Василия Димитриевича, «зело превозжеленный» ему Иван, в котором великий князь лишился наследника великокняжеского стола. Но за два года до этого у Василия родился другой сын, именем также Василий, который теперь и должен считаться наследником престола. В 1419 г. Василий Димитриевич хотел под этого Василия, как будущего великого князя, «подписати» младшего брата своего Константина, т. е., говоря современным языком, привести его к присяге на верность своему сыну, как наследнику великокняжеского стола. Константин воспротивился этому. «Несть сия от начала бывало, — сказал он старшему брату, — и ты ныне на мне почто хощешь силу сотворити?» Разгневанный Василий отнял у Константина отчину, отнял все до последней деревни и приказал переловить его бояр. Константин ушел к новгородцам, которые 25 февраля приняли его с великой честью и дали ему города, бывшие прежде за князем Семеном (Лугвением) Ольгердовичем Литовским[321].

В 1420 г. новгородцы чрез бояр Константина Димитриевича и чрез великокняжеского наместника, князя Федора Патрикеевича, заключили с немцами мир на съезде на р. Нарове. Псковичи также были в мире с немцами. Между тем в следующем, 1421 г. Витовт чрез своих послов потребовал, чтобы Псков разорвал мир с немцами. Псковские послы в свою очередь говорили Витовту: «Како нам, княже, по тобе пособити? а на том есме крест целовали, что нам с немцы мир держати, а по тобе не помогати». С этого времени, по замечанию одной летописи, Витовт затаил гнев на псковичей. Вероятно, этим обстоятельством надо объяснять отправку в том же году псковского посольства к великому князю с просьбой дать в князья Пскову Александра Федоровича, князя Ростовского, который и прибыл в Псков 1 апреля 1422 г.[322]

Что касается отношений в это время самого Василия Димитриевича с Литвой, то видно, что он старался устранять всякие поводы к неприязненным столкновениям с ней и поддерживал добрососедские отношения с Витовтом. Так, в 1422 г. Василий Димитриевич отпустил жену с сыном Василием в Смоленск на свидание с Витовтом, а сам в то же время отправился зачем-то в Коломну; вслед за Софьей Витовтовной в Смоленск отправился и митрополит. Но всего очевиднее выражается нежелание Василия Димитриевича ссориться с тестем в его отношениях с псковитянами.

В 1423 г. псковичи чрез своих посадников били челом великому князю, чтобы он «доброе слово послал» за них Витовту; но великий князь «не учини на добро ничего же». В следующем, 1424 г. псковичи опять отправили в Москву послов просить себе князя, так как Александр Федорович Ростовский в предыдущем году выехал из Пскова «и с челядью»; в то же время послы просили Василия Димитриевича, «абы печаловался о Пскове и избавил бы от гнева князя Витовта». Василий послал во Псков князя Федора Патрикеевича, а что касается второй просьбы, то опять великий князь «не учини на добро ничего же». Подобная же просьба с таким же результатом повторилась и в 1425 г. Наконец, на желание Василия сохранить дружественные отношения с Витовтом указывают и его духовные грамоты, в которых он поручает своего сына-наследника попечению прежде всего Витовта. Сам Витовт, как видно, считал отношения свои с великим князем Московским дружественными, и потому-то, когда князь Куидат в 1424 г. пришел к Одоеву на тамошнего князя Юрья Романовича, литовского подручника, Витовт просил у Василия Димитриевича помощи, и хотя последняя не поспела вовремя, тем не менее из двух ханш, взятых в плен, литовские князья, побившие Куидата, одну отправили к Витовту, а другую — к Василию Димитриевичу[323].

Последним актом жизни Василия Димитриевича было примирение его с Новгородом: он целовал крест Великому Новгороду на том, что отступается от Бежецкого Верха, Волока и Волоцких мест; новгородцы, со своей стороны, отказались «от княжчин [принадлежавших великому князю пошлин] всех, где ни есть»[324].

Василий Димитриевич скончался в феврале 1425 г. и погребен в Архангельском соборе[325]. Он был женат с 1392 г. на дочери великого князя Литовского Витовта Софии[326], от брака с которой имел пятерых сыновей и четырех дочерей[327]: Юрия, Ивана[328], Василия (впоследствии великий князь), Даниила[329] и Семена, Марию, бывшую за московским боярином и воеводой князем Юрием Патрикиевичем, сыном Патрикия Наримонтовича, князя Литовского[330], Василису, бывшую в первом супружестве за Александром Ивановичем Брюхатым, а во втором — за Александром Даниловичем Взметнем, князьями Суздальско-Нижегородскими[331], Анну, в 1411 г. выданную за греческого царевича Ивана Мануиловича Палеолога[332], и Анастасию, бывшую за киевским князем Александром (Олельком) Владимировичем, внуком Ольгерда[333].

Великое княжество Московское

Василий Васильевич Темный

Род. в 1415 г. — ум. в 1462 г

Василию Васильевичу было десять лет, когда умер его отец[334]. Легко было предвидеть, что у юного великого князя будут соперники в лице его дядей, хотя бы он наследовал престол и в более зрелом возрасте: старинные понятия о старшинстве, по крайней мере между самими князьями, были еще не вполне вытеснены новыми понятиями о престолонаследии. Борьбу предвидел еще сам покойный великий князь. Чтобы предотвратить распри, которые могли разгореться после его смерти между его братьями, с одной стороны, и его сыном-наследником — с другой, Василий Димитриевич, как мы видели, еще лет за шесть до своей кончины (в 1419 г.) хотел «привести в целование под Василья» брата своего Константина, который расценил это требование старшего брата как нововведение и насилие с его стороны и не дал присяги, за что и был лишен удела[335]. Что касается старшего дяди юного великого князя, Юрия Димитриевича, то Василий Димитриевич считал его, кажется, уже совсем неблагонадежным: в духовной грамоте он поручает сына своего опеке супруги, а последнюю вместе с сыном поручает попечениям прежде всего великого князя Литовского Витовта и братьев Андрея и Петра Димитриевичей; но о Юрии нет в грамоте и помину, как и о Константине[336]. Юрий находил оправдание своим притязаниям на великокняжеский стол не только в старинных понятиях о старшинстве, но и в завещании отца. Димитрий Иванович Донской в своем духовном завещании, с целью устранить Владимира Андреевича Храброго от домогательства великокняжеского стола, сделал такую оговорку: «А по грехом отымет Бог сына моего князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княжь Васильев удел, а того уделом [т. е. уделом следующего за Васильем сына] поделит их моя княгиня»[337]. Здесь, как мы уже говорили выше, Димитрий Иванович имел в виду бездетную кончину Василия, который в то время еще не был женат; в противном случае он не сделал бы такого распоряжения, по которому детям Василия, если бы таковые появились, не оставалось бы ничего, никакого надела. Но Юрий основывался, очевидно, не на внутреннем смысле завещания, а на букве его, хотя, может быть, внутренно и сознавал всю необосновательность своих притязаний.

Тотчас после смерти Василия Димитриевича митрополит Фотий послал в Звенигород своего боярина — звать Юрия Димитриевича в Москву, конечно, как на погребение умершего брата, так, надо полагать, и для присяги новому великому князю. Юрий, конечно, догадывался об этом, даже боялся, может быть, западни, а потому не только не явился в Москву, но и убрался от нее подальше — уехал в Галич, и здесь вполне обнаружились его явно враждебные Василию замыслы: из Галича он отправил в Москву послов, по выражению летописи, «с грозами» и требовал перемирия до Петрова дня. Время перемирия он употребил на собрание рати; а когда это дело было окончено, стал готовиться к походу на Москву. Бояре и ближайшие советники Василия, в свою очередь, не дремали: они собрали огромное ополчение, при котором находились и остальные дяди великого князя, и пошли к Костроме. Юрий со всеми людьми своими бежал от этого ополчения в Нижний Новгород; за ним был послан в погоню Константин Димитриевич; Юрий ушел за р. Суру, к которой подошел и Константин. Но последний не преследовал брата дальше из-за невозможности будто бы переправиться чрез реку и возвратился в Москву. По уходу Константина Юрий вернулся в Нижний Новгород, а отсюда пошел в Галич. Из Галича он отправил в Москву послов просить перемирия на год. Великий князь, посоветовавшись с митрополитом, матерью, дядями и дедом Витовтом, а также и с боярами своими, в июне того же 1425 г. просил митрополита Фотия отправиться в Галич для заключения не перемирия, а мира. Юрий Димитриевич, говоря современным языком, при встрече митрополита хотел сделать внушительную для москвичей демонстрацию: он собрал из своих городов, сел и деревень множество людей и расставил их по загородной горе, где должен был ехать митрополит. Фотий, по въезде в Галич, пошел прямо в соборную церковь Преображения Господня помолиться, а после молитвы, выйдя из храма и окинув взором громадное стечение народа, сказал Юрию: «Сыне, князь Юрьи! не видах столко народа во овчих шерстях, — вси бо бяху в сермягах». Юрий, замечает летописец, хотел похвастаться тем, что у него много людей, «святитель же в глумление сих вмени себе». Затем митрополит обратил к Юрию речь о мире, но тот мира не хотел, а настаивал только на перемирии. Фотий в гневе уехал из города, никому не дав благословения. Летописи передают, что тотчас по отъезде митрополита начался мор на людей. В страхе от постигшего Божия наказания Юрий сел на коня и догнал митрополита за озером в селе Пасынкове (теперь Сынково) и со слезами умолил его возвратиться в город. Фотий благословил князя, город и граждан, и мор прекратился. Что же касается заключения мира, то Юрий по этому делу послал к великому князю боярина своего Бориса Галицкого и еще Даниила Чешка, которые и заключили мир с великим князем. По мирному договору Юрий обязывался не искать великокняжеского стола самолично, а только чрез хана; и который из князей по этому договору будет пожалован в Орде великим княжением, тот и будет великим князем Владимирским, Великого Новагорода и всей Руси[338].

Между тем Витовт начинает тревожить отчину великого князя, Псковскую землю. В 1426 г. он подошел к Опочке; с ним были, как передает летопись, земли: Литовская, Ляшская, Чешская и Волошская, а также и «татары его»; кроме того, у царя Махмета он выпросил двор его (вероятно, его личную стражу, конвой). Жители Опочки придумали хитрость: они сделали на пути к городу мост, который слабо держался на веревках, а под мостом набили множество кольев острыми концами вверх. Когда неприятель, ничего не подозревая, во множестве бросился чрез мост к городу, жители Опочки подрезали веревки: мост обрушился, враги падали на острые колья, а многие из них взяты были живыми, и с ними поступили даже для тогдашнего времени слишком грубо и варварски: на глазах Витовта с пленных сдирали кожу, «а у татар резаша…[339] и в рот влагаху им паругающеся». Витовт отступил к г. Вороначу, где, по известию летописи, разразилась до того страшная гроза, что князь, держась за шатерный столб, постоянно выкрикивал: «Господи помилуй!», думая, что вот-вот разверзнется земля и пожрет его. Тем временем псковичи послали посадника своего с боярами в Москву просить великого князя, чтобы он ходатайствовал о Пскове перед своим дедом Витовтом. Зимой бояре Василия Васильевича пришли в Псков и отсюда вместе с псковскими посадниками и боярами, захватив с собой плененных литовцами псковичей, которых Витовт, уходя от Опочки, отдал на поруки псковским посадникам, отправились к Витовту. Московские послы от имени великого князя говорили Витовту: «Что ради ты тако чинишь чрез докончание? Где было тебе быти со мною за един, и ты мою отчину воюешь и пусту творишь!» В то же время псковичи кланялись Витовту 3000 рублей. Литовский князь, принимая во внимание ходатайство своего внука, взял только одну тысячу и ушел домой[340]. Это было уже в 1427 г. В следующем, 1428 г. псковичи просили себе князя у Василия, и к ним назначен был князь Александр Федорович Ростовский. Витовт, однако, не думал оставить в покое ни Пскова, ни Новгорода; он даже добился того, что Василий Васильевич целовал ему крест на том, что не будет помогать ни Новгороду, ни Пскову[341].

Выше мы уже говорили о заключенном дядей и племянником (Юрием и Василием) мире, по которому Юрий Димитриевич обязывался искать великое княжение не самолично, а чрез хана, т. е. отдать решение спорного дела на волю хана. Очевидно, такой мир был непрочен: можно было постоянно ожидать, что при таких условиях одна из сторон, у которой будет надежда на успех, постарается если не уничтожить, то смирить противника, не обращаясь к хану, решения которого московские князья давно уже трактовали как пустую формальность, нужную, может быть, для мелких князей и излишнюю для себя. Не было ли каких-нибудь угрожающих действий со стороны Москвы по отношению к Юрию? По крайней мере, ни тот ни другой из князей по заключении мира в 1425 г. не думал ехать к хану для решения спора о великокняжеском столе; напротив, Юрий, как будто вынужденный каким-то внешним давлением, в 1428 г. заключил с Василием невыгодный для себя договор, в котором он называется по отношению к племяннику младшим братом. По этому договору Василий Васильевич не вмешивается в удел Юрия, Галич и Вятку, а Юрий не вступает в отчину Василия, Москву, Коломну, а также Нижний Новгород, Муром и другие его примыслы, — также во владения младших братьев, чем их благословил отец или что они сами приобрели и приобретут; Юрий обязывается также не принимать к себе московских служебных князей, которые — в противном случае — лишаются своих отчин; великий князь, со своей стороны, обязуется оборонять Юрия от врагов и т. д.[342]

Последнее обязательство Василий Васильевич в следующем, 1429 г. оправдал на деле. К Галичу подступили татары, но, не сумев взять города, повоевали только окрестные волости; на Крещение они подошли к Костроме и взяли ее; за ней взяли еще Плес и Лух и по Волге ушли назад. Услышав об этом, Василий Васильевич послал на татар Андрея и Константина Димитриевичей с воеводой Иваном Димитриевичем, которые гнались за татарами до Нижнего Новгорода, но, не настигнув их, вернулись домой; другие же воеводы, Федор Константинович Добрынский и князь Федор Давидович Стародубский-Пестрый, нагнали татар за Нижним Новгородом: часть последних была побита, другая — бежала, а полон их остался в руках победителей[343].

В Литве в это время готовились к невиданному торжеству: в 1430 г. Витовт приглашал к себе в Троки соседних владетельных государей на пир, так как хотел, по совету римского цезаря, возложить на себя королевскую корону. На пиру у Витовта были великий князь Василий Васильевич с митрополитом Фотием, князья Тверской и Рязанский, князья Одоевские, Мазовские, хан Перекопский, волошский господарь-изгнанник, послы греческого императора, великий магистр Прусский, ландмаршал Ливонский и польский король Ягайло. Польские магнаты, проведав о намерениях Витовта, исполнение которых вело к обособленному от Польши, вполне самостоятельному существованию Литвы, старались всеми мерами расстроить планы хитрого литвина: они подняли против него папу, перехватили посольство к нему от римского императора в надежде отнять корону, которую, как они предполагали, император посылал с этим посольством Витовту и пр. После гомерических пиршеств, происходивших в Троках и Вильне, гости разъехались, а Витовт, благодаря энергическому противодействию его планам со стороны магнатов, не достиг желанной цели. В том же году он скончался, и Литовский великокняжеский стол занял брат Ягайла, Свидригайло[344].

Следующий, 1431 год был беспокойным годом для Москвы вообще и для самого великого князя в частности. Неизвестно, по каким побуждениям в этом году великий князь посылал воеводу своего князя Федора Давидовича Пестрого против волжских и камских болгар. Поход был удачен. Еще раньше этого похода Юрий Димитриевич прислал к великому князю мирную грамоту 1428 г. вместе со складной грамотой[345]. Князьям-соперникам оставалось теперь только отправиться в Орду и отдать спорное дело на решение хана. В день Успения Пресвятой Богородицы после молебнов и раздачи милостыни по монастырям великий князь, отобедав на лугу напротив Симонова монастыря, отправился в Орду в сопровождении умного, ловкого и хитрого дипломата того времени, боярина Ивана Димитриевича Всеволожского. Юрий отправился в Орду позднее, в конце первой середины сентября[346]. В Орде Василия и его боярина взял к себе доброжелатель их, враг Юрия, московский дарага Миньбулат[347], который держал в то время галицкого князя в великой истоме. Но и у Юрия в Орде нашелся покровитель — ордынский князь Ширин-Тегиня, который силой взял Юрия у Миньбулата и ушел с ним на зимовку в Крым, обещая выхлопотать для него великокняжеский стол. Хитрый Всеволожский, пользуясь отсутствием Васильева соперника, пустил в ход все свое дипломатическое искусство, чтобы обеспечить успех за Василием Васильевичем. Он говорил ордынским князьям (Айдару, Миньбулату и другим): «Сеи ли, господине, ваше печалование к царю и верное ваше слово о нашем государе великом князе, что не может царь ис Тегинина слова выступити мимо всех вас, но по его слову дати великое княжение князю Юрию; и коли царь по его слову так учинит, а в вас тогда что будет? князь Юрий князь велики будет на Москве, а в Литве князь велики побратим его Швитригайло, а Тегиня в Орде и в царе волен, не млови в вас». Такими словами Всеволожский, по выражению летописи, «яко же стрелою уязви сердца их» и добился того, что упомянутые князья выпросили у хана приказ — убить Тегиню в случае его попытки ходатайствовать за Юрия. Весной 1432 г. Тегиня возвратился из Крыма и узнал об этом приказе от ханского постельничего, а потому и не решался предпринять хоть что-либо в пользу Юрия. Между тем Махмет приказал разобрать дело князей. Василий Васильевич искал великокняжеского стола «по отчеству и по дедству», а Юрий на основании летописцев (иначе, по старинным понятиям о старшинстве) и мертвой (духовной) грамоты отца своего. Для хана при других обстоятельствах доводы Юрия могли бы показаться весьма убедительными. Но здесь выручает Василия боярин Всеволожский; он так говорил хану и князьям его: «Государь вольный царь! ослободи молвити слово мне, холопу великого князя. Наш государь великий князь Василей ищет стола своего великого княжениа, а твоего улусу, по твоему цареву жалованию и по твоим девтерем[348] и ярлыком, а се твое жалование пред тобою; а господин наш князь Юрий Дмитреевич хочет взята великое княжение по мертвой грамоте отца своего, а не по твоему жалованию, волного царя; а ты волен в своем улусе, кого восхощешь жаловати — на твоей воли, а государь наш князь великий Василей Дмитреевич великое княжение дал своему сыну великому князю по твоему жалованию волного царя; а уже, господине, который год седит на столе своем, а на твоем жаловании, тебе, своему государю, водному царю, правяся, а самому тебе ведомо». Хану, как видно, понравилась льстивая речь Всеволожского: он отдал великое княжение Василию и приказал Юрию вести коня под его соперником (в знак покорности); но Василий Васильевич не хотел бесчестить дядю. Впрочем, и хан не хотел слишком уж обидеть Юрия и придал к его отчине Дмитров, бывший удел Юриева брата Петра, умершего в 1428 г.[349] Из Орды Василий Васильевич возвратился в Москву с царевичем Мансыр-Уланом, который там же, в Москве, и посадил его на великом княжении[350]. Юрий вернулся в свой Звенигород, а оттуда пошел во вновь пожалованный ему Дмитров. Но опасаясь жить поблизости с великим князем, он вскоре ушел в Галич, а Василий Васильевич взял Дмитров себе, выгнав из него Юриевых наместников[351].

Ханское решение спора между племянником и дядей, конечно, не могло удовлетворить последнего. Юрий рано или поздно, раз решившись оспаривать права племянника, должен был при благоприятных обстоятельствах возобновить попытки занять великое княжение. Обстоятельства сложились так, что галицкий князь возобновил эти попытки раньше, чем, может быть, сам того желал.

Иван Димитриевич Всеволожский, благодаря которому дело Василия было выиграно в Орде, надеялся (как и сам Василий обещал это, будучи, кажется, еще в Орде), что за оказанные им услуги он породнится с великим князем: «О сем слово бысь с великим князем». Князья часто роднились посредством браков со своими боярами, так что нет ничего удивительного в том, что Всеволожский мечтал о родственных связях с великокняжеским семейством. Но мать великого князя Софья Витовтовна, а может быть, и сам Василий не желали этого брака: их выбор падал на дочь Ярослава Владимировича, внучку Владимира Андреевича Храброго и Марии Голтяевой. Василий в 1432 г. обручился с Ярославной, а в следующем, 1433 г. 8 февраля сыграна была свадьба. Оскорбленный Всеволожский в том же году ушел к дяде Василия, Константину Димитриевичу, в Углич, оттуда — в Тверь, а из Твери — в Галич к Юрию Димитриевичу, которого начал подговаривать к войне с Василием. К этому присоединилась еще известная история с сыном Юрия Василием Косым, с которого на брачном торжестве великого князя Софья Витовтовна сорвала драгоценный пояс, некогда принадлежавший великокняжескому семейству и нечистыми путями перешедший в семью Юрия Димитриевича. Василий Косой с братом Димитрием Шемякой бежали из Москвы в Галич, ограбив по пути Ярославль. Юрий уже готов был к походу, когда его дети прибыли из Москвы. Великий князь узнал о намерениях дяди от своего ростовского наместника Петра Константиновича, только когда Юрий с детьми и боярином Всеволожским был уже в Переяславле. При таких неожиданных обстоятельствах Василий Васильевич, естественно, не успел приготовиться к отпору врага, а потому послал к Юрию послов с предложением мира. Юрий, находившийся тогда у Троицкого монастыря, не принял предложения, главным образом, благодаря Всеволожскому, который «не дал о миру ни слова молвити», вследствие чего «бысь межи обоих бояр [т. е. Васильевых и Юриевых] брань велика и слова неподобный», так что послы Василия возвратились в Москву «бездельнии», т. е. ничего не достигнув[352]. Собрав, сколько можно, ратных людей и московских жителей, Василий выступил навстречу дяде. В апреле 1433 г. дядя и племянник сошлись на берегу Клязьмы в 20 верстах от Москвы. Нестройные полки Василия не выдержали боя, а от простых москвичей никакой помощи не было, «мнози бо от них пияни бяху, а и з собою мед везяху, чтоб пити еще». Прибежав в Москву, Василий захватил с собою мать и жену и поспешно уехал в Тверь, а оттуда в Кострому. Юрий послал детей искать великого князя, и те сообщили отцу, где он находится. Тогда новый великий князь Московский вместе со своими детьми сам пошел к Костроме и захватил там племянника. Василий Васильевич с плачем бил челом дяде, который, по представлению любимца своего, боярина Семена Морозова, не обращая внимания на сильный ропот Всеволожского и других бояр, дал племяннику в удел Коломну, куда после прощального пира, богато одарив, и отпустил его со всеми его боярами. Василий, прибыв в Коломну, начал созывать к себе московских людей. Князья, бояре, воеводы, дворяне и слуги «от мала и до велика» начали отходить от Юрия к его племяннику, «понеже не любо им бысь всем на любовника княже — Юрьева, на Семена Морозова». Дети Юрия, Василий Косой и Димитрий Шемяка, видя, что от их отца все уходят, и считая виновником такого оборота дел боярина Морозова, не постеснялись убить последнего в самом великокняжеском дворце и бежали в Кострому. Юрий же, видя непрочность своего положения в Москве, приглашал Василия на великокняжеский стол, говоря, что сам уйдет в Звенигород. Придя в Москву, Василий заключил мир с дядей. По мирному договору Юрий обязывался за себя и за своего младшего сына, Димитрия Красного, не принимать к себе и не дружить с двумя старшими сыновьями, не помогать им, возвратить Василию не только великое княжество во всей целости, но и г. Дмитров с ханскими на него ярлыками, вместо которого получал Бежецкий Верх, — а также возвратить все награбленное и всех пленных, что было награблено и взято в плен во время последних усобиц. На стороне Василия в этом договоре стояли Константин Димитриевич, Иван и Михаил Андреевичи Можайские и Василий Ярославич Боровский. После этого Юрий ушел в Звенигород, а оттуда — в Галич. Иван Всеволожский, по некоторым известиям, был схвачен по приказанию Василия Васильевича и казнен, а села его взяты в великокняжескую казну[353]. Василию Васильевичу теперь можно было направить силы в одну сторону, на Юрьевичей, так как с другими князьями, Иваном и Михаилом Андреевичами Можайскими и Василием Ярославичем Боровским, он находился в мире. Не теряя времени, великий князь в том же 1433 г. послал воеводу своего князя Юрия Патрикеевича и двор свой к Костроме на детей Юрия, которые засели там с вятчанами и галичанами. Бой произошел на берегах р. Куси; войска великого князя были побиты, а воевода взят в плен. Здесь оказалось, что Юрий Димитриевич нарушил договор, так как в этой битве участвовали и его полки. Василий Васильевич, желая наказать дядю за вероломство, с сильной ратью подступил к Галичу и сжег его, а людей увел с собой. Юрий бежал на Белоозеро, а после ухода Василия опять прибыл в Галич, куда звал и детей своих с вятичами, готовясь идти на племянника. Весной 1434 г. (в Лазареву субботу) враги встретились в Ростовской области. Войска Василия опять были разбиты; сам он бежал в Новгород, куда прибыл, по некоторым летописным известиям, 1 апреля и принят был с подобающею честью, а помогавший ему князь Иван Андреевич Можайский вместе с матерью бежал к тверскому князю, за которым была сестра его Анастасия. Из Новгорода Василий Васильевич посылал своего боярина Андрея Федоровича Голтяева в Тверь к князю Ивану Можайскому, прося не отступать от него. «Господин государь, — уклончиво отвечал Иван Андреевич, — где ни буду, а везде есми твой человек; но чтоб и ныне вотчины не потеряти, да матка бы не скиталася по чужей отчине, а всегда есми твой». Но князь Можайский хорошо видел, на какой стороне перевес, и, соблюдая личные интересы, ушел к Троицкому монастырю и пристал здесь к Юрию Димитриевичу. Отсюда союзники пошли к Москве. В среду на Светлой неделе (31 марта; Пасха была 28 марта) Юрий, без труда заняв Москву, овладел великокняжеской казной, пленил великих княгинь и отправил их в Звенигород. Между тем Василий Васильевич из Великого Новгорода ушел чрез Мологу и Кострому в Новгород Нижний (по другим известиям — в Тверь), Юрий Димитриевич послал на него в Нижний Новгород детей своих, двух Димитриев, и великий князь, не видя возможности устоять против братьев, хотел уже бежать в Орду, но тут его остановило неожиданное обстоятельство. Будучи уже на пути к Нижнему, во Владимире, Шемяка и Красный получили известие о внезапной кончине отца. Старший брат их, Василий Косой, извещая о смерти отца, извещал их и о своем здоровье, и о занятии им великокняжеского стола. «Если Бог не восхотел, чтобы княжил отец наш, то тебя мы и сами не хотим», — отвечали братья и пригласили из Нижнего Новгорода Василия Васильевича на великокняжеский стол. Князья, примирившись, все трое пошли к Москве; Василий Косой, покняжив один месяц, бежал чрез Ржеву в Новгород, а оттуда — в Кострому, разграбив по пути Бежецкий Верх и Заволочье. Таким образом, Василий Васильевич опять занял великокняжеский стол, дав Шемяке удел своего умершего дяди Константина Димитриевича, Углич и Ржеву, а брату его — Бежецкий Верх; но по-прежнему удержал за собой Дмитров и удел Косого, Звенигород; кроме того, Шемяка обязался не вступать в Вятку. Но старший Юрьевич не хотел уступать Василию: в следующем, 1435 г. он двинулся из Костромы на великого князя с большими силами; 6 января противники встретились между Ростовом и Ярославлем у Косьмы и Дамиана, на р. Которосли. В жестокой битве Косой был разбит и бежал в Кашин, откуда, собравшись с силами, пошел на заставу (гарнизон) великого князя к Вологде, где пленил Васильевых воевод, Федора Михайловича Челядню, Андрея Федоровича Голтяева и др., а также многих «дворян великого князя». Придя от Вологды в Кострому, он призвал к себе вятичей, очевидно намереваясь опять идти на великого князя или ожидая нападения со стороны последнего. Великий князь действительно пошел к Костроме и остановился в углу, образуемом левым берегом Волги и правым р. Костромы, которая, таким образом, разделяла врагов и не допускала их до битвы. Они заключили мир, по которому великий князь дал Василию Юрьевичу Дмитров; Косой признал Василия Васильевича старшим братом, обязался не брать великого княжения, хотя бы его давали ему татары, вернуть великокняжескую казну, взятую им при выезде из Москвы, и казну Константина Димитриевича; наконец, не принимать к себе тех гостей-суконников, которые поднимали крамолу на великого князя и мать его и ушли во время их распрей из Москвы в Тверь[354].

Но пока оставим Василия Косого и обратимся к Новгороду и Пскову и посмотрим, в каких отношениях был с ними Василий Васильевич.

Кажется, борьба с галицкими князьми заставляла великого князя делаться более уступчивым, по крайней мере на словах, по отношению к Новгороду, чем его предшественники. Так, зимой 1435 г. Василий Васильевич и представители Новгорода целовали крест на том, что великий князь отступается от Бежецкого Верха, от волостей на Дамском Волоке и на Вологде, а новгородцы отступаются от княжчин, где бы они ни были. При этом условлено было выслать с обеих сторон в Петров день бояр «на развод земли». Но великий князь в условленное время бояр не выслал, «ни отчины новгородский нигде же не отведе новгородцем, ни неправы не учини»[355]. Что касается Пскова, то контакты его с великим князем в рассматриваемое время были только по поводу просьб псковичей о назначении к ним князя. В 1434 г. из Пскова выехал князь Александр Федорович Ростовский. В том же году в Псков прибыл из Литвы зять его, князь Владимир Данилович. Чрез два года, т. е. в 1436 г., осенью туда же явился из Риги литовский подручный князь Иван Баба, кажется, в надежде остаться там. Но, прожив здесь до середины зимы, он уехал к великому князю на службу. Зимой того же года в Псков приехал князь Борис Васильевич, сын князя Василия Семеновича Шуйского, и сказал, что прибыл наместником от великого князя (которому приходился троюродным братом), так что Владимир Данилович должен был уступить ему княжеский двор. Но, как видно, он почему-то не нравился псковичам, так как последние в том же году отправили к великому князю посольство с просьбой дать им в князья Владимира Даниловича. Просьба была удовлетворена, и князь Борис должен был выехать из Пскова, «занеже он пролгался». Не обманывал ли он псковичей, говоря, что приехал от великого князя? Или, может быть, он пролгался относительно Пскова, представляя псковские дела великому князю в ложном свете, о чем последний мог узнать от послов[356]?

Выше мы сказали, что по мирному договору, заключенному великим князем с Василием Косым на берегах Костромы, последний получил г. Дмитров, куда и отправился. Это было в 1435 г. в начале весны. Пробыв в Дмитрове месяц, Юрьевич уже в следующем, 1436 г. пошел в Кострому, а великому князю послал «розметныя» грамоты (грамоты о разорвании мира). Пробыв в Костроме до того, как установился зимний путь, Косой пошел в Галич, а отсюда в Устюг, который, после 9-недельной стоянки под ним, взял тамошнего великокняжеского воеводу, князя Глеба Ивановича Оболенского, и десятильника ростовского владыки повесил, многих устюжан перебил и перевешал. Между тем брат его Димитрий Шемяка, собираясь жениться, приехал в Москву звать великого князя на свадьбу. Великий князь, подозревавший Шемяку — и, как показывают последующие события, не совсем безосновательно, — в соучастии с Косым, приказал схватить его и отправить в Коломну. Что же касается Косого, то он весной пошел от Устюга на великого князя; с ним были вятичи и двор Шемяки. Великий князь и шедшие с ним князья: меньшой из Юрьевичей, Димитрий Красный, князь Иван Андреевич Можайский и недавно прибывший из Пскова в Москву князь Друцкий Иван Баба, встретили Василия Косого в Ростовской области у Святого Покрова в Скорятине. Косой, желая «искрасти» великого князя, применил хитрость: просил перемирия до утра следующего дня; великий князь согласился и, пользуясь этим временем, распустил свои полки по окрестностям, говоря современным языком, на фуражировку. Этим-то обстоятельством и воспользовался Косой: он двинул свои полки на великого князя, которого успели, впрочем, известить об этом. Василий Васильевич разослал гонцов по всем своим станам, а сам схватил трубу и начал давать сигналы к сбору. Полки его собрались и выступили навстречу неприятелю: войска Косого были разбиты и обращены в бегство; один из московских воинов, преследовавших неприятеля, узнал Косого, нагнал его и начал кричать о подмоге; на этот крик прискакал князь Иван Баба, и Косой был взят живым; его привели к великому князю, который отправил его в Москву, где он вскоре был ослеплен. По прибытии в Москву Василий Васильевич позвал к себе Шемяку, которому во время похода на Косого дозволено было свободно, но безвыездно и под присмотром, жить в Коломне. Великий князь теперь «пожаловал его», отпустил его в отчину его, заключив с ним новый договор, не отличающийся, впрочем, ничем от прежнего[357].

Вражда между двоюродными братьями на время прекратилась. Мы увидим даже, что Василий Васильевич отправляет Шемяку на ратные дела.

С 1428 г., когда татары нападали на Галицкую область (взяли Кострому, Плес и Лух), до 1437 г. включительно ордынцы не беспокоили московских владений. Но в 1438 г. великий князь сам бестактно поступил с изгнанным из Орды ханом и тем навлек на себя много бедствий. Осенью упомянутого года хан Улу-Махмет, изгнанный из Орды братом своим Кичи-Махметом, пришел к русской границе и засел в г. Белёве. Василий Васильевич послал на него свои полки под началом Юрьевичей, Шемяки и Красного. По пути к Белёву ратные люди вели себя как разбойники: грабили своих же, мучили людей, добиваясь от них пожитков, убивали скот и отправляли домой «и неподобная и скверная деяху». Улу-Махмет при сравнительной малочисленности у него людей не осмелился выступить против многочисленной московской рати; он отдавался на волю русских князей, но те не приняли его предложения и на следующий день пошли к городу, около которого и произошел бой. Татары не выдержали боя и обратились в бегство; русские преследовали их до самого города, а двое удальцов, князь Петр Кузминский и какой-то Семен Волынец, увлеклись даже за татарами до половины города, но за это удальство поплатились головами. На другой день боя хан выслал к русским князьям зятя и с ним несколько татарских князей, чрез которых предлагал сына своего Мамутека, а князья — своих детей в заложники, и притом с обещанием, что в случае занятия им ханского престола он будет оберегать Русскую землю и, пока жив, не будет присылать на Русь ни за выходом, ни за чем-либо иным. Василий Иванович Собакин и Андрей Федорович Голтяев, высланные для переговоров, не согласились и на эти предложения; тогда татарские князья сказали русским воеводам: «Если не хотите этого, то посмотрите назад!» Те обернулись и увидели москвичей в беспорядочном бегстве. Дело в том, что литовский князь послал на помощь русским мценского воеводу Григория Протасьева, который, предавшись Улу-Махмету, советовал русским пока не вступать в бой с ханом, обещая быть с ними заодно, а сам между тем послал сказать Улу-Махмету, чтобы он напал на русские полки. Татары разбили русских и обратили в бегство: много пало людей, пали, между прочим: князь Федор Тарусский, князь Андрей Стародубский, Иван Кузминский и др. Этот бой происходил 5 декабря[358].

Несмотря на победу, одержанную исключительно благодаря измене Протасьева, Махмет, конечно, не мог считать себя в безопасности на русской границе, а потому через Мордовскую землю ушел к берегам Волги и остановился у Нижнего Новгорода. Отсюда-то, в 1439 г., он устремился на Москву. Великий князь не успел собрать полков, а потому ушел за Волгу, оставив в Москве князя Юрия Патрикеевича. 3 июля Махмет подошел к Москве, стоял здесь десять дней, пожег посад, но города не смог взять. Наделав под Москвой много зла, он пошел домой и по пути сжег Коломну[359].

Теперь, пока Шемяка не предпринимал ничего против Москвы, а татары ушли восвояси, великий князь опять обратился к Новгороду. Мы видели, что в 1435 г. Василий Васильевич заключил с Новгородом договор, по которому отступался от захваченных его предшественниками новгородских волостей, а новгородцы отказывались от княжчин. Но великий князь был уступчив, кажется, потому, что, находясь в распре с Юрьевичами, не мог направить свои силы исключительно в одну сторону. Что уступчивым его заставила быть нужда, видно из того, что, когда опасность, угрожавшая со стороны Юрьевичей, миновала, он не думал исполнить договор. Несмотря на это, до ссоры, однако, дело не дошло. В 1437 г. великий князь посылал даже в Новгород князя Юрия Патрикеевича, и новгородцы не оказали ему никакого противодействия[360]. Года четыре спустя (в 1441 г., зимой) без всякой видимой причины Василий Васильевич «възверже нелюбовь на Великий Новгород»: прислал к новгородцам складную грамоту и двинулся с ратью на Новгородскую землю. Из Торжка он послал поднимать и псковичей на Новгород. Псковичи не противоречили: сложили к Новгороду крестное целование и начали опустошать Новгородскую землю от литовского рубежа до немецкого на 300 верст в длину и на 50 в ширину «и пакости сотворила не мало», по выражению новгородского летописца. В этом походе участвовали и тверские рати под началом двух воевод, Александра Романовича и Карпа Федоровича. Новгородцы в свою очередь вместе с заволочанами опустошали земли великого князя. Но не под силу было новгородцам бороться с сильным московским князем: под г. Демон, где стоял Василий Васильевич, они послали послов — владыку Евфимия, посадников и бояр — и купили мир за 8000 рублей с обязательством давать оброки и пошлины по старине. Великий князь заключал договор как от себя, так и от псковичей. Новгородцы твердо держали мир и не поддавались искушениям. Так, в 1445 г. Казимир склонял их отложиться от великого князя на его сторону, но те не согласились[361].

В следующем, 1442 г., неизвестно по каким причинам, Василий Васильевич «взверже нелюбие» на Шемяку и пошел на него к Угличу; Шемяка бежал в Бежецкий Верх «и много волостям пакости сотвори». Отсюда он послал предложение новгородцам принять его на всей воле их. «Хочешь, князь, приезжай к нам, — отвечали новгородцы, — а не хочешь, как тебе угодно». Вероятно, такой ответ не совсем понравился Шемяке, так как он не пошел в Новгород. Набрав разного сброда, он пошел к Москве на великого князя. С ним был литовский князь Александр Чарторыйский, недавно убивший совместно с братом Иваном великого князя Литовского Сигизмунда. На этот раз врагов успел примирить троицкий игумен Зиновий[362]. Только что упомянутый князь Чарторыйский каким-то образом вошел в доверие к великому князю, который в неделю сыропустную 1443 г. (Пасха была 21 апреля) отправил его своим наместником в Псков. Месяцев через пять (25 августа) в Псков прибыли от Василия послы и «поручили» Псковское княжение Чарторыйскому, который по этому случаю целовал крест как великому князю, так и Пскову[363].

С того же 1443 г. великому князю приходится сталкиваться то с татарами, то с литвой. Зимой названного года в Рязанскую землю ворвались татары с царевичем Мустафой. Забрав большой полон, Мустафа ушел в степь и там продавал пленных тем же рязанцам. Зима была снежная, холодная, с вихрями — так что в открытом поле Мустафе трудно было держаться, почему он постарался примириться с рязанцами и перешел в Рязань на зимовку. Узнав об этом, великий князь послал на татар сильную рать под началом князя Василия Оболенского и Андрея Федоровича Голтяева. С этими воеводами шла и мордва на лыжах, потом к ним пристали рязанские казаки и толпы пеших ратных людей также на лыжах с сулицами, рогатинами, саблями, топорами и даже ослопами (дубинами). Рязанцы тем временем постарались удалить Мустафу из города. Великокняжеская рать встретилась с татарами на р. Листани, и тут произошел отчаянный бой. Татары не могли действовать обледеневшими луками, но тем не менее живыми в руки врага не давались и отчаянно резались с русскими. Однако последние взяли верх: много татар побито, много взято в плен; в числе убитых был и царевич Мустафа[364].

Года через два (в 1445 г. после Крещения) Махмет из Нижнего Новгорода (старого) ходил к Мурому, где находился сам великий князь, с которым были Шемяка, Иван и Михаил Андреевичи Можайско-Верейские и Василий Ярославич Боровский. Одна из летописей замечает, что тогда били татар по селам, а другая говорит, что против Махмета выступил великий князь, и тот «возвратися бегом в Новгород старой»; наконец, третья летопись говорит, что воеводы великого князя, который и сам выходил против хана, преследовали татар и побили их под Муромом, у Гороховца и в старом Нижнем Новгороде, куда бежал Махмет[365]. Как бы то ни было, татарам дан был надлежащий отпор. Великий князь, надо полагать, находился в серьезном затруднении, так как со стороны татар он постоянно должен был ожидать набегов, на что указывает его пребывание то в Муроме, то во Владимире. Эти затруднения усиливались еще тем, что в том же 1445 г. против него начинает враждебно действовать Литва. Литовский князь, как мы уже упоминали выше, старается, хоть и безуспешно, склонить Новгород на свою сторону[366]. Как бы в ответ на это великий князь послал двух царевичей на литовские города: Вязьму, Брянск и др.; с огнем и мечом прошли эти царевичи едва не до самого Смоленска и возвратились с большим полоном. Литва не хотела оставаться в долгу: великий князь Литовский послал свои войска к Можайску; числом 7000 человек литовцы подходили к Козельску и Калуге, но ничего не могли сделать этим городам и ушли к Суходрову. Жители Можайска в количестве 100 человек с воеводой своим, князем Суздальским Андреем Васильевичем Лугвицей, вышли против литовцев; столько же собралось и жителей Вереи; наконец, 60 человек вышло из Боровска. Князья названных городов, Иван и Андрей Михайловичи и Василий Ярославич, как мы видели, помогали в то время великому князю против Улу-Махмета. Незначительные русские силы встретились с литовцами у Суходрова, где и произошел бой, в котором пал среди прочих и Андрей Лугвица; много русских взято было в плен; литвы пало 200 человек[367].

Зимой 1438 г., как мы видели, Улу-Махмет ушел из Белёва к Волге; он взял в Нижнем старый город, иначе — старые укрепления, но не смог взять меньшего города — укрепления, построенного Димитрием Константиновичем, тестем Донского. Здесь засели и отсиживались от татар нижегородские воеводы, князь Федор Долголядов да Юшка (Юрий) Драница. Прогнанные от Мурома, как уже выше сказано, в 1445 г., татары бежали опять к Нижнему, а великий князь чрез Суздаль и Владимир возвратился в Москву в Великий пяток (в 1445 г. Пасха была 28 марта). Вскоре в Москву пришло известие, что Улу-Махмет послал на великого князя своих сыновей Мамутяка и Ягуба. Василий Васильевич с своими полками выступил им навстречу. В Юрьев «прибежали» к нему нижегородские воеводы, которые, находясь в осаде, доведены были голодом до крайности: зажегши город, они ночью бежали. Пробыв Петров день в Юрьеве, великий князь пошел к Суздалю. В это время к нему подошли князья: Иван Андреевич Можайский, Михаил Андреевич Верейский и Василий Ярославич Боровский. 6 июля князья остановились на р. Каменке близ Суздаля, недалеко от Евфимиева монастыря, и начали готовиться к бою. В этот день великий князь ужинал у себя и вместе с князьями и боярами пировал до глубокой ночи; в тот же вечер подоспели еще некоторые полки. На следующий день, 7 июля, отслушав заутреню, Василий Васильевич хотел еще немного «поопочинуть», как пришло известие, что татары вброд переходят р. Нерль. Полки великого князя приготовились к бою; но воинов было немного, около полуторы тысяч, потому что не все еще собрались: так, например, не подоспел царевич Бердедат, ночевавший с 6 на 7 июля в Юрьеве, а Шемяка ни сам не пришел, ни полков своих не послал. Татар же было три с половиной тысячи. В бою неподалеку от Евфимиева монастыря великокняжеские полки бодро ударили на татар и обратили их в бегство; часть великокняжеских ратных людей преследовала побежденных, но многие разбежались по месту побоища и начали грабить убитых. Последнее обстоятельство испортило все дело: татары, заметив малочисленность преследующих, вдруг повернули назад и ударили на русских; победа осталась за ними: израненный великий князь, князь Михаил Андреевич Верейский и многие другие князья и бояре живьем взяты были татарами; войска московские обратились в бегство; татары преследовали их и многих побили, многих взяли в плен. Царевичи-победители остановились в Евфимиевом монастыре, откуда послали одного татарина в Москву с известием о пленении великого князя, а в доказательство этого татарину дан был для предъявления великим княгиням снятый с Василия Васильевича крест-тельник. В Москве сделался страшный переполох: все думали, что татары придут в столицу, где искали спасения и жители окрестных селений. Сумятица усилилась еще потому, что 14 июля (по Софийской 1-й — 24-го) произошел пожар, истребивший, по преувеличенному, кажется, выражению летописей, весь город. В это смутное время великие княгини — мать и жена Василия — с семейством и своими боярами уехали в Ростов, многие жители также начали выезжать из города. Тогда черные люди, которым нечего было терять, принялись укреплять городские ворота; выезжавших из города брали, истязали и ковали в цепи. Волнение, наконец, улеглось, и оставшиеся в столице жители начали сообща укреплять город и обустраиваться… Между тем татары, простояв под Суздалем три дня, пошли мимо Владимира к Мурому, а отсюда — в Нижний Новгород. В конце августа (25-го) Махмет с детьми своими и со всей Ордой своей пошел к Курмышу, захватив с собой и пленников. Тогда же он послал к Димитрию Шемяке посла Бегича с известием о взятии великого князя в плен. Шемяка, воздав большую честь послу, отправил с ним к хану дьяка Федора Дубенского, который должен был хлопотать о том, чтобы Василия не выпускали из плена. Бегич и Дубенский были уже в Муроме, как Махмету пришло в голову, что посол его убит Шемякой. Благодаря, кажется, этому обстоятельству ускорилось освобождение великого князя из плена. 1 сентября 1446 г., будучи в Курмыше, Махмет и его сын Мамутек утвердили великого князя крестным целованием на том, что он даст за себя и других пленных откуп, и отпустили его в Москву, а с ним князя Михаила Андреевича и др., в сопровождении послов с многочисленной татарской свитой. Чрез два дня по выходе из Курмыша великий князь послал в Москву Андрея Плещеева с сеунчем (известием) к великим княгиням и всем родным о своем освобождении. Между тем Бегич и Дубенский отправились из Мурома к Нижнему Окой, отпустив Плещку Образцова с конями берегом. Тот, встретившись по дороге с Плещеевым и узнав от него об освобождении великого князя, догнал Дубенского и Бегича и передал им слышанную от Плещеева новость. Те возвратились в Муром, где князь Василий Иванович Оболенский схватил и заковал Бегича в цепи. Шемяка, узнав об этом, бежал в Углич. Василий Васильевич, пробыв некоторое время в Муроме, чрез Владимир поехал в Переяславль, где его ожидали мать, жена, сыновья — Иван и Юрий, — князья, бояре и пр. 17 ноября великий князь подъехал к Москве и остановился в Ваганкове (за городом), в доме матери, откуда потом переехал в город, в дом князя Юрия Патрокеевича[368].

Несмотря на счастливый оборот дел Василия Васильевича, враги его не успокоились. Шемяка всеми мерами старался очернить Василия и представить его врагом Руси и тех князей, которых он надеялся привлечь на свою сторону. С великим князем из плена вышло множество татарских князей и простых татар; многим из них он раздал в кормление города и волости. Этих, так сказать, татар-нахлебников великие князья приручали, ласкали и использовали против их же единоплеменников, и за такую политику, кажется, нельзя порицать московских князей. Но враги Василия воспользовались этим и указывали на раздачу волостей и городов татарским выходцам как на оскорбление русских людей. Вероятно, народ был обременен налогами, к чему великого князя могло вынудить обязательство дать откуп Улу-Махмету. И этим враги Василия пользовались и мутили народ. Вот почему мы видим, что в Москве много было недовольных великим князем как между боярами, так и между гостями и даже чернецами; главным между ними выставляется какой-то Иван Старков. Шемяка прежде всего обратился к князю Ивану Можайскому и передал ему (в народе ли ходила такая молва, или сам Шемяка выдумал это, неизвестно), что великий князь выпущен из плена потому, что обещал на крестном целовании отдать Улу-Махмету Московское княжение и все русские города и волости других князей, а сам сесть на Тверском княжении. Деятельными помощниками Шемяки выставляются здесь какие-то Константиновичи — может быть, бояре его. К Шемяке и Ивану Можайскому вскоре пристал и Борис Тверской, которому они сообщили замыслы великого князя, хотя это известие, судя по последующим событиям и поведению Бориса, подвергается сомнению. Эти союзники следили через своих московских сообщников за каждым шагом Василия Васильевича, выжидая удобного случая напасть. Случай такой скоро представился. Василий Васильевич, по примеру своих предшественников, вероятно, в благодарность за избавление из плена, собрался с детьми своими, Иваном и Юрием, поклониться живоначальной Троице и мощам преподобного Сергия. Враги его находились в то время в Рузе, откуда поддерживали связь со своими московскими единомышленниками. Узнав от последних, что Василий с небольшой свитой уехал в Троицкий монастырь, они бросились к Москве и 12 февраля 1446 г. взяли город, который отворили им их соучастники. Обе великие княгини были схвачены, казна великого князя и матери его захвачена, великокняжеские бояре переловлены, а казны их разграблены, ограблены были и многие из граждан.

В ту же ночь Шемяка отправил в Троицкий монастырь своего соучастника, князя Ивана Можайского, со многими его и своими людьми. На следующий день, во время литургии, когда великий князь был в церкви, к Троице прискакал какой-то Бунко с известием, что Шемяка и князь Можайский идут на великого князя. Но Василий не поверил Буйку, как прежде еще перебегавшему на сторону Шемяки, приказал прогнать его с монастырского двора, неподалеку от которого его даже побили сторожевые ратные люди. «Сии смущают нас, — говорил Василий Васильевич по поводу известия Бунка, — а яз с своею братьею в крестном целовании, то како может быти тако?» Тем не менее он послал к Радонежу сторожевых людей. Князь Можайский, чтобы благополучно пробраться к Троице, применил хитрость: изготовлено было множество саней с рогожами и полостями, под которыми скрывалось по два вооруженных ратника, а третий при каждых санях должен был идти сзади, как будто извозчик за обыкновенным возом. Когда эти возы минули великокняжескую стражу, вооруженные ратники повыскакали из саней и напали на сторожевых людей, которым невозможно было спастись хотя бы бегством, так как везде лежал глубокий снег. Когда великий князь сам убедился в истине известий Бунка, когда враги его уже подошли к монастырю, он бросился в конюшню, но наготове не было ни одного коня, так что ему пришлось скрыться в Троицкой каменной церкви, где его запер пономарь. Прежде всех на монастырский двор прискакал один из Константиновичей, советников Шемяки, Никита, а потом и сам князь Иван Можайский, который спрашивал, где великий князь. Услышав знакомый голос, Василий Васильевич сказал: «Брате! помилуйте мя, не лишите мя зрети образа Божиа и пречистыя Матери Его и всех святых Его; не изыду из монастыря сего и власы главы своея зде остригу». После этого он сам отомкнул двери храма и с иконой вышел к князю Можайскому, которому напомнил об обоюдном крестном целовании на том, чтобы не мыслить друг другу лиха. Князь Иван сказал, что над ними самими учинится лихо, если они пожелают лиха ему, великому князю; «но се творихом, продолжал князь Можайский, христианства ради и твоего окупа: видевше бо се татари пришедшия с тобою облегчать окуп, что ти царю давати». Великий князь, поставив икону на место, с горьким плачем начал молиться; князь же Иван, выходя из церкви, приказал Никите Константиновичу взять его. «Пойман еси Богом и великим князем Дмитреем Юрьевичем», — сказал Никита великому князю, когда тот по окончании молитвы спросил, где брат его, князь Иван. «Да будет воля Божия!» — сказал великий князь на слова Никиты. В простых санях Василия отвезли в Москву. Но враги его, увлекшись, забыли про его детей, которые укрылись на монастырском дворе. Они с оставшимися при них людьми в ту же ночь бежали к Юрьеву в село Боярково к князю Ивану Ряполовскому, который вместе с братьми своими, Семеном и Димитрием, и со всеми людьми своими бежал в Муром и здесь затворился с детьми Василия. Между тем 14 февраля Василия привезли в Москву и посадили на Шемякином дворе, а 16 февраля ночью ослепили и вместе с великой княгиней Марией отослали в заточение в Углич, а мать его Софью отправили в Пухлому. Чтобы придать законную силу своим действиям и поступкам, враги Василия перед ослеплением исчисляли его вины. «Чему еси, — говорили они, — татар привел на Русскую землю и городы дал еси им и волости подавал еси в кормление? а татар любишь и речь их паче меры без милости, а злато и сребро и имение даешь татаром». Такие обвинительные пункты были выставлены со стороны Шемяки. Нельзя не заметить, что когда он привлекал на свою сторону других князей, то выставлял другую вину великого князя: обязательство отдать хану великое княжение и княжения других князей. Между тем приверженцы Василия Васильевича, князь Василий Ярославич Боровский, шурин Василия, и князь Семен Иванович Оболенский бежали в Литву, а дети боярские и все люди московские били челом Шемяке и приведены к крестному целованию. Не хотел только присягать воевода Федор Басенок, и Шемяка приказал заковать его в цепи. Но Басенок сошелся с своим приставом и вместе с ним бежал в Коломну, где некоторое время скрывался у своих приятелей, а потом привлек на свою сторону многих людей, пограбил с ними Коломенский уезд и ушел в Литву к Василию Ярославину. Тот получил от великого князя Литовского в вотчину Брянск, Гомей, Стародуб, Мстиславль и другие места. Первый из названных городов он отдал князю Оболенскому и Басенку… Но возвратимся к Москве. Непрочность Шемяки на великокняжеском столе сказалась в первые же дни его княжения: все негодовали на него, желая видеть на великокняжеском столе Васили я, и не только негодовали, «но и на самого мысляху», — так что когда Шемяка узнал, что дети Василия заперлись в Муроме, то сам боялся забрать их, а призвал к себе рязанского (и муромского) епископа Иону и, обещая дать ему митрополию, а также освободить Василия Васильевича и дать ему «отчину… доволну», просил отправиться в Муром и взять детей Василиевых под свое святительское ручательство в их безопасности («на свой патрахель»). Епископ отправился в Муром и передал князьям Ряполовским желание Шемяки. Ряполовские на совете пришли к тому заключению, что лучше положиться на слова святителя, чем ожидать, когда их с княжичами Шемяка возьмет силой. Они сказали епископу, что исполнят требование Шемяки, но только «без крепости» не отпустят детей великого князя, а потому владыка должен взять их в соборной Рождественской церкви «у Пречистые с пелены на свой патрахель». Так и сделали. Это означало, что владыка ручается, своим святительским саном, за безопасность принимаемых им детей великого князя. Иона с детьми Василия прибыл 6 мая в Переяславль, где тогда находился Шемяка. Последний принял княжичей с притворною лаской, звал к себе на обед и одарил их, а на третий день, в сопровождении того же епископа Ионы, отправил их в Углич к отцу в заточение. Братья Ряполовские, видя коварство Шемяки, начали придумывать средства к освобождению великого князя. К ним в той же мысли пристали: князь Иван Стрига, Иван Ощера с братом Бобром, Юшка Драница, Семен Филимонов с детьми, Русалка, Руно и многие другие боярские дети. Они условились собраться под Угличем в полдень Петрова дня. Семен Филимонов явился вовремя, а Ряполовские принуждены были уйти за Волгу к Белоозеру, так как Шемяка узнал об их замыслах. Последний с Углича послал за ними со множеством людей Василья Вепрева и Федора Михайловича, которые должны были соединиться при устье Шексны. Федор не подоспел вовремя к Вепреву, и последнего Ряполовские побили на устье Мологи, а потом обратились к устью Шексны на Федора, который бежал от них за Волгу. После этого Ряполовские пошли по Новгородской земле в Литву и пришли в Мстиславль к Василию Ярославичу Воровскому, к которому потом явились еще многие из бывших и не бывших в сообщничестве с Ряполовскими. Они начали побуждать боровского князя к освобождению углицкого узника[369].

Между тем Шемяка, видя, что от него многие бегут, вместе с князем Иваном Андреевичем Можайским созвал совет из владык и бояр, которым предложил на решение вопрос, освобождать или держать Василия Васильевича в заточении. Владыка Иона, занимавший уже митрополичий двор, укорял Шемяку, что он ввел его в грех и срам — сделал его лжецом и неправду учинил с великим князем, которого должен был освободить из заточения. Шемяка решил освободить Василия и дать ему отчину. В следующем, 1447 г. он в сопровождении духовного клира отправился в Углич и, «каяся и прощался», 15 сентября освободил великого князя, который, напротив, во всем винил самого себя: что он был клятвопреступником перед старшими братьями и перед всем христианством, которое загубил и еще хотел загубить до конца, почему и достоин «главныя казни» (смертной). Шемяка в честь Василия и его семейства устроил пир, на котором присутствовали епископы, бояре и дети боярские, щедро одарил его и отпустил в данную ему отчину, Вологду. Недолго пробыв в Вологде, Василий Васильевич собрался со всеми своими приближенными в Кириллов монастырь будто бы накормить, по тогдашнему обычаю, монастырскую братию и раздать милостыню. Здесь игумен Трифон с всей братией благословил его и его детей на великое княжение, а чтобы не смущалась совесть князя-слепца, настоятель монастыря сказал ему: «Тот грех на мне и на моей братии головах, что еси целовал крест и крепость дал князю Дмитрию». Услышав об этом, бояре, дети боярские и многие простые люди начали перебегать от Шемяки к Василию Васильевичу, который из монастыря пошел не в Вологду, а в Тверь, договорившись по этому поводу с тамошним князем. Борис Александрович с честью принял Василия и одарил его; затем последовало обручение семилетнего Василиева сына Ивана с пятилетней дочерью Бориса, Марией… И сюда, в Тверь, продолжали стекаться приверженцы Василия.

В то же время и из Литвы шли его приверженцы. Василий Ярославич, не зная еще об освобождении великого князя, сговорившись с князьями Ряполовскими, князем Иваном Стригой, князем Семеном Оболенским, Басенком и др., назначил сборный пункт в Пацыне, откуда решено было идти к Угличу. Семейства свои они оставили пока в Литве. Но вскоре они узнали, что Василий свободен и находится в Твери, а потому решили прямо идти на Русь. Около Ельны с ними повстречался отряд татар, и едва не произошло схватки. Оказалось, что с татарами шли дети Махмета, Касим и Ягуб, также на выручку великого князя; русские и татары соединились и продолжали путь вместе… Шемяка и Иван Можайский стояли тогда на Волоке. Пользуясь этим обстоятельством, Василий Васильевич спешно послал в Москву боярина Михаила Плещеева с немногими людьми, которые незаметно прошли мимо полков Шемяки и подошли к Москве. Это было в ночь на Рождество Христово. В ту пору в Кремль к заутрене проехала вдова князя Василия Владимировича Углицкого Ульяна через Никольские ворота, которые после ее проезда остались незапертыми. Плещеев воспользовался этим и проник в город. Наместник Шемяки, бывший тогда у заутрени, бежал; но наместника князя Ивана Можайского поймали и заковали; близких к Шемяке и князю Ивану людей хватали, грабили и ковали, а граждан привели к крестному целованию на верность великому князю Василию. Город начали укреплять. Между тем сам великий князь пошел к Волоку. Узнав о взятии Москвы и о том, что к Василию отовсюду сбираются простые и ратные люди, Шемяка и его сообщник бежали в Галич, оттуда — в Пухлому, а из Чухломы, захватив с собой мать Василия, ушли в Каргополь. Великий князь, преследуя Шемяку, остановился под Угличем, куда пришел и Василий Ярославич, а Борис Тверской прислал пушки. Взяв Углич, Василий Васильевич пошел к Ярославлю, под который пришли и дети Махмета. Отсюда Темный послал к Шемяке боярина Василия Федоровича Кутузова с просьбой об освобождении Софии Витовтовны, а сам пошел в Москву, куда прибыл 17 февраля. Обсудив с боярами эту просьбу, Шемяка отпустил Васильеву мать с боярином своим Михаилом Федоровичем Сабуровым, который не вернулся к Шемяке, а остался служить Василию. В следующем, 1448 г. Шемяка перебрался в Галич. Василий выступил против него и остановился в Костроме. После переговоров чрез послов Юрьевич дал великому князю «проклятыя» грамоты, по которым клялся не иметь к великому князю, детям его и всему великому княжению никакого лиха. Примирившись, Василий пошел из Костромы в Великий четверг и, отпраздновав в Ростове первый и второй дни Пасхи (24 и 25 марта), прибыл в Москву на Фоминой неделе[370].

Но вернемся немного назад, чтобы сказать несколько слов о договорах великого князя с удельными князьями за последние два года, о чем не было сказано в своем месте как потому, что неудобно было прерывать нить рассказа, так и потому, что некоторые договоры трудно приурочить к определенному времени.

Ко времени после последнего занятия Василием Москвы относится его договор с Иваном Можайским[371]. Договор трактует об обоюдной дружбе как между ними, так и между их детьми, о немщении со стороны великого князя за прежнюю вражду и о забвении последней. В свидетели этого договора они призывают Бога и святых угодников, а в посредники — князя Бориса Тверского с супругой, Михаила Андреевича Можайского и Василия Ярославича Боровского. Примерно в то же время Иван Можайский вместе с другими удельными князьями участвовал в договоре великого князя Московского с великим князем Рязанским Иваном Федоровичем[372]. К описываемому времени относятся договоры Василия Васильевича и с другими князьями, как то: с Василием Ярославичем Боровским и Михаилом Андреевичем Верейским (Можайским). Но мы не будем здесь указывать на содержание этих договоров, так как это сделано в биографиях названных князей; скажем только, что боровский и верейский князья стояли на стороне великого князя и свято исполняли договоры с ним, хотя почему-то в 1456 г. Василий и приказал схватить и заточить в Угличе князя Боровского.

Теперь вернемся к прерванной нити рассказа.

Мы видели, что в 1448 г. в Костроме Шемяка заключил мир с Василием и дал на себя проклятые грамоты. Об этом упоминает и владыка Иона в своем окружном послании о посвящении его в митрополиты. Говоря о заключенном князьями мире, он советует князьям, боярам и всем христианам бить челом великому князю о жаловании, как ему Бог положит на сердце. «А если не станете бить челом, — продолжает митрополит, — и от того прильется кровь христианская, то вся эта кровь взыщется от Бога на вас». Но Шемяка в следующем же, 1449 г. уже нарушил клятву: с большим войском он двинулся на Кострому, куда прибыл в день Пасхи 13 апреля, — долго бился под этим городом с ратными людьми Василия, но безуспешно, потому что в Костроме с князем Иваном Стригой и Ф. Басенком была сильная застава (гарнизон), двор великого князя, дети боярские. С митрополитом Ионой, епископами, братьями и татарскими царевичами великий князь выступил против клятвопреступника; войска пришли в село Рудино около Ярославля, на правом берегу Волги. Шемяка переправился также на правую сторону. До битвы, впрочем, дело не дошло. Иван Можайский, бывший с Шемякой, перешел на сторону Василия, который дал ему в придачу к Можайску Бежецкий Верх, и, кажется, это обстоятельство заставило Шемяку также примириться с Василием. Бежецкий Верх отдан был Ивану Можайскому еще в 1447 г., но, вероятно, вскоре почему-то отобран[373]. В следующем, 1450 г., неизвестно по каким побуждениям, великий князь опять выступил против Шемяки с большими силами, с которыми в конце января подошел к Галичу. Шемяка стоял со своим войском на прилежащей к городу горе, окруженной оврагами. Василий, остановившись на некотором расстоянии от города, послал к Галичу свои войска под началом князя Василия Васильевича Оболенского и татарских царевичей, которые подступили к городу 27 января. При всем неудобстве местности (овраги), по которой приходилось пробираться, московские войска, обстреливаемые с городских стен, взобрались на гору, и начался бой. Много воинов Шемяки полегло на месте, многие из более знатных взяты живьем, а сам Шемяка едва спасся бегством в Новгород. Великий князь после молебна по случаю победы отправился в город, умирил граждан и, оставив в Галиче своих наместников, уехал в Москву, куда прибыл в середине февраля на Масленой неделе[374].

Великому князю, не раз обманутому Шемякой, приходилось во что бы то ни стало как-нибудь отделаться от него. Но его отвлекали татарские дела. Еще в 1448 г. казанский царь Мамутек, сын Улу-Махмета, отце— и братоубийца, послал всех своих князей воевать отчины великого князя, Муром и Владимир. Против них выходил тогда 10-летний сын Василия Иван. В 1449 г. татары Седи-Ахмета, хана Синей или Ногайской Орды, доходили до реки Пахры, пленили жену князя Василия Оболенского и вообще много зла учинили христианам. Татар преследовал царевич Касим, отнявший у них русский полон[375]. В следующем, 1450 г. татары пошли по направлению к Рязанской земле. Великий князь, бывший тогда в Коломне, выслал против них того же Касима с татарами и воеводу Беззубцова с коломенской ратью, которые встретили врагов у р. Битюга, побили их и обратили в бегство[376]. Серьезнее было нападение татар в следующем, 1451 г. Великий князь неожиданно получил известие, что на Москву идет сын Седи-Ахмета царевич Мазовша. Не успев собрать всех ратей, он пошел к Оке с наличными немногочисленными полками; на пути он узнал, что Мазовша уже невдалеке от Оки, а потому воротился в Москву, послав со своими полками князя Ивана Звенигородского с тем, чтобы он по возможности задержал быструю переправу татар чрез Оку. Князь Звенигородский, однако, струсил и вернулся с дороги назад, но иным путем, а не по следам за великим князем. Василий Васильевич, встретив Петров день в Москве, со старшим сыном Иваном поехал к Волге, оставив в Москве в осаде мать, митрополита Иону, сына Юрия и множество бояр и детей боярских, а жену с малолетними детьми, по известию некоторых летописей, отправил в Углич. 2 июля татары подошли к Москве и зажгли окружные посады. Тогда стояла засуха, а потому огонь сильно и быстро разошелся; от сильного жара в самом городе загорались церкви; от дыма ничего нельзя было видеть; граждане впали в уныние. Татары хотя и подступали к городу, но неудачно… Пожар, наконец, затих, и дым рассеялся. Тогда граждане стали выходить из города и биться с татарами в открытом поле. Но вот в одну ночь, по известиям некоторых летописей, татары услыхали в городе шум: думая, что это пришел сам великий князь, они бежали так поспешно, что побросали на дороге все тяжелые вещи и полон. Получив от матери известие об отступлении татар, великий князь возвратился в Москву, слушал молебны и утешал граждан, говоря им: «Это случилось по моим грехам. Но вы не унывайте! пусть каждый из вас ставит хоромы на своих местах, а я рад жаловать вас и дать вам льготу»[377].

Несмотря на это беспокойное время, на набеги татар и крамолу Шемяки, обычные государственные дела шли своим порядком, и о них, как об обычных, летописцы ничего не говорят: если бы дела приняли иной оборот, они не преминули бы отметить это в своих трудах.

Отношения с другими князьями, кроме Шемяки, были также обычны. Кажется, к какому-нибудь из двух только что описанных годов, а может быть, к двум предшествующим, нужно отнести договор великого князя с Иваном Васильевичем Горбатым. Еще раньше, в 1446 г. (?), троюродные братья его, внуки Кирдяпы, Василий и Федор Юрьевичи, заключили договор с Шемякой, по которому, «когда Бог даст ему [Шемяке] достать свою отчину великое княжение», он отберет у князя Ивана Можайского Суздаль (Нижний, Городец и даже Вятку) с правом непосредственных контактов с Ордой. Теперь Иван Горбатый, после того как договор Юрьевичей рушился сам собой, также заключает с великим князем договор, по которому обязуется не заключать мира с Шемякой и отдать великому князю взятые у крымского хана старые ярлыки на Нижегородское и Суздальское княжения. Великий князь со своей стороны жалует ему Городец… Был договор и с Михаилом Андреевичем Верейским. По договору, 19 июня 1447 г. великий князь в числе прочего не берет с вотчины Михаила дани в течение двух лет; по новому же договору от 1 июля 1450 г. князь Верейский обязывается давать ордынский выход[378].

Но вернемся к прерванному нами рассказу.

Шемяка, бежавший после поражения 27 января 1450 г. в Новгород, вовсе не думал успокоиться. В декабре 1452 г. великий князь получил известие, что Юрьевич пошел к Устюгу. Отпраздновав рождественские праздники, Василий Васильевич 1 января выступил из Москвы; пробыв день Крещения в Троицком монастыре, он продолжал путь к Ярославлю. Здесь он разделил войска на два отряда: прямо к Устюгу отправил князя Василия Ярославича Боровского и своих бояр, двор, князя Семена Ивановича Оболенского, Федора Басенка и др.; второй отряд с великокняжеским сыном Иваном пошел на р. Кокшенгу, а сам великий князь пошел в Кострому, откуда послал в помощь сыну царевича Ягуба. Шемяка, узнав об этом, сжег только Устюжский посад и бежал. Между тем второй отряд взял городки Шемяки, доходил до устья Ваги и Осинова Поля, «землю ту всю пусту поплениша» и воротился с большим полоном. Шемяка с Двины бежал в Новгород и здесь скоропостижно скончался 18 июля 1453 г. от яда. Кто был виновником этого дела, столь противного, по выражению нашего историографа, вере и нравственности, осталось неизвестным; участвовал ли в нем сам великий князь — также неизвестно, но известно, что он весьма обрадован был вестью о смерти своего врага: подьячий Беда, привезший эту весть в Москву (23 июля), был пожалован в дьяки[379].

Итак, беспокойного, но энергичного врага великого князя не стало; с этой стороны у него руки были, так сказать, развязаны. Теперь он мог смелее действовать по отношению к другим князьям. Прежде всего он, естественно, направил свои удары на сподвижника Шемяки «за его, — как выражаются летописи, — неисправление». Как видно из письма митрополита Ионы к епископу Смоленскому, это неисправление состояло в том, что можайский князь не являлся на помощь великому князю при двукратном нашествии Седи-Ахметовых татар, несмотря на просьбы митрополита. Кстати заметим, что это письмо или послание имело и специальную цель. Василий опасался, чтобы Иван Можайский не вздумал подбивать против Москвы короля, с которым, как замечает послание, великий князь желал братства, любви и прочного доброго житья. Потому-то митрополит и говорит епископу Смоленскому: «Благословляю тобе, своего сына, чтобы еси того поберегл, чтобы как от того князя Ивана в вотчине великого князя пакости не было… А сыну нашему пану Михайлу канцлерю говори, чтобы также о том поберег, как сам ведает…» Иван Андреевич не думал о сопротивлении: услышав, что на него идет великий князь, он с семейством и со всеми приближенными бежал в Литву. Можайск присоединен был к Москве, и в нем великий князь оставил своих наместников[380].

Теперь великий князь обратил свое внимание на Великий Новгород. Впрочем, ему нужно было еще разделаться с набегом татар. В 1455 г. к Оке пришел сын Седи-Ахмета Салтан. Иван Васильевич Ощера, стоявший недалеко от берега Оки с коломенской ратью, боялся вступить в бой с царевичем, и татары свободно переправились чрез реку, безнаказанно грабили и опустошали край и с большим полоном пошли обратно. Тогда великий князь выслал против них своих детей, Ивана и Юрия, а потом и сам выступил. Но Федор Басенок опредил их: нагнал хищников, побил и отнял у них полон[381].

Причины гнева великого князя на Новгород заключались в том, что последний принимал к себе недругов Василия. Так, он принял к себе Шемяку, который там и умер. Митрополит Иона в своей переписке но этому поводу с новгородским владыкой настаивал в том числе на том, чтобы Шемяка прислал к великому князю посла с челобитьем и чистосердечным раскаянием в своем преступлении против старшего брата. Шемяка действительно присылал в Москву со своим боярином грамоты, но «с великою высостию», а о преступлении своем даже и не упоминал. Новгородский владыка объяснял радушный прием Шемяки в Новгороде старым обычаем, по которому всякий князь, прибегавший под кров Святой Софии, принимался с почетом; выставлял также на вид, что митрополит и сам называл Шемяку сыном. Иона, выставляя на вид вины и злодеяния Шемяки, не только отказывался от признания его своим сыном, но и заявлял, что вместе с ним, митрополитом, все владыки и все русское священство считают Шемяку отлученным от Божией церкви[382]. Другой князь, не ужившийся с Москвой и, следовательно, неприятный ей, перешел в середине июня 1455 г. из Пскова в Новгород, это — Василий Васильевич Гребенка, князь Суздальско-Шуйский. Недовольный своим уделом и вообще положением своего дома, он уехал сначала в Новгород, а потом, в 1448 г., переехал в Псков; в 1455 г., как сказано, он опять переехал в Новгород. Великий князь отослал в Новгород «грамоты взметныя» и выступил в поход в феврале 1456 г. В Волок собрались к нему все князья и воеводы, которые должны были принять участие в походе; сюда же явился новгородский посадник с челобитьем, чтоб великий князь на Новгород не шел и гнев свой отложил. Но Василий челобитья не принял. Вступив на Новгородскую землю, он послал князя Ивана Васильевича Стригу-Оболенского и Федора Басенка на Русу, граждане которой, не ожидая столь быстрого прибытия низовской рати, не успели вывезти или припрятать своих пожитков, так что московские воеводы должны были отправлять приобретенную добычу в свою землю с ратными людьми. Ратных людей осталось здесь, и с воеводами и с детьми боярскими, весьма небольшое число, менее двухсот. А между тем из Новгорода наступала пятитысячная рать. На совете воеводы решили выступить против этой рати, так как, говорили они, воспользовавшись добычей, они сами отпустили с ней ратных людей, сами же и должны, следовательно, выходить из критического положения. Притом же, говорили они, если не биться с новгородцами и не пасть в бою, все равно придется погибнуть за вину от своего государя. Место для битвы было весьма неудобно: враждующие стороны разделялись плетнем и снежными суметами. Московские воеводы, заметив, что на новгородцах очень крепкие доспехи, и поэтому их трудно будет одолеть, решили стрелять по коням, а не по всадникам; кони вследствие этого начали беситься и метаться в разные стороны, а неискусные и не обученные военному делу всадники, вооруженные длинными копьями, которыми не умели владеть, падали с коней и производили необыкновенное замешательство; наконец, новгородцы ударились в бегство, а московские воеводы преследовали их по пятам. Тут пойман был среди прочих посадник Михаил Туча. В полон много нельзя было брать по малочисленности московской рати, из которой, говоря современным языком, нельзя было отряжать большого конвоя к пленным. Новгород пришел в уныние, когда прибежали туда остатки разбитой рати. Удирили в вечевой колокол, собрались новгородские власти и граждане, но никто не знал, с чего и речь начать; наконец, как будто пьяные, говорили то, что придет в голову: одни — одно, другие — другое. Верх взяла мысль просить владыку, чтобы отправился к великому князю с челобитьем. Архиепископ хотя и заявлял, что за преступление новгородцев ему нельзя и на очи показаться великому князю, тем не менее, видя, в какой беде находится его паства, отправился с посадниками, тысяцкими и простыми людьми: посетил, по обычаю, сначала князей и бояр московских и просил их ходатайствовать за Новгород пред великим князем; наконец, допущен был на глаза самого великого князя. Василий Васильевич, послушав челобитья богомольца своего, а также братьев и бояр своих, взял с новгородцев «за свою истому» около 10 000 новгородских серебряных рублей, кроме того, что дано было новгородцами братьям и боярам великого князя. После этого в Новгород посланы были бояре, которые привели новгородцев к крестному целованию. Договор Новгорода с великим князем, заключенный в Яжелбицах (120 верст от Новгорода), содержит в себе зачатки того, что послужило потом к падению новгородской самостоятельности. Новгородцы отступались для великих князей Василия Васильевича и Ивана Васильевича (который объявлен соправителем отца в 1450 г.) от приобретенных ими ростовских и белозерских земель; обязывались платить черный бор, отменить вечевые грамоты, новгородскую печать заменить печатью великого князя, не вмешиваться в княжеские усобицы, не принимать к себе князей: можайского и сына Шемяки, Ивана Димитриевича Шемякина с детьми их, а также матери и зятьев последнего; не принимать никаких лиходеев великого князя, откуда бы они ни явились[383].

В том же 1456 г. великий князь одержал две весьма важных, так сказать, бескровных победы. В начале июля он приказал схватить князя Воровско-Серпуховского, Василия Ярославича, который, как мы видели, находясь в родстве с Темным, был всегда ему предан и верен даже в безвременье его. Что за причина была такой черной неблагодарности великого князя, из летописей не видно. Степенная книга гововорит, но глухо, что он взят «за некую крамолу». Другое бескровное завоевание великого князя, относимое летописями к тому же году, это — отдача великим князем Рязанским Иваном Федоровичем как Рязанского княжества, так и сына-наследника в опеку Василия Васильевича, который постарался взять будущего рязанского князя в Москву, под предлогом воспитания, поручив Рязанское княжество ведению своих наместников[384].

Если Василий Васильевич старался поставить Новгород в такое положение, которое соответствовало бы его очевидным стремлениям к единодержавию; если он с тою же целию старался уничтожить таких князей, которые, несомненно, были преданы ему, не говоря уже о князьях-недругах его, то мог ли он равнодушно смотреть на самостоятельную Вятку, родную дочь Великого Новгорода, тем более что она так недавно была в руках московского князя, который отдавал ее Юрию Галицкому? И вот в 1458 г. Василий Васильевич посылает князя Ивана Васильевича Горбатого, Григория Перхушкова и других на Вятку. Поход этот, однако, был неудачен, что зависело от корыстолюбия воевод: летописи говорят, что Перхушков «у вятчан посулы поймал да им норовил». Вот почему воеводы и не взяли Вятки. Великий князь все-таки не хотел бросить намеченной цели: в 1459 г. он послал на Вятку других воевод: князя Ивана Юрьевича Патрикеева, Ивана Ивановича и князя Димитрия Ряполовского. Эти воеводы взяли Орлов и Котельнич, долго держали в осаде Хлынов, так что, наконец, вятчане «добили челом на всей воле великого князя»[385].

В том же 1459 г. опять напомнили о себе татары Седи-Ахмето-вой Орды: они подошли к Оке. Великий князь выслал против них сына своего Ивана, который отбил хищников от берега. В следующем, 1460 г. татары опять приходили на Рязанскую землю: хан Большой Орды Ахмат, сын Кичи-Ахматов, остановился на Рясьском поле, а к Рязани подошли Юсуф и Темир. Однако татар побили и заставили обратиться в бегство[386].

Но пойдем опять в противоположную сторону, к северо-западу.

Мы видели, что с Новгородом Василий Васильевич разделался довольно решительно и даже круто; видели такие условия мира с новгородцами, которые следует считать предвестниками падения Господина Великого Новгорода и всех его вольностей. Не так поступал великий князь с младшим братом Новгорода, Псковом. В отношении к последнему великий князь проявлял большую мягкость и желание удовлетворить нередко обращаемые к нему просьбы псковичей. Даже то обстоятельство, что псковичи посылали войско в помощь Новгороду в 1456 г., не навлекло на них дурных последствий, что могло бы быть, если бы хоть сколько-нибудь хотелось великому князю смирить Псков и поставить его в более подчиненное положение. Вероятно, великий князь не считал Псков ни в каком случае опасным и был уверен, что справится с ним, когда ему заблагорассудится. К Новгороду же, как представлявшему собой более солидную политическую силу, Василий не мог относиться безразлично, а потому при всяком удобном случае старался его ослабить. Зато и новгородцы, как сейчас увидим, если не все, то многие питали к нему злобу. В 1460 г. 20 января Василий Васильевич приехал в Новгород с сыновьями, Юрием и Андреем-большим, по выражению некоторых летописей, «миром», т. е. просто посетить свою отчину, Великий Новгород, и поклониться его святыне. К этому другие летописи добавляют, что он приехал «о всех своих управах», что вероятнее: со специальной религиозной целью московские князья обычно ездили поближе, в Троицкий монастырь. О приезде великого князя в Новгород услыхали псковичи, у которых все начало зимы 1460 г. проходило в драках с немцами и взаимных опустошениях собственных земель, — и послали в Новгород к великому князю послов бить ему челом «о жалованьи и о печаловании своея отчине» и говорить: «Есмя приобижени от поганых немец и водою, и землею, и головами, и церкви Божия пожжени от поганых на миру и на крестном целовании». В то же время послы должны были вручить великому князю в дар 50 рублей, а также просить его, чтобы он дал им своим наместником, псковским князем, князя Александра Васильевича Черторижского. Великий князь согласился на последнюю просьбу с условием, чтобы Черторижский целовал крест ему, великому князю, и детям его на том, что он зла им не будет ни хотеть, ни мыслить. Черторижский не хотел дать такой присяги и, несмотря на просьбы псковичей, не остался у них и уехал в Литву, а в Псков Василий Васильевич послал своего сына Юрия, который с соизволения отца удовлетворил просьбу псковичей — дал им в качестве псковского князя и великокняжеского наместника князя Ивана Васильевича Оболенского-Стригу. Василий Васильевич, пробыв в Новгороде шесть недель, выехал обратно в Москву 1 марта. Одна из летописей (Софийская 2-я) передает факт, случившийся в Новгороде вскоре по приезде туда великого князя. Если известие летописи достоверно, то это указывает на раздражение новгородцев, которое возбудил в них великий князь походом 1456 г. Вот этот факт. По приезде великого князя новгородцы собрались к Святой Софии по звону вечевого колокола и совещались об убиении Василия и детей его. Этот кровавый замысел не был приведен в исполнение только благодаря владыке Ионе, который, явившись на вече, указал им на все безрассудство их предприятия: старший сын великого князя, по словам владыки, услышав об участи отца и братьев, возьмет рать у царя (т. е. хана) и разорит всю Новгородскую землю… Трудно заподозрить это известие в неправдоподобии. Хотя другие летописи ничего подобного не передают, а многие, напротив, говорят, что Василий был принят с любовию, — но, во-первых, одна, говоря о прибытии Василия в Новгород, добавляет: «А новгородцы во сторожи жиша»; во-вторых, по некоторым летописям, тогда же какие-то «шилники» хотели убить Федора Басенка; в-третьих, в Новгороде, несомненно, много было граждан, озлобленных на Василия за изъятие им у Новгорода некоторых прав по договору 1456 г.[387] Между тем вскоре после отъезда великого князя в Новгород прибыли немецкие послы для заключения перемирия на пять лет. Псковичи и новгородцы отправили послов к великому князю доложить о просьбе немцев. Василий Васильевич дал свое согласие. В то же время из Пскова почему-то выехал великокняжеский наместник, князь Иван Стрига. Псковичи отправили с ним послов к великому князю с дарами и челобитьем о том, чтобы он печаловался о них, — и Василий дал им наместника в лице князя Владимира Андреевича, сына Андрея Александровича, князя Ростовского. Хотя князь Владимир послан был во Псков «не по псковскому прошению, ни по старине», тем не менее псковичи приняли его «с любовию»[388].

В предпоследний год своей жизни Василий Васильевич, неизвестно по каким побуждениям, собрался в поход на Казань и был уже во Владимире, когда к нему явились казанские послы, и был заключен мир, неизвестно, впрочем, на каких условиях[389].

В год смерти Василия, т. е. в 1462 г., дворяне боровского князя Василия Ярославича задумали освободить своего князя из заточения и на этом целовали друг к другу крест. Но замысел их открылся, и великий князь приказал казнить их «казнью незнаемою»: бить кнутом, отсекать руки, резать носы, а иным отсекать головы[390]. Это было последним деянием великого князя.

Василий Васильевич разболелся сухотной болезнью и приказал жечь на разных местах тела трут — обыкновенное тогдашнее врачебное средство против названной болезни, как видно из тогдашних лечебников, так называемых «Добропрохладных вертоградов». Сверх ожидания на теле образовались раны, которые начали гнить. Предвидя скорый конец, великий князь хотел принять иноческий чин, но его удержали от этого. Он скончался 27 марта[391].

Василий Васильевич был женат с 1433 г.[392] на Марье Ярославовне (умерла в монастыре с именем Марфа в 1484 г.), дочери Ярослава Владимировича, князя Воровско-Серпуховского, и от этого брака имел детей: Юрия-старшего, Ивана, Юрия-младшего, Андрея-старшего, Семена[393], Бориса, Андрея-младшего и дочь Анну, бывшую замужем за Василием Ивановичем, великим князем Рязанским.

Старший сын Василия умер младенцем, а потому великокняжеский титул переходил ко второму сыну, Ивану. Василий Васильевич по собственному опыту знал, что даже у законного наследника по новому порядку престолонаследия (от отца к старшему сыну), утвердившемуся и в сознании народа, честолюбивые родичи могут оспаривать престол, опираясь на старый порядок (чтобы только иметь предлог) или просто на силу, а потому, чтобы его наследник избежал возможных честолюбивых искательств со стороны своих родичей, еще при жизни объявил Ивана великим князем и своим соправителем, так что все грамоты и даже устные повеления исходили от двух великих князей. Эта мера могла иметь и практическое значение: народ еще при жизни Василия привыкал смотреть на Ивана как на великого князя.

Так как Василий, уничтожая уделы и вольные общины, сознательно стремился к единодержавию и, следовательно, хорошо видел, что его преемнику в этом направлении остается сделать весьма немного, он постарался дать ему и все средства к тому, — по крайней мере, к такому заключению можно прийти, основываясь на его духовном завещании: вместе с великокняжеским достоинством и собственным жребием на Москве и селами Добрятинским и Васильцевым, считавшимися неотъемлемой принадлежностью каждого великого князя, он назначает ему самый обширный удел. Вот что входило в этот удел: Коломна, Владимир, Переяславль, Кострома, Галич, Устюг, Вятка, Суздаль, Нижний Новгород, Муром, Юрьев, Великая Соль, Боровск, Суходол, Калуга, Алексин и множество московских сел. Примечательно, что Владимир, этот символ великокняжеской власти для предшественников Василия, теперь отходит на второй план. Еще в самом начале княжения Василия у него оспаривают великокняжеский титул и занимают Москву, а не Владимир. Нельзя не заметить еще, что Суздаль, Устюг и Вятка в завещаниях прежних великих князей не упоминаются. Второму сыну, Юрию, даны: Дмитров, Можайск, Серпухов, Медынь и Хотунь; Андрею-большому: Углич, Устюжна, Рожалов, Кистьма, Бежецкий Верх и Звенигород; Борису: Ржев, Волок, Руза; Андрею-меньшому: Вологда с Кубеной и Заозерьем и некоторые костромские волости; великой княгине, жене своей: в пожизненное владение Ростов, с тем чтобы ростовские князья и при ней ведали то, что ведали при нем, великом князе; далее — Нерехта; кроме того, ей дана в полную собственность его покупка: городок Романов и Усть-Шексны[394].

Иван III Васильевич

Род. в 1440 г. — ум. в 1506 г

Не будем говорить о том, что княжение Ивана III было блестяще, что с него, как выражается наш историограф, «история наша приемлет достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные драки княжеские, но деяния Царства, приобретающего независимость и величие» и пр. Скажем только, что княжение Ивана III — это как бы продолжение княжения Василия и дальнейшее развитие идеи единодержавия. А потому приступим к изложению течения дел, начавшихся еще при Василии и непрерывно продолжавшихся после его смерти[395].

Мы видели, что Василий Васильевич по просьбе псковичей послал к ним в князья и своим наместником князя Владимира Андреевича, на которого они не указывали. Псковичи хотя и приняли его с честью, но не ужились с ним: в сентябре 1462 г. они показали ему путь. «А иныя люди, — замечает летопись, — на вечи с степени спихнули его». Летопись так объясняет изгнание великокняжеского наместника: «Он приеха не по псковской старине, псковичи не зван, а на народ не благ». Владимир Андреевич поехал в Москву жаловаться на псковичей. В начале зимы и псковичи отправили в Москву послов просить себе князя. Великий князь три дня не пускал послов на глаза. Только после больших хлопот послам удалось представиться государю, который смягчился и обещал дать такого князя, какого они выберут, но в таком случае псковичи должны были прислать с боярином своим грамоту о том в Москву. В 1463 г. в Москву прибыл боярин с грамотой, в которой псковичи просили себе князя Ивана Александровича Звенигородского, который и приехал в Псков в начале апреля. Мало того, летом великий князь прислал в Псков воеводу своего, князя Федора Юрьевича, на помощь против немцев. Последние после удачных действий русских войск стали просить мира. Любопытно, что при этом упоминается о каких-то пошлинах, которые должны были идти великому князю от дерптского епископа: «Тогда же и о пошлине великих князей (т. е. говорили), что в Юрьеве, а то пискупу великому князю давати по старине». Перемирие взято было на 9 лет. Новгородцы, замечает летопись, хотя их и много просили псковичи, не оказали помощи ни словом, ни делом. Псковичи, как известно, старались освободиться от Новгорода не только в политическом, но и в церковном отношении. Политической самостоятельности Псков уже достиг, но церковной у него еще не было: он зависел от новгородского владыки. Равнодушие Новгорода к Пскову во время войны последнего с немцами сильно, кажется, подогрело в псковичах желание обособиться от Новгорода и в церковном отношении. Отправка послов в следующем, 1464 г. к великому князю с грамотой имела целью столько же то, что прежде всего выставлялось на вид, сколько и желание псковичей выхлопотать для Пскова отдельного владыку. Послом отправлен был какой-то шестник Исак с грамотой, в которой псковичи, выражая великому князю благодарность за оказанную против немцев помощь, добавляют, что с этой целью они хотели отправить к великому князю посольство из посадников и бояр, но не сделали этого из опасения, что новгородцы не пропустят посольства. Великий князь выразил только удивление, как можно думать, что его отчина Новгород могла бы это сделать. В другой грамоте псковичи просят великого князя, чтобы он пожаловал свою отчину Псков: велел бы своему богомольцу, митрополиту Феодосию, поставить в Псков владыку, и притом родом псковича. «То есть дело велико, хотим о том с своим отцем горазно мысли», — отвечал великий князь. В конце января псковичи отправили в Москву послов по слову великого князя, вручив им 50 рублей в дар последнему; послы должны были благодарить великого князя за помощь против немцев и повторить просьбу об отдельном для Пскова владыке. В последней просьбе отказано было на том основании, что в Пскове никогда не было владыки, так что псковичи должны были возвратить новгородскому архиепископу воды, земли и все оброки, которые они удержали было за собой в надежде иметь своего владыку. При этом великий князь главному послу, посаднику Максиму, подарил верблюда[396].

Теперь посмотрим, в какие отношения стал Иван Васильевич к князьям в начале своего княжения.

Мы видели, что великий князь Рязанский Иван Федорович перед смертью поручил блюсти Рязанское княжество и своего наследника, 8-летнего сына Василия, еще отцу Ивана Васильевича. Темный взял рязанского княжича вместе с его сестрой Феодосией в Москву, а в Рязанскую землю послал своих наместников. Княжич, конечно, воспитывался в желательном для московского князя направлении. Таким образом, в политическом отношении великий князь Московский мог иметь сильное влияние на Рязань; он мог бы даже, пользуясь случаем, присоединить ее к Москве, но, вероятно, естественное чувство уважения к памяти покойного рязанского князя, так доверчиво отнесшегося к князю Московскому, должно было до времени удерживать Ивана Васильевича от решительного шага. Притом же надо было, так сказать, расчистить путь, чтобы сделать этот шаг. Политическое влияние Москвы на Рязань, положенное воспитанием в Москве рязанского княжича, упрочено было браком этого княжича на сестре великого князя Московского Анне. Брак состоялся 28 января 1464 г. На той же неделе молодая чета уехала в Переяславль. Но Ивану Васильевичу, кажется, желательно было иметь влияние на Рязань и в церковном отношении. По крайней мере, когда рязанский княжич был еще в Москве, в Рязань поставлен был епископом казначей митрополита Давид, который в любом случае должен был сильно тяготеть к Москве[397]. С тверским князем Михаилом Борисовичем, своим шурином, и его родичами, а также с Михаилом Андреевичем Верейским, заключены были договоры вскоре по занятии Иваном Васильевичем великокняжеского стола. Великий князь признает Михаила Борисовича равным себе братом; оба обязуются владеть своими княжествами по старым рубежам, помогать друг другу против татар, Литвы, Польши и немцев, не принимать к себе удельных князей, враждебных какой-либо из договаривающихся сторон; великий князь Московский не вступает в дом Святого Спаса и не принимает от хана ни Твери, ни Кашина. Михаил Андреевич Верейский по договорам считается младшим братом не только по отношению к великому князю, но и к самым младшим братьям последнего; договаривающиеся обязуются не заключать ни с кем мира без общего согласия; владеть своими землями по старым рубежам и пр. Михаил Андреевич возвращает великому князю волости, полученные им от Василия Васильевича: Вышгород, Плеснь и др.[398]

В 1467 г. Иван Васильевич по обстоятельствам должен был обратить внимание на восток — на Казань и Черемису. В указанном году казанские князья тайно звали служебного (московского) царевича Касима на царство Казанское, где был Ибрагим. По просьбе Касима великий князь отпустил с ним своих воевод, князя Ивана Юрьевича Патрикеева и князя Ивана Васильевича Стригу-Оболенского, которые и выступили в поход 14 сентября. Предводители надеялись врасплох подступить к Казани, но на левом берегу Волги, на месте переправы, их уже поджидал царь Ибрагим, который не дал им переправиться чрез реку. Возвращение войск было чрезвычайно грустное: осень была холодная и дождливая; чувствовался сильный недостаток в фураже и съестных припасах, так что с голоду кони падали, а ратники даже в постные дни ели мясо, что при тогдашних строгих отношениях к соблюдению постов могло быть только в самом крайнем, безвыходном положении. Потерь в людях, впрочем, не было. По уходе московских войск татары немедля спешно бросились на Галич, но захватили только небольшой полон, потому что граждане «сидели в осаде»; притом же великий князь заблаговременно распорядился рассылкой застав (гарнизонов) в Муром, Нижний Новгород, Кострому и Галич[399]. В ту же осень великий князь послал князя Семена Романовича со своими полками на Черемису, которой хоть и управляли собственные князьки, но подвластна она была царю Казанскому. Полки 6 декабря 1468 г. выступили из сборного пункта — из Галича — и пришли в Черемисскую землю только через месяц, потому что приходилось идти лесами, «без пути», как выражается летописец, и притом в страшный холод. Придя в Черемисскую землю, войска истребляли все, чего нельзя было взять с собой; все предавали огню и мечу; доходили едва не до самой Казани и потом воротились домой, по выражению летописи, поздорову. В то же время нижегородцы и муромцы по приказу великого князя воевали нагорную и низовую стороны Волги, «горы и бараты» (?), как сказано в летописи; нижегородская застава ходила на Волгу, разбила казанцев и пленила князя Хозюм-Бердея, которого привела к великому князю. Князь Стрига-Оболенский в том же году выгнал казанских татар из Костромской области; он преследовал их до р. Унжи, но не мог настичь; эти татары взяли и сожгли в верховьях р. Юга городок Кичменгу, а на Вербной неделе нападали на костромские волости. Князь Даниил Холмский побил отряд казанских татар около Мурома; эти татары после Пасхи безнаказанно набегали на окрестности Мурома и повторили набег уже летом, но за это поплатились. Великий князь за три недели до Великого поста, еще до нападения татар на Кичменгу, задумал сам идти на Казань и был уже во Владимире, когда ему дали знать, что в Москву приехал писарь Яков (государственный секретарь), посол от польского короля Казимира. Иван Васильевич приказал ему ехать в Переяславль, куда и сам отправился вместе с сыном. Посол, неизвестно зачем приезжавший, скоро был отпущен[400].

В конце Страстной недели великий князь вернулся из Владимира (отпустив посла, он приехал туда из Переяславля) в Москву. После Пасхи (17 апреля) он послал многочисленные войска на Каму. Полки из разных городов соединились в Вятке под Котельничем; здесь присоединились к ним и вятичи, которые, прослышав, что на них идут казанцы, возвратились к Вятке, оставив из своих при московских полках только 300 человек. Действительно, казанцы подступили к Вятке, граждане которой, не будучи в состоянии им сопротивляться, перешли на сторону царя Ибрагима. Между тем воеводы великого князя повоевали Черемису по р. Вятке, вышли в Каму, пошли на низ и все повоевали до Тамлуги; побили гостей, у которых много взяли товара, ходили до Татарского перевоза и опять повернули вверх, воюя казанские места; входили воевать и в Белую Воложку (р. Белая). К той же реке подошли и конные татары в количестве 200 человек; оставив коней у Черемисы, они пошли на судах вверх по Каме. Между тем воеводы, плывя обратно в Каму, Черемису повоевали, коней татарских посекли и пошли дальше по Каме за татарами, которых настиг и побил воевода Иван Руно, вышедший в поход с казаками. Отсюда воеводы пошли на великую Пермь и к Устюгу и воротились к великому князю с большим татарским полоном[401].

В следующем, 1469 г. предпринят был новый поход на Казань. На Фоминой неделе (Пасха была 22 апреля) выступили войска под началом Константина Александровича Беззубцева. В этом ополчении были дети боярские от всей земли — из всех городов, из всех вотчин: коломенцы, муромцы, владимирцы, суздальцы, дмитровцы, можайцы, угличане, ярославцы, ростовцы, костромичи и др.; из Москвы пошли сурожане, суконники, купеческие люди и др. с отдельным воеводой, князем Петром Васильевичем Оболенским-Нагим. Все эти рати пошли реками, к которым были ближе: Москвой, Клязьмой, Окой и Волгой — и сошлись в Нижнем Новгороде. К Устюгу великий князь послал воеводу князя Даниила Васильевича Ярославского со своими боярскими детьми, а из Вологды туда же пошел с вологжанами воевода князя Андрея Васильевича (меньшого), Семен Пешак-Сабур. Между тем как главные силы уже собрались в Нижнем Новгороде и начали военные действия, северная рать, о которой мы только что упомянули, подошла к Вятке. Воеводы именем великого князя приглашали вятичей идти на казанского царя. «Изневолил нас царь, — отвечали вятичи, — и право свое есмя дали ему, что нам не помогати царю на великого князя, ни великому князю — на царя». Казанский посол, бывший в то время в Вятке, дал знать своему царю, что от Вятки под Казань идет судовая рать, но небольшая. Между тем главный воевода Беззубцев получил от великого князя грамоту, в которой Иван Васильевич приказывает самому воеводе с главными силами стоять в Нижнем Новгороде, а воевать казанские места по обеим сторонам Волги воевода мог отпускать только охотников, причем запрещено было подходить к самой Казани. Воевода собрал ратников и объявил им волю великого князя. «Все хотим на окаянных татар за святые церкви и за своего государя великого князя Ивана и за православное христианство!» — закричали ратные люди. Охочих набралось столько, что воевода остался в Нижнем Новгороде с самым малым количеством войска. Охотники отслужили молебен в Старом Новгороде за великого князя и его воинство и пустились в путь; по дороге они служили молебен еще у Святого Николая, причем каждый по своему достатку раздавал милостыню. Но в предстоящих действиях необходимо было единство, а Беззубцев не назначил им воеводы, почему ратные люди сами избрали общим воеводой Ивана Руно. Эта рать пришла под Казань 21 мая. Сойдя с судов, войска пошли под Казань, когда татары еще спали: с криком под звуки труб ратники бросились на посады и начали избивать татар; иные грабили, другие забирали полон, причем освободили пленников из Москвы, Рязани, Литвы, Вятки, Устюжны, Перми и других городов; вокруг всей Казани были зажжены посады; многие из жителей сдавались в плен, а многие запирались со своим богатством в мечетях («в храмех своих») и там погибали в пламени. Когда посады сгорели, усталые ратники отступили от города и переехали на Коровничий остров, где стояли семь дней. Сюда прибежал из Казани один из русских пленников и сообщил, что царь Ибрагим на ранней заре придет на них со всей землей своей: с Камской, Сыплинской, Костяцкой, Беловоложской, Вотяцкой и Башкирской, по воде и по суше. Тогда воеводы отделили молодых людей с большими судами и приказали им стать на острове Ирихове и не ходить в узкое место Волги, а сами приготовились к обороне; те не исполнили приказания и вышли на судах в узкое место; татарская конница начала стрелять по ним, но молодежь отстрелялась; судовая же татарская рать пошла на главные, хотя и немногочисленные силы, — но татары были отбиты и преследуемы до Казани. Из-под Казани воеводы возвратились на остров Ирихов к большим судам, куда прибыл из Нижнего Новгорода и главный воевода Беззубцев, узнавший, что, вопреки приказу великого князя, рати подступали к Казани. Отсюда Беззубцев послал к великому князю с известием о случившемся под Казанью, а также по повелению великого князя послал к Вятке наказ, чтобы вятичи шли к Казани ратью, на что давалось им сроку три с половиной недели. Теперь вятичи отговаривались уже не тем, чем перед князем Ярославским. «Когда пойдут под Казань, — сказали они, — братья великого князя, тогда пойдем и мы». Беззубцев ждал три с половиной недели и ничего не дождался; ждал еще столько же, но ни от великого князя воевод (князя Ярославского и Сабура), ни от вятичей вестей не было; а в корме для конницы уже чувствовался недостаток: они шли «изгоном», а потому не могли захватить с собой достаточно корма. Оставалось идти назад в Нижний Новгород. Так и сделали. На другой день по уходе с острова Ирихова воеводы встретили вдову Касима, Ибрагимову мать, которая сообщила им, что великий князь отпустил ее со всем добром и с честью к сыну и что уже никакого лиха между ними не будет, а будет только добро. Это-то обстоятельство, вероятно, и заставило великого князя отдать, как мы видели уже, приказ не подступать к Казани… Воеводы между тем прибыли на остров Звенич и на следующий воскресный день, отслушав литургию, только что хотели садиться за обед, как на них напали казанцы; московские ратники прогнали их на противоположный берег, с которого конные татары, в свою очередь, заставили русских отплыть к своему берегу, куда опять устремились судовые татары и — опять были отбиты. В таких стычках прошел весь день. Но вернемся к той рати, которая шла от Вятки к Казани. Получив ложное известие от одного татарина, что Беззубцев ушел из-под Казани, заключив мир с Ибрагимом, князь Ярославский с устюжанами поплыл из Камы к Нижнему Новгороду. Истинное положение дел открылось, только когда он увидел, что перед Казанью Волга заграждена татарскими судами. Но волей-неволей, несмотря на громадное неравенство сил, русские решили пробиться сквозь татарские суда. Битва была жаркая: резались не на живот, а на смерть; схватывались руками и бились, душили друг друга в объятиях, как в рукопашном бою. Тут особенно отличился князь Василий Ухтомский: он бегал по связанным судам с ослопом (дубиной) и уложил множество татар. Много полегло русских, но не менее и татар, все-таки устюжане пробились в открытую реку и приплыли в Нижний Новгород. Оттуда они били челом великому князю о жаловании: два раза великий князь присылал им по золотой деньге, но эти деньги они отдавали бывшему с ними попу Ивану, чтобы он молился Богу о государе и его воинстве; в третий раз великий князь прислал им разных съестных и др. припасов: муки, масла, стрел, луков и пр.

Все эти походы нельзя назвать удачными по их результатам: положительного из них ничего не вышло, так как дело ограничивалось только обоюдным истреблением людей и опустошением земель. Вероятно, в надежде достичь более существенных результатов великий князь весной 1470 г. опять послал на Казань судовую рать. В этом походе участвовали братья великого князя, Юрий и Андрей-большой и Василий Михайлович Верейский; с ними шли воеводы Иван Юрьевич Патрикеев, Даниил Димитриевич Холмский и Федор Давидович. К Казани князья подошли 1 сентября: татары вышли из города, и произошла небольшая стычка, после которой казанцы бежали и заперлись в городе, а русские окружили Казань и отняли воду. Только тогда Ибрагим заговорил о мире и бил челом на всей воле великого князя. Но из летописей не видно, в чем заключалась эта воля; правда, Ибрагим должен был выдать всех русских пленников, взятых казанцами в последние 40 лет[402].

Одним из самых важнейших дел княжения Ивана III было присоединение Великого Новгорода к Московскому княжеству наравне и равных правах с другими присоединенными к Москве княжествами. Предшественник Ивана дал почувствовать новгородцам, к чему ведет их разномыслие с великим князем и неисполнение его воли. Новгородцы ясно должны были видеть, что стремление великих князей к уничтожению новгородских вольностей чем дальше, тем больше будет усиливаться. Нужно было искать выход: или смириться с требованиями великого князя Московского и рано или поздно слиться с Москвой, или искать средств к сохранению своих вольностей. Одними собственными средствами Новгород, разумеется, не мог противостоять Москве: нужно было искать сильного союзника. Ни тверской, ни — тем более — рязанский князья не могли ему помочь уже только по отношениям, в каких они находились с московским князем; большая часть уделов присоединена к Москве — здесь тоже нельзя было искать опоры; братья великого князя сидели пока смирно на своих уделах. Куда же обратиться? Под боком был сильный, сравнительно, сосед — король Польский и великий князь Литовский; к нему-то партия, не желавшая подчинения Москве, и обратилась. Но была другая партия, тянувшая к Москве. От вражды этих двух партий раздрай в Новгороде еще больше усилился, особенно к концу 70-х годов. Все предвещало Новгороду что-то недоброе: суеверный народ убежден был в последнем — на это указывали знамения: сильная буря сломала крест на Святой Софии; на двух гробах явилась кровь; у Спаса на Хутыне корсунские колокола сами звонили; в женском монастыре Великомученицы Евфимии из очей Пресвятой Богородицы на иконе исходили слезы… Но вернемся к политическим событиям. Итак, в Новгороде было две партии, московская и литовская; но так как последняя была сильнее, то «грубости» против великого князя чинились без стеснений. Эти грубости летопись начинает перечислять с того, что новгородцы вообще отступили от старины: перестали держать имя великих государей — князей — честно и грозно; дела господарского по земле не исправляли, пошлин не отдавали; земли и воды, от которых (по старине) по суду отступились в пользу великого князя, опять забрали себе, и людей на этих землях приводили к крестному целованию на имя Господина Великого Новгорода. Дерзость этой партии, наконец, дошла до того, что наместникам и великокняжескому послу «лаяли и безчествовали», и вообще над людьми великого князя чинили насилия; на землях, порубежных с великокняжескими, отчинам братьев великого князя и их людям «многу пакость чинили». Наконец, и это самое важное, противная Москве партия хотела отдаться королю Казимиру, государю латинской веры, а это значило изменить православию. В Москве, конечно, очень хорошо знали об этом, но Иван Васильевич, хотя и не надеялся на исправление Новгорода до окончательного подчинения его Москве, тем не менее счел нужным сначала подействовать на новгородцев мерами вразумления: великий князь писал новгородскому владыке, что польский король еще отцу его Василию не однажды предлагал принять митрополита Григория, а ему, владыке, самому известно, откуда пришел этот Григорий и кем поставлен: «Он пришел из Рима, от папы, и поставлен в Риме же бывшим цареградским патриархом Григорием, который повиновался папе с осьмого собора»; далее великий князь напоминал владыке, что он, владыка, дал московским митрополитам (Ионе, Феодосию и Филиппу) обет — не приступать к Григорию, не отступать от митрополита московского; наконец, Иван Васильевич предупреждает владыку, что если Григорий начнет подсылать к нему или к новгородцам с какими-нибудь речами или письмами, то чтоб он, владыка, поберегся и внушил своим духовным детям, чтоб они не верили Григорьеву посланию и речей его не слушали. И к новгородцам великий князь обращался с увещаниями, чтоб «никоторого лиха не учинили… жили бы по старине», — но не исправлялась его отчина — Новгород Великий! Приехал в Москву посол от Новгорода, посадник Василий Ананьин, и правил великому князю посольство о своих новгородских земских делах, а о грубости и неисправлении новгородском «ни одного слова покорна не правил» и на вопрос бояр об этом так отвечал: «О том В. Новгород не мне приказал, об этом мне не наказано». Великому князю «велми грубно стало», что новгородцы о своих земских делах хлопочут перед ним, бьют ему челом, а о своих грубостях забывают. Все-таки он весьма сдержанным показал себя и теперь: приказал Ананьину сказать отчине его, великого князя: «Исправьтесь, моя отчина, сознайтесь, а в земли и воды мои, великого князя, не вступайтесь, — имя мое, великого князя, держите честно и грозно по старине, а ко мне посылайте бить челом по докончанью: вас, свою отчину, жаловать хочу и в старине держу». С этим он и отпустил посла, «возвещая своей отчине, что ему уже не в истерп, боле того им терпети не хочет их досады и непокорьства». Но великий князь хорошо видел, что Новгород зашел чересчур далеко, что отчина его разнуздалась, и не было надежды, чтобы она исправилась от увещаний, — а потому послал сказать псковичам, что если новгородцы не исправятся, то они, псковичи, были бы готовы идти с ним на Новгород. Псковичи известили об этом новгородцев. Между тем 8 ноября 1471 г. умер новгородский владыка Иона. Через несколько дней после его кончины в Новгород прибыл испрошенный у Казимира князь Михаил Олелькович. В то же время новгородцы бывшего у них князя Василия Шуйского-Гребенку послали на Двину в Заволочье, в заставу, опасаясь нападения на эту землю великокняжеских ратей. С прибытием Олельковича литовская партия хоть и усилилась, тем не менее московских наместников не тревожили, и относительно нареченного владыки дело пошло по старине. На место Ионы избран был Феофил, архиепископский ризничий, и его нужно было посвятить: обратились не в Литву, а в Москву. Посол Никита Савин просил митрополита Филиппа и мать великого князя печаловаться пред последним, чтобы великий князь дал опас на проезд в Москву для посвящения вновь избранного на место Ионы Феофила: великий князь гнев свой к новгородцам отложил и опасные грамоты дал. Между тем в Новгороде Олелькович приступил к делу: он, по сказанию одной летописи, предлагал Марфе Борецкой, вдове посадника Исаака, стоявшей во главе литовской партии, одного пана в женихи, с которым она могла бы от имени Казимира заправлять всеми делами Новгородской земли. Олелькович, впрочем, недолго пробыл в Новгороде (4 месяца с небольшим): в ту же зиму он ушел в Киев, где умер княживший там его брат Семен. По дороге он пограбил Русу и все места новгородские до самой литовской границы. Но и с его отъездом литовская партия продолжала действовать энергично: к ней пристал архиепископский ключник Пимен, один из бывших кандидатов на архиепископскую кафедру; когда жребий пал на Феофила, Пимен все-таки не терял надежды быть архиепископом: так как он заведывал архиепископской казной, то имел теперь возможность распоряжаться ей по своему усмотрению: он много передал денег Марфе на привлечение людей в свою партию, а также и на пропаганду его избрания в архиепископы, — его не стесняло обстоятельство, что уже выбран Феофил. Этот последний непременно хочет ехать на поставление в Москву. Но есть еще митрополит в Киеве. Пимен говорил Марфе и ее клевретам: «Меня хоть в Киев пошлите, я и туда поеду на поставление». Но, должно быть, уж чересчур грубо и нахально действовал Пимен, и притом нарушая старину, по которой избранный жребием считался указанным от Бога: Пимена схватили и мучили, казну его разграбили, кроме того, с него взыскали еще 1000 рублей. Между тем нареченный архиепископ, удерживая новгородцев от их увлечений и не видя с их стороны исправления, хотел уйти в свою монастырскую келью, но новгородцы не пустили его, хотя в то же время продолжали свое дело. В эту-то пору и пришло известие от псковичей, что им приказано быть наготове в случае надобности к походу на Новгород. Это еще более раздражило литовскую партию: новгородская голь, подкупленная приверженцами Литвы, кричала на вечах: «За короля хотим!» — а в приверженцев Москвы, когда те начинали говорить, бросала камни. С королем Казимиром заключен был договор, по которому Новгород сохраняет все свои вольности. Великий князь еще раз хотел вразумить новгородцев и послал к ним Ивана Федоровича Товаркова с такими речами: «Чтобы отчина его от православья не отступали, а лихую бы мысль у себе из сердца отложили, а к латыньству бы не приставали, а ему бы челом били да к нему исправилися; а он, великий государь, жалует вас и в старине держит». Митрополит в свою очередь также посылал в Новгород увещательную грамоту. Но все было напрасно! Великий князь собрал совет, на котором решено было смирить Новгород оружием. Прежде всего Иван Васильевич послал на Двину, в Заволоцкую землю, на новгородские пригороды и волости, воевод Василия Федоровича Образца и Бориса Матвеевича Слепого-Тютчева с устюжскими, вятскими и вологодскими ратями; в конце мая в Новгород была послана разметная грамота, а псковичам приказано было сложить к Новгороду крестное целование; воеводой к псковичам назначен князь Шуйский. В собственно Новгородскую землю великий князь отправил прежде всего (за неделю до Петрова поста) десятитысячную рать с воеводами Даниилом Димитриевичем Холмским и боярином Федором Давидовичем; он приказал им идти к Русе и по дороге все предавать огню и мечу; ратям братьев приказал идти из своих вотчин разными путями к самому Новгороду; князю Ивану Стриге приказано идти с царевичевыми татарами вверх по Мете. В Москве на время похода великий князь оставлял сына Ивана, брата Андрея-меньшого и царевича Муртозу, сына Мустафы, с его князьями и казаками, «на что ся где пригодить ему на каково дело»; с собой он брал братьев Юрия, Андрея-большого и Бориса, а также Михаила Андреевича Верейского с сыном его Василием и Касимова сына, царевича Даньяра, с его князьями и казаками; наконец, брал дьяка своей матери Степана Бородатого, знатока летописей, на случай, если бы пришлось обличать новгородцев в их изменах и неправдах.

Иван Васильевич выступил из Москвы 20 июня, а 28-го был уже в Волоке; на Петров день он пришел в Торжок; сюда прибыли и воеводы тверского князя, князь Юрий Андреевич Дорогобужский и Иван Никитич Жито; сюда же пришли псковские послы с известием, что псковичи сложили к Новгороду крестное целование; великий князь приказал псковичам немедленно выступать в поход… Между тем к Новгороду ниоткуда не являлось помощи: Казимир занят был своими делами; обращались к ордену, но напрасно; надежда на то, что пути к Новгороду — особенно весной и летом — от множества рек, озер, болот и лесов непроходимы, также не осуществилась: лето 1471 г. было до того сухое, что реки обмелели, болота высохли, так что московские рати нигде не встречали препятствий. По дороге московские воины все пленили, все предавали огню и мечу; только татарам, как иноверным, великий князь запретил брать в плен жителей, так как походу придавался характер до известной степени религиозный… Когда московские передовые рати уже далеко проникли в Новгородскую землю, новгородцы отправили к великому князю посла просить опасу, но в то же время против передового московского войска выслали рать. Князь Хомский и Федор Давидович, опустошив все по пути к Гусе, сжегши эту последнюю, пошли далее и остановились на Коростыне между Ильменем и Русой. Не ожидая нападения новгородцев, москвичи вели себя беспечно. Вдруг появилась новгородская рать, и московские полки, наскоро вооружившись, быстро двинулись навстречу новгородцам, многих из них побили, а многих взяли живьем; последним резали носы, уши, губы и в таком виде отпускали в Новгород; забранные у новгородцев доспехи бросали в реку или жгли. После этой битвы воеводы опять повернули к Гусе, где встретили более сильную новгородскую рать, пришедшую р. Полою; но и эта рать была побита, о чем послано было известие к великому князю с Тимофеем Замыцким. От Русы воеводы пошли было к Демону, но великий князь приказал им идти за Шелонь на соединение с псковичами, а под Демоном приказал стоять князю Михаилу Андреевичу Верейскому с сыном его Василием. Между тем новгородцы, узнав о поражении своих ратей, не пали духом: отправив к великому князю другого посла, посадника Луку Клементьевича, они организовали новую рать, тысяч в тридцать, против Даниила Холмского и Федора Давидовича; конница пошла сухим путем, а пехота — озером в р. Шелонь. Враги встретились на берегах Шелони 14 июля: сначала происходили незначительные перестрелки с берега на берег и перебранки; новгородцы, по известиям некоторых летописей, вели себя гордо, посылали ругань в адрес московского войска и даже «на самого государя великого князя словеса некая хульная глаголаху, яко пси лаяху». Нечто подобное могло быть, потому что, надеясь на свою многочисленность, новгородцы могли думать, что московское войско при своей сравнительной ничтожности не посмеет даже и в бой вступить. Несмотря, однако, на неравенство сил, московские воеводы решились на битву: москвичи быстро перебрались на другой берег реки и ударили на новгородцев; новгородские воины, в числе которых находились такие люди, которые не имели никакого понятия о ратном деле: гончары, плотники и пр., не умея владеть оружием, пришли в страшное замешательство, суетились как пьяные, не знали, что делать, и, наконец, обратились в беспорядочное бегство, бросая по дороге копья, щиты и доспехи; они бежали и тогда, когда уже их перестали преследовать: им все слышался победный ясак (лозунг) великокняжеских ратников: «Москва! Москва!» Новгородцы многих потеряли в этой битве: многие пали на месте сражения, многие потонули в Шелони, 1700 человек взято в плен. Невероятно только, будто с московской стороны убит только один. Среди трофеев, доставшихся великокняжеским воеводам, была и договорная грамота Новгорода с польским королем и тот, кто писал эту грамоту. Как первую, так и второго отправили к великому князю с боярским сыном Иваном Васильевичем Замятней. Великий князь находился тогда в Яжолбицах. Воеводы извещали его о решительной победе над новгородцами. Теперь Холмский свободно шел дальше до самой немецкой границы, до Наровы. В то же время Демон сдался Михаилу Андреевичу Верейскому.

Из Яжолбиц великий князь 24 июля пришел в Русу и здесь, возмущенный полученной договорной грамотой Новгорода с Казимиром, «всполеся на лукавыа новгородци» и решил строго наказать взятых в плен в Шелонской битве. Там сложили свои головы сын Марфы Димитрий Исакович Борецкий, недавно возведенный великим князем в сан московского боярина и бывший посадником, Василий Губа, Еремей Сухощок и др. Некоторые из посадников, тысяцких, бояр и простых людей, как Василий Казимер и 50 его лучших товарищей, отосланы в оковах в Москву, а оттуда в Коломну в тюрьму; иных разослали по разным отрядам войск («по станом»), где их «в крепости зело держаша»; «мелких людей» приказано отпускать в Новгород. Отсюда великий князь двинулся к устью Шелони, на Ильмень, куда прибыл 27 июля.

Между тем от воевод, посланных на Двину, получено было известие, что князь Василий Шуйский-Гребенка, соединившись с заволоцкими, двинскими и корельскими людьми, бился с ними на воде и на суше, но войска его были разбиты, и сам он, еле живой от ран, взят был своими людьми и поспешно увезен в Холмогоры (откуда потом он ушел в Новгород); земля Двинская приведена была под руку великого князя. В то же время оставленный в Москве Андрей-меньшой задумал воспользоваться в этой войне добычей: он послал из Вологды своего воеводу Семена Федоровича Сабура на р. Кокшенгу: Сабур повоевал многие погосты и села и вернулся домой с большим полоном. Победы великокняжеских войск сплотили на этот раз всех новгородцев «во едину мысль»: сначала они еще думали сопротивляться, несмотря на страшное поражение их ратей на Шелони; они ждали посла, отправленного к Казимиру чрез Ливонию, но посол, возвратившись, заявил, что магистр ордена не пропустил его в Литву; ко всему этому открылась измена: некто Упадыш заколотил железом 55 пушек, за что и был казнен. Все-таки новгородцы пытались сопротивляться: выжгли окрестные посады, церкви, монастыри, учредили бессменную стражу и т. и. На их беду, от многочисленного стечения в город окрестных жителей возник сильный недостаток в съестных припасах; народ винил тех, кто прогневал великого князя; самые приверженцы Литвы пали духом. Наконец, как уже сказано, все пришли «во едину мысль»: отправили к устью Шелони к великому князю нареченного архиепископа, архимандритов, игуменов и многих лучших людей ходатайствовать за Новгород: послы сначала просили бояр, эти — братьев Ивана Васильевича, чтобы ходатайствовали за Новгород; допущенные к великому князю, они молили: «Смилуйся о своей отчине, уложи своего гнева, меча своего поуйми, огнь в земли угаси, грозы своее утиши, землю свою, господине, поукроти, старины в земли не изруши, дай света видети, безответных людей пожалуй, смилуйся, как ти Бог положит на сердци». Братья великого князя также печаловались за Новгород, и по их печалованью великий князь «гнев свой [с] сердца им сложил, и нелюбие свое им отдал, и мечь свой унял и грозу свою в земли удержал»; пленных отпустил без откупа, «а войнам и грабежам учинил дерть и погреб всему» (все предано забвению). По мирному договору новгородцы должны были выплатить великому князю за свою вину 15 500 новгородских рублей (около 80 пудов серебра), которые должны были быть выплаченными в разные сроки от 8 сентября до Пасхи; вернуть прилегающие к Вологде земли: берега Пинеги, Мезени, Немьюги, Выи, Поганой Суры, Пильи горы, места, уступленные Василию Темному, а потом отнятые ими; обязались платить великому князю «черную дань», а митрополиту — судную пошлину, ставить архиепископов только в Москве, не контактировать с польским королем и Литвой, не принимать к себе князя Можайского, сыновей Шемяки и Василия Боровского, отменить вечевые грамоты, верховную судебную власть оставить за великим князем, не составлять судных грамот без утверждения великого князя. Иван Васильевич по этому договору, утвержденному крестным целованием, возвратил Новгороду Торжок и последние завоевания в Двинской земле. Вслед за тем новгородцы должны были примириться и с псковичами… Угостив Феофила и его спутников, великий князь отпустил их и тогда же послал в Новгород боярина Федора Давидовича для приведения граждан к присяге. Устроив таким образом дела, великий князь вернулся в Москву 1 сентября; семья, бояре и граждане, митрополит с духовенством перед Кремлем встречали великого князя при радостных кликах. Распуская рати, Иван Васильевич несколько задержал царевича Даньяра: честил и дарил его, так как у него новгородцы убили 40 татар «в загоне», и, наконец, отпустил его в Мещеру. Братья великого князя Юрий, Андрей и Борис разъехались по своим отчинам «велми ополонившеся, и людие их, серебром, и коими и порты». Точно так же и Михаил Андреевич Верейский с сыном Василием возвратился прямо в свою отчину, тоже «велми ополонившеся», кроме того, что с г. Демона он взял откуп в 100 новгородских рублей. Месяца через три с небольшим (в декабре) в Москву приехал Феофил и был посвящен в архиепископы. По окончании обряда он с амвона смиренно просил великого князя об освобождении томящихся в оковах знатных новгородцев, и просьба его была удовлетворена[403].

Новгород, как известно, на востоке владел громадными землями, это Вятка и Пермь (древняя Биармия). Самоуправления в этих землях он не нарушал, так как они важны были для него главным образом в торговом отношении. Но, теряя мало-помалу самостоятельность, Новгород терял и колонии. Мы видели, что Василий Васильевич, смирив в 1456 г. Новгород, в следующие два года направлял удары на новгородскую колонию Вятку, которую и покорил. Теперь сын его, еще более смирив Новгород, устремляется также на другую колонию Новгорода, Пермь, действуя как будто по плану и примеру отца. Пермская земля была важна по меновой торговле драгоценными мехами; кроме того, она богата была так называемым закамским серебром, из-за которого ссорился с новгородцами Иван Калита. Из договора 1471 г. видно, что Пермь была в числе новгородских владений, хотя в церковном отношении зависела от Москвы. Но Ивану Васильевичу нужно было подчинить ее Москве и в политическом отношении. При заключении договора в 1471 г. Пермь в числе других новгородских волостей складывает крестное целование к Новгороду и переходит к великому князю. Но пермичи, кажется, предпочитали почему-то Новгород Москве, и таким образом последней приходилось брать этот край с оружием в руках. В 1472 г. за пермичами оказалось «неисправление» — они обидели чем-то некоторых москвичей, и великий князь ухватился за этот случай: зимой этого года он послал на Пермь воеводу Федора Пестрого, который, придя к устью Черной реки на Фоминой неделе, отправился далее на плотах до селения Афаловского, а оттуда на конях — к г. Искору, отпустив другого воеводу, Гавриила Нелидова, «на Низ»: на Урос, Чердынь и Почку, на тамошнего князя Михаила. Не доходя до Искора, Пестрый встретился с пермичами на р. Колве, разбил их и взял в плен их воеводу Качаима; затем взяты были Искор и др. города с их воеводами. В устье Почки (впадающей в Колву) Пестрый срубил городок и засел в нем с пленными. Так же успешно шли дела и у Нелидова. Из срубленного городка Пестрый и Нелидов привели всю Пермскую землю под власть великого князя; отсюда же Пестрый отправил в Москву и знаки побед своих: князя Михаила, плененного Нелидовым, воевод, 16 сороков соболей, соболью шубу, почти 30 поставов сукна, три панцыря, шлем и две булатные сабли[404].

В связи с делами новгородскими было нашествие на Русь в том же 1472 г. хана Ахмата.

Как мы видели, готовясь к борьбе с Иваном Васильевичем, новгородцы возлагали большие надежды на помощь Казимира. Но Казимир, на их беду, сам был занят делами на западе по поводу избрания его сына на чешский престол. Тем не менее польский король для отвлечения Ивана Васильевича от Новгорода хотел поднять на Москву татар: он послал в Орду бывшего у великого князя Московского в холопах Кирея из литовских татар, который перебежал к Казимиру и пользовался его особым доверием. Еще в конце 1470 г. он был отправлен к хану с дарами; там он сумел подарками привлечь на свою сторону ханских вельмож, пресмыкался пред ханом, оговаривал московского князя, побуждая его идти на Москву с Ордой — с одной стороны, в то время как польский король пойдет с другой. Но неспокойное положение дел в самой Орде не позволяло хану сделать решительный шаг: целый год он держал Кирея, кочуя верстах в пятидесяти от Сарая, который в это время был разграблен вятчанами. В то время как Иван Васильевич уже рассчитался с Новгородом, Ахмат отправил с Киреем своего посла к Казимиру с известием, что он немедленно начнет войну с московским князем[405]. Действительно, 30 июля 1472 г. Ахмат двинулся к русской границе, ведя с собой и московского посла Григория Волнина, присланного к нему великим князем для мирных переговоров. Иван Васильевич отправил пока к Оке боярина Федора Давидовича с коломенской ратью, Даниила Холмского, князя Оболенского-Стригу и братьев своих. Не доходя до русской границы, хан оставил своих жен, а также старых, больных и малолетних и, продолжая путь к литовской границе, подошел к г. Алексину[406]. Узнав об этом, великий князь и сам с царевичем Даньяром отправился в Коломну. В Алексине воеводой был Семен Беклемишев. Так как город не успели привести в оборонительное положение — там не было ни пушек, ни самострелов, ни пищалей, — великий князь приказал распустить осаду (гарнизон). В то время как Беклемишев хлопотал о посуле от алексинцев, которые давали ему пять рублей, а он требовал шестого для жены, татары неожиданно подступили к городу: воевода бежал с женой и слугами за Оку; татары бросились за ним, но не успели перехватить. В это время на берег Оки пришел Василий Михайлович Удалой, князь Верейский, с небольшим отрядом и так успешно повел дело, что татары не смогли перебраться через Оку. Вскоре подошли с большим количеством войск князь Юрий Васильевич — из Серпухова, брат его Борис — с Козлова брода со всем двором, а вслед за ними пришел с великим полком великого князя воевода Петр Федорович Челяднин. Не успев переправиться чрез Оку, Ахмат приказал идти на приступ города; но тут много погибло татар. Несмотря на то что у алексинцев не было никаких средств к обороне, они решили защищаться до смерти, а потому, когда татары зажгли город, они предпочли лучше погибнуть в пламени своих жилищ, нежели отдаться в руки врага. С болью в сердце смотрели с другого берега Оки князья и ратные люди на гибель города и граждан его, но помочь не могли, потому что в этом месте Ока очень глубока и переправа через нее была невозможна. Между тем множество русских полков и особенно князь Юрий Васильевич («понеже бо имени его трепетаху») навели на татар и самого Ахмата некоторый страх, тем более что последние от своих соплеменников, служивших великому князю, узнали, что на берег собрались еще не все войска: великий князь с большими силами стоит под Ростиславлем, царевич Даньяр с татарами стоит в Коломне, князь Андрей Васильевич большой с царевичем Муртозой, сыном царя Казанского, стоит в Серпухове. Кроме того, Ахмат опасался, как бы татарские царевичи, служащие великому князю, не напали на Орду и не забрали бы в полон его цариц. Эти обстоятельства заставили хана бежать от Алексина. Есть еще известие, что в войске Ахмата открылась моровая язва, и это обстоятельство заставило его удалиться в свои улусы. Ушел и великий князь. Он прибыл в Москву 23 августа и вскоре отправился в Ростов, куда ради безопасности уехала его мать перед приходом к Алексину Ахмата и там заболела. В сентябре Иван Васильевич, как и его младшие братья, возвратился из Ростова в Москву к похоронам брата Юрия Васильевича.

Конечно, вследствие того, что Казимир поднимал на Русь Ахмата, хотя сам и не выступал против великого князя, в 1473 г. послана была рать к Любутску, которая повоевала только окрестные волости, но городу ничего не сделала. Жители Любутской волости отплатили за этот набег москвичей тем, что напали на князя Семена Одоевского, который и был убит в бою. Что касается Ахмата, то, кажется, достоверно можно утверждать, что через год с лишним после его прихода к Алексину между ним и Иваном Васильевичем был заключен мир: летописи передают, что летом 1474 г. из Орды пришел в Москву Никифор Басенков с послом от Ахмата Каракучуком; с ним была свита из 600 человек, которых, по замечанию летописи, кормили, как это обыкновенно бывало с посольствами; кроме того, с послом пришло 3200 купцов с конями и разными товарами; коней было 40 000 голов[407].

Мы только что упомянули о смерти Юрия — он скончался 12 сентября 1472 г. Юрий Васильевич женат не был, а потому в духовном завещании, отказав некоторое движимое имущество матери, братьям и сестре, княгине Рязанской Анне, не сделал никакого распоряжения относительно городов своего удела: Дмитрова, Можайска и Серпухова. Великий князь взял эти города себе и тем, естественно, возбудил в братьях зависть. Чтобы несколько успокоить их, он дал Борису Вышгород, Андрею меньшому — Тарусу, а Андрея Васильевича Углицкого, кажется, более всех недовольного старшим братом, успокоила мать, дав ему свой городок Романов. Чтобы старшие после него братья, Андрей и Борис, не претендовали в будущем на удел или на долю в уделе Юрия, великий князь в этом смысле заключил с ними договоры в 1473 г.[408]

В отношениях великого князя с Ордой так же, как и с Западной Европой, небезосновательно приписывают важное значение его женитьбе на греческой царевне Софии, дочери морейского деспота Фомы Палеолога, племяннице последнего греческого императора Константина Палеолога. Так как этот брак состоялся в год нашествия Ахмата, следуя хронологическому порядку изложения событий, мы и перейдем к описанию этого акта, важного не только в жизни Ивана III, но и Руси вообще.

В 1467 г. 22 апреля скончалась первая супруга Ивана Васильевича «христолюбиваа, добраа и смиренная» Марья Борисовна, дочь Бориса Александровича, великого князя Тверского. То обстоятельство, что покойница распухла до того, что покров опущенными книзу краями едва не достигал до самого тела, подало повод к толкам, что великая княгиня умерла от «смертного зелия»[409]. Узнали, что Наталья, жена дьяка Алексея Полуектова, «печалованием» которого ярославские князья отдали свои вотчины[410] великому князю (в 1463 г.), посылала с женой подьячего пояс великой княгини к какой-то бабе (конечно, знахарке). Великий князь до того «восполеся» за это на Полуектова, что шесть лет не пускал его к себе на глаза. Года через два по смерти великой княгини началось сватовство великого князя. Почин в этом деле принадлежал папе, который надеялся посредством этого брака распространить свою духовную власть и на Московское государство. В 1469 г. 11 февраля в Москву приехал из Рима грек Юрий от кардинала Виссариона с письмом, в котором предлагались великому князю услуги — устроить его брак с царевной Софией. В письме говорилось, что искателями руки этой царевны были будто бы французский король и герцог миланский, но София отказала им из преданности православию. Великий князь взял «словеса сиа в мысль», посоветовался с митрополитом, матерью и боярами и 8 марта отправил к папе Павлу и кардиналу Виссариону Фрязина Ивана, бывшего в Москве монетчиком, который должен был посмотреть царевну. Посол передал папе и кардиналу то, что ему было наказано. Царевна согласилась на брак, и Иван Фрязин отпущен был папой, который наказал послу, чтобы великий князь прислал за царевной своих бояр, для которых выданы были опасные грамоты на проезд в Рим и обратно. 17 января 1472 г. великий князь отправил того же Ивана Фрязина в Рим, где должно было совершиться обручение, причем посол должен был представлять жениха, т. е. великого князя. Фрязин возвратился в Москву с портретом царевны («царевну на иконе написану принесе»), В то же время в Москву прибыл другой Фрязин, Антон, с письмом от папы Павла II, который уведомлял великого князя, что послы его за царевной Софией могут беспрепятственно ходить по землям католическим, т. е. зависящим в церковном отношении от папы. Великий князь отправил к папе посла, который прибыл туда в мае месяце, а 24 июня София уже выехала из Рима в сопровождении кардинала Антония и большой свиты из греков. Через Любек София прибыла 21 сентября 1473 г. на корабле в Ревель (Колывань), откуда выехала 1 октября и 11-го того же месяца через Дерпт прибыла в Псков. Пробыв здесь несколько дней, София отправилась в Новгород, откуда выехала в Москву в конце октября. Везде будущую великую княгиню встречали торжественно, угощали, дарили, как, например, в Пскове, где ей подарили 50 рублей. В начале ноября София подъезжала к Москве, где великокняжеский двор находился в некотором смущении: дело в том, что перед сопровождавшим царевну кардиналом несли крыж (католический крест) на высоком древке, и это обстоятельство могло смущать православный народ. Великий князь советовался по этому поводу с матерью, боярами и братьями: одни говорили за, другие против этой церемонии. Иван Васильевич послал спросить об этом митрополита, и тот заявил, что даже близко к городу нельзя подпускать легата в преднесении крыжа, что если легат, предшествуемый крыжем, войдет в одни ворота, то он, митрополит, выйдет из города в другие. Великий князь послал к легату боярина Федора Давидовича с требованием, чтобы тот спрятал крест; легат сначала не хотел было исполнить этого требования, но скоро уступил: крест положен был в сани. Более противился в данном случае Иван Фрязин, которому в Риме оказаны были большие почести, почему и он хотел, чтобы на Руси точно так же почести оказаны были папе и его послу. Но требование великого князя было исполнено. 12 ноября Софья въехала в Москву, и в тот же день был совершен обряд венчания. Затем легат приступил к исполнению конечной цели своего посольства — привлечению Московского государства к унии. На рассуждения по поводу объединения церквей митрополит выставил какого-то книжника Никиту Поповича; впрочем, с легатом говорил и митрополит, но особенно помянутый Никита. По известиям летописей, легат был в большом затруднении во время спора и в конце концов сказал: «Со мною нет книг», — другими словами, он отказался от прений[411]. Брак на греческой царевне имел весьма ощутимое влияние на Русь: с одной стороны, завязались более частые сношения с Западной Европой, откуда приходят на Русь разные мастера и художники, с другой стороны, понятия о верховной власти, как самодержавной и как хранительнице чистоты православия, как бы преемственно переходят от греческих императоров на великого князя Московского.

С приездом Софии в Москву связано дело грека Тревизана. Иван Фрязин в первое возвращение из Рима на Русь через Венецию сказался там великим московским боярином, почему и был любезно принят венецианским дожем Николаем Троно. Последний, зная о близких отношениях Москвы с татарами, задумал отправить через Москву посла к хану Золотой Орды, которого хотел склонить к нападению на турецкого султана. Венецианский посол, Иван Тревизан, должен был вручить великому князю грамоту и дары от дожа и просить себе проводника к хану Ахмату. Но Иван Фрязин уговорил посла не давать ни грамоты, ни даров великому князю, обещая, что и без великого князя он устроит все, что тому нужно для путешествия в Орду. А между тем он представил великому князю Тревизана как венецианского купца и своего племянника. Обман их скоро открылся, и великий князь приказал заковать Ивана Фрязина в цепи и сослать в Коломну, жену и детей его взять под стражу, а Тревизана предать смертной казни. Едва смогли умолить великого князя легат и бывшие с ним греки, чтобы он пощадил посла и списался по этому делу с венецианским дожем. Тревизан тем не менее до времени содержался под стражей во дворе Никиты Васильевича Беклемишева. Узнав об участи своего посла, венецианский дож просил великого князя освободить Тревизана и отправить его к хану, снабдив всем необходимым для путешествия. Иван Васильевич исполнил просьбу дожа и известил его об этом чрез посла Семена Толбузина, который среди прочего имел поручение вывезти из Венеции искусного зодчего. Зодчий вывезен был в лице Аристотеля Фиоравенти, который предпочел Россию Турции, куда Магомет II звал его для постройки султанских палат[412].

Но возвратимся к северо-западной окраине Руси и посмотрим, что делается там.

Новгородцам пока не приходило на ум сделать какую бы то ни было попытку в смысле устранения влияния великого князя на Новгород; Псков хлопотал о церковной автономии[413], но великий князь постоянно устранял эти попытки. Мы видели, что в 1463 г. Иван Васильевич удовлетворил просьбу псковичей относительно наместника; мало того: дав им в наместники, по их желанию, князя Ивана Звенигородского, великий князь послал к ним еще воеводу князя Федора Юрьевича на помощь против немцев; потом мы видим этого Федора Юрьевича уже наместником в Пскове. Но он не ужился с псковичами. Псковская летопись причиной недовольства псковичей Федором Юрьевичем выставляет то, что он «сам преже нача на Псков к великому князю засылати грамоты, а сам над Псковом творячи силно». Псковичи припомнили, как великий князь часто говаривал их послам: «Кой будет вам наместник от мене вам князь надобе, а яз вам не стою; а того бы есте не безчествовали, которой у вас будет начнет творити силно, то яз ведаю, а вас свою отчину жалую». И вот 18 февраля 1472 г. псковские послы посадник Никита Ларионович и бояре Василий Созов и Юрий Иванович отправились в Москву бить челом великому князю о своих старинах, просить к себе наместником князя Ивана Стригу-Оболенского. Узнав об этом, князь Федор Юрьевич на другой день после отъезда послов вышел на вече, сложил с себя крестное целование и выехал из Пскова. Псковичи, «всего того не радя», послали, однако, вслед за ним посадника, детей боярских и сотских с хлебом, вином и медом, чтобы проводить его честно. Федор Юрьевич, добравшись до границы, насильно перетащил псковских посланных за рубеж, отнял у них коней, ограбил и отпустил едва не нагими, «забыв добра псковского и крестного целования». Весной вернулись из Москвы псковские послы и передали Пскову такой ответ великого князя: «Яз князь великой вас, свою отчину, о всем жалую, коего от мене к себе наместником, а к себе князем хотите, толко ко мне своего боярина с листом пришлите; а что князь Иван Стрыга, а тот мне здесе у себе надобе». В конце того же года псковичи опять отправили посла к великому князю, который по случаю приближения к русской границе хана Ахмата находился в Коломне, куда и прибыл псковский посол 1 августа. Он должен был по наказу просить в наместники князя Ивана Бабича или князя Ярослава Стригу, брата Ивана Стриги, а также доложить и о том, что рижский магистр присылал посла для назначения срока съезда, который назначен был на 8 сентября. Великий князь, которому Бабич нужен был для ратных дел, назначил наместником в Псков князя Ярослава, а на немецкий съезд — боярина Андрея Тимофеевича[414]. Дела с немцами, однако, запутывались, и псковичи опять послали к великому князю гонца с той же просьбой о князе-наместнике. Наконец 19 февраля 1473 г. Ярослав Васильевич приехал в Псков, где встречен был с подобающей честью и посажен на княжении, целовав крест «на всех старинах псковских». После Петрова дня съезд немецких и псковских уполномоченных состоялся, но хорошего от этого съезда не вышло ничего: уполномоченные разъехались, «управе не учинивше никоея же, толко сами стерлися и по волостем христиане». Конец 1473 и начало 1474 г. прошли в ссылках псковичей с великим князем, у которого они просили помощи против немцев. В Псков пришел 30 ноября 1474 г. с войсками московский воевода князь Даниил Димитриевич Холмский. До его прихода туда уже прибыло несколько ратей, и после прихода его также все еще подходили к Пскову другие войска; пришли, по летописным известиям, князья из 22 городов, как то: из Ростова, Дмитрова, Юрьева, Костромы и др., так что Пскову было «притужно от вих исперва велми: начата бо они чинити над псковичи силно»; начались грабежи, тем более что в состав низовых войск входило много татар. Вскоре, однако, благодаря усилиям князя Холмского беспорядки прекратились, так как доставка провианта для войск и фуража для конницы приняли правильное течение. Что касается немцев, то они ввиду громадных сил, пришедших на помощь Пскову, поспешили заключить мир, и князь Даниил Холмский 30 декабря выехал из Пскова. Великий князь ожидал из Пскова больших послов, конечно, с благодарностью за оказанную помощь, но вместо того в Москву прибыл простой гонец, Григорий Бородин, «бита челом на его [великого князя] жалованьи и на печаловании». Этим псковичи и думали ограничиться; но 8 апреля Бородин привез псковичам «нелюбовь и гнев» великого князя именно за то, что не были присланы большие послы. Вследствие этого 19 мая к великому князю отправился сам наместник князь Ярослав Васильевич с тремя посадниками и боярами от всех концов; им дано было 100 рублей поминку для великого князя; но этих послов великий князь «с подворья спровадил», на глаза не пустил и дара не принял, так что они, простояв пять дней в поле в шатрах, воротились в Псков 23 июня без всякого ответа. Однако вслед за послами в Псков прискакал великокняжеский гонец с приказом, чтобы псковичи немедленно отправили послов к великому князю. На этот раз отправили других троих посадников и бояр с 150 рублями поминку. Этих послов Иван Васильевич принял и сказал: «Рад есми отчину свою по старине[415] держати, аже ми положите прежних князей великих грамоты пошлинный». 13 ноября 1475 г. в Псков возвратился князь Ярослав Васильевич «и нача у Пскова просити и суд держати не по псковской старине, на ссылку вдвое езды имати, и по пригородам его наместником княжая продажа имати обоя, такоже и денги наместничи». Псков отрядил двух посадников с грамотами к великому князю, который, рассмотрев грамоты, сказал послам: «То грамоты не самых князей великих, и вы бы есте то все князю Ярославу освободили, чего у вас ныне просит». Весной в том же году псковичи чрез посла били челом великому князю и говорили, что требования князя Ярослава не согласны со стариной, что так им нельзя жить[416]. Великий князь отвечал, что для решения этого вопроса он пришлет своего посла. Между тем для псковичей вскоре представился случай к более близким и скорым контактам с великим князем: Иван Васильевич собрался в Новгород «миром… на суд и на управу», оставив в Москве своего сына Ивана.

22 октября 1476 г. великий князь выехал из Москвы. Начиная с Волочны, куда он прибыл 5 ноября, на всех более-менее видных пунктах (станциях) его встречали новгородцы: в Волочне некоторые из новгородцев принесли великому князю жалобы «на свою же братью»; в Рыдыне великого князя встретил новгородский архиепископ с архимандритами, игуменами и новгородскими властями и поднес ему дары; словом, шествие великого князя в Новгород, по изображению летописей, было весьма торжественное. 21 ноября Иван Васильевич въехал в Новгород и остановился на Городище; все монастыри и монастырские дворы около города заняты были сопровождавшими великого князя ратными людьми. Владыка распорядился доставкой «кормов» для двора великого князя, но последний оскорбился тем, что архиепископ отрядил для этого дела людей незначительных и не хотел брать кормов. Тогда владыка приказал заведовать доставкой съестных припасов своему наместнику, попросил прощения у великого князя через бояр, и великий князь нелюбье отложил: кормы стал брать. В тот же день, т. е. 21 ноября, владыка приглашал великого князя «хлеба ести к себе», но тот «не пожаловал его», а 22 ноября у самого великого князя были на обеде владыка, князь Василий Шуйский, степенный посадник, многие из старых посадников, тысяцкие и бояре. В тот же день на Городище пришли многие жалобщики как новгородские, так и из ближайших к Новгороду мест: одни — просить приставов, чтобы не быть ограбленными ратными людьми великого князя, другие с жалобами на своих же братьев новгородцев. Кроме того, по известиям некоторых летописей, должны были быть жалобы и на более важных представителей города, так как «люди житии и моложшии сами его призвали на тыя управы, что на них насилье держат как посадники и великие бояре». Но великий князь, кажется, не хотел сразу озадачить новгородцев и не скоро взялся за разбор жалоб: 23 ноября Иван Васильевич въехал в Новгород и встречен был владыкой со всем освященным собором и властями города; слушал в храме Софии молебен и литургию, потом был у владыки, от которого принял дары, и после обеда в сопровождении архиепископа воротился на Городище. С 24 ноября к великому князю начинают приходить разные люди: посадники, тысяцкие, простые люди и пр.: одни — опять с жалобами, другие — «лице его видети» и т. и. 25 ноября к нему пришли главные жалобщики. Надо заметить, что после 1471 г. партийные страсти в Новгороде еще не улеглись: приверженцы Литвы утесняли не только простой народ, но и более видных представителей Новгорода, которые клонились в сторону Москвы; так, степенный посадник Василий Ананьин со многими боярами, как Селезневы, Телятев, Моисей Федоров, родственники которых, в первый поход великого князя на Новгород, были или казнены, или сосланы «на Низ», как, например, приверженцы Литвы Афанасьевы напали со своими людьми на Славкову и Никитину улицы, пограбили их и перебили многих людей; а Памфил, староста Федоровской улицы, с двоими из вышепомянутых бояр напал на двор бояр Полинарьиных, перебил их людей, а имения пограбил на 500 рублей. Теперь эти обиженные явились с жалобами к великому князю. Иван Васильевич, дав жалобщикам приставов, обратился к владыке Феофилу, тут же бывшему с посадниками и боярами, с предложением — передать Великому Новгороду, чтоб и он дал своих приставов «на тех насилников». На суде в присутствии владыки и старых посадников жалобы оказались справедливы, и великий князь, отправив жалобщиков, приказал схватить обвиненных бояр вместе с степенным посадником Ананьиным и посадить «за приставы», а менее виновных отдать на поруки в 1500 рублях. Последних взял на поруки архиепископ. Далее великий князь приказал схватить Афанасьевых, отца с сыном, потому что они советовали Новгороду отдаться за Казимира. Владыка приезжал 28 ноября на Городище к великому князю хлопотать об освобождении главных виновников, но Иван Васильевич, указав владыке на их крамолы, в тот же день приказал отправить их в Москву. 1 декабря владыка опять ходатайствовал уже за второстепенных преступников, взятых им на поруки, и великий князь удовлетворил просьбу владыки: от казни их освободил с обязательством уплатить истцам убытки в количестве 1500 рублей и великокняжеские судные пошлины. Затем с 4 по 19 декабря почти ежедневно устраивались у знатных новгородцев для великого князя пиры, на которых хозяева подносили ему богатые подарки; те из новгородской знати, у кого великий князь не успел побывать на пиру, приносили ему подарки на Городище. Подарки состояли из денег (например, корабельники или двойные червонцы), золотых кубков, рыбьих зубов, сукна, вина, меда, яблок, винных ягод и пр. Но не только знатные новгородцы, даже купцы, простые люди и многие из «людей молодших» приносили ему дары. Великий князь со своей стороны отдаривал «коему ждо по достоинству: от дорогих порт (одежд), и от камок, и кубки и ковши серебряные, и сороки соболей, и кони». Между прочим отметим из поднесенных великому князю два подарка: а) новоизбранный степенный посадник Фома Курятник и тысяцкие поднесли ему от всего Великого Новгорода 1000 рублей; б) между многочисленными подарками от владыки, данными им в разное время, отметим следующий: 16 января владыка пришел к великому князю «с челобитьем, с половиною волостей владычних и с половиною земли от шти монастырей»; но великий князь взял только земли шести монастырей, а «иные монастыри пожаловал, земли у них не взял: они-де убоги, земли у них мало». В один из пиршествующих дней (12 января) к Ивану Васильевичу явился посол от шведского короля с подарком в виде бурого жеребца и с челобитьем о возобновлении с Новгородом перемирия, срок которому истек. Великий князь, угостив посла (Орбана, племянника шведского короля Стена-Стура), приказал владыке и Великому Новгороду возобновить перемирие на несколько лет. Наконец, после более чем девятинедельного пребывания в Новгороде, Иван Васильевич (26 января) выехал в Москву. Тяжело было это гощение великого князя с его многочисленной свитой Великому Новгороду и Новгородской земле! «Было от них силно [насилие], — говорит летописец, — много христиан пограблено по дорогам и по селам и по монастырем и числа края нет, такоже и владыке и посадником и всему Новгороду кормом и даровы и всему сполу числа же края нет, колико золота и серебра вывезе от них»[417].

Оставим на краткое время дальнейшие события, касающиеся Новгорода, и возвратимся к событиям псковским.

Мы видели, что псковичи хлопотали о назначении к ним вместо князя Ярослава другого наместника; они говорили, что с Ярославом им «не мощно жити». Это было весной 1475 г. Тогда великий князь обещал прислать в Псков посла для управы. Но вот до Пскова дошел слух (в самом конце ноября 1476 г.), что великий князь в Новгороде. Немедленно из Пскова отправилось к Ивану Васильевичу посольство из четырех посадников, нескольких бояр и детей боярских с подарком в 50 рублей. Великий князь, приняв дар, сказал послам, что отпустит их, когда к нему явится князь Ярослав. В середине декабря тот приехал и, несмотря на то что Псков на вече дал ему в дар 20 рублей, чтобы он ударил челом великому князю за Псков, только жаловался на псковских посадников и на псковичей. Иван Васильевич ответил послам, что пришлет в Псков вместе с князем Ярославом своих послов «о всех своих делах у [в] срочныя дни». Последние 1 января действительно явились и передали Пскову волю великого князя: «Чтобы есте которое будете преступили пред князем Ярославом, и вы бы есте ему челом добили, тако же бы есте князю Ярославу денгу наместничю освободили, и езды вдвое, и продажи по пригородом наместником имати княжия, и нивнии судове по старине, судити всякая конная, и изгородное прясло, и коневая валища, а не учинити тако, ино ведает государь вашь великой князь; а нас прислал к вам с князем Ярославом в пять дней от вас и семо и тамо съездити». Воля великого князя была исполнена: князю Ярославу на вече дали за все сполна 130 рублей и обязались исполнить все, чего требует великий князь. Посольство вместе с князем Ярославом отправилось в Новгород известить великого князя об исполнении его воли. Иван Васильевич в числе прочего благосклонно заметил псковским представителям, что посланным от него нужно верить во всем так же, как и ему самому[418].

После такого исхода дела Ярослав, естественно, начал еще круче поступать с псковичами, последние 15 июня отправили послов в Москву с «жалобною грамотою» на князя Ярослава, вместо которого они просили князя Ивана Александровича Звенигородского, а князь Ярослав, жаловались псковичи, «над всем Псковом чинит насилие великое», как и его наместники по пригородам и волостям. Иван Васильевич обещал прислать по этому делу своего посла «да хочет — великий князь — с своею отчиною с Псковом суд творити своим послом по его засылным грамотам, а не по своим старинам, как его прародители держали свою отчину Псков». При таких условиях псковичи должны были ожидать, что проиграют дело. И вот 27 августа они отправили в Москву других послов просить себе — за смертью князя Звенигородского — князя Ивана Бабича, «кой нам люб», говорили они. Между тем с наступлением нового года (2 сентября 1477 г.) в Пскове поднялось волнение, какого не бывало ни при одном князе. Волнение произошло вследствие столкновения княжеской дворни с псковичами по самому незначительному случаю и дошло до кровавой схватки. На другой день, «вече поставя и князю Ярославу отрекшеся», начали выпроваживать князя из Пскова и обо всем случившемся послали к великому князю грамоту. Последнее обстоятельство поставило псковичей в шаткое положение: им хотелось и выпроводить князя Ярослава, но нужно было и выждать великокняжеского ответа на грамоту. Ярослав не выезжал, «а псковичи его и проводят и не проводят еще». И та и другая сторона ждет возвращения посла. Наконец 20 сентября из Москвы приехали два боярина с дьяком. Ответ великого князя был таков, что Ярослав — прав, так как он и теперь жалуется, как жаловался в бытность великого князя в Новгороде, между тем как тогда псковичи на него не жаловались. В заключение послы требовали выдачи людей, осужденных по пригородам, в противном же случае, говорили они, великий князь сам все исправит. Что касается князя Ярослава, то великий князь оставляет его на Псковском столе. Долго московские бояре добивались выдачи им тех людей, которых наместники Ярослава заковали без суда, а псковичи самовольно расковали. Последние не выдавали своих братьев, находя их правыми; что же касается того, что Ярослав остается у них на столе, то они решили опять послать о том послов к великому князю, а с князем Ярославом, говорили они, жить нельзя, если он будет чинить им такие же насилия. Не лучше Ярослава поступали и сами послы: на рубеже они ограбили провожатых, избили их и отняли у них деньги. Псковские послы должны были ехать во Владимир, так как великий князь находился тогда в этом городе. Но, продержав три дня, великий князь отослал их в Москву, где опять им пришлось ждать четыре недели. Этим послам великий князь сказал, что так как псковичи сами нападали на двор его наместника, князя Ярослава Васильевича, то из старины выступили они, псковичи, а не он, великий князь. В январе послы возвратились в Псков, а в феврале Ярослав получил от великого князя грамоту с приказом, чтоб ехал в Москву с женой и со всем двором и никого не оставлял в Пскове. В конце февраля Ярослав, сложив крестное целование, выехал из Пскова. До рубежа псковичи должны были доставлять ему кормы. Но этот «злосердый» князь, чтобы принести псковичам побольше убытков, на 40 верстах ночевал пять ночей. Мало того: 18 приставов, которые доставляли ему кормы, на последнем стане он приказал схватить и связать, мучил их и взял с собой в Москву. Вслед за Ярославом в начале марта отправились в Москву псковские послы, которые просили себе князя и били челом о насильственно взятых Ярославом приставах. Великий князь удовлетворил их просьбу — приставов приказал освободить, а о псковских делах прислать своих послов; в то же время он принял 100 рублей поминку от Пскова и отпустил послов с честью и дарами. Летописи замечают, что во время пребывания псковских послов в Москве князь Ярослав ни разу не бывал на глазах великого князя. В Псков назначен был наместником князь Василий Васильевич Шуйский, один из тех, на кого указывали сами псковичи. Такой крутой поворот в отношениях великого князя к псковичам и благосклонный прием, которого удостоились псковские послы, следует, кажется, объяснить тем, что великий князь готовился в это время окончательно свести счеты свои с Новгородом[419].

После первого похода на Новгород, откуда главные виновники новгородских возмущений, главные противники великого князя, приверженцы короля Казимира, были в оковах выведены «на Низ», в Москву приезжал (в марте 1476 г.) владыка Феофил с боярами и бил челом за новгородских «пойманных бояр», которые «сидят» на Коломне и в Муроме. Великий князь дары от архиепископа принял, пригласил его со всей свитой на обед, дал ему «отпускной пир», но просьбы его не исполнил, виновных бояр не отпустил[420].

При общей неурядице, при неопределенности юридических отношений в Новгороде естественным кажется, что многие новгородцы стали предпочитать домашнему (в Новгороде) суду суд великокняжеский. И вот в противоречие прежним договорам, по которым великий князь не мог судить новгородца «на Низу», т. е. в Москве, в последнюю стали являться из Новгорода жалобщики.

В конце февраля 1477 г. в Москву приехал посадник Захария Овинов за великокняжеским приставом; с ним было много новгородцев, из которых одним он должен был отвечать (на их иски против него), а на других искать. Это было до того необычным явлением, что летописец невольно заметил по этому поводу: «А того не бывало от начала, как ни земля их стала и как великие князи учали быти от Рюрика». Вскоре потом пришли в Москву и другие посадники, обычные люди, поселяне, черницы, вдовы «и вси преобижени» в качестве или истцов, или ответчиков. Наконец в марте владыка Феофил и весь Великий Новгород отправили к великому князю послов, Назара Подвойского и вечевого дьяка Захарию; при челобитье эти послы, по показанию летописей, намеренно назвали великого князя не господином, как бы следовало по вековечному обычаю, а государем. 24 апреля великий князь отправил в Новгород посла спросить, какого государства хотят новгородцы, т. е. не желают ли они иметь великого князя, как государя самодержавного, единственного законодателя и судью? Новгородцы сказали послу, что они «с тем… не посылывали». Еще послы не успели выехать из Новгорода, как там поднялся мятеж: боярин Василий Никифоров, оговоренный вышепомянутым Овиновым в том, что, будучи в Москве, присягал великому князю на Великий Новгород, был изрублен на вече; сам Овинов, — за то, что судился в Москве, — брат его Козьма и некоторые другие также были убиты. Новгородцы, по выражению летописи, «возбеснеша, яко пиянии», и начали опять кричать, что они хотят быть за королем[421]. Впрочем, московских послов держали в чести, а ответ дали им в том смысле, что они великих князей государями не зовут, что суд великокняжеским наместникам на Городище — по старине, что тиунам великого князя у них не быть и что двора Ярослава они не дают; в заключение они говорили, что великие князья могут казнить тех, которые будут обманно, без их ведома называть великого князя государем, а у себя таких людей они сами будут казнить. Но великому князю, конечно, давно уже хотелось быть новгородским государем, а потому он и не думал упускать удобного случая привести в исполнение заветную мысль. Узнав от своих послов и преданных ему посадников о новгородской смуте, Иван Васильевич представил новгородцев митрополиту, матери и боярам клятвопреступниками. «Я не хотел у них государства, они сами с этим присылали ко мне, — говорил великий князь, — а теперь заперлися в том и положили на нас ложь». Посоветовавшись с матерью, братьями и боярами, он стал готовиться к походу на Новгород. Он послал просить помощи у тверского князя Михаила; в Псков послал Григория Волнина поднимать и псковичей. Прослышав об этом, новгородцы отправили к великому князю одного из уличанских старост просить об опасной грамоте для послов; но этого старосту приказано было задержать в Торжке. 30 сентября 1478 г. Иван Васильевич послал в Новгород складную грамоту, а 9 октября, оставив в Москве сына Ивана, выступил в поход на новгородцев «за их преступление казнити их войною». Вместе с великим князем шел брат его Андрей-меньшой; царевич Даньяр должен был идти чрез Клин и Тверь к Торжку, в который шел и сам великий князь чрез Волок, где обедал у брата своего Бориса. Сюда явился от тверского князя боярский сын отдавать кормы по тверской отчине, а на следующую станцию явился князь Андрей Борисович Микулинский, через которого тверской князь приглашал Ивана Васильевича к себе «хлеба ести». 19 октября великий князь прибыл в Торжок, где его ожидали новгородские посланцы с челобитьем об опасных грамотах; тут же два новгородских боярина просили принять их на службу. 23 октября Иван Васильевич выехал из Торжка, распорядившись, каким полкам какими путями идти к Новгороду. Новгородских опасчиков он приказал везти за собой. К концу пути стали опять являться новгородцы с просьбами о принятии их на службу: так, просился на службу посадник Григорий Тучин и из простых новгородцев Адриан Савельев. 8 ноября в Еглине у Спаса великий князь допустил на глаза опасчиков, которые при челобитье об опасной грамоте для владыки назвали его государем. Опас им дан. Чрез два дня явился новый опасчик от владыки и всего Великого Новгорода и также бил челом об опасе, причем и этот назвал великого князя государем. Иван Васильевич чрез дьяка Далматова отвечал, что опас дан уже прежним посланцам. Не доходя 120 верст до Новгорода, на Полинах, великий князь урядил полки, где какому быть, и отсюда отпустил своих воевод к Новгороду с приказанием занять Городище и монастыри, так как он опасался, как бы новгородцы их не пожгли. 21 ноября великий князь остановился у Николы в Тухоле и отсюда послал в Псков к своему наместнику, князю В. В. Шуйскому, сказать, чтобы он с псковичами выступал на Новгород и дальнейших приказаний ожидал по прибытии в устье Шелони. 23 ноября, когда Иван Васильевич был в Сытине, в 30 верстах от Новгорода, явились послы, владыка Феофил с посадниками и жителями. Владыка так бил челом: «…меч бы свой унял еси и огонь утолил… Да что, господине государь, восполелся есо на бояр на новгородских и на Москву свел еси их из Новагорода первым своим приездом, и ты бы, господине государь князь велики, пожаловал — смиловался, тех бы еси бояр отпустил в свою отчину в Великий Новгород…» Затем в том же тоне били челом посадники и простые люди, а после них отдельно посадник Лука Федоров. Великий князь, не отвечая на их челобитье, пригласил их к себе в тот же день «ести». На следующий день послы были у великокняжеского брата, Андрея-меньшого, с дарами и били ему челом, чтобы он печаловался за них пред великим князем; затем опять были у великого князя и били ему челом, чтобы пожаловал, велел бы поговорить со своими боярами. На «говорке» каждая категория новгородских послов высказывала свои желания, которые в совокупности сводятся к следующему: чтобы государь неприязнь отложил, меч свой унял, взятых им новгородских бояр отпустил; чтобы ездил в Великий Новгород (чрез три) на четвертый год и брал по 1000 рублей; чтобы приказал производить суд своему наместнику с посадником в городе, а чего они не смогут управить, то государь сам чинил бы управу, когда приедет на четвертый год; чтобы позывов на Москву не было, великокняжеские наместники владычних и посадничьих судов не судили бы; чтобы «мукобряне» (?) великого князя отвечали по искам новгородцев не на Городище, как они делают, а в городе перед наместником и посадником, как это они делают по своим искам на новгородцев. Последняя просьба высказана простыми людьми. Не отвечая пока послам, великий князь в тот же день (24 ноября) повторил прежнее приказание воеводам — идти к Новгороду и занять Городище и все близ города монастыри, а на следующий день он неопределенно указал послам чрез бояр на неисправление к нему новгородское вообще и в частности на то, что новгородцы, назвав его и сына его государями, отреклись потом от этого и тем положили ложь на них, великих государей. В заключение ответа князь Иван Юрьевич сказал от имени великого князя: «Восхощет нам, великим князем, своим государем, отчина наша Великий Новгород бити челом, и они знают, отчина наша, как им нам, великим князем, бити челом». Послы, испросив пристава, отправились в Новгород, а великий князь, не теряя времени, с братом Андреем-меньшим перешел по льду Ильменя к Новгороду и остановился у Троицы на Паозерье, в трех верстах от города. Сюда подошел князь Василий Михайлович Верейский, а 29 ноября пришел и Борис Васильевич Волоцкий. Здесь Иван Васильевич распорядился, где каким полкам стоять, а 30 ноября приказал воеводам отпустить по половине людей в окрестности за кормами для коней и за съестными припасами, но с тем, чтобы к 11 декабря все были на своих местах. Отсюда же великий князь послал и к псковскому наместнику приказание, чтобы псковичи немедленно шли к Новгороду.

Новгородцы, хотя у них и не было союзников, решили защищаться: укрепили деревянной стеной самую слабую сторону города по обоим берегам Волхова, а последний загородили судами, клятвенно обязавшись все стоять как один. Великий князь видел, что много будет потери в людях, если брать Новгород приступом, а потому решил держать город в осаде, чтобы голодом принудить новгородцев к сдаче, а между тем, чтобы его людям не было недостатка в съестных припасах, псковичи, по его приказу, должны были доставлять в его стан муку, рыбу и пр. и выслать также купцов для продажи московским ратным людям разных товаров. В Новгороде между тем не было единодушия в гражданах: меньшинство хотело биться с великим князем, а большинство желало ему покориться. Вероятно, вследствие этого несогласия 4 декабря опять явился к великому князю владыка Феофил с посадниками и простыми людьми и от всего Великого Новгорода просил, чтобы государь «меч бы свой унял и огнь утолил, а кровь бы крестьянская не лилася…». Посадники и народ просили позволения говорить с боярами, но последние сказали им то же самое, что и в первый раз. С этим послы и ушли.

Между тем к великому князю подошли еще ратные люди: царевич Даньяр и князь Андрей Васильевич большой с тверским воеводой, князем Михаилом Федоровичем Микулинским. 5 декабря к великому князю опять явились прежние послы и в присутствии троих братьев Ивана Васильевича повинились в том, что они действительно наказывали Назару да дьяку Захару называть его, великого князя, государем, а потом заперлись в этом. Великий князь приказал ответить послам, что если они сознались в своей вине и спрашивают, какому государству его, великого князя, быть в его отчине Новгороде, то быть этому государству такому же, как на Москве. Послы просили позволения вернуться в город и подумать о полученном ответе. Вскоре после того к Новгороду подошло псковское войско, а Аристотель по приказу великого князя навел мост чрез Волхов на судах. 7 декабря, как было назначено, послы явились с речами, в которых выражали следующие желания новгородцев: а) чтобы великокняжеский наместник производил суд вместе со степенным посадником; б) чтобы дань давать с сохи по полугривне; в) чтобы в пригородах были наместники, а суд был бы по старине; г) чтобы великий князь не выводил людей из Новгородской земли; д) чтобы не вступался в боярские земли; е) чтобы не было позывов (к суду) на Москву и, наконец, ж) чтобы не брал новгородцев на службу (военную) в Низовскую землю, а по повелению государей они будут оберегать свои новгородские границы. Великий князь через тех же бояр отвечал, что так как он уже сказал, какому его государству быть в Новгороде и новгородцы признали его государем, как же они теперь указывают ему, как ему управлять? какое после того будет государство его? Послы отвечали, что они не чинят урока государству своих государей, но что они не знают «низовской пошлины», как государи держат свое государство в Низовской земле. Великий князь объявил чрез бояр, какому государству его быть в Новгороде, а именно: вечевому колоколу не быть, посаднику тоже, а все государство держит великий князь; великий князь хочет иметь волости и села, как и в земле Московской; древние великокняжеские земли, неправо присвоенные новгородцами, отныне будут составлять собственность великого князя. Но и великий князь, в свою очередь, из Новгородской земли людей обещает не выводить, в вотчины боярские не вступаться и суд оставить по старине. Шесть дней новгородцы думали об этом государстве; наконец, 14 декабря явились к великому князю послы и просили того, что уже дано было Новгороду; но в то же время, боясь, что их обманут, просили, чтобы великий князь целовал крест, в чем им было отказано; просили, чтобы целовали крест бояре или будущий наместник, и в этом было отказано; просили, наконец, об опасной грамоте, но и в этом было отказано. Когда узнали об этом в Новгороде, многие опять решили защищать свободу и положить свои головы за Святую Софию. Но то была минутная вспышка: благоразумие взяло верх, и все успокоились. Послы оставались в московском стане до конца декабря, а между тем новгородский воевода, князь Василий Шуйский-Гребенка, сложил крестное целование к Новгороду, в котором жил после того два дня (а новгородцы, боясь великого князя, не смели ему и слова сказать); потом он перешел на службу к великому князю, который принял его с почетом и, по некоторым известиям, дал ему Нижний Новгород. Наконец, 29 декабря послы выразили желание, чтобы они, если уж им отказано в крестоцеловании, «своего государя жалованье от уст его слышали сами без высылок» (бояр). Великий князь лично заявил им о своем жаловании, и послы, поклонившись, вышли от него. Но бояре великого князя догнали их и передали, что великий князь требует волостей и сел, с чем можно было бы ему держать свое государство в Новгороде. После некоторых требований со стороны князя и обоюдных уступок Иван Васильевич взял десять волостей владычних, половину монастырских и все новоторжские, кому бы они ни принадлежали. Что касается дани, то великий князь согласился брать один раз в год по полугривне с сохи (= 3 обжам, обжа = пашущему на одной лошади) как в новгородских волостях, так и на Двине и в Заволочье, со всякого, обрабатывающего землю. Великий князь удовлетворил также просьбу новгородцев, чтобы они сами собирали дань и отдавали, кому он прикажет, а не писцы и даныцики его, которые обычно очень притесняют народ. Затем великий князь приказал очистить для себя Ярославов двор и привести всех новгородцев к присяге по заранее составленной и просмотренной новгородцами присяжной записи, причем великокняжеские бояре взяли устное обещание с новгородцев не мстить как своим собратьям, находящимся на службе великого князя, так и помогавшим последнему псковичам; решение споров с псковичами о землях возлагалось на наместников; пригороды, заволочане и двиняне отныне должны целовать крест на имя великих князей, не упоминая о Новгороде.

18 января новгородские бояре, дети боярские и простые люди били челом великому князю о принятии их к себе на службу, а чрез два дня (20 января) Иван Васильевич послал в Москву гонца к матери, митрополиту и сыну Ивану с известием, что он привел Великий Новгород «в всю свою волю и учинился на нем государем, как и на Москве». 22 января Иван Васильевич назначил наместниками в Новгород боярина князя Ивана Васильевича Стригу и брата его Ярослава, приказав им «стати на своем дворе великого князя Ярославле», сам же пока не хотел въезжать в Новгород, потому что там свирепствовал мор, и только 29 января он с троими братьями и Василием Верейским слушал в храме Софии литургию, после которой отправился опять на Паозерье и здесь, с теми же братьями, владыкой, новгородскими боярами и многими жителями обедал «да и пил с ними»; тут же принимал и дары от владыки. Затем 1 февраля великий князь приказал схватить купеческого старосту Марка Панфильева, на следующий день — Марфу Борецкую с ее внуком Васильем Федоровым, отец которого умер в муромской тюрьме, потом — пять человек из простых и приказал отправить их в Москву, а имения их отписать на себя. Наконец, Иван Васильевич приказал князю Ивану Стриге отобрать у новгородцев все докончальные грамоты их с литовскими князьями и польским королем, и крестоцеловальную грамоту их против него, великого князя, и прибавил к прежним наместникам еще двоих: Василия Китая и Ивана Зиновьева. Перед отъездом (17 февраля) великий князь еще раз слушал литургию у Святой Софии, угощал обедом владыку, бояр и жителей и принимал дары от первого. 5 марта 1478 г. Иван Васильевич, по известиям литовских летописей, с 300 возов «перел, злата и сребра и камений многоценных» прибыл в Москву, а за ним привезен был и вечевой колокол, символ новгородской вольности, «и вознесли его на колокольницу на площади (Успенский собор) с прочими колоколы звонити»[422]. Так рушилась навсегда вольность Господина Великого Новгорода!

От Новгорода теперь придется отвлечься на некоторое время в противоположную сторону.

Мы видели, что войны с Казанью не имели почти никаких положительных результатов. Только последний поход 1470 г. был удачнее предыдущих: Ибрагим бил челом великому князю на всей воле его. Последующие события указывают, однако, на то, что Ибрагим тяготился отношениями с великим князем и ждал только удобного случая к разрыву с ним. Случай этот, хотя и обманувший казанского царя, скоро представился. По некоторым летописным известиям, еще раньше похода Ивана III на Новгород и в начале самого похода Ибрагим уже совершал нападения на Вятку[423]. В 1478 г., когда великий князь был еще в Новгороде, в Казань пришло ложное известие, что великий князь Новгорода не взял, что новгородцы разбили его войска и что он сам-четверть, израненный бежал от Новгорода. Ибрагим хотел воспользоваться этим и двинул войска на Вятку[424]; но, получив верные известия о падении Великого Новгорода, приказал войскам возвратиться домой, и те с такой поспешностью пустились в обратный путь, что побросали даже котлы с готовившейся в них едой. Великий князь не хотел оставить этой дерзости безнаказанной и в том же году двинул на Казань многочисленную рать под началом воевод Василия Образца (судовая рать) и Бориса Слепца (он же Тютчев). Рать прибыла к Казани в мае, и воеводы начали готовиться к приступу, но сильная буря с дождем заставила их отодвинуться к Волге. Между тем вятчане и устюжане опустошали берега Камы и забирали жителей в полон. Ибрагим вынужден был бить челом великому князю и заключить с ним мир на всей воле его[425].

Года через два после этого большую тревогу произвело в Москве известие о походе хана Золотой Орды на великого князя. Мы видели, что после первого нашествия Ахмата (в 1472 г.) между Москвой и Ордой состоялось нечто похожее на заключение мира: мы говорили, что в 1474 г. с Никифором Басенком приходил из Орды в Москву Ахматов посол Каракучук, а в 1476 г. приходил другой посол, Бочука, со свитой в 50 человек; с ним было до 550 гостей с конями и разным товаром[426]. С этим послом великий князь отправил в Орду своего посла, Бестужева, но что ему поручено было, не знаем. Все это указывает на мирные отношения между Москвой и Ордой, но к 1480 г. эти мирные отношения рушились. Какие же были причины? По некоторым известиям, мало, впрочем, вероятным, хан прислал в Москву послов с требованием дани; великий князь в ответ на это требование взял басму (изображение хана в виде куклы, а по другим — нечто вроде портрета) или, как выражается Казанская летопись, «прием Басму лица его и поплевав на ню», изломал ее, бросил на землю и растоптал ногами; затем приказал убить послов, кроме одного, которому велел передать хану, что с ним будет поступлено так же, как с басмой и послами, если будет беспокоить его, великого князя. Едва ли Иван Васильевич, вообще весьма осторожный, мог так поступить, особенно ввиду того, что Ахмат еще не так был слаб, что сам великий князь — это сейчас увидим — по приближении хана к русской границе как будто струсил и растерялся. Другие более достоверным признают иное известие, по которому Иван Васильевич решил порвать узы двухвекового с лишним рабства под влиянием Софии, указывавшей ему на оскорбительную зависимость от степных варваров[427]. Но есть еще известия, по которым Ахмат двинулся на Москву по подстрекательству Казимира, и эти известия, нам кажется, должны считаться несомненными. Не надо забывать, что борьба Москвы с литовско-польским государством особенно усилилась с Ивана III, борьба на жизнь и на смерть: речь шла о том, какому из двух родственных племен господствовать на северо-востоке Европы! Казимиру, как и всякому польско-литовскому государю, желательно было ослабить Москву и подчинить ее себе; но ему не удалось отбить для себя Новгород от Москвы, и он старается поднять хана, чтобы одновременно напасть на Русь с двух сторон. Хан согласился и летом 1480 г. выступил в поход. Союзникам сулило успех и то, что великий князь был в то время во вражде с братьями, Андреем Углицким и Борисом Волоцким[428]. Заслышав о приближении Ахмата, Иван Васильевич отправил в Серпухов сына Ивана, брата Андрея-меньшого — в его удел Тарусу, а прочих князей и воевод распределил на разные пункты по берегу Оки, куда, по договоренности с Казимиром, должен был идти хан. Но, узнав о таких распоряжениях московского князя, хан направился к литовской границе, намереваясь вторгнуться на Московскую землю чрез р. Угру. Однако великий князь опередил его: он приказал сыну и брату поспешить к Калуге и стать на левом берегу Угры, и те прежде татар заняли перевозы и броды; сам же великий князь, подчиняясь советам некоторых приближенных к нему бояр, приказав сжечь городок Каширу, оставил войско на берегу Оки и с князем Федором Палецким отправился обратно в Москву, где находились «в осаде»: мать его, инокиня Марфа, князь Михаил Андреевич Верейский, князь Иван Юрьевич Патрикеев, московский наместник, с дьяком Васильем Мамыревым, митрополит Геронтий и умный и энергичный владыка ростовский Вассиан. К ним-то, по некоторым известиям, и поехал Иван Васильевич «на совет и думу». Из приближенных великого князя одни не советовали ему стоять на границе, указывая на пример его отца, попавшегося в плен к казанским татарам в суздальском бою; советовали, напротив, удалиться на север, указывая на пример Димитрия Донского, удалившегося при нашествии Тамерлана в Кострому. На этом настаивали его любимцы — бояре, Иван Васильевич Ощера и Григорий Андреевич Мамон; другие же, и преимущественно владыка Вассиан, настаивали, что великий князь должен находиться при войске. В народе также слышался явный ропот на трусость Ивана Васильевича: так, когда великий князь приехал (30 сентября) с Оки в Москву на совет с блюстителями последней, отдав приказание князю Даниилу Холмскому, чтобы он по первому требованию из Москвы ехал туда с великокняжеским сыном Иваном Ивановичем, народ, перебиравшийся в столицу из окрестных посадов и селений в осадное сиденье, явно выражал ропот на то, что великий князь предает его татарам, что он разгневал царя неплатежом дани, а теперь выдает ему народ свой. Вассиан прямо назвал Ивана «бегуном». «Дай семо вой в руку мою, — говорил владыка, — коли аз, старый, утулю лице против татар!»

Поэтому, замечает летописец, великий князь жил не в городе (Москве), а в Красном сельце, «бояся гражан мысли злые — поимания». Иван Васильевич послал к сыну приказ, чтобы он немедленно явился в Москву, но тот не хотел отъехать от войска.

Когда великий князь приказал Даниилу Холмскому силой взять молодого князя и доставить в Москву, тот не решился применить насилие: он хотел подействовать убеждением. «Лучше здесь мне умереть, чем ехать к отцу», — отвечал княжич на его увещания. Он действительно не лишним был при войске: так, вскоре ему удалось отбить татар от переправы через Угру. При том настроении массы и приближенных к великому князю, в каком мы видели их сейчас, Ивану Васильевичу неудобно было бездействовать и скрываться в Красном сельце, а потому, готовясь отправиться к войску после двухнедельнаго пребывания в Красном, он сделал распоряжение относительно защиты некоторых городов: приказал Полиевкту Бутурлину и Ивану Кике перевести в осаду: дмитровцев — в Переяславль, а московские отряды («московских строев») — в Дмитров. Тогда же охранители Москвы успели убедить Ивана Васильевича примириться с братьями, чему, видимо, он и сам был рад. 3 октября, приняв благословение от митрополита, великий князь поехал к войску, но с небольшим отрядом остановился далеко от главного места действия, в Кременце (на р. Луже, в 30 верстах от Медыни), а остальное войско отпустил на Угру. Между тем как сын и младший брат великого князя, а также воеводы успешно отбивали татар от берега реки, сам Иван Васильевич не мог действовать энергично, так как находился под влиянием приближенных к нему бояр, «слушающи злых человек сребролюбець, богатых и брюхатых, и предателей хрестьяньскых, а норовников бесерменьскых». Под влиянием этих предателей он попытался вступить в переговоры с ханом: отправил к нему боярина Товаркова с дарами и челобитьем, «прося жалованья, чтобы отступил прочь, а улусу бы своего не велел воевати». Хан даров не принял, сказав, что он пришел наказать своего улусника за то, что тот не ездит в Орду и уже девять лет не платит дани; к этому царь прибавил, что если Иван сам приедет к нему, то ему оказана будет милость. Но Иван Васильевич, опасаясь коварства, не поехал к Ахмату. Тогда последний требовал к себе сына или брата, наконец, Никифора Басенка, бывшего раз в Орде и понравившегося татарам за то, что много давал даров. Ни того ни другого великий князь не исполнил. Между тем в Москву дошли слухи о советах «злых бояр» и переговорах великого князя с Ахматом. Тогда митрополит и троицкий игумен Паисий посылают великому князю грамоты, в которых убеждают его постоять за христианство; но особенно красноречивое послание отправил к нему владыка Вассиан. Эти послания возымели действие: великий князь решил постоять за христианство. Ахмату, которого московские полки успешно отбивали от берега, оставалось только делать угрозы. «Дасть Бог зиму на вас, — говорил он, — и реки все станут, ино много дорог будет на Русь».

Тем временем в Кременец пришли из Великих Лук братья великого князя, который принял их с любовью и, по некоторым известиям, «во всю волю их дался», т. е., надо полагать, согласился на все предложенные ими условия примирения. Силы великого князя, таким образом, увеличивались (есть известие, что на Угре были и тверские полки), но он действовал по-прежнему нерешительно и как будто боялся угроз хана. 29 октября, когда Угра уже встала, он приказал сыну, брату Андрею-меньшому и воеводам отступить к Кременцу, откуда намеревался отступить еще дальше, к Боровску, и там дать битву татарам. Это распоряжение привело в ужас ратных людей, и они, полагая, что татары перебрались через Угру, в беспорядке бежали к Кременцу. Кажется, в это время великий князь распорядился, чтобы жена с казной отправилась на Белоозеро, а потом, если Москва будет взята, далее — «к морю-океану». Между тем Ахмат, видя, что берег опустел, предположил, что неприятель готовит ему засаду, уступая берег и тем вызывая на битву, и сам бежал от Угры 11 ноября. По пути отступления (чрез Серенек, Мценск и пр.) он пустошил волости своего союзника Казимира. Один из сыновей Ахмата, Амуртоза, при отступлении забрался было в московские волости. Великий князь послал на него всех троих своих братьев. Амуртоза, поймав одного русского, пытками хотел узнать от него что-то о великом князе. Когда тот сказал, что великий князь очень близко, Амуртоза немедленно бежал. Некоторые летописи правдоподобнее передают причину отступления Ахмата из-за наступившей сильной стужи, тогда как «бяху татарове наги и босы, ободралися». Кроме того, от хана не укрылось, вероятно, и то, что силы великого князя после примирения с братьями увеличились, между тем как Казимир не являлся к нему… Ахмат, распустив уланов, сам с награбленной в Литве добычей ушел кочевать к устьям Дона. Хан Шибанской или Тюменской Орды (откуда произошли потом князья Тюменские), прельщенный этой добычей, погнался за Ахматом, напал на него сонного и собственноручно убил (это было уже в 1481 г. в начале января), о чем известил великого князя Московского. Иван Васильевич, убедившись, что Ахмат удалился в свои улусы, вернулся в Москву, «и возрадовашася и возвеселишася вси люди…».

Но почему же к Ахмату не явился на помощь Казимир? Еще лет за восемь до нашествия Ахмата великий князь завел контакты с крымским ханом Менгли-Гиреем, чтобы пользоваться Крымской Ордой в борьбе с Золотой Ордой и Казимиром; и тот и другой часто обменивались посольствами: между ними завязалось нечто вроде дружбы. Перед нашествием Ахмата между ними заключен был договор, по которому великий князь обязывался действовать с ним заодно против Ахмата, раз выгонявшего Менгли-Гирея из Крыма, а крымский хан должен был действовать заодно с великим князем против Казимира. По этому договору Менгли-Гирей при нашествии Ахмата напал на Подолию и тем отвлек Казимира от своего союзника. Не можем не привести еще одного известия, довольно правдоподобно указывающего на причину удаления Ахмата от Угры. В руках Ивана Васильевича были два соперника Менгли-Гирея, два брата его, Нордоулат и Айдар, бывшие прежде в Литве, о которых великий князь говорил своему другу, что держит их у себя, чтобы не дать им способов вредить ему; на самом же деле Иван Васильевич мог пользоваться ими как орудием против Менгли-Гирея, если бы это понадобилось. Одного из братьев, Нордоулата, и звенигородского воеводу, князя Василия Ноздреватого, великий князь послал с небольшим отрядом по Волге на Орду, где, как он узнал, оставались только ханские жены, дети и старики. Царевич и князь Ноздреватый счастливо добрались до Орды, взяли Батыев Юрт, награбили много добычи и с большим полоном пошли назад; они могли бы вконец разорить Орду, но Обуяз, улан Нордоулата, стал убеждать последнего, что Орда — их общая мать, что губить ее вконец не следует, что она уже довольно наказана ими[429]. Так пало более чем двухвековое иго монгольское, пало, можно сказать, роковым образом.

Выше мы сказали, что новгородская вольность окончательно пала. Но могли ли новгородцы сразу порвать всякую связь с прошлым, с прежними своими убеждениями и легко помириться с новым порядком вещей, с новым положением? Только с приходом новых поколений могло наступить спокойное отношение к такому положению, в которое они были поставлены силой обстоятельств. Символ их вольности, вечевой колокол, звонил уже в Москве с прочими московскими колоколами и, конечно, собирал народ, но не на вече. Однако память о вольности жила в сердцах новгородцев и без этого звона. Новгородцы опять начинают преговоры с Казимиром, мечтая о возврате утраченной вольности. Казимир со своей стороны сильно желал если не уничтожить, то обессилить Москву, и вот он изыскивает средства, прибегая за помощью к хану и папе. Как видно, новгородцы надеялись на успех, потому что восстановили прежние формы правления. Иван Васильевич тайно узнал от своих приверженцев о контактах новгородцев не только с Казимиром, но и с немцами. В 1480 г. 26 октября, еще до нашествия Ахмата, великий князь, не давая возникнуть коалиции против себя, отправился в Новгород «миром», взяв с собой только тысячу человек, а между тем сыну он приказал собирать войска и поспешно идти за ним. Хотя для собирания войск мог быть выставлен и резонный предлог, так как немцы одолевали тогда Псков, тем не менее по пути к Новгороду всюду расставлены были заставы, чтобы до Новгорода не дошла весть о формировании большой рати. Но новгородцы прослышали об этом, укрепили город и решились не пускать к себе великого князя, который узнал об этом, будучи уже в Бронницах. Здесь Иван Васильевич дождался своих полков и в самом начале декабря подступил с ними к Новгороду, где было много его приверженцев, которые и начали перебегать к нему. Вскоре новгородский владыка прислал к великому князю за опасной грамотой, но тот сказал, что он сам опас для невинных, и требовал, чтобы ему отворили ворота, но их открыли только после продолжительной пальбы из орудий по городу; навстречу великому князю вышли владыка, посадник, тысяцкий, старосты пяти концов, бояре и множество народа; все пали ниц и просили прощения. «Даю мир всем невинным, не бойтесь ничего!» — сказал великий князь и, по обычаю, пошел в храм Святой Софии. В этот день было схвачено и пытано 50 человек главных виновников. Тогда же великий князь узнал и об участии владыки в новгородской смуте, и о контактах братьев своих с новгородцами. 19 января владыка был взят, 24-го того же месяца отправлен в Москву и помещен в Чудовом монастыре, где чрез шесть лет умер; казна его отписана была на великого князя. Затем 100 главных заговорщиков преданы были смертной казни и 100 семей детей боярских и купцов отправлены на Московскую землю и расселены по разным городам[430]. Узнав о прибытии Ивана Васильевича в Новгород, псковский наместник, князь Василий Васильевич Шуйский, и пять посадников с боярами от концов, отправились к великому князю с подарком в 65 рублей; 25 декабря эти послы возвратились в Псков, а 30-го туда прибыли послы великого князя.

В то же время немцы внезапно напали на Вышгород, многих из жителей убили и многих повели в полон, а город зажгли. Это было в самом начале января, а в конце того же месяца немцы напали на Гдов и пожгли вокруг него все волости и посады, но города не взяли. Псковичи отправили в Новгород гонца к великому князю с просьбой о помощи. Иван Васильевич послал к ним воеводу князя Андрея Никитича Ногтева-Оболенского со многими силами, который с успехом выходил на немцев, но вскоре после похода из-за чего-то разгневался на псковичей и, только раздражив немцев, со всеми полками ушел в Москву, несмотря на усердные просьбы псковичей остаться. После его отъезда немцы смелее стали нападать и опустошать Псковскую землю; опять нападали на Изборск и близко подходили к самому Пскову. Между тем Ноготь-Оболенский прибыл в Москву с победными трофеями: он привез с собой много добра «и головами чюди и чюдак и робят много множество без числа».

Великий князь, будучи еще в Новгороде, получил известие от сына, что братья его, Борис Волоцкий и Андрей Углицкий, замышляют отступить от него. Братья уже давно были в обиде на великого князя за то, что по смерти бездетного Юрия Васильевича он взял удел его себе, ничего не дав из него им. Еще тогда, т. е. в 1474 г., могла разгореться вражда между братьями, если бы не вступилась в дело мать, которая примирила сыновей. Тогда Иван Васильевич Борису дал Вышгород, Андрею-меньшому — Тарусу, а Андрею Углицкому мать дала свой городок Романов[431]. Теперь же поводом к ссоре послужило то, что великий князь, в противоречие договорам, требовал у Бориса выдачи князя Оболенского-Лыка, который, будучи лишен наместничества в Великих Луках за лихоимство, перешел от великого князя к Борису Волоцкому[432]. При нашествии Ахмата, как уже было замечено выше, братья примирились, и Андрей Углицкий получил значительную часть удела, принадлежавшего Юрию Васильевичу, именно Можайск, а Борису даны были села, принадлежавшие Василью Ярославичу Серпуховскому[433]. Вскоре после ухода Ахмата великий князь заключил с братьями договоры, о которых подробно мы говорили в своем месте[434].

10 июля 1481 г. умер бездетный Андрей-меньшой Васильевич. Кажется, этот князь, бывший во время ссоры старших братьев на стороне великого князя, понимал, что, как бы он ни распорядился своим уделом, в любом случае он должен будет перейдти к великому князю, а потому во избежание недоразумений и ссор между братьями завещал свой удел старшему брату, тем более что в разное время по разным обстоятельствам и особенно по платежам ордынского выхода он задолжал Ивану Васильевичу, если верно известие летописей, 30 000 рублей — сумма громадная для того времени. Таким образом, к великому князю переходили: Вологда, Кубена, Заозерье и пр.; детям его отказаны были разные драгоценные вещи, а Василию Ивановичу (будущему великому князю), кроме того, еще село Тонинское. Что же касается братьев, Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого, то первому он дал село Раменейце, а второму — Ясеневское близ Москвы[435].

Опасность со стороны московского князя грозила не только удельным князьям Московской земли, бывшим в полном подчинении Москве, но и самостоятельным великим княжествам, как Рязанское и Тверское. Рязанское княжество было в таком положении, что представляло из себя, так сказать, только тень самостоятельного княжества[436], но Иван Васильевич, по известным уже нам отношениям Москвы и Рязани, не хотел трогать последней, как бы предоставляя присоединение ее к Москве своему преемнику. Тверь была почти в таком же положении. Хотя родственные отношения московского князя с тверским были и очень близки, тем не менее они не могли взять перевеса над государственными соображениями, над идеей объединения Руси.

Еще в год своего вступления на престол Иван Васильевич заключил договор с тверским князем Михаилом Борисовичем; договор этот, можно сказать, ничем не отличается от прежних подобных договоров между Москвой и Тверью: оба князя за себя и за своих преемников взаимно обязываются не принимать от татар: московский — «дом Святого Спаса, отчину князей тверских, Тверь и Кашин», тверской — «отчину великого князя Московского, Москву и Великий Новгород»: кроме того, тверской князь обязывается не контактировать с детьми Шемяки, с можайским и боровским князьями, бежавшими в Литву, и ни с кем из великокняжеских братьев, кто «затрубит» великому князю; договаривающиеся стороны обязываются также выступать заодно на татар, ляхов, Литву и немцев и вообще на всякого общего недруга, не вступаться в отчины тех князей, которые будут отъезжать от одного к другому[437]. Из Москвы княжеских отъездов не было, но из Твери в Москву были: так, в 1476 г. в Москву переехало много бояр и детей боярских; потом в 1485 г., когда уже готов был обнаружиться между Москвой и Тверью полный разлад, к великому князю Московскому приехали на службу Андрей Микулинский, получивший Дмитров, и Осип Дорогобужский, которому дан был Ярославль. В то же время много тверских бояр отъехало на московскую службу, «не терпяще обиды от него, великого князя [Ивана III], о землях», соприкасавшихся с московскими: при порубежных спорах великий князь Московский всегда старался оправдать своих бояр и обвинить, хотя бы и в ущерб справедливости, тверских. Конечно, тверские бояре переходили к московскому князю в надежде, что он будет блюсти их земельные интересы, как блюл до сих пор интересы природных московских бояр[438].

После только что упомянутого договора (1462 г.) никаких неприязненных столкновений между Москвой и Тверью не было. Но вот Новгород окончательно присоединен к Москве, и Тверь, таким образом, оказалась окруженной с трех сторон владениями московского князя. Тверской князь мог, конечно, видеть, к чему стремится Иван Васильевич, мог предвидеть, что рано или поздно покушение Москвы будет и на Тверь. Ему необходимо было заручиться сильным союзником, а таковым мог быть один только великий князь Литовский и король Польский Казимир. К нему-то в 1483 г. и обратился тверской князь и заключил с ним договор, «поднимая, — по словам летописи, — его [Казимира] войною на Ивана Васильевича», чем нарушал договор с последним.

Чтобы скрепить договор, тверской князь сватался к внучке Казимира[439]. В Москве узнали об этих контактах, и Иван Васильевич сложил с себя крестное целование к Михаилу Борисовичу «за его неисправление». В 1485 г. московская порубежная рать по приказу великого князя начала опустошать Тверскую землю. Из Литвы не приходила помощь, а один тверской князь не мог бороться с Москвой и потому послал к Ивану Васильевичу епископа с боярами «и доби ему челом на всей воли его». По заключенному после этого договору, тверской князь считается по отношению к великому князю Московскому и его старшему сыну младшим братом и приравнивается к удельному князю Андрею Васильевичу, обязывается без думы и ведома великого князя Московского не ссылаться и не заключать договоров ни с Казимиром и его детьми, ни с каким бы то ни было лицом, которое будет королем Польским и великим князем Литовским, а также не принимать к себе и не сноситься с детьми князей: Можайского, Галицкого и Боровского; если литовский князь пришлет к нему с чем-нибудь, то он обязан дать знать об этом в Москву; наконец, в случае если тверскому князю надо будет отправлять в Орду послов, он должен это делать по думе с ними, великими князьями Московскими. Михаил Борисович торжественно перед послом московским сложил крестное целование к Казимиру. Михаилу приходилось или покориться неизбежной участи — ждать, когда неминуемо Тверь будет поглощена Москвой, или сделать еще попытку — опереться на Литву. В таком положении Михаил Борисович начал опять переписываться с великим князем Литовским. Но из Москвы зорко следили за действиями тверского князя: тверской гонец с грамотой к Казимиру был схвачен москвичами. Иван Васильевич укорял тверского князя в измене, «велми поношая ему», как говорит летопись. Перепуганный Михаил отправил в Москву владыку Вассиана бить челом великому князю, но тот не принял челобитья; другое посольство во главе с князем Михаилом Димитриевичем Холмским также не было принято великим князем. Иван Васильевич, приказав новгородскому наместнику идти со всеми силами к Твери, и сам выступил в поход 21 августа 1485 г.; к Твери он подошел 8 сентября; И сентября ночью Михаил бежал из города, а 12-го владыка Вассиан, князья, бояре и земские люди приехали в стан великого князя с покорной головой. 15 сентября Иван Васильевич въехал в Тверь и слушал обедню у Святого Спаса. Многих князей и бояр великий князь свел в Москву «и у себя пожаловал, в боярех учинил» и вотчины их утвердил за ними своими грамотами, так что положение их, как вотчинников, становилось теперь более прочным. Тверь он отдал сыну своему Ивану, назначив наместником в нее боярина Василия Федоровича Образца-Добрынско-го[440]. Впоследствии (в 1492 г.) тверские земли переписаны были «по-московскы в сохи»[441].

Но возвратимся немного назад, к Пскову и Новгороду.

Мы видели, что в 1480 г., когда Иван Васильевич был в Новгороде, псковичи просили у него помощи против одолевавших их немцев. К ним послан был тогда князь Андрей Никитич Ногтев-Оболенский, с которым псковичи углублялись внутрь Ливонии, сожгли на реке Эмбахе г. Костер, в котором взяли несколько пушек; подступали к Дерпту, осаждали его и возвратились домой с богатою добычей. Но князь Оболенский по какому-то неудовольствию на псковичей вскоре уехал в Москву со своими полками, вследствие чего немцы ободрились и начали наступать, а между тем псковский наместник Василий Шуйский не предпринимал против них ничего и только пьянствовал и грабил граждан. 20 августа немцы подступили к Пскову. Хотя войско их состояло большей частью из неопытных в ратном деле крестьян, но громадность его привела псковичей в ужас: многие бежали, хотел бежать и князь Шуйский, но граждане удержали его; вели переговоры с магистром о мире, но напрасно; наконец, для ободрения, они обнесли вокруг городских стен одежду патрона своего, святого Довмонта, и действительно ободрились. Тем временем немцы на судах, снабженных пушками, подплыли к берегу и пальбой хотели зажечь город: тогда псковичи дружно ударили на них, смяли их в реку, многие из немцев потонули, а остальные ночью ушли от города. Псковичи ожидали нового нападения, а потому обратились за помощью не к великому князю, который тогда готовился к отпору Ахмата, а к братьям его, бывшим с ним в ссоре и вышедшим из своих уделов в Новгородскую землю. Великий князь, счастливо отделавшись от хана, узнал о враждебных действиях ордена, и потому приказал новгородским наместникам со всеми новгородскими силами прибыть в Псков к 6 января, а из Москвы послал туда воевод князя Ярослава Васильевича Оболенского и князя Ивана Булгака, которые прибыли в Псков 11 февраля. Объединенные силы тремя путями пошли в немецкую землю, взяли города Тарваст и Вельяд (Феллин?), вообще попленили и пожгли немецкую землю от Юрьева (Дерпт) до Риги, а «Лотыголу и чухнов… овых изсекоша, овых пожгоша»; многие из последних бежали в леса, но там перемерзли, потому что зима в тот год (1481 г.) была чрезвычайно сурова, а «снег человеку в пазуху». Успехом своим русские обязаны отчасти и беспечности божиих дворян, как летописи называют рыцарей: не ожидая нападения, «без страха и без боязни погании живяху, пива мнози варяху», — замечает летописец.

В 1482 г. в Новгород прибыли немецкие послы с челобитьем к наместникам великого князя и псковским посадникам; здесь заключен был мир на десять лет и договор скреплен крестным целованием. В том же году в августе месяце послы магистра просили у псковского князя Ярослава Васильевича и посадников «пути к Москве», куда и ездили, но «не вемы, чего деля», говорит одна летопись; кажется, однако, и тут дело шло о мире; по крайней мере, в 1483 г. великий князь посылал новгородских бояр под Ругодив (Нарва), где заключен был мир с немцами на 20 лет. Есть еще известие, что послы великого князя ездили к ливонскому магистру в Кесь (Вейден), но, говорит летопись, «не вемы о чем»[442]. Ярослав Васильевич Оболенский, прибывший в Псков в качестве воеводы, кажется, тогда же остался там и наместником; но положительных известий нет о том, когда именно он заменил Василия Шуйского, данного псковичам в наместники в то время, когда Иван Васильевич собирался окончательно свести счеты с Новгородом. Псковичи жаловались на Шуйского, как человека грубого и нетрезвого, который много чинил грубостей всей Псковской земле. Однако и при Ярославе не было спокойнее: в 1483 г. псковичи внезапно возмутились, разрушили дворы у шести посадников и др. лиц, а в 1484 г. смерды отказались исполнять обычные работы для города; троих из них посадили в тюрьму. Причиной этих волнений были самовольные действия Ярослава и посадников: так, без ведома псковичей они написали и положили в ларь новую грамоту; тогда псковичи написали «мертвую грамоту» на посадников, т. е. объявили их подлежащими смертной казни; одного из посадников действительно убили на вече всем Псковом. Разумеется, что в Москве это не могло понравиться, и вот, когда в конце 1484 г. прибыли из Пскова послы к великому князю с просьбой, чтоб он держал отчину свою по старине, Иван Васильевич с гневом приказал смердов освободить, посадников засадить и имение их отпечатать, а у князя Ярослава просить прощения. Только в таком случае великий князь обещал принять их челобитье. Когда послы на вече объявили ответ государя, народ не поверил; отправили других послов, которые возвратились с таким же ответом, но и этим послам не поверили, подозревая, что они так действуют по наущению посадников, сбежавших в Москву. В Москве действительно проживало три псковских посадника, которых великий князь отпустил с последним посольством (1486 г.), строго наказав псковичам, чтоб не смели «над ними шкоты [вреда] никоея же учинити». В Пскове поднялось волнение: посадники, бояре и жители хотели исполнить волю государя, а черные люди противились. Считая себя правыми и потому не боясь прогневить великого князя, последние отправили в Москву двух гонцов из молодых (незначительных) людей, через которых хотели сказать великому князю, что учинят со смердами и посадниками так, как он укажет, а потом пришлют больших послов с челобитьем. Но эти гонцы убиты были разбойниками на Тверской земле. В 1485 г. псковичи отправили в Москву посадников и бояр с челобитьем; но великий князь на их челобитье «с великою опалкою» сказал: «Ежели вынете из ларя грамоту мертвую, что на посадников записали и ту грамоту пришлете ко мне, и смердов отпустите и животы их отпечатаете, то я хочу вас жаловать, как пригоже, ежели вы нам добьете челом». На этот раз псковичи в точности исполнили приказание великого князя. Это было уже в 1486 г. Вскоре потом князь Ярослав Васильевич, посадники и бояре отправились в Москву к великому князю с подарком в 150 рублей и с челобитьем «о своей проступке, что били смердов». Великий князь пожаловал псковичей, «нелюбку» отдал и приказал «по всей старине жити».

Но беспорядки в Пскове с этим не кончились. Одному попу случилось читать у наровских смердов грамоты; и в числе прочих ему попалась та, по которой смерды «из веков вечных» обязаны были давать дань князю и Пскову и исполнять урочные работы. Псковичи ничего не знали об этой грамоте, а смерды утаили ее, почему и не исполняли урочных работ, великому же князю они представили дело не в истинном свете. Один смерд вырвал эту грамоту у попа и скрыл ее, а псковичи схватили того смерда и посадили под стражу. Вследствие этого начались волнения, жалобы на наместников князя Ярослава (сидевших по пригородам) и даже на него самого. Посадники и весь Псков, собрав сведения об обидах, причиненных князем и его наместниками, написали «грамоты многы обидныа» и отправили с ними в Москву послов из посадников и бояр, которые сообщили великому князю и о смерде, скрывшем грамоту, прибавив, что этот смерд и теперь у них «на крепости». Великий князь, «ярым оком возрев», сказал послам: «Давно ли яз вам о смердах вины отдах? и ныне на то же наступаете!» Иван Васильевич не принял ни одной жалобы на Ярослава, сказав, что по этому делу он пришлет в Псков своих бояр. Послы возвратились домой с этим ответом 8 июля[443].

Что касается Новгорода, надо заметить, что испытания для него еще не кончились. Говоря выше о делах новгородских, мы остановились на известиях о взятии владыки Феофила в Москву и заключении его в Пудовом монастыре. В 1483 г. владыка отказался от новгородской кафедры, почему и был освобожден из заключения, но по приказу великого князя все-таки должен был оставаться в том же монастыре, где вскоре и скончался (1485 г.). На его место в том же 1483 г., по старинному новгородскому обычаю, избран был посредством жребия Сергий, старец Троицкого монастыря, и рукоположен в архиепископы 4 сентября. В Новгороде, по-видимому, еще продолжалась борьба двух партий, по крайней мере, только этим и можно объяснить некоторые явления в жизни Новгорода, случившиеся по избрании нового владыки. В 1484 г. до великого князя дошел оговор одних новгородцев на других: одни других обвиняли в контактах с польским королем. Великий князь послал в Новгород схватить человек до тридцати, больших и простых людей, а дворы их разграбить. В Москве их пытали, но они ни в чем не сознавались, а когда должны были идти на виселицу, то просили друг у друга прощения в том, что при пытках невольно клепали один на другого. Узнав об этом, великий князь приказал заковать их и посадить в тюрьму, а жен и детей их послать в заточение. В то же время схвачены и ограблены были и еще некоторые новгородские граждане, известные по прежним своим контактам с Литвой. В том же году и новопоставленный владыка Сергий должен был оставить новгородскую кафедру. Местные летописцы говорят о притеснении им игуменов и священников и вообще о высокомерии, как приехавшего из Москвы к плененным и угнетенным гражданам и т. п.; другие говорят, что новгородцы не хотели покоряться ему, потому что «не по их он мысли ходит»; как москвич, Сергий, конечно, не мог сочувствовать тайным стремлениям новгородцев; по третьим, наконец, известиям, Сергий хотел открыть и посмотреть мощи архиепископа Моисея, строителя Архангельского монастыря на Сковородке: когда священник, которому Сергий приказал открыть гробницу, заметил, что открывать святителя подобает только святителю же, первый с гордостию сказал: «Кого сего смердовича и смотрити!» С тех пор «приде на него [т. е. на Сергия] изумление»: он сделался как бы помешанным, и его, как больного, отвезли в Троицкий Сергиев монастырь. Как бы то ни было, а на место Сергия избран был и 9 декабря того же 1484 г. поставлен чудовский архимандрит Геннадий[444]. Вероятно, чтобы изгладить из памяти новгородцев всякие воспоминания о прежней вольности и сделать население Новгорода более покорным Москве, Иван Васильевич прибег к мере бессердечно крутой, но в высшей степени действенной: он постепенно переводил более видных новгородцев на Московскую землю, а на их место переселял москвичей. Так, в 1487 г. он перевел из Новгорода во Владимир 50 семей лучших новгородских купцов; в 1488 г. приказал привести в Москву более 7000 новгородских простых людей за то, что они хотели убить наместника Якова Захарьевича; в следующем, 1489 г. более тысячи бояр, простых людей и купцов перевел в московские города: в саму Москву, во Владимир, Муром, Нижний Новгород, Переяславль, Юрьев, Ростов, Кострому и др., а на место их послал из Москвы и других городов многих лучших московских людей, купцов и детей боярских[445].

Если в Новгороде Иван Васильевич сумел, хоть и с некоторыми трудностями, побороть старые традиции пресловутой новгородской вольности, сумел, можно сказать, в корне уничтожить все, чем жил и хвалился Господин Великий Новгород, тем легче ему было справиться с отпрыском новгородской вольности, детищем Новгорода — Вяткой, которая дышала тем же новгородским духом. Мы видели, что еще Василий Димитриевич присоединил Вятку к своим владениям и что некоторое время она принадлежала галицким князьям, но по отдаленности еще сохраняла свое старое устройство. Василий Васильевич присоединил к Москве в числе прочего Галицкий удел, — но Вятка, хотя и была частью этого последнего, не хотела повиноваться Москве. Поход князя Ряполовского на Вятку был безуспешен благодаря корыстолюбию воевод; другой поход окончился покорением Вятки. Но в 1468 г. в Вятскую область вступили казанцы, и устрашенные жители, некрепко связанные с Москвой, признали над собой власть царя Ибрагима[446], почему в следующем, 1469 г. и отказались участвовать в походе на Казань, между тем как участвовали в походе на Новгород. Очевидно, вятичи при отдаленности Москвы и близости Казани больше боялись последней и не хотели ее раздражать. История 1469 г. повторилась и в 1485 г.: вятичи отступили от великого князя во время похода московских войск на Казань, почему на Вятку и отправлен был воевода Юрий Шестак-Кутузов. Но Кутузов примирился с вятичами и ушел обратно. Мир, кажется, был не искренний: по крайней мере, есть известие, что в 1486 г. вятичи нападали на Устюг; воеводой тогда был у них какой-то Костя, который предводительствовал поневоле, почему в удобный момент ушел от них в Осиновец, а оттуда — в Москву. Для вразумления вятичей митрополит два раза писал к ним увещательные грамоты, в которых указывал на их «грубости», на нехристианские поступки и неисправление по отношению к великому князю; грозил закрытием церквей, — ничто не помогало! Иван Васильевич 11 июня 1489 г., когда Казань уже покорилась ему, отправил на вятичей 16-тысячную рать, которой предводительствовали воеводы Даниил Щеня и Григорий Морозов. В середине августа они подступили к Хлынову. Вятичи, лучшие люди, вышли к воеводам с челобитьем: просили не воевать Вятской земли, обещая покориться великому князю на всей его воле, давать ему дань и служить. Воеводы требовали от всех жителей присяги и выдачи главных крамольников: Аникиева, Лазарева и Богодайщикова; вятичи просили срок подумать: два дня они думали, а на третий отказали в выдаче упомянутых лиц. Тогда воеводы начали готовиться к приступу: приказали обнести город плетнями, плетни обмазать смолой и обложить березовой корой. Только после этого вятичи согласились выдать крамольников. Здесь для уничтожения духа вольности и более тесного слияния с Москвой применены были те же средства, что и по отношению к Новгороду: отсюда вывели на Московскую землю лучших земских людей и купцов с семьями; земских людей поселили в Боровске и Кременце, а купцов — в Дмитрове; остальных жителей привели к присяге; Аникиев и его товарищи были биты кнутом и повешены. Вместе с вятичами в Москву привезены были и арские князья (вотяцкие), но великий князь пожаловал их, отпустил их в их землю, конечно, как уже подвластных ему[447].

Дела вятские, по видимости, находились или вытекали из отношений Москвы с Казанью: мы видели, что удар Москвы пал на Вятку, благодаря тому, что вятичи не хотели участвовать в походе московских воевод на Казань. Мы уже говорили, что в 1478 г., в то время, когда Иван Васильевич разделывался с Новгородом, Ибрагим, обманутый ложным слухом о поражении великого князя, послал войска на Вятку, но вскоре должен был бить челом великому князю на всей его воле. Но это примирение со стороны Ибрагима было неискренне. По крайней мере, в летописях находим известие, что в 1482 г. Иван Васильевич сам выступил в поход против Казани, и, конечно, не без причины. Он остановился во Владимире, а вперед послал войска, при которых находился в том числе и Аристотель с пушками. Войска остановились в Нижнем Новгороде, куда Ибрагим прислал послов с челобитьем. Тем и кончился этот поход[448].

Постоянно повторявшиеся вторжения на Московскую землю и грабежи казанцев заставляли московское правительство изыскивать средства к устранению этих вторжений и грабежей и вообще стать твердой ногой на восточной окраине, в высшей степени важной в торговом отношении. Поэтому дальновидные московские князья еще в лице первых своих представителей, а также и местные нижегородские старались утвердиться в низовьях Оки, расширить там свои владения за счет мордвы, для чего привлекали сюда русский элемент дарованием разных льгот. Так, например, Константин Васильевич нижегородский «повеле русским людям селиться по Оке, Волге, Кудьме [приток Волги] и на мордовских жилищах, где кто похощет». Являлись поэтому такие люди, как Тарас Петров. Этот богатый нижегородский купец купил у своего князя в вотчину шесть сел на р. Сундоваке (приток Волги с пр. ст.) и населил разными татарскими пленниками, которых сам же выкупал из плена[449]. Но эти средства, сами по себе целесообразные, медленно подвигали дело вперед. Нужно было подчинить Казань, а для этого сначала необходимо было иметь влияние на казанские дела. При сильной аристократии в Казани всегда много было партий, а следовательно, московским князьям всегда можно было так или иначе вмешаться в тамошние дела. В 1486 г. Ибрагим скончался. После него осталось несколько сыновей, из которых старший, Алегам, был от первой жены, а следующий за ним по старшинству, Магмет-Аминь, — от другой. Вокруг этих сыновей образовалось по партии, каждая из которых, естественно, желала видеть на Казанском царстве своего представителя. Партия Алегама была сильнее: его поддерживали ногаи, и он занял престол отца, что не по душе было Ивану Васильевичу. Тогда Магмет-Аминь, подталкиваемый своей партией, уехал в Москву к великому князю, назвал его своим отцом и просил помощи в борьбе с Алегамом. Надо заметить, что мать Магмет-Аминя, Нурсалтан, по смерти Ибрагима стала женой Менгли-Гирея, крымского хана, друга и верного союзника Ивана Васильевича. Разумеется, что сразу невозможно было ничего предпринять в пользу Магмет-Аминя, и великий князь ограничился пока только тем, что дал ему в поместье город Каширу. Впрочем, Ивану Васильевичу не пришлось долго ждать повода к вмешательству в дела казанские: в 1485 г. казанские вельможи, сторонники Магмет-Аминя, извещали великого князя, что они «воюют» со своим царем, который, зазвав их к себе на пир, хотел всех их перерезать, вследствие чего они и убежали «в поле». При этом противники Алегама несколько иначе объяснили отъезд Магмет-Аминя в Москву, чем тот: они говорили, что отпустили в Москву царевича с тем, чтобы он возвращен был к ним в случае, если Алегам будет «с ними чинить лихо». Впрочем, все тут приводилось и приходило к одному знаменателю… Иван Васильевич отправил под Казань своих воевод, князей Даниила Димитриевича Холмского, Александра Васильевича Оболенского, Семена Ивановича Ряполовского и Семена Ивановича из ярославских князей; вслед за ними отпущен был и Магмет-Аминь. К ополчению должны были пристать и вятичи, но, как мы уже видели, они отказались, почему и послана была на Вятку сильная рать, которая окончательно заставила вятский край покориться Москве[450].

Алегам выступил против московских воевод, бился с ними, но вынужден был бежать и затвориться в городе. Воеводы осадили Казань, но осада медленно вела к цели, потому что оставшийся вне города князь Алгазый часто нападал на москвичей. Наконец его удалось оттеснить за Каму, после чего Алегам уже не мог держаться в Казани, выехал из города и отдался воеводам великого князя. Это было в июле 1487 г. Таким образом, Иван Васильевич посадил на Казанском царстве Магмет-Аминя «из своей руки». Алегам с женой сослан был в Вологду, остальные члены семьи — мать, братья и сестры — в Карголом, на Белоозеро, а крамольные князья и уланы казнены в Москве[451]. Насколько зависимость Аминя от Москвы выражалось практически и, так сказать, дипломатически, видно из официальных документов. В официальных бумагах царь Казанский и великий князь Московский называют друг друга братьями: «Великому князю Ивану Васильевичу всея Руси, брату моему, Магмет-Аминь царь челом бьет», «Магмет-Аминю царю, брату моему, князь великий Иван челом бьет» — так начинаются грамоты подручника и патрона. Но в самом содержании бумаг со стороны великого князя встречаются желания, обращенные к Магмету, которые выражены в повелительном тоне. Таким образом, влияние Москвы хоть и ненадолго, но утвердилось в Казани. Кажется, ногайская партия в Казани была очень сильна: юный казанский царь просил в Москве позволения жениться на дочери ногайского хана. Тут уж очень ярко проглядывает зависимость казанского царя от великого князя Московского. Эта завсимость и влияние Москвы еще рельефнее выражаются в том, что в Казани появляется русский представитель, Федор Киселев, который собирает с подданных Аминя пошлины в казну московского князя. Пошлины по преимуществу взимались натурой: конями, овцами, различными мехами, медом и т. и. При этом сборщик, естественно, мог брать и лишнее, на что бывали даже жалобы: так, Магмет-Аминь жаловался однажды великому князю на Киселева, что тот взял в Цивильске с одного тамошнего жителя лишних три кади меду, коня, корову и пр.[452]

В свое время мы еще вернемся к делам казанским, а теперь обратимся к делам семейного характера, но тем не менее чрезвычайно важным в государственном отношении в смысле объединения Северо-Восточной Руси, в смысле централизации власти.

Действуя медленно и осторожно в делах внешней политики, Иван Васильевич держался той же тактики и в политике внутренней, хотя порой допускал и более решительные меры. Мы уже видели, как он воспользовался достоянием брата Юрия, как перешел к нему удел младшего брата, Андрея-меньшого. Если он так действовал по отношению к родным братьям, то тем более не мог иначе действовать по отношению к более дальним родственникам. Из последних оставался только двоюродный дядя, Михаил Андреевич Верейский, о котором и будем теперь говорить.

Еще в начале своего княжения (в 1463 г.) Иван Васильевич заключил с Михаилом Андреевичем договор, выгодный для обеих сторон. Но уже в 1465 г. потребовалось заключить новый договор, по которому, вероятно, вследствие давления со стороны великого князя, верейский князь уступал двоюродному племяннику пожалование великого князя Василия Васильевича — Вышгород — «с волостьми, путьми и селы». Что в данном случае великий князь до некоторой степени вынуждал дядю на уступку Вышгорода, об этом говорит уже одно то, что Иван Васильевич старается показать в договоре, что Михаил Андреевич действует по собственным побуждениям или по собственному почину. «Ты, мой брате, — говорится в договоре, — тое моее отчины отступился мне сам со всем с тем, как тя был пожаловал отец мой, князь великий, да и яз, князь велики». Этого еще мало было для Ивана Васильевича: в том же году заключен был новый договор, по которому Михаил Андреевич должен был считаться младше всех братьев и сыновей великого князя. Ивану Васильевичу, как видно, хотелось так или иначе присоединить Верейский удел к Москве. В 1482 г. 4 апреля между ними заключен был договор, по которому Иван Васильевич после смерти верейского князя получает в свое владение Белоозеро с волостями, принадлежавшее Михаилу Андреевичу[453]. Последний безропотно покорялся горькой участи, а великий князь выжидал только случая, чтобы окончательно порешить с Верейским уделом, и случай скоро представился. В октябре 1485 г. Елена Степановна, дочь молдавского господаря, вступившая в брак с сыном великого князя Иваном Ивановичем в 1482 г.[454], родила сына Димитрия. По этому случаю Иван Васильевич хотел подарить невестке некоторые из тех драгоценных вещей, которые принадлежали первой жене его, Марии Тверской. Но эти вещи отданы были Софьей Фоминичной в приданое ее племяннице Марии, греческой царевне, вышедшей в 1480 г. за сына Михаила Андреевича, Василия. Иван Васильевич в гневе приказал отобрать у последнего все приданое своей первой жены и даже «хотел его [Василия Михайловича] и со княгинею поимати». Но молодая чета бежала в Литву. У великого князя был теперь благовидный предлог еще сильнее налечь на верейского князя: за вину его сына он отобрал у Михаила Андреевича его отчину: Ярославец, Белоозеро и Верею, но потом возвратил их ему в пожизненное владение, обязав Михаила новым договором[455], по которому весь Верейский удел по смерти Михаила переходит к великому князю. По этому же договору Михаил Андреевич обязывается не ссылаться с своим сыном «никоторою хитростию». Вскоре, а именно в 1485 г., несчастный старик скончался. В духовной грамоте он говорит, что отдает «свою отчину господину и государю великому князю Ивану Васильевичу всея Руси»[456].

Из родных братьев Иван Васильевич в особенности недолюбливал Андрея Васильевича Углицкого, может быть, потому, что он, пользуясь особенною любовью матери, вел себя самостоятельнее других братьев по отношению к старшему брату. Мы уже видели, что мать проявляла особенное участие к Андрею. Но в 1485 г. 4 июля Мария Ярославна скончалась[457], и последняя связь, еще единившая братьев, порвалась. В следующем, 1486 г. после завоевании Твери Иван Васильевич заключил новые договоры с братьями; по ним братья обязывались не вступать в уделы: Верейский, Дмитровский, Тверской и в Вологду, принадлежавшую Андрею Васильевичу-меньшому, и не сноситься с Литвой, с изменником Михаилом Борисовичем, беглым князем Тверским, с Новгородом и Псковом[458]. Вообще, великий князь стал по отношению к братьям более прежнего недоверчив. Андрей Васильевич мог догадываться, что рано или поздно ему придется поплатиться своим уделом, а может быть, и свободой, и потому должен был видеть единственное спасение в бегстве с Московской земли. В 1488 г. боярин Андрея Васильевича Образец «скоромоли» своему князю, что Иван Васильевич хочет его схватить. Перепуганный Андрей хотел тайно бежать из Москвы, но, одумавшись, обратился к князю Ивану Юрьевичу Патрикееву с просьбой узнать, зачем великий князь хочет его схватить. Иван Юрьевич хотя и в большой силе был при дворе, но отказался от исполнения такого щекотливого поручения. Тогда Андрей сам явился к брату за объяснением. Иван Васильевич «клятся ему небом и землею и Богом силным Творцем всея твари, что ни в мысли у него того не бывало». По розыску оказалось, что великокняжеский боярский сын, Мунт Татищев, «сплоха пришед пошутил» с Образцом относительно его князя, а Образец, бывший в немилости у Андрея, желая выслужиться, передал ему плохую шутку Татищева. Великий князь приказал предать Татищева торговой казни и вырезать язык, но митрополит «отпечалова его»[459].

В 1491 г. в мае в Москву пришла весть, что ордынские цари, Сеид-Ахмет и Шиг-Ахмет, идут на друга великого князя крымского хана Менгли-Гирея. Иван Васильевич послал на ордынцев воевод, князя Петра Оболенского и князя Ивана Оболенского же Репню, а также царевича Сатылгана (Салтагана), сына Нордоулата, племянника Менгли-Гирея; в этот же поход по приказанию великого князя и казанский царь Махмет-Аминь должен был послать свое войско; князьям Борису и Андрею Васильевичам, братьям великого князя, также приказано было послать своих воевод. Но Андрей Углицкий не исполнил приказания, и в следующем году 20 сентября, когда он приехал в Москву и посетил великого князя, тот приказал схватить его и заключить в Москве на казенном дворе, а детей его отправить в заключение в Переяславль[460]. Таким образом и Углицкий удел присоединен был к Москве.

Казимир, занятый чешско-венгерскими делами на западе, где шла борьба между сыном его, Владиславом Чешским, и венгерским королем Матвеем, не мог открыто действовать против Москвы, но не упускал удобного случая возбуждать против нее Орду и Новгород. Мы видели, что при нашествии Ахмата он должен был действовать против Москвы совместно с последним, но был отвлечен в сторону. В 1482 г., когда к великому князю перебежал от Казимира князь Федор Иванович Бельский, в Москву приезжал из Литвы один пан, чрез которого митрополит извещал великого князя, что у него, митрополита, польский король отнял много вещей, которые он вез из Царьграда ему, великому князю. Но тогда Иван Васильевич, отпуская посланца, которого почему-то долго держал, сказал ему, что из-за этого не приходится воевать с королем. Но в том же году великий князь посылал в Крым Михаила Кутузова, который должен был поднимать хана на Казимира. Вследствие этого посольства в 1484 г. «по слову великого князя Ивана Васильевича» Менгли-Гирей взял и сжег Киев «за неисправление королевское, что приводил царя Ахмата… на великого князя», взял большой полон и вообще «землю учини пусту Киевскую».

Из награбленной добычи он прислал великому князю золотой дискос и потир из Софийского собора. Есть известие, что в том же году Казимир поставил в Смоленске заставу из 10 000 ратных людей, вероятно, ввиду заметного тяготения подручных ему князей к Москве и вообще вследствие угрожающего положения, какое принял по отношению к Литве Иван Васильевич. Но великий князь сам ничего не предпринимал против Литвы, хотя, как мы видели, мог действовать против нее не только с севера, но и с юга. Хотя опустошение Киева и тамошней святыни и оскорбило москвичей, но Иван Васильевич, преследуя политические цели, чрез особого посла благодарил хана, напоминая ему, что и он со своей стороны старается сделать ему угодное: так, он содержит не без убытка для казны его братьев Нордоулата и Айдара и готов помогать ему против Золотой Орды. Вскоре действительно великому князю пришлось оказать помощь своему другу. Хан Муртоза в 1485 г. от жестокой стужи пришел из донских степей к Тавриде со своим улусом. Менгли-Гирей захватил его в плен и разбил улус другого ордынского князя, Темира. Но тот на следующее лето в рабочую пору напал на Тавриду, освободил Муртозу, едва не захватил в плен самого Менгли-Гирея и с большой добычей ушел в степи. Великий князь немедленно отправил войска на улусы Ахматовых сыновей; крымские пленники, которых отбили у них московские воеводы, были отосланы к Менгли-Гирею[461].

Отношения между Московским и Литовским государствами связаны с их отношениями с татарами, особенно золотоордынскими и крымскими. Каждый старался привлечь на свою сторону того или другого хана и через него действовать во вред своему противнику. Мы сейчас сказали, что Менгли-Гирей сжег в 1484 г. Киев «по слову» великого князя. В том же году в Крым отправлен был князь Ноздреватый с наказом «беречь накрепко, чтоб царь с королем не заключал мирнаго договора» (не канчивал). Такой же наказ дан был в 1486 г. другому послу, боярину Семену Борисовичу, с добавлением, чтобы он, посол, если царь спросит о контактах великого князя с королем, отвечал, что «послы между ними ездят о мелких делах порубежных, а гладкости никакой и мира господарю нашему великому князю с королем нет». Посол должен был говорить хану, чтобы он послал своих людей на землю короля, потому что он недруг и ему, хану, и великому князю. А если Менгли-Гирей скажет, что он идет на короля, а великий князь идет ли? — то отвечать так: «Захочешь свое дело делать, пойдешь на короля, — сделаешь доброе дело; когда дашь об этом знать господарю моему, то он с тобой один человек на короля; и твое дело и свое делает, как ему Бог поможет» и пр.[462]

Поводы к столкновениям с Литвой часто подавали мелкие пограничные князья, находившиеся в зависимости или от Москвы, или от Литвы. Между этими князьями возникали споры большей частью из-за границ земельных владений, а иногда и просто бывали обоюдные набеги с целью грабежа. Так, однажды посол Казимира жаловался, что подручные Москве князья Одоевские нападают на князей Мезецких, Глинских, Кроменских, Мосальских, что люди князя Ивана Михайловича Воротынского, перешедшего со своею отчиной в 1490 г. от Казимира к великому князю, нападают на литовские владения, что король еще не выпустил его из присяги и записи. Послу отвечали, что князья Мезецкие первые начали нападать, что Одоевские только мстили за их нападение, что Воротынский сам бил челом великому князю о принятии его на службу, что он сложил присягу перед королем чрез своего человека, а потому в Москве не понимают, как это король слугу великого князя называет своим. В том же году на службу великого князя перешли: князь Димитрий Федорович Воротынский, князь Иван Михайлович Перемышльский и князь Иван Белевский. Великий князь чрез посла Григория Путятина извещал об этих переходах Казимира, но тот заявил, что не выпускает из подданства ни князей Воротынских, ни Белевского князя, указывал на то, что Димитрий Воротынский перешел с «дольницей» (долей, уделом) брата своего, князя Семена, всю казну последнего взял себе, бояр и слуг его всех захватил и насильно привел к присяге на свою службу. Иван Васильевич отвечал на это, что князья Одоевские и Воротынские, как то известно было его предкам, великим князьям, да и литовским великим князьям, служили на обе стороны с отчинами, и теперь эти старые слуги приехали служить к ним, великим князьям, в Москву. Случалось и так, что одни из князей-родичей служили Москве, другие — Литве, как было с князем Одоевскими. Одоевские князья — Семеновичи, служившие Москве, — заняли отчину Федора Ивановича Одоевского, схватив его мать, когда сам он был в отсутствии. Король извещал об этом великого князя. Такая же история случилась и с князьями Белевскими, Андреем и Иваном Васильевичами, из которых последний перешел на службу в Москву, взяв себе отчину брата Андрея, а третьего брата, Семена, насильно заставил целовать крест на том, что он не будет служить королю. Относительно Одоевских Иван Васильевич сказал, что у них идет спор о вотчине, о большом княжении по роду, по старшинству, что на большом княжении должен быть слуга его, великого князя Московского, Иван Семенович, а потому король велел бы урядиться Федору с братом, кому из них годится быть на большом княжении; в противном случае великий квязь, чтобы уладить это дело, пошлет своего боярина, а король пусть пошлет своего пана. Чем это кончилось — неизвестно[463]. Относительно Бельского по летописям известно следующее: в 1482 г. в Литве был мятеж: отчичи Ольшанский, Олелькович и Федор Бельский захотели «отсести от великого князя Литовской земли по реку Березыню»; намерение их открылось, и король казнил Ольшанского и Олельковича, а Бельский бежал в Москву, не успев захватить жену, с которой венчался накануне бегства. Она была схвачена, и несмотря на то, что Иван Васильевич требовал ее, ее не отпустили. Бельский получил от великого князя г. Демон и Мореву[464]. Впоследствии его постигло несчастие. Есть известие, что король Казимир подослал в Москву как бы на службу к великому князю князя Лукомского, которого приводил к крестному целованию на том, чтобы великого князя Московского «убита, или окормити зелием, да и зелие свое с ним послал, и то зелие у него [Лукомского] выняли». Князь Лукомский и замешанный в его дело латинский толмач, поляк Матиас, в 1493 г. были казнены вместе с братьями Селевиными, которые подверглись казни за переписку с Александром Казимировичем. При расследовании этого дела князь Лукомский оговорил князя Федора Ивановича Бельского в намерении бежать в Литву. Справедлив или несправедлив был этот оговор, но Бельского сослали в Галич[465].

Переходы князей из Литвы на службу московского князя продолжались. В 1492 г. перешел князь Семен Федорович Воротынский, о котором мы уже упоминали, «с своими отчинами». По пути в Москву он «засел на его [великого князя] имя» Серпейск и Мещовск. Между тем 25 июня того же 1492 г. скончался Казимир, и польский престол занял его старший сын Альберт, а литовский — младший, Александр Казимирович. 30 августа великий князь отправил к Менгли-Гирею Константина Заболоцкого с советом хану — воспользоваться благоприятным временем и отмстить сыновьям Казимира за козни отца, тем более что волжская Орда кочевала далеко на востоке и не было, следовательно, оснований опасаться ее нападения на Крым. Другого посла, Ивана Плещеева, великий князь отправил к молдавскому воеводе Стефану, вероятно, с такими же предложениями. И с московской стороны начались неприятельские действия: князь Федор Телепня-Оболенский разорил Мценск и Любутск; другие воеводы взяли и сожгли Мосальск, пленив многих жителей, наместников и князей; наконец, завоеваны были Хлепен и Рогачев. Александру Казимировичу, как видно, не под силу была борьба с московским князем: он желал мира. В 1493 г. в Москву прибыло посольство из Литвы во главе с паном Станиславом Глебовичем, который извещал великого князя о смерти Казимира и о занятии литовского престола сыном его Александром, в то же время он требовал удовлетворения за разорение Мценска и других городов. Послу отвечали, что разорение Мценска было только возмездием за грабежи литовцев. На пиру у князя Ивана Юрьевича Патрикеева, уже довольно подпив, Станислав Глебович завел речь о сватовстве, о браке Александра Казимировича и дочери великого князя. Но так как он был нетрезв, то не получил никакого ответа. На следующий день он заявил, что литовские сенаторы желают этого брака, но что ему тайно приказано разведать, как смотрит на это дело великий князь. Послу дали понять, что, прежде чем говорить о сватовстве, надо достичь искреннего вечного мира между обоими государствами. Посол уехал, а враждебные действия со стороны Москвы продолжались.

Выше мы говорили, что Семен Федорович Воротынский, едучи к великому князю на службу, занял города Серпейск и Мещовск. Услышав об этом, литовские воеводы отняли эти города обратно. Великий князь послал сильные московские и рязанские рати, которые взяли Серпейск и Опаков; Мещовск сдался. Жители этих городов приведены были к крестному целованию, а сидевшие там знатные литовцы и смоляне взяты в плен, приведены в Москву и разосланы по разным городам в заточение. Другие воеводы посланы были под Вязьму, взяли этот город, а Вяземских князей и панов привезли в Москву. Иван Васильевич князей пожаловал «их же вотчиною Вязмою» и приказал им служить ему. В то же время к великому князю на службу перешел князь Михаил Романович Мезецкий, да «изымав приведе с собою дву братов», князя Семена и князя Петра. Двух последних великий князь послал в заточение в Ярославль, а Михаила пожаловал его же отчиною и приказал служить ему, великому князю[466].

Но оставим на время Литву и кратко укажем на другие стороны деятельности Ивана Васильевича, на другие факты из его княжения, имевшие место до и во время последних столкновений с Литвой.

Нет никакого сомнения, что княжение Ивана Васильевича было в высокой степени блестяще, и потому только при нем Западная Европа обращает более серьезное внимание на дикую Московию. Иван Васильевич обменивается посольствами с разными государствами, не только европейскими, но и восточными, азиатскими. В летописях и официальных документах за последние годы жизни Ивана Васильевича мы постоянно встречаемся с известиями о прибытии и отбытии каких-нибудь иностранных послов и о частых московских посольствах в чужие края. Для краткости скажем вообще, что эти посольства касались или просто одной вежливости, оказываемой сильному и славному своими делами соседу, любви и дружбы, как тогда говорили, или практических целей, как договоры против каких-нибудь врагов, которые имелись у договаривающихся лиц, или, наконец, эти посольства касались еще и чисто семейных дел, как брачные союзы. Но московский князь еще обращал особое внимание на почти полное отсутствие на Московской земле разного рода ремесленников, мастеров и художников, и с целью приобретения таких людей часто отправлял послов в Западную Европу.

В 1486 г. в Москву приезжал с письмами от императора Фридриха рыцарь Поппель, но без особого поручения, только из любопытства. Он принят был подозрительно: его считали шпионом Казимира. Однако из Москвы он выбрался благополучно. Чрез два года он вновь явился в Москву уже в качестве посла от императора Фридриха и сына его, римского короля Максимилиана, с грамотой (помеченной 26 декабря 1488 г.) и принят был ласково. При первом свидании с московскими боярами он говорил, в частности, о том, что после первого путешествия в Москву он разубедил императора и германских князей в заблуждении, будто великий князь Московский — данник Казимира, и убедил, напротив, в том, что великий князь во всех отношениях сильнее Казимира; передавал, что император желает быть союзником великого князя и предлагает брак своего племянника Альбрехта, маркграфа Баденского, с одной из дочерей великого князя, Еленой или Феодосией. Великий князь передал через дьяка Курицына, что по этому делу послан будет посол к императору. Далее Поппель говорил, чтобы великий князь запретил псковитянам вступать в земли ливонских немцев, находящихся под покровительством императора. На это отвечали ему, что, владея собственными землями, псковичи в чужие земли не вступают. Перед отъездом Поппель еще раз был у великого князя, который лично слушал его в набережных сенях. Посол, передавая слух, будто великий князь требовал себе от папы королевского достоинства, говорил, что только император может это сделать, и предлагал по этому делу свои услуги, прося только сохранять все это в тайне, иначе ему будет плохо от польского короля, если он узнает о том. Поппелю отвечали на это, что великий князь наследовал власть свою от предков и поставление имеет от Бога, а от иной власти не хотел и не хочет… Иван Васильевич в свою очередь отправил в немецкую землю послом грека Юрия Траханиота, которому поручил уверить императора в искренней дружбе великого князя и условиться о взаимных дружественных посольствах. Что касается сватовства, то Юрий должен был говорить, что предлагаемый брак неприличен для русского государя, брата древних греческих царей, что великий князь может выдать дочь разве за наследника императора, сына его Максимилиана. Кроме того, Юрию поручено было принимать на русскую службу разных художников и мастеров. С этой целью еще в 1488 г. великий князь посылал греков Ралевых в Рим, Венецию и Милан. В 1490 г. Ралевы возвратились, они привезли с собой из Венеции лекаря, мистра Леона, родом жидовина, а также мастеров стенных, палатных, пушечных и серебряных. Леона, впрочем, вскоре по приезде его в Москву постигла горькая участь: поручившись великому князю головой в том, что он вылечит занемогшего ломотой в ногах наследника московского престола Ивана Младого, Леон не оправдал своего ручательства и чрез шесть недель после кончины своего пациента всенародно казнен. Еще прежде Леона в 1485 г. подобной же участи подвергся другой лекарь, немец Антон, уморивший своими лекарствами великокняжеского любимца-сына Даньяра. Антон выдан был родственникам умершего, которые зарезали его под Москворецким мостом, что навело страх и на других иностранцев, например, на Аристотеля, который хотел уехать из России, но Иван Васильевич разгневался на это и приказал заключить его в доме, хотя вскоре простил…

Но вернемся к посольству Траханиота. Он принят был императором ласково и любезно и возвратился в Москву 16 июля 1490 г. вместе с послом от императора Юрием Делатором. Незадолго перед тем скончался венгерский король Матвей Корвин, враг Казимира, бывший в дружбе с Иваном Васильевичем с 1482 г.; на его место венгерские паны хотели избрать Владислава Чешского, Казимирова сына, между тем как Максимилиан, сын Фридриха, считал себя законным наследником Матвея. Переговоры о браке дочери великого князя с Максимилианом не привели ни к чему, в частности, по недостатку полномочий, данных Делатору, зато заключен был договор (6 августа 1490 г.) между императором и великим князем, по которому договаривающиеся обязываются помогать друг другу в случае неприязненных столкновений кого-либо из них с королем польским. С Делатором отправлены были на немецкую землю тот же Траханиот и дьяк Кулешин для представления и утверждения крестным целованием упомянутого выше договора со стороны Максимилиана. Наши послы возвратились в Москву опять с Делатором, при котором великий князь также должен был утвердить договор крестным целованием. На этот раз посол просил от имени императора, в частности, не обижать Ливонии и Швеции и взять первую под свое покровительство, на что выражена была готовность великого князя, но о Швеции в ответе великого князя не сказано было ни слова. Что касается брака, то тут вышло недоразумение. До императора дошел слух, что в предшествовавшее посольство посол его вместе с послом московским на пути из Москвы в немецкую землю потонули, а потому он не мог знать, согласен или не согласен великий князь на брак. Между тем германские князья побуждали императора женить сына на бретанской княжне, и император уступил их настойчивым требованиям. Но когда он узнал, что послы живы, что брак мог бы состояться, то огорчился и до последнего времени жалеет о столь знаменитой невесте. Великий князь удовлетворился этим объяснением. Делатор выехал из Москвы 12 апреля 1492 г., а 6 мая великий князь вновь отправил в Германию Траханиота и дьяка Михаила Яропкина, которым приказано было тайно разузнать о положении дел в Венгрии и об отношениях Максимилиана с соседними государствами, а также тайно разузнать и о браке Максимилиана и в случае возможности возобновить сватовство. Послы вернулись в Москву в июле 1493 г., но не видно, чтобы это посольство имело какие-нибудь практические результаты[467].

В то же время (1490–1492 гг.) великий князь вел переписку со сватом своим, господарем молдавским (волошским) Стефаном, на дочери которого в 1482 г. женился наследник московского престола Иван Иванович Младой. Предметом этих контактов были, в частности, дела польские[468]. В 1491 г. для заключения союза с великим князем приходил из Чагатайской Орды посол, богатырь Урус, от султана Гуссейна, правнука второго Тамерланова сына Омара[469]. В следующем, 1492 г. в Москву прибыло посольство из единоверной нам Иверской земли (Грузии) от тамошнего князя Александра — просить покровительства великого князя (против Персии). Называя себя холопом последнего, князь Александр в чисто восточном вкусе делает такое обращение к великому князю в своем письме: «Темным еси свет зеленого неба, звезда еси, христианская еси надежа, веры нашие крепости всесветлый Государь, всем еси государем прибежище, всем еси государем закон, бедным еси подпора и бесерменом еси надея, законной земли грозный Государь, всем еси князем справедливая управа, всем князем вышний князь, земли еси тишина, обетник еси Николин»[470].

В следующем, 1493 г. Иван Васильевич сам посылал послов, грека Мануила и Даниила Мамырева, в Венецию и Милан. Эти послы возвратились в 1494 г. с иностранными мастерами: стенным, палатным, пушечным и др.[471] В мае того же 1493 г. в Москву прибыло посольство от Конрада, князя Мазовецкого, бывшего тогда во вражде с сыновьями Казимира. Эта вражда сама собой указывала на естественный союз Конрада с князем Московским, к которому он и прислал посла Ивана Подосю, варшавского наместника, сватать за него одну из дочерей великого князя. Иван Васильевич хоть и находил этот брак выгодным для своей политики, но не торопился с ним, а хотел сначала заключить с Конрадом договор о помощи, какую окажет мазовецкий князь против Казимировичей, и о назначении для будущей супруги его вена: великий князь хотел, чтобы дочь его по выходе за Конрада имела в собственном владении некоторые города и волости в Мазовии. Для заключения этого договора Иван Васильевич отправил в Мазовию послов, но неизвестно, с чем вернулись послы. Контакты эти не имели никаких последствий, вероятно, как справедливо предполагает наш историограф, от перемены обстоятельств[472].

Наконец, к тому же 1493 г. относится начало контактов Москвы с Данией. Датский король Иван находился в дружественных отношениях с польским королем Казимиром, а потому, когда в 1492 г. московские послы к германскому императору, Траханиот и Яропкин, ехали чрез Данию в Любек, они испытали в Дании некоторые неприятности, что делалось, конечно, в угоду польскому королю. Но неприязненные отношения Дании к Швеции, с которой и великий князь Московский входил в частые столкновения, указали датскому королю на естественный союз с Москвой, и вот в июле 1493 г. в Москву прибыл посол из Дании «о братстве и любви»: договор был заключен. В том же году великий князь отправил в Данию своих послов, Димитрия Ралева и дьяка Зайцева, которые «привели короля к целованию на докончальных грамотах, и грамоты розняша»[473].

Мы не говорим подробно о контактах Ивана Васильевича с Менгли-Гиреем, потому что только перечень посольств занял бы много места: достаточно заметить, что союз и дружба их направлены были против Литвы и Золотой Орды. Другой союзник на юге был молдавский господарь Стефан, с которым великий князь часто контактировал и даже, как мы видели, породнился. Но в этих союзах, кроме политических интересов, Иван Васильевич видел еще интересы торговые: московским купцам выгодно было вести торговлю в Азове и Кафе. Так как последней управляли константинопольские паши, великому князю невольно приходилось сделать шаг к сближению с султаном. По торговым делам с Кафой ему помогал Менгли-Гирей; но многого он, как зависимый от султана, сделать не мог. Ивану Васильевичу нужно было выжидать такого случая к сближению с главой правоверных, от которого не ронялось бы его достоинство. Такой случай представился. Паши султана в Белгороде имели однажды разговор с великокняжеским дьяком Федором Курициным и упомянули о желании султана жить в дружбе с великим князем; Иван Васильевич поручил Менгли-Гирею разведать об этом, и последний получил от Баязета II такой ответ: «Ежели государь московский тебе, Менгли-Гирею, брат, то будет и мне брат»; затем представился самый удобный случай для Ивана Васильевича завязать сношения с султаном. Русские купцы перестали ездить в Азов и Кафу, потому что им причиняли там обиды; кафский паша обвинял в этом перед султаном Менгли-Гирея, и последний обратился к Ивану Васильевичу с просьбой оправдать его в глазах Баязета: великий князь отправил к султану письмо, в котором обвинял в насилиях азовских и кафских чиновников, почему русским купцам и запрещено было им, великим князем, ездить во владения султана; в конце письма великий князь напоминал, что отец Баязета, Магомет II, был государь великий и славный, что он хотел отправить послов с дружеским приветствием к нему, великому князю, но, по воле Божией, его намерение не исполнилось… «Для чего же не быть тому ныне?» — в заключение спрашивает великий князь и выражает надежду на получение от султана ответа. Письмо написано 31 августа 1492 г. Друг великого князя, Менгли-Гирей, старался укрепить дружбу между Иваном Васильевичем и султаном. Но последний долго медлил ответом. В 1497 г., когда великий князь узнал, что к нему послан был султаном посол, который почему-то не доехал до Москвы, то сам решился отправить в Константинополь посла, дьяка Михаила Андреевича Плещеева, который должен был хлопотать перед султаном, чтобы русским купцам безопасно и свободно торговать во владениях султана. Менгли-Гирей снабдил Плещеева рекомендательными письмами и провожатыми. Наказ, данный великим князем послу, исполнен был в точности, но грубо и шероховато, почему посольство и имело не совсем благоприятные результаты. Так, Плещееву приказано было, чтобы он, изъявляя султану и сыну его Магмеду Шиходзе, кафскому султану, дружбу великого князя, для соблюдения достоинства последнего правил поклон стоя, а не на коленях, чтобы говорил только с султаном, а не с пашами и пр. Гордость московского посла удивила весь двор султана. Хотя паши обходились с ним ласково, он относился к ним высокомерно: так, не хотел ехать к ним на обед, не взял их даров и денег, назначенных ему на содержание, и гордо заявил, что он будет говорить только с султаном. Тем не менее султан исполнил все, о чем просил его великий князь относительно торговли русских купцов в его владениях, и ласково отпустил Плещеева. В письме к Менгли-Гирею Баязет как бы с сожалением говорит, что русский государь, с которым он желал быть в любви, прислал к нему какого-то невежду; что он не посылает своих людей на Русь, опасаясь, как бы их не оскорбили там: ввиду этого султан предоставляет контакты с великим князем сыну своему, кафскому султану. Впрочем, в письме к самому Ивану Васильевичу Баязет не жаловался на его посла и называл последнего добрым мужем, конечно, из любезности. В 1499 г. великий князь, отправляя грека Димитрия Ралева в Венецию, послал и к Баязету и сыну его Алексея Голохвастова с любезными письмами. С Голохвастовым по Дону отправилось и много купцов в Азов. Цель посольства состояла в том, чтобы исходатайствовать московским купцам некоторые льготы в торговле в султанских владениях. Голохвастов возвратился уже в 1500 г. с послом от кафского султана[474]. Здесь же отметим, что в том же 1499 г. в Москву приходил посол из Шемахи, где правил тогда султан Махмут, уже независимый от Персии (от которой зависели его предшественники) и потому желавший поддерживать отношения с соседними независимыми государями. На любезные и ласковые речи его посла в Москве отвечали тем же, но дальше этого дела с Махмутом не пошли[475].

К чему привели все эти контакты? К прочному, долговременному ни к чему они не привели и имели только временное политическое значение и временную славу княжения Ивана III. Только в одном они пережили свое время — в отношении развития на Руси ремесл и искусств: из Западной Европы вывозили в Москву ремесленников и художников, у которых, нет сомнения, русские люди могли кое-чему научиться. Искусством этих иноземцев Иван Васильевич пользовался в разных областях: в строительном искусстве, литейном, в горном деле и пр. Не будем указывать все случаи, где прикладывались к делу европейские знания; укажем только один, весьма важный в то время для великого князя, по горному делу. Драгоценные металлы в старой Руси получали благодаря внешней торговле вообще и в частности — меновой торговле с сибирскими народцами. Так называемое закамское серебро, известное еще вольным новгородцам, давно уже было забыто, потому ли, что истощились его источники, или потому, что с падением Новгорода пала торговля с упомянутыми народцами, — неизвестно. В княжение Ивана III, когда делались значительные постройки, собирались громадные ополчения, происходили сношения с иностранными дворами — когда требовалось немало денег на дары и благовидные подкупы разных лиц для достижения известных целей, казна должна была сильно истощаться, должен был чувствоваться недостаток в драгоценных металлах. А между тем по слухам знали, что земли около Каменнаго Пояса (Уральского хребта) изобилуют такими металлами, и вот два немца, Иван и Виктор, с Андреем Петровым и Василием Болтиным отправлены были в Печеру искать серебряную руду. Эти рудознатцы возвратились в Москву в 1492 г. и сообщили, что в вотчине великого князя на р. Цильме они нашли серебряную и медную руду на пространстве десяти верст. Важность этого открытия очевидна сама собой[476]. Лет семь спустя русские проникли даже за самый Каменный Пояс и завоевали Югорскую землю, богатую серебром. Еще в 1465 г., по некоторым известиям[477], устюжанин Василий Скряба с толпой удальцов ходил за Каменный Пояс воевать Югру и привел в Москву двух тамошних князьков. Великий князь, взяв с последних присягу в подданстве, отпустил их, обложив Югру данью. Но за отдаленностью это завоевание было непрочно. В 1483 г. Иван Васильевич опять посылал воевод, которые победоносно прошли Печерский край и Каменный Пояс и углубились в Югорскую землю. Югорские князья опять присягнули великому князю на подданство, но результат был почти такой же, как и после первого завоевания. Окончательно же Югра покорена была в 1499 г. Князь Семен Курбский, Петр Ушатов и Заболоцкий-Бражник с пятью тысячами устюжан, двинян и вятичей приплыли к Печере и заложили на берегу реки крепость; 21 ноября они пошли на лыжах к Каменному Поясу и, с неимоверными усилиями побеждая природу, перебрались через хребет, спустились на равнину, куда явились князья Югорские и Обдорские с предложением мира и вечного подданства московскому государю. Одну часть князей воеводы заставили дать «роту» (присягу) по их вере, а другую, как и большой полон, отправили в Москву, куда и сами прибыли перед Пасхой[478].

Теперь опять вернемся к делам литовским.

Мы видели уже, что попытка устроить брак Александра Казимировича с дочерью Ивана Васильевича пока была оставлена и враждебные действия Москвы против Литвы продолжались; видели также, что литовский князь через своего шпиона хотел, как выражались тогда, извести великого князя Московского. Конечно, это не могло настроить Ивана Васильевича на мирный лад по отношению к Литве, и он не переставал побуждать своего друга Менгли-Гирея воевать последнюю. В 1493 г. у крымского хана был посол Александра Казимировича князь Глинский с требованием, чтобы Менгли-Гирей уничтожил построенный им на Литовской земле г. Очаков, стоивший хану 150 000 алтын. Хан в угоду Ивану Васильевичу задержал Глинского, а сам вторгся в литовские владения, выжег окрестности Чернигова, но из-за разлития Днепра возвратился в Перекоп. Тем временем Очаков разорен был литовцами. Менгли-Гирей жаловался на это великому князю и говорил, что из дружбы к нему он не взял от Александра 13 500 червонцев за литовских пленных, которые литовский князь предлагал ему через султана, и что он опять готов воевать против Александра.

Действительно, Менгли-Гирей продолжал тревожить Литву набегами. Александру, владевшему только Литвой, трудно было бороться одновременно с князем Московским, ханом Крымским и господарем Молдавским, который при посредстве Ивана Васильевича заключил союз с Менгли-Гиреем. В силу необходимости Александр желал прочного мира. В Москву приходили литовские послы, вслед за которыми великий князь отправил в Литву дворянина Загряского, который должен был объявить Александру, что вотчины князей Воротынских, Белевских, Мезецких и Вяземских входят в состав Московского государства, а потому литовский князь не должен вторгаться туда; при этом Иван Васильевич в верительной грамоте, данной Загряскому, называл себя, по обычаю, государем всей Руси. Загряскому отвечали, что по этому делу в Москву отправлены будут послы, которые действительно 29 июня того же 1493 г. явились и именем своего князя требовали, чтобы Литве возвращены были все литовские земли, захваченные русскими в последнее время; выразили также негодование на то, что великий князь присвоивает себе новый и высокий титул: называет себя государем всей Руси; в заключение послы передали воеводе Ивану Юрьевичу желание Александра начать переговоры о вечном мире. Бояре отвечали послам, что вышеупомянутые князья всегда были слугами князя Московского, что Литва завладела ими только благодаря невзгодам, постигшим некогда Русь, но что теперь уже другие времена, что великий князь в грамотах ничего не пишет высокого. 8 июля послы уехали, а 16 сентября один из них вернулся в Москву за опасной грамотой для великих литовских послов. Последние прибыли в Москву в январе 1494 г. для заключения мира; после некоторых споров и уверток и с той и с другой стороны пришли к следующему соглашению: Вязьма, Тешилов, Рославль, Венев, Мстиславль, Таруса, Оболенск, Козельск, Серенек, Новосиль, Одоев, Воротынск, Перемышль, Белев, Мещера оставались за Москвой; Смоленск, Любутск, Мценск, Брянск, Серпейск, Лучин, Мосальск, Дмитров, Лужин и другие места по р. Угре — за Литвой; кроме того, литовский князь обещал признавать титул великого князя Московского, как государя всей Руси, если он не будет требовать Киева.

С этими же послами решено было и дело о браке: 6 февраля совершено было обручение, причем место жениха занимал один из послов, Станислав Гастольд; на следующий день литовские послы присягнули в верном соблюдении мирного договора; на том же целовал крест и великий князь. По этому договору оба государя, как и дети их, обязуются жить в вечной любви и помогать друг другу в любом случае, владеть своими землями по старым рубежам; литовский князь не должен принимать к себе тех князей, которые отошли от Литвы к Москве, а также великих князей Рязанских, остающихся на стороне великого князя Московского, который сам будет решать их спорные дела с Литвой; великий князь Московский должен освободить двух князей Мезецких, сосланных им в Ярославль; в случае обид между московскими и литовскими подданными высылаются и с той и с другой стороны судьи на границу; литовский князь никуда не должен отпускать из Литвы Михаила Тверского, сыновей князя Можайского, Шемяки, князя Боровского, Верейского, а если они уйдут, не принимать их к себе обратно и пр. Кроме того, литовские послы дали слово, что Александр обяжется не принуждать будущую супругу к перемене веры. Послов три раза приглашли к великокняжескому столу. 11 февраля, прилично одаренные, они выехали из Москвы, а 18 апреля в Вильну приехали московские: Василий и Семен Ряполовские, Михаил Яропкин и дьяк Федор Курицын. Александр присягнул и обменялся мирными договорами, причем дал грамоту относительно вероисповедания будущей супруги, но в грамоте упомянул, в частности, что если Елена сама захочет принять римскую веру, то это будет ее воля. Иван Васильевич сильно разгневался на это, и дело о браке едва не остановилось. 6 января 1495 г. в Москву прибыло великое литовское посольство, во главе которого стоял виленский воевода князь Александр Юрьевич. На посольскую речь Иван Васильевич, в приличном случаю ответе, заметил, в частности, что Александр должен помнить условие, чтобы Елена ни в каком случае не меняла веры. 13 января великий князь слушал литургию в Успенском соборе со всем своим семейством и боярами; по окончании службы он позвал литовских послов к церковным дверям и вручил им невесту. В Дорогомилове Елена прожила два дня вместе с матерью; брат ее Василий угощал здесь панов роскошным обедом; великий князь также два раза приезжал к дочери и в последний приезд вручил ей памятную записку, в которой напоминал, что она не должна ходить в латинскую божницу; раз или два, впрочем, позволил из любопытства посетить божницу или латинский монастырь, но не более. Во главе свиты будущей княгини Литовской стоял князь Семен Ряполовский, которому тайно наказано было требовать, чтобы Елена венчалась в православной церкви и в русской одежде; наказано было также, чтобы Елена при венчании на вопрос епископа о любви к Александру отвечала: «люб ми, и не оставити ми его до живота никоея ради болезни, кроме Закона; держать мне греческий, а ему не нудить меня к римскому». По пути в Вильну невесту встречали в городах с подобающею честью; сам Александр со всеми радными панами встретил ее за три версты от Вильны. Пред венчанием соблюдены были все русские обычаи: расплетение косы, осыпание хмелем и пр. Венчание совершали в церкви Святого Станислава латинский епископ и православный священник Фома; после венчания Александр торжественно принял московских бояр. Начались веселые пиры, но вместе с тем открылись и взаимные неудовольствия.

Еще во время сватовства Александр присылал в Москву послов с жалобами на обиды, причиненные русскими литовцам; по этому делу в Москве обещана была управа. Но великий князь особенно недоволен был тем, что Александр называл его в грамотах только великим князем, а не государем всей Руси. Весной приехал в Москву маршалок Станислав с брачными дарами, причем жаловался на молдавского господаря Стефана, разорившего г. Бряславль; жаловался и на послов московских, князя Ряполовского и Михаила Русалку, которые будто бы на обратном пути из Вильны в Москву грабили литовцев; требовал, наконец, чтобы отозваны были русские, служащие при Елене, которая для услуг имеет достаточно и своих подданных. Великий князь обещал примирить Стефана с зятем, но выразил негодование на то, что ни православному, ни митрополичьему наместнику в Вильне, архимандриту Макарию, не позволено было венчать Елену; Иван Васильевич выражал неудовольствие и на то, что Александр не соглашался построить для Елены домовую православную церковь и удаляет от нее всех русских. Великий князь после ухода Станислава послал в Вильну гонца с двумя письмами, из которых одно было обыкновенное, а другое — с тайным наказом, чтобы Елена не держала около себя людей латинской веры и не отпускала от себя русских бояр, во главе которых стоял князь Василий Ромодановский, приехавший в Вильну вместе с женой. Переписку с отцом Елена должна была хранить в тайне. Впрочем, Елена, обязанная известными отношениями с отцом, не нарушала и прав супруга и иногда отстаивала пред отцом интересы своего нового отечества. Так, когда до Вильны дошел слух, что Менгли-Гирей идет на Литву, она вместе с мужем писала отцу, прося его защиты; о том же писала и матери.

По отношению к Менгли-Гирею Иван Васильевич находился теперь в несколько щекотливом положении: брак Елены состоялся без ведома крымского хана, и с кем? — с литовским князем, против которого и хан, и московский князь договаривались воевать заодно. Извещая Менгли-Гирея об этом браке, Иван Васильевич уверял хана в своей неизменной дружбе и предлагал ему помириться с Литвой. Хан справедливо укорял великого князя, что он сделал такое дело без его ведома, что он, хан, напротив, никогда не изменял великому князю в дружбе. Впрочем, Менгли-Гирей клялся все-таки умереть верным союзником Ивана Васильевича и готов был заключить мир с Литвой, только бы Александр вознаградил его за убытки, понесенные в войне. Великий князь писал Александру, что если Менгли-Гирей не согласится на мир, то Москва будет помогать Литве против ее врага, но требовал, чтобы Александр выполнил то, о чем прежде уже были переговоры: чтобы построена была домовая церковь для Елены, чтобы последнюю не принуждали носить польское платье, чтобы титул московского князя прописывался весь и чтобы жена Бельского была отпущена в Москву, куда бежал ее муж. Со своей стороны Иван Васильевич отозвал из Вильны своих бояр, которых Александр почему-либо считал вредными для себя.

Но под теми или другими благовидными предлогами Александр не хотел исполнить ни одного из требований Ивана Васильевича. К этим огорчениям со стороны зятя присоединилось еще новое: султан по просьбе великого князя строго запретил притеснять московских купцов в своих владениях и отправил в Москву посла с дружественными уверениями, но Александр не пропустил их чрез свои владения, извещая тестя, что турецкие послы никогда не ездили в Москву чрез Литву, что он не пропустил их, так как они могли быть и лазутчиками. В то же время литовский князь по совету окружавших его панов хотел дать в удел младшему брату Сигизмунду Киевскую область. Иван Васильевич, бескорыстно желая зятю добра, чрез Елену предостерегал его от опасности, исходящей от раздвоения власти, между тем как Александр винил тестя в том, что он вмешивается в его дела; Иван Васильевич в письмах к Елене спрашивал, почему ее муж не хочет жить с ним в любви и братстве, и получил от зятя ответ, что он поступает так потому, что тесть завладел многими городами и волостями литовскими, что он, великий князь, не устроил мира между ним, Александром, с одной стороны, и ханом Крымским и господарем Молдавским — с другой. Жалобы эти были безосновательны, так как после договора с Александром Иван Васильевич не захватывал ни волостей, ни городов литовских.

Упрямство Александра привело к тому, что великий князь Московский продолжал контакты с Менгли-Гиреем в прежнем духе. 11 сентября 1496 г. к крымскому хану отправлен был боярин князь Звенец, чрез которого Иван Васильевич извинялся перед ханом, что из-за плохого пути он не известил его вовремя о сватовстве Александра, и просил забыть прошлое; мир с Литвой оставлял на волю хана и говорил, что если князь Литовский окажется кому-нибудь из них врагом, то они вместе пойдут на него. Тогда же великий князь посылал и к Стефану и писал ему, вероятно, о том же. В 1497 г. великий князь Литовский и брат его Альбрехт, король Польский, хотели идти на Стефана войной; Иван Васильевич через посла требовал, чтобы Александр «докончания своего не рушал, а на свата на Стефана ратью не ходил». Вследствие этого Александр вернулся из похода, но своих князей с войсками все-таки послал на помощь к брату[479].

Но обратимся к другим соседям Москвы, и прежде всего к ливонцам и шведам, и посмотрим, в каких отношениях Иван Васильевич за последнее время находился с ними.

В 1492 г. великий князь приказал заложить напротив Нарвы на Девичьей горе новую крепость, которую назвал по своему имени — Ивангород. Конечно, это не могло понравиться ливонским немцам, это беспокоило их и было, кажется, причиной того, что они продолжили мир с Москвой еще на десять лет[480]. Вскоре после этого в Ревеле, по известию одного немецкого историка, сожгли одного русского, который уличен был в каком-то гнусном преступлении; ревельские граждане говорили тогда соотечественникам сожженного, что за такое преступление они сожгли бы даже и самого их князя. Эти безрассудные слова, согласно тому же историку, переданы были Ивану Васильевичу, который до того разгневался, что изломал свою трость, бросил ее на землю и, взглянув на небо, грозно произнес: «Бог суди мое дело и казни дерзость»[481]. Русские источники несколько иначе передают этот эпизод. В 1495 г. Иван Васильевич отправил в Новгород дьяка Василия Жука и Даниила Мамырева к наместникам с приказанием учинить расправу с немецкими купцами из Колывани (Ревеля), «их в тюрму посажати, и товар их справадити к Москве, и дворы их гостиные в Новегороде старые и божницы отнята» за то, что колыванцы причинили «новгородским гостям многия обиды и поругания, а иных людей живых в котлех вариша»; кроме того, они чинили поругание и послам московским, ходившим в Рим и Фряжскую землю. Великий князь решился на эту меру после того, как ливонское правительство не исполнило его требования — выдать ему ревельский магистрат. Немецких купцов находилось тогда в Новгороде 49 человек из Гамбурга, Любека, Люнебурга и других городов. Это обстоятельство встревожило всю Германию. Ливонские немцы, «познав свою вину и неправду пред великим князем», обратились к нареченному зятю Ивана, князю Александру, с просьбой, чтобы он «печаловался тестю своему за их преступление и неправду». Послы от Александра, Великого магистра и семидесяти немецких городов прибыли в Москву ходатайствовать за Ганзу и требовать освобождения купцов. Больше года немецкие гости томились по тюрьмам; наконец великий князь смиловался, освободил их (уже в 1496 г.). Это обстоятельство совершенно убило немецкую торговлю, так как немецкие купцы боялись после этого ездить в Новгород[482].

Некоторые, между прочим, думают, что великий князь поступил так с немецкими гостями в угоду датскому королю, который находился в неприязненных отношениях с Ганзой. Неизвестно, насколько это справедливо, но знаем, что в то время датский король и великий князь Московский заключили какой-то союз. Датскому королю важно было иметь союзника и против шведов. Кажется, благодаря упомянутому союзу в том же 1496 г. великим князем посланы были под Выборг воеводы Даниил Щеня, боярин Яков Захарьевич и князь Василий Федорович Шуйский. Еще раньше (в конце 1495 г.) Иван Васильевич посылал в Псков гонца с требованием, «чтобы отчина Псков послужила [ему] на Свею, на немцы». Впрочем, русские войска не смогли взять город и ограничились тем, что на несколько десятков верст вокруг опустошили селения. Но этим великий князь не хотел удовольствоваться: в том же 1496 г. он сам поехал в Новгород с сыном Юрием и внуком Димитрием, оставив в Москве при Софии старшего сына Василия. В Новгороде архиепископ и граждане торжественно встретили его крестным ходом, «яко же бо бе лепо государьству их… и бысть тогда радость велика о приезде его». После молебна и литургии у Святой Софии великий князь со всей свитой обедал у архиепископа. Тем временем московские воеводы по его приказу опять ходили на шведов; поход был удачен: воеводы вернулись с большим полоном. После этого похода, по некоторым летописным известиям, Иван Васильевич уехал в Москву, кажется, потому, что его туда требовали казанские дела. Но далее те же известия передают, что по его приказанию московские воеводы ходили в Каянскую землю «на десять рек». Князьям Ушатым, которых послал туда великий князь, били челом те обитатели Каянии, которые жили по р. Лименге, — били челом «за великого князя» и вместе с воеводами приезжали в Москву их представители, которые клялись быть подданными великого князя Московского. Шведы не хотели остаться в долгу: на 70 легких судах они приплыли в Нарову из Стокгольма и взяли Иван-город. Князь Юрий Бабич, сидевший в городе, при их приближении ушел, а воеводы Иван Брюхо и Гундоров, стоявшие неподалеку, не хотели почему-то помочь городу. Шведы, не надеясь по отдаленности удержать крепость за собой, предлагали ее ливонцам, которые, однако, отказались от нее. Шведы ушли, захватив с собой 300 пленников. От этой войны выиграл, кажется, только датский король, который после войны объявлен был и королем Швеции. Само собой разумеется, что король Дании и Швеции за оказанную ему великим князем любезность платил тем же; полагают даже, что он отдал Ивану Васильевичу некоторые места в Финляндии, и в таком случае обмен посольствами в 1500 и 1501 гг. должен был иметь целью утверждение границ между обоими государствами[483].

У других соседей Москвы, восточных, положение дел было смутное. Царь Казанский, Магмет-Аминь, держался по отношению к великому князю, как его присяжник. Но своей жестокостью и угнетениями он возбудил против себя народ и вельмож: последние вошли в тайные сношения с царем Шибанской Орды Мамуком, которого приглашали к себе. Магмет-Аминь извещал Ивана Васильевича, что на него идет Мамук, что князья Казанские чинят ему насилие, и просил помощи. Великий князь послал к нему воеводу князя Ряполовского с сильною ратью, вследствие чего Мамук удалился от Казани, а недовольные царем казанские князья бежали к нему. Когда опасность миновала, Магмет-Аминь отпустил Ряполовского, а Мамук, пользуясь этим, опять подступил к Казани и выгнал оттуда Аминя, который бежал в Москву. Это было в 1497 г. Великий князь принял и держал его «честью». Между тем Мамук оказался едва ли не хуже Магмет-Аминя: отнимал у купцов товары, у вельмож — богатства; главных доброжелателей своих, предавших ему Казань, посадил в тюрьму. Казанцы ждали только удобного случая отделаться от него, и случай скоро представился: Мамук пошел на Арск, но городка не взял, а возвратиться в Казань не мог, так как жители хотели встретить его с оружием в руках. Он вынужден был удалиться восвояси. Тогда казанские вельможи отправили в Москву послов бить челом великому князю, чтоб он пожаловал их — «нелюбки и вины» их отдал, но Аминя не посылал бы к ним, а дал им второго Ибрагимова сына, Абдыл-Летифа (пасынка Менгли-Гирея). Великий князь отправил в Казань князя Семена Даниловича Холмского и князя Федора Палецкого, которые возвели Абдыл-Летифа на Казанское царство и заставили граждан присягнуть великому князю в верности «по их вере». Чтобы удовлетворить и Магмет-Аминя, великий князь пожаловал его Каширой, Серпуховом и Хотунью и отпустил из Москвы[484].

В то же время среди этих, так сказать, внешних беспокойств проявилось, и весьма сильно, беспокойство домашнее, семейное. По смерти старшего сына Ивана Васильевича, Ивана Младого, который считался и прописывался в официальных документах, как и отец, великим князем, неизбежно вставал вопрос, кто будет преемником великого князя: внук Димитрий, сын Ивана Младого, или следующий за Иваном сын, Василий Иванович? Не замедлили образоваться сторонники одного и другого: большая часть бояр и сам великий князь стояли скорее на стороне Димитрия — бояре потому, в частности, что Елену окружали чисто русские люди, между тем как София окружена была выходцами-греками. Дело не стало и за подпольными интригами.

В августе 1497 г. в Москву приезжала великая княгиня Рязанская Анна, сестра Ивана Васильевича, который в сопровождении всего семейства встретил ее за городом с великим почетом. В Москве Анна пробыла до Крещения; здесь устроился брак ее дочери с князем Федором Ивановичем Бельским, после чего она поторопилась с отъездом. Великий князь отпустил ее «с великою честью и с многыми дары». Вскоре после ее отъезда (в 1498 г.) «по дьяволскому навожению и лихих людей совету восполеся» великий князь на сына своего Василия и на супругу свою. Приближенные Василия и главным образом дьяк Федор Стромилов, узнав о намерении Ивана Васильевича объявить наследником внука Димитрия, советовали Василию уехать из Москвы, захватить государеву казну в Вологде и на Белоозере и над князем Димитрием «израду учинить». Это дошло до великого князя, который, как уже сказано, «восполеся гневом» и «в той спалке» приказал казнить советников сына: дьякам Стромилову и Гусеву, князю Ивану Палецкому, Хрулю и Скрябину на Москве-реке отсекли головы; Афанасию Яропкину и Поярку — ноги, руки и головы; многие дети боярские посажены были в тюрьму; к Василию приставлена была стража. Гнев великого князя не миновал и Софии за то, что к ней приходили «бабы с зелием»; после обыска этих баб приказано было ночью утопить в Москве-реке. С этого времени Иван Васильевич с женою «нача жити в брежении»: вероятно, он подозревал Софию в умысле на жизнь Димитрия[485].

Итак, Елена и ее доброхоты, князь Иван Юрьевич и Семен Ряполовский, торжествовали. Вскоре (4 февраля) Иван Васильевич торжественно короновал Димитрия в Успенском соборе по особо составленному для того чину, в первый раз упоминаемому летописями во всей подробности. Но торжество Елены и Димитрия было непродолжительно: через год после венчания (в 1499 г.) Иван Васильевич изменился к лучшему в своих отношениях к супруге и сыну. К сожалению, летописцы не объясняют этой перемены, передают только, что великий князь снова приказал рассмотреть это дело и нашел, что тут были козни друзей Елены, что он обманут. Иван Юрьевич с двумя сыновьями и зятем, князем Семеном Ряполовским, обвинены были в крамоле и осуждены на смертную казнь. Несмотря на то что отец Ряполовского спас некогда Ивана Васильевича от преследования Шемяки, ему отрубили голову на Москве-реке 5 февраля; происхождение (праправнук Ольгерда), родство с великокняжеским домом (родной племянник Василия Темного), заслуги и ходатайство митрополита Симона и других архипастырей спасли Ивана Юрьевича Патрикеева и его сыновей: Иван Юрьевич и старший сын его, боярин Василий Косой, постриглись в монахи, а младший сын Иван Мынинда остался в доме под стражей. Теперь роли Софии и Елены поменялись: хотя Димитрий назывался и считался еще наследником, но отношение великого князя к нему и матери его становилось холоднее.

Старшего сына Василия великий князь назвал государем, великим князем Новгорода и Пскова, с известием о чем в Псков отправлен был посол. Псковичам это не понравилось. Они отправили в Москву посадников и бояр бить челом великому князю, чтобы он держал отчину свою по старине, чтобы государем их был тот князь, который царствует на Москве. «Чи не волен яз в своем внуке и в своих детех? — с гневом сказал великий князь послам. — Кому хочу, тому дам княженство!» Двоих из посадников он приказал посадить «в костер», а остальных отпустил, не послав поклона своей отчине. Между тем еще до возвращения послов из Москвы в Псков приехал архиепископ Геннадий, но псковичи не позволили ему совершать богослужения до возвращения послов из опасения, что он будет молиться за неугодного им князя Василия Ивановича. Чрез другое посольство псковичи просили освободить заключенных посадников, но великий князь не уважил этой просьбы и приказал сказать Пскову, что «за боярином все будет указано». Действительно, вскоре в Псков прибыл боярин Чеботов с поклоном от великого князя, который приказал сказать, что он держит отчину по старине. Посадники были освобождены[486] уже в следующем, 1500 г.

Но всего более Ивана Васильевича заботили дела литовские. Отношения с литовским князем, только раздражавшим великого князя Московского своими придирками, явно клонились к разрыву. В Москву стали приходить вести, что православие в Литве начинают теснить, православных принуждают к латинству: в 1500 г. пришло известие, что Александр вопреки договору принуждает супругу принять католичество. Великий князь отправил к Александру посла с требованием, чтобы относительно закона он оставил Елену в покое. Конечно, литовский князь отрицал взводимое на него обвинение; сама Елена даже писала отцу, что она живет с супругом в мире и согласии и ничего не терпит в деле вероисповедания. Но Иван Васильевич получал об этом известия и с другой стороны: так, в том же 1500 г. князь Семен Иванович Бельский прислал Ивану Васильевичу челобитье о принятии на службу, потому что в Литве «пришла великая нужа о греческом законе»; при этом Бельский сообщал, что и дочь его Елену принуждают к католичеству. Бельский принят был, и по этому делу Александр прислал в Москву запрос, на который Иван Васильевич отвечал, что «взял князя Семена и с вотчиною тое для нужа, что их нудит [Александр] приступите к римскому закону»; при этом великий князь приказал сказать Александру, чтобы он не принуждал к латинству не только Елену, но и всех, исповедующих греческий закон, — в противном случае он всех будет принимать к себе и стоять за них. По той же причине в том же 1500 г. к великому князю перешли в подданство князь Семен Иванович Можайский и князь Василий Иванович Шемякин, из которых первый владел Черниговом, Стародубом, Гомелем и Любечем, а второй — Рыльском и Новгородом-Северским. Иван Васильевич принял их и послал к литовскому князю Телешева объявить об этом и сказать, чтобы он не вступал в отчины этих князей; в то же время Телешев должен был вручить Александру разметную грамоту. Таким образом, между Москвой и Литвой произошел полный разрыв. Хотя Александр прислал в Москву посла для переговоров, но наши войска под предводительством бывшего царя Казанского уже вступили в Литву и брали города: Мценск и Серпейск сдались добровольно; затем взят был Брянск, епископ и наместник брянские отправлены были в Москву. Семен Можайский и Василий Шемякин Ивановичи встретились с московскими полками, присягнули великому князю и начали действовать вместе с москвичами; к ним присоединились князья Трубчевские. Воевода Яков Захарьевич вскоре взял Путивль, пленил там князя Богдана Глинского с женой и занял всю Литовскую Русь от Калужской и Тульской губерний до Киевской; другой боярин, Юрий Захарьевич, вошел в Смоленскую землю и взял Дорогобуж. Против русских выступил с литовцами известный князь Константин Острожский. Иван Васильевич прислал в Дорогобуж князя Даниила Щеню с тверской силой, приказав предводительствовать большим полком, а Юрию Захарьевичу — сторожевым; последний оскорбился, не желая быть в зависимости от князя Даниила, но Иван Васильевич уладил это дело. Оба воеводы остановились на берегу Ведроши близ Дорогобужа; 14 июля произошла кровопролитная битва, долго исход ее казался сомнительным: и та и другая сторона держались крепко; наконец, тайная засада, устроенная московскими воеводами, решила битву: литовцы обратились в бегство; тысяч восемь легло их на месте, многие утонули в реке; Константин Острожский с некоторыми знатными панами попал в плен. 17 июля великий князь получил известие об этой победе от гонца Михаила Андреевича Плещеева, «и бысть тогда радость велика на Москве». Князя Острожского угрозами заставили присягнуть на подданство великому князю Московскому; воеводы были обласканы великим князем. В то же время новгородские, псковские и великолуцкие полки под началом (только номинальным) племянников великого князя Ивана и Федора Борисовичей Волоцких разбили литовцев близ Ловати и взяли Торопец. Ивану Васильевичу хотелось завершить победы над литовцами взятием Смоленска: два раза он посылал под Смоленск сына своего Димитрия (в 1500 и 1502 гг.), но походы были неудачны[487].

Еще в самом начале войны Иван Васильевич извещал Менгли-Гирея о своем предприятии. Хан Крымский не замедлил: его сыновья в августе начали опустошать Литву. Московский князь поднимал на Литву и Стефана Молдавского. Александр в таких критических обстоятельствах начал укреплять города: Витебск, Полоцк, Оршу, Смоленск; старался примириться с молдавским господарем и Менгли-Гиреем, сносился с ханом Золотой Орды, нанимал войска в Польше, Богемии, Венгрии, Германии и заключил союз с Ливонией. Магистр ордена Плеттенберг требовал помощи от имперского сейма и ганзейских городов. Но Александр, как видно, мало надеялся на свои силы, и в 1501 г. в Москву прибыли послы от братьев его, польского и венгерского королей, и от него самого с предложением мира. Решено было для этого ждать прибытия в Москву больших послов. Между тем Александр молчал, а нанятые им немецкие ратные люди, грабя его же подданных, сталкивались с московскими отрядами. Великий князь решил продолжать войну. Сын его Василий с новгородским наместником, князем Семеном Романовичем, должен был из Новгорода напасть на северную часть Литвы; князь Семен Стародубский и Василий Шемякин и др. одержали победу над литовцами близ Мстиславля, положив на месте около семи тысяч неприятеля, и возвратились в Москву с большим полоном. Союзник Александра Плеттенберг приказал схватить в Дерите русских купцов и заключить в тюрьму и начал опустошать Псковскую землю. Воеводы великого князя 27 августа 1501 г. были разбиты им близ Изборска. Псковичи вооружались, а магистр ордена тем временем опустошал селения по берегу р. Великой и 7 сентября сжег Остров. Московские воеводы стояли неподалеку, но не смели вступить в битву, а между тем литовцы подступили к Опочке, по взятии которой хотели соединиться с ливонцами и идти на Псков. К счастью псковичей, в ливонском войске началась опасная болезнь (кровавый понос), и Плеттенберг удалился, удалились и литовцы. Великий князь хотел отмстить Ливонии: во второй половине октября князь Даниил Щеня с князем Пенком все опустошил вокруг Дерпта, Нейгаузена и Мариенбурга. Долго рыцари сидели в крепостях; наконец, ночью выступили против московских полков и, хотя бились храбро, не выдержали напора русских и бежали. Они потом отплатили разорением предместья Ивангорода. Между тем в следующем, 1502 г. хан Золотой Орды выступил в надежде на литовскую помощь против Менгли-Гирея. Великий князь оказал последнему помощь. Впрочем, на этот раз дело кончилось ничем; но вскоре Менгли-Гирей совершенно истребил остатки Шиг-Ахметовой Орды. Этот хан еще обращался к великому князю Московскому, надеясь при его помощи удержаться в Орде, но вскоре, не имея пристанища в своем улусе, попал в Киев, где коварно взят был своими союзниками-литовцами под стражу и умер в Ковне в неволе[488].

В то же время по казанским делам едва не порвалась дружба великого князя с Менгли-Гиреем. Мы видели, что казанские вельможи выпросили себе в цари у Ивана Васильевича Абдыл-Летифа (пасынка Менгли-Гирея), которого великий князь и поддерживал. В 1499 г. Летифу угрожал шибанский царевич Агалак. Из Москвы послано было в Казань войско с князем Федором Бельским: Агалак ушел в свои улусы, и Бельский вернулся, а в Казани для защиты царя остались воеводы князь Михаил Курбский и Лобан Ряполовский, которым вскоре (в 1500 г.) пришлось отражать от Казани ногайских мурз Ямгурчея и Мусу, стремившихся изгнать Абдыл-Летифа. Года через два с небольшим (в 1502 г.) великий князь отправил в Казань князем Василия Ноздроватого и Ивана Телешева схватить Абдыл-Летифа за его неправду, как сказано в летописи. В чем состояла эта неправда, неизвестно. Царь казанский был взят, доставлен в Москву, откуда великий князь приказал отправить его на Белоозеро в заточение, а в Казань послал опять Магмет-Аминя. Менгли-Гирей оскорбился и просил Ивана Васильевича, извинив безрассудную молодость Летифа, или отпустить его, или наградить поместьем; при этом хан писал, что если великий князь не исполнит его просьбы, то союз их уничтожится. Великий князь, боясь отпустить Летифа, дал ему приличное содержание и тем удовлетворил своего друга, так что Менгли-Гирей не переставал в угоду Ивану Васильевичу тревожить Александра, тогда уже не только великого князя Литовского, но и короля Польского. Сыновья хана с 90-тысячным войском в августе 1502 г. опустошили окрестности Луцка, Турова, Бряславля, Люблина и др. городов до Кракова включительно[489].

К апрелю (11) того же 1502 г. относится известие о том, что великий князь положил опалу на внука своего Димитрия и мать его Елену, запретил поминать их на ектениях и литиях, называть Димитрия великим князем и приказал посадить их «за приставы». Летописи не указывают на причины немилости, которые, возможно, нужно искать в каких-нибудь новых происках Елены. Чрез два дня, 14 апреля, Иван Васильевич пожаловал сына своего Василия, по благословению митрополита Симона посадил его на великое княжение Владимирское и Московское. Вследствие этого, несмотря на посредничество Менгли-Гирея, дружба между князем Московским и Стефаном Молдавским прекратилась[490].

Между тем военные действия против Литвы не прекращались. Мы уже говорили, что сын великого князя Димитрий два раза ходил под Смоленск, последний раз — в 1502 г. В декабре того же года Семен Стародубский и Василий Шемякин опять ходили на Литву; хотя городов они и не завоевали, но сильно опустошили землю. Союзник Александра, магистр Ливонского ордена, разорил Изборск и подступил к Пскову, ожидая помощи от Литвы.

Хотя литовская помощь и не являлась, однако Плеттенберг начал осаду Пскова. На помощь псковичам шли воеводы князь Даниил Щеня и Василий Шуйский. Стычки были кровопролитные; недостатка в мужестве не было ни с той, ни с другой стороны. Но результаты никому не были полезны. Александр видел, что борьба с Москвой ему не под силу, и желал мира. Посредником между обоими государями явился папа Александр VI, который прислал в Москву посла; он и его кардинал писали Ивану Васильевичу, что все христианство приведено в ужас завоеваниями турок, что христианским государям надо объединиться и изгнать их; приглашали московского князя примириться с великим князем Литовским и королем Венгерским и вместе с ними и другими государями Западной Европы идти на турок. В то же время был посол и от брата Александрова Владислава, который просил опасной грамоты для литовских послов в Москву. Иван Васильевич со своей стороны указывал на вероломство Александра, который наводил на Русь ливонских немцев и хана Золотой Орды. Впрочем, великий князь сказал, что он рад стоять за христианство и позволяет явиться в Москву королевскому посольству. Польские послы, прибыв в Москву, требовали, чтобы великий князь возвратил Александру всю его отчину, все завоеванные русскими города в Литве. Иван Васильевич не только отверг это требование, заявив, что завоеванные города искони были русскими, но сказал еще, что будет добывать от Литвы и Киев со Смоленском, и другие города. Вместо вечного мира заключили на шесть лет перемирие, причем великий князь из уважения к зятю возвратил Литве несколько волостей и приказал новгородскому и псковскому наместникам заключить перемирие с Ливонией также на шесть лет, а со Швецией не хотел вести никаких переговоров. К такому же перемирию Иван Васильевич приглашал и Менгли-Гирея, но только для вида: тайно он внушал ему, что лучше продолжать войну, что время перемирия нужно употребить на укрепление за собой завоеванных литовских городов и пр.[491]

Незадолго до кончины великого князя была сыграна свадьба (в 1505 г.) его старшего сына Василия, женившегося на дочери дворянина Юрия Сабурова, Соломонии. Во время свадебных торжеств в Москву пришло известие об измене присяжника великого князя казанского царя Магмет-Аминя: побуждаемый женой, вдовой Алегама, он задумал отложиться от Москвы. В конце июня (24) на Казанскую ярмарку приехало много московских купцов. Московского посла и купцов схватили; многих убили, многих ограбили, а иных увезли в ногайские улусы. Мало того, Магмет-Аминь, вооружив 40 000 казанцев и призвав еще 20 000 ногайцев, вторгся в Русь, осадил Нижний Новгород и выжег все окрестные посады. Воеводой в Нижнем был Хабар Симский с небольшим числом воинов. В критическом положении он освободил из тюрьмы 300 литовских пленников, взятых в Ведрошской битве, раздал им оружие и именем великого князя обещал свободу, если они постоят против татар. Литовцы храбро исполнили поручение: Магмет-Аминь бежал восвояси; а литовцы действительно были освобождены и отпущены домой с дарами[492].

Еще под 1503 г. встречаем в летописях заметки, что великий князь начинает «изнемогати». Но он держался еще года три и скончался 27 октября 1506 г., причем летописи замечают, что он был на государстве 43 года и семь месяцев, а от роду имел 66 лет и 9 месяцев. Тело его погребено было в новой церкви Архангела Михаила[493].

Иван Васильевич женат был дважды: а) на княжне Тверской, Марии Борисовне, от которой имел сына Ивана, и б) на Софии Фоминичне, дочери морейского деспота Фомы, от которой имел детей: Василия, Юрия, Димитрия, Семена и Андрея, и дочерей: Елену, Феодосию, другую Елену и Евдокию.

Младшие сыновья Ивана Васильевича хотя и получили уделы, но не могли считаться владетельными князьями, так как не имели атрибутов независимых князей: не имели права чеканить монету, объявлять войну, заключать мир и т. и.

* * *

Согласно нашей задаче — дать, по возможности, полные биографические очерки великих и вообще владетельных князей Северо-Восточной Руси за татарский период русской истории — мы исполнили в этом томе свое дело, насколько у нас хватило сил и уменья, относительно великих князей и, по обычаю, должны бы сделать заключение к этой части нашего труда. Но заключения могут быть разнообразны, потому что выбор их должен соответствовать труду; а так как наша цель состоит в том, чтобы дать справочную книгу, мы и завершаем настоящие очерки не общим историко-философским обобщением, а тем, что ближе к нашей цели.

Хронологический список великих князей в преемственном порядке наследования ими великокняжеского стола

1. Ярослав Всеволодович с 1238 f 1246 г.[494]

2. Святослав Всеволодович 1246–1248 гг.

3. Михаил Ярославич Храбрый | 1248 г.

4. Андрей Ярославич 1248–1252 гг.

5. Александр Ярославич Невский 1252 I 1263 г.

6. Ярослав Ярославич Тверской 1263 f 1272 г.

7. Василий Ярославич Костромской 1272 f 1276 г.

8. Димитрий Александрович Переяславский 1276–1281 гг.

9. Андрей Александрович городецкий 1281–1283 гг.

10. Димитрий Александрович (во второй раз) 1283 f 1294 г.

11. Андрей Александрович (во второй раз) 1294 | 1304 г.

12. Михаил Ярославич Тверской 1304 f 1318 г.

13. Юрий Данилович Московский 1319–1322 гг.

14. Димитрий Михайлович Тверской 1322–1326 гг.

15. Александр Михайлович Тверской 1326–1327 гг.

16. Иван Данилович Калита Московский 1328 | 1341 г.

17. Семен Иванович Гордый 1341 | 1353 г.

18. Иван Иванович (Кроткий) 1353 | 1359 г.

19. Димитрий Константинович Суздальско-Нижегородский 1359–1363 гг.

20. Димитрий Иванович Донской 1363 f 1389 г.

21. Василий Димитриевич 1389 f 1425 г.

22. Василий Васильевич Темный 1425–1433 гг.

23. Юрий Димитриевич Галицкий 1433 f 1434 г.[495]

24. Василий Темный (во второй раз) 1434 f 1462 г.

25. Иван III Васильевич, при котором пало монгольское иго, 1462 f 1506 г.

Приложение 1

Великокняжеские сыновья, не имевшие уделов

Федор Ярославин

Род. в 1219 г. — ум. в 1233 г

Федор Ярославин, старший сын Ярослава Всеволодовича, князя Переяславского, а потом великого князя Владимирского, родился в Переяславле-Залесском зимой 1219 г.[496]

В 1228 г. Ярослав Всеволодович сделал попытку поставить в зависимость от себя Псков, но неудачно: псковичи не пустили его к себе, опасаясь его властолюбивых замыслов и стеснения свободы. Тогда Ярослав, собрав новгородцев на архиепископский двор, стал жаловаться на псковичей и требовать мести за нанесенную ему обиду; но новгородцы очень холодно отнеслись к его жалобам. Вызванное князем из Переяславля войско не помогло делу, так как новгородцы решительно высказались против намерений Ярослава и требовали удаления переяславских войск. В досаде Ярослав с женой уехал в Переяславль. Однако он оставил в Новгороде двух малолетних сыновей Федора и Александра (Невский) под присмотром Федора Даниловича и тиуна Якима[497].

В том же 1228 г. Новгород постигло бедствие: всю осень и начало зимы до Николина дня шли беспрерывные дожди. «Не видехом, — замечает летописец, — светла дни»; нельзя было ни обрабатывать поля, ни косить луга. К этому присоединилось новое бедствие — внутреннее междоусобие. Народ, ища виновника постигшего его несчастья, обвинил нового владыку Арсения, устранившего прежнего владыку и получившего архиерейский сан будто бы подкупом князя; затем начались грабежи: грабили представителей власти и вообще знатных людей, которых обвиняли в том, что они наводят князя на зло. Вероятно, не считая себя в безопасности при таком настроении умов в Новгороде, Федор Данилович и тиун Яким тайно ночью уехали с княжичами из Новгорода к Ярославу[498]. В таких затруднительных обстоятельствах новгородцы обратились к Михаилу Черниговскому, который, прибыв в Новгород, как мог умиротворил граждан и вскоре уехал, оставив там малолетнего сына своего Ростислава. Тем временем в Новгороде, помимо вражды между посадником Водовиком и сыном известного Твердислава, начал свирепствовать голод. Граждане с нетерпением ожидали к себе Михаила, но тот, зная о приготовлениях против него Ярослава, хотел прежде примириться с ним. При посредстве митрополита Кирилла и черниговского епископа Порфирия примирение состоялось; но новгородцы были этим недовольны: они объявили сыну Михаила, бывшему тогда с Водовиком в Торжке, что отец его изменил им, а потому они уже не признают его своим князем. Ростислав ушел к отцу, а новгородцы, избрав нового посадника и тысяцкого, призвали к себе Ярослава, который торжественно клялся блюсти их вольности: «Целова святую Богородицы на грамотах на всех Ярославлих». Чрез две недели он уехал в Переяславль, а в Новгороде опять оставил сыновей Федора и Александра[499]. Это было в самом начале января 1230 г.

Между тем Михаил Черниговский, в противоречие состоявшемуся между ним и Ярославом примирению, принимал к себе новгородских беглецов, врагов Ярослава, что и вызвало поход последнего к Чернигову. Новгородские изгнанники и беглецы, утверждавшие, что Ярослава в Новгороде ненавидят, искали убежища в Пскове, так как в Чернигове узнали, что они лгали, говоря об отношении новгородцев к Ярославу, почему им никто не хотел помогать, кроме трубчевского князя Святослава, да и тот вернулся с дороги, узнав, что действительно выходцы лгали. Псковичи приняли их по-братски, а представителя Ярослава заковали в цепи. Ярослав, прибыв в Новгород, остановил подвоз товаров в Псков, вследствие чего в последнем жители стали страдать от дороговизны. Наконец псковичи смирились и просили в 1232 г. князем к себе сына Ярослава Федора. Ярослав отказал и предложил им в князья сына Мстислава Удалого Юрия, которого псковичи приняли с радостью[500].

В том же 1232 г. великий князь Юрий Всеволодович послал сына Всеволода на мордву[501]. С ним ходили князья Муромские и Рязанские, а также и Федор Ярославич. Князья, по обычаю тогдашних войн, выжгли множество селений и убили многих жителей.

В следующем, 1233 г. в начале июня во время приготовлений к брачному торжеству Федор Ярославич скончался; он погребен в Георгиевском монастыре. Летописец с сожалением отмечает это событие как наказание за грехи. «Еще млад, — говорит он о Федоре, — и кто не пожалует сего? сватба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи позвани, и бысть в веселия место плач и сетование за грехи наша»[502].

Даниил Ярославич

Род. в 1238 г. — ум. в 1256 г

Даниил Ярославич, один из младших сыновей Ярослава Всеволодовича[503], в первый раз упоминается в летописях под 1238 г. в перечне князей, которых Бог спас от меча Батыя[504]. Затем он еще только два раза упоминается в летописях: в 1246 г. 30 сентября вместе с дядей Святославом и братьями он оплакал смерть своего отца; тут же замечено в летописях, что преемник Ярослава Святослав племянников своих «посажа по городом, якоже уряди брат его, князь великий Ярослав Всеволодич»[505]. Но нет других — ни прямых, ни косвенных — указаний, получил ли какой-нибудь удел Даниил Ярославич или нет.

Даниил скончался в 1256 г.[506] Был ли он женат и имел ли детей, известий об этом до нас не дошло.

Василий Александрович

Род. после 1238 г. — ум. в 1271 г

О времени рождения Василия Александровича, старшего из четырех сыновей Александра Ярославича Невского, летописных известий до нас не дошло[507]. В первый раз он упоминается в летописях под 1245 г. В том году литовцы совершили набег на Новгородскую землю и воевали около Торжка и Бежецкого Верха. Новоторжцы преследовали их, но неудачно; тверичи, напротив, разбили их под Торопцом. На другой день после этого подоспел Александр Ярославич с новгородцами и отнял у литовцев весь полон, забранный ими в Новгородской земле, причем убито было восемь литовских князей. Новгородцы вернулись домой, а Александр вместе с двором продолжал преследовать литовцев и еще раз разбил их. Оставив преследование неприятеля, Александр поехал в Витебск, взял здесь сына Василия, который, вероятно, гостил у родственников матери, Александры Брячиславны, дочери полоцкого князя[508], и поехал далее в Новгород.

В 1252 г. Александр Невский, после того как его брат Андрей бежал от татар, выехал из Новгорода во Владимир. В Новгороде остался, как видно из последующих событий, его сын Василий.

В следующем, 1253 г. литовцы опять совершили набег на Новгородскую землю. Василий Александрович с новгородцами догнал их близ Торопца, разбил и отнял полон[509]. В 1255 г., по-видимому, без всякого разумного повода новгородцы выгнали его из города, приняв к себе Ярослава Ярославича Тверского, который, также по неизвестным причинам, ушел со своими боярами из Твери в Псков, откуда и приглашен был в Новгород. Василий засел в Торжке и известил об этом отца. Александр Ярославич вместе с двоюродным братом Димитрием Святославичем, князем Юрьево-Польским, пришел в Торжок, а оттуда — к Новгороду. Он требовал головы оклеветанного перед ним посадника Анании, но ограничился заменой последнего другим посадником, Михалком (Михаил Степанович), тайным врагом Анании. Посадив в Новгороде опять Василия, Александр возвратился во Владимир[510].

В 1256 г. на Нарову приходили шведы, Емь, Сумь и др. и начали ставить город. В это время в Новгороде не было князя, и граждане отправили к Александру Ярославичу послов с просьбой о помощи. Великий князь сам с суздальскими и новгородскими полками ходил на Емь, воевал поморье и много вреда нанес неприятельской стране. Вернувшись из похода, он опять посадил в Новгороде сына Василия, а сам уехал во Владимир[511].

Все лето 1257 г. новгородцы находились в смятении и тревоге, потому что пришла злая весть из Руси, что татары хотят брать на Новгороде тамгу и десятину[512]. По всему видно, что большая часть новгородцев не хотела платить татарам податей и налогов, и только немногие осознавали, как трудно избавиться от этой беды. К числу первых принадлежал и Василий Александрович. Зимой татары вместе с великим князем пришли в Новгород, и Василий бежал в Псков, зная, конечно, чего будет требовать отец. Новгородцы не дали ни тамги, ни десятины, а дали только дары хану и с миром отпустили татар. Разгневанный Александр выгнал сына из Пскова и отправил его «в Низ» (в Суздальскую землю), а тех, «кто Василья на зло повел», казнил: «Овому носа урезаша, а иному очи выимаша»[513]. Новгородцы в свою очередь убили посадника Михалка, вероятно, за то, что он держал сторону великого князя, а весной убили еще какого-то Мишу (в Никоновской летописи сказано, что убили посадника Михалка и другого посадника [именем также] Михалка). С этих пор Василий Александрович не упоминается в летописях до самой его кончины, последовавшей в 1271 г.

Василий Александрович потомства не оставил[514].

Александр Димитриевич

Ум. в 1292 г

Об Александре Димитриевиче, внуке Невского, среднем из троих сыновей великого князя Димитрия Александровича, до нас дошло одно только известие, что он в 1292 г. скончался в Орде[515]. Хотя летописи ничего не говорят о причинах его поездки в Орду, но так как в то же самое время в Орде хлопотал о великокняжеском достоинстве его дядя Андрей Александрович, можно предполагать, что поездка Александра Димитриевича в Орду была в связи с кознями Андрея, стремившегося отнять великокняжеский стол у его отца.

Занимал ли какой-нибудь удел Александр Димитриевич, был ли женат и имел ли детей, не видно ни из летописей, ни из родословных.

Иван Димитриевич

Род. в 1290 г

Иван Димитриевич — третий, самый младший сын великого князя Димитрия Александровича. Одна только Никоновская летопись отмечает под 1290 г. его рождение, а более нигде никаких сведений о нем мы не находим[516].

Даниил Иванович

Род. в 1320 г

Из четырех сыновей Ивана Даниловича Калиты старший, Семен, и третий, Иван, один за другим занимали великокняжеский стол; самый младший, Андрей, сидел в Боровске; о втором же сыне, Данииле, известно только, что он родился в 1320 г.[517] Вероятно, он умер в младенчестве.

Василий Семенович

Род. в 1337 г. — ум. в 1338 г

О Василии, старшем сыне Семена Ивановича Гордого, известно только то, что он родился 12 апреля 1337 г. и умер в следующем, 1338 г.[518]

Константин Семенович

Род. и ум. в 1341 г

Второй сын Семена Гордого Константин родился в 1341 г. и жил только один день[519].

Даниил Семенович

Род. в 1347 г

Третий сын Гордого, Даниил, родился 15 декабря 1347 г.[520]; умер неизвестно когда, но, надо полагать, во младенчестве.

Михаил Семенович

Род. в 1348 г

О Михаиле, четвертом сыне Семена Ивановича Гордого, известно только, что он родился в 1348 г. и умер, кажется, в младенчестве[521].

Иван Семенович

Род. в 1351 г. — ум. в 1353 г

Пятый сын Семена Ивановича Гордого Иван родился зимой 1351 г., а скончался на первой неделе марта 1353 г.[522]

Шестой и последний сын Гордого Семен родился 1352 г., а скончался в 1553 г. [523]

Даниил Димитриевич

Род. до 1371 г

Старший сын Димитрия Ивановича Донского Даниил известен нам только по упоминанию его в родословных и в «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя руского»[524]. Так как летописи ничего не говорят о нем, надо полагать, что он скончался в отроческих годах, а потому Строев в указателе к «Истории государства Российского» Карамзина неосновательно приписывает ему жену Марию[525].

Иван Димитриевич

Род. в 1380 г. — ум. в 1393 г

Иван Димитриевич, один из младших сыновей Димитрия Ивановича Донского[526], начинает упоминаться в летописях с 1380 г. В этом году Димитрий Иванович, отправляясь в поход против Мамая, оставил жену и детей, Василия, Юрия и Ивана, на попечение воевод, в частности Федора Андреевича Свиблова[527]. Далее он упоминается в духовном завещании отца, который относится к нему несколько странно. Донской говорит, в частности: «А приказываю отчину свою Москву детем своим: князю Василью, князю Юрью, князю Андрею, князю Петру». Об Иване в этом месте завещания ничего не говорится; четверо братьев получили жребии в Москве, он не получил, хотя был старше Петра, родившегося в 1385 г. Почему же такое предпочтение младшему брату перед старшим? А между тем, как сейчас увидим, отец относился к Ивану с заметным состраданием. Распределяя волости между детьми, Донской назначает Ивану — после младшаго из братьев, Петра, — самое незначительное количество селений: «А се даю сыну своему князю Ивану: Рамененце с бортники и что к нему потягло, да Зверковьское село с Сохонским починком, что отошло от князя от Володимера; а Сохна сыну же моему князю Ивану; а в том уделе волен сын мой князь Иван, который брат до него будет добр, тому даст». С. М. Соловьев, объясняя этот факт тем, что Иван был болен и не мог иметь надежды на потомство, очевидно, не сомневается в том, что Иван был женат, как не сомневается и составитель «Родословной росписи» потомков Рюрикова дома Головин. Едва ли это верно. Если старший из наличных сыновей Донского, Василий, был женат в 1391 г., а следующий, Юрий, в 1400 г., то когда же мог бы жениться Иван? Он не был женат и, надо полагать, потому, что действительно был болен, но, кажется, не столько физически, сколько умственно. «Который брат до него будет добр» и т. д. О каком человеке можно так выразиться? О таком, о каком и в наше время сказали бы: «блаженненький» или что-нибудь подобное[528].

Иван Димитриевич скончался в 1393 г., постригшись в иноческий чин с именем Иоасафа, и погребен в кремлевской церкви (тогда монастырь) Спаса на Бору, близ гроба бабки его, княгини Александры[529].

Семен Димитриевич

Ум. в 1379 г

О Семене Димитриевиче, одном из средних сыновей Димитрия Донского, известно только, что он скончался 11 сентября 1379 г.[530] Принимая во внимание год женитьбы Донского (1367), надо полагать, что Семен Димитриевич скончался в младенческих годах.

Юрий Васильевич

Род. в 1395 г. — ум. в 1400 г

Юрий Васильевич, старший из пяти сыновей великого князя Василия Димитриевича, родился весной 1395 г., а 30 ноября 1400 г. скончался; он погребен был в храме Архангела Михаила[531]. Вот все, что дошло до нас об этом княжиче.

Иван Васильевич, второй сын великого князя Василия Димитриевича, по одним известиям, родился в 1396 г., а по другим — в 1397 г.[532]

Василий Димитриевич, желая упрочить новый порядок престолонаследования (в нисходящей линии по праву первородства), написал духовное завещание (первое в 1405 г.), по которому Иван становится его наследником, т. е. объявляется будущим великим князем, каковым и признали его дядя Василия Димитриевича, Владимир Андреевич Храбрый, и братья великого князя, Андрей и Петр Димитриевичи. Последнее заключение мы выводим из следующих слов духовной грамоты великого князя: «А о своем сыне [Иване] и о своей княгине покладаю на Бозе и на своем дяде, на князи на Володимере Ондреевиче, и на своей братьи, на князи на Ондрее Дмитреевиче и на князи на Петре Дмитреевиче по докончанъю, как ся имут печаловатися»[533].

В 1416 г. 14 января Василий Димитриевич сыграл в Москве и свадьбу будущего великого князя, женившегося на дочери князя Ивана Владимировича Пронскою[534]. Но в июле месяце (20) следующего года на пути из Коломны в Москву наследник Василия Димитриевича, «зело превозжеленный ему» Иван Васильевич, скончался, не оставив потомства[535]; он погребен в Архангельском соборе.

Даниил Васильевич

Род. в 1401 г

Даниил Васильевич, четвертый из пяти сыновей великого князя Василия Димитриевича, родился 6 декабря 1401 г., «да недолго жил, — как говорит летопись, — толико пять месяц и умре»[536].

Семен Васильевич

Род. в 1405 г. — ум. в 1406 г

О Семене Васильевиче, пятом и последнем сыне великого князя Василия Димитриевича, знаем столько же, сколько и о брате его, Данииле: он родился 13 января 1405 г., «да жил 12 недель и умре»[537].

Юрий Васильевич Большой, старший из семи сыновей Василия Васильевича Темного, называемый в летописях Большим, в отличие от другого брата, Юрия-меньшого, или младшего, князя Дмитровского, родился осенью 1437 г.[538], а умер зимой 1441 г.[539]

Семен Васильевич

Род. в 1447 г. — ум. в 1449 г

Семен Васильевич, пятый из семи сыновей Василия Васильевича Темного, родился 1 сентября 1447 г. Время смерти его неизвестно, но, по некоторым соображениям, можно сказать, что он скончался не раньше второй половины июля 1449 г. и не позже 1453 г., следовательно, во всяком случае, во младенчестве[540].

Приложение 2

Свод летописных известий о Новгородской земле в хронологическом порядке за период времени от 1230 г. до падения самостоятельности Новгорода

Следуя принятому плану, по которому мы должны давать краткие исторические сведения о главных центрах удельной Северо-Восточной Руси, нужно сказать несколько слов и о Новгороде Великом.

Первоначальная история Новгорода, как и многих других древних городов, основана на полубаснословных или даже чисто баснословных сказаниях. Последние дошли до нас не в первоначальном виде, а в извлечениях, переделках и дополнениях позднейших бытописателей и историков. Так, сказание не дошедшей до нас Иоакимовской летописи о начале Словенска, на месте которого потом поставлен был Новгород, и о первом князе словен Гостомысле сохранилось в летописном своде Татищева[541], который, как и князь Щербатов, полностью принимает на веру это сказание. Гостомысл, по этой версии, был князем словен еще до Р. X.; он перешел со своим словенским племенем с Дуная на север Европы, где построил обширный город Словенск, в котором и скончался. Спустя несколько сотен лет из его потомков в сказании упоминаются Вандал, Избор, Владимир и многие другие, наконец, в девятом колене Буривой. Этот Буривой, не выдержав борьбы с варягами, бежал в город Бярмы и там скончался, а его враги овладели всей словенской землей и начали жестоко притеснять покоренных. Притесняемые словяне выпросили у Буривоя в князья себе его сына Гостомысла, который прогнал варягов и, как и подобает полубаснословному герою, начал спокойно и мудро править землей и быть грозой для соседей. Он имел четырех сыновей, которые еще при жизни его умерли бездетными, и трех дочерей, которые были замужем за соседними князьями. Гостомысла, как мудрого правителя, беспокоила мысль, что у него нет наследника. Два раза он вопрошал богов об этом и получал благоприятные ответы, хотя и не верил им, так как был стар и жены его не рожали. Наконец, он увидел во сне, что из чрева его второй дочери Умилы выросло плодовитое дерево, которое покрывало ветвями какой-то обширный город и плодами насыщало людей. Призванные им волхвы или сногадатели объяснили сон в том смысле, что один из сыновей Умилы будет его преемником и что земля удобрится его княжением. Все были рады этому обстоятельству и особенно тому, что преемником будет не сын старшей дочери, который «негож бе». Перед смертью Гостомысл созвал всех старейшин своей земли от славян, руси, чуди, мери, кривичей и дряговичей, рассказал им свой сон и отправил к варягам посольство просить князя себе в преемники. Таким образом и явились три брата: Рюрик, Синеус и Трувор с их родами.

Как выше замечено, Татищев, безусловно, верит этому сказанию Иоакимовской летописи и даже, неизвестно из каких источников, пополняет ее сведениями о дочерях Гостомысла. Иоакимовская летопись называет по имени одну только У милу, Татищев же говорит, что старшая была за князем Изборским, что от этого брака произошла Ольга (впоследствии жена Игоря); о младшей же дочери ничего не известно, но есть предположения, не была ли она матерью Вадима. Этот Вадим поднял новгородцев против Рюрика, от руки которого и пал. По безосновательным догадкам и предположениям Татищева (в его примечаниях к Иоакимовской летописи), Вадим был, возможно, внуком Гостомысла, как и Рюрик, но, происходя от старшей сестры, имел больше прав на власть, чем последний, почему и был убит младшим (двоюродным) братом. Эти сказания, основанные, вероятно, на желании дать естественное объяснение факту призвания князей, в позднейшее время (в XVII в.) досужими грамотеями, и особенно известным Каменевичем-Рвовским, переделывались по личному вкусу. Гостомысла, однако, они называют не князем, а новгородским старейшиной, избранным всенародно. Перед смертью он созвал всех начальных людей Русской земли и советовал им, по его кончине, отправить посольство в варяжскую землю и в Пруссию к тамошним самодержцам от рода Августа Кесаря и просить их к себе на княжение. По смерти Гостомысла, который был похоронен в Болотове[542], его сограждане долго не хотели привести его совет в исполнение и не имели князей, а избирали только посадников. Но беспрестанные междоусобицы заставили их, наконец, отправить послов в варяжскую землю и в Пруссию, к тамошнему курфирсту Рюрику, потомку Августа Кесаря в 14-м колене. Щекатов[543], говоря о начале Новгорода, делает общую ссылку на новгородских летописцев, под которыми, очевидно, понимает варианты одного и того же сказания. У него говорится, что задолго до построения Новгорода в версте или несколько выше последнего был построен город Славенск, который населен был славянами. Но его опустошили войны и моровое поветрие; уцелевшие жители перешли на берега Дуная и жили там долгое время, но потом (в середине V в.) вернулись на прежнее место и неподалеку от старого поставили Новый город; остатки же старого на месте, называемом Старое городище, видны и поныне.

Насколько в этих баснословных сказаниях сохранились элементы действительного происхождения Новгорода, судить, конечно, трудно. Но в основе этих сказаний, без сомнения, лежат отчасти действительные факты, а отчасти понятное желание как сравнительно древних летописцев, так и позднейших сводчиков летописных известий, хроникеров, найти начало и рациональное (естественное) объяснение того или другого явления, факта и пр. Факт призвания князей не подлежит сомнению. Чем же вызван этот факт? Предание могло сохранить его общую причину, а именно: отсутствие крепкой власти, которая могла бы сдерживать частные, эгоистические стремления, идущие вразрез с общим благом народа и производящие смуты и усобицы, и надо полагать, это так и было. Но позднейшие хроникеры и составители отдельных сказаний о тех или других явлениях Древней Руси, в противоположность своим первообразам, древнейшим летописателям, которые и разукрашенные народной фантазией предания вносили в свои бытописания, «не мудрствуя лукаво» (почему в них и можно до известной степени разобраться), давали полный ход своей необузданной фантазии: известный голый факт они старались обставить интересными, по их представлениям, подробностями; им нужны были действующие лица, почему-либо необыкновенные и часто с драматическим положением, — словом, хроникеры, еще мало способные к отвлеченному мышлению, старались изображать факты наглядно, конкретно, а для этого им приходилось выдумывать и действующих лиц, и названия топографические, географические и т. и., или, наоборот, от последних производить названия личные.

Был ли на самом деле Гостомысл, сказать трудно. Надо заметить, что у Нестора он не упоминается, но в позднейших летописных сводах[544], как Софийский (Софийская 1-я), говорится, что славяне, придя с Дуная, сели около озера Ильмень, прозвались своим именем, поставили город, который назвали Новым городом, и посадили у себя старейшину Гостомысла. Другой летописный свод (Воскресенская летопись) дополняет это известие некоторыми подробностями, говоря, что, придя с Дуная, славяне сели у Ладожского озера, а отсюда перешли к озеру Ильмень и назвались иным именем — Русью, по имени реки Руссы, впадающей в Ильмень; размножились здесь и посадили у себя старейшиной Гостомысла. А составитель Густинской летописи, как бы сомневаясь в существовании Гостомысла, только после передачи факта призвания князей, прибавляет: «Неции же глаголют, яко Гостомысл» и т. д., как в вышеприведенных сказаниях[545]. Предание о Гостомысле держалось еще в XVI в.: так, о нем упоминает Герберштейн, два раза посещавший Россию в первой половине XVI в. Что касается самого имени Гостомысл, то оно, несомненно, могло существовать у славян; Гостомыслы упоминаются также в древнейшей истории Мекленбурга[546].

Итак, первоначальная история Новгорода все-таки остается неясной, подернутой, так сказать, туманом баснословных сказаний, к составлению которых часто подавали повод, вероятно, названия географические, топографические и т. и. Надо полагать, таким-то именно образом и произошли, например, такие баснословные сказания, как приводимые Н. И. Костомаровым в его «Истории Новгорода»[547], где географические имена, как, например, реки Руса и Волхов и озеро Ильмерь (Ильмень), связываются с именами личными; название одного из новгородских концов Славянским, а самого города Новым могло привести к предположению о существовавшем когда-то старом городе, городе Славянске[548].

Таким образом, о древности Новгорода вообще и времени основания его в частности ничего определенного нельзя сказать. Но что Новгород в эпоху призвания князей имел уже весьма важное значение среди славянских поселений севера, это видно из того, что он стоял во главе союза племен, решивших призвать князей. Это обстоятельство, само собой, указывает на давнее возникновение города и на сравнительно высокое материальное развитие его еще до призвания князей.

Благосостояние Новгорода происходило не от главного общеславянского занятия хлебопашеством, для которого неудобна была болотистая почва занятой новгородскими славянами территории, а прежде всего от торговли, которая, в свою очередь, вызвала среди новгородцев сильное колонизационное движение на восток и северо-восток, в бассейн Волги и Ледовитого океана. Выгодное положение Новгорода при выходе Волхова из озера Ильмень в северной части великого водного пути «из варяг в греки» само собою определяло торговую деятельность новгородцев, и в первые годы своего исторического существования новгородцы, конечно, контактировали с югом по торговым делам; с юга же они получали и хлеб. Только впоследствии, когда Южную Русь начали терзать и разорять, с одной стороны, княжеские усобицы, с другой — набеги степняков, хищных азиатов, а Северо-Восточная Русь заселялась и обстраивалась городами и селениями и начала выступать главным историческим деятелем Северо-Восточной Европы, торговые интересы отвлекли новгородцев от юга на восток и северо-восток, а при дальнейшем развитии экономической жизни и на запад, где Новгород вошел в тесные сношения с Ганзой.

Но кто же были эти новгородские славяне, откуда они пришли и как обширны были их владения?

Некоторые из наших историков, как Д. И. Иловайский[549], считают новгородских славян тождественными кривичам, славянскому племени, обитавшему по Западной Двине и верховьям Днепра (в нынешних Витебской и Смоленской губ.); другие, как И. Д. Беляев[550], говорят, что Полоцк, Смоленск и даже Чернигов были новгородскими колониями; Н. И. Костомаров[551], наконец, на основании фонетических данных, а также позднейших баснословных измышлений грамотеев, на которые указано выше, считает новгородских славян южно-руссами и в известной своей монографии («Северно-русские народоправства») старается провести эту мысль часто не без натяжек. Что касается кривичей, то мы видим их в числе племен, участвовавших в призвании князей; внешней же связи Чернигова с Новгородом не видим; сами кривичи участвовали в призвании князей (а следовательно, предполагается, входили в состав союза, во главе которого стоял Новгород), может быть, только потому, что были очень близкими соседями новгородских славян, с которыми могли находиться в тесных сношениях[552].

Что касается обширности самого Новгорода, как центра новгородских славян, и его владений, то относительно первого пункта существуют только предположения и более или менее удачные догадки. Относительно же второго — есть несколько указаний, из которых только одно относится к более раннему периоду существования Новгорода, остальные же относятся к более позднему периоду, когда Новгород вошел уже в тесные отношения с Суздальской землей (которую он называл по ее географическому положению относительно себя — Низовской землей, Низом) и ее князьями. На основании некоторых данных, кажется, совершенно верно полагают, что Новгород, подобно Киеву, возник из отдельных поселений, группировавшихся около общего города: названия концов, как Плотничий, Гончарный, указывают как бы на некогда бывшие отдельные слободы, население которых занималось определенным ремеслом; эти слободы постепенно расширялись и примкнули, наконец, к центру. Особое управление концов и частые враждебные столкновения между ними указывают именно на бывшую обособленность их, на отдельные их интересы. Когда все части слились в одно целое, Новгород стал делиться на две крупные части, которые назывались сторонами и, в свою очередь, делились на концы: на Софийской стороне были Неревский, Загородный и Гончарный концы; на Торговой стороне — Плотницкий и Словенский. Впоследствии число концов увеличилось. Концы делились на улицы. Названия некоторых концов и улиц указывают или на род занятий жителей (Гончарный конец, где жили гончары, Плотницкий конец, где жили плотники), или на племенное происхождение жителей (Прусская улица с пруссами, Неревский конец с неревлянами, Варяжская улица, где жили варяги[553]). Вероятно, сравнительно большое количество концов и улиц подало некоторым повод сделать заключение об обширности древнего Новгорода; но еще митрополит Евгений на основании состава почвенных слоев в окрестностях Новгорода доказал несостоятельность этого мнения[554].

Что касается обширности владений Новгорода за городской чертой, или волостей Святой Софии, как любили называть свои владения новгородцы, то, само собою разумеется, они приобретались постепенно. Но мы не имеем точных указаний на время приобретения этих волостей. Из приводимого «Повестью временных лет» рассказа новгородца Юряты Роговича видно, что новгородцы в XI в. собирали дань с Печоры; в XII в. совершались частые походы в Заволочье (земли от Онеги до Мезени по обеим сторонам Северной Двины), а в XIII в. собиралась дань с Терского берега (Тре — в грамотах). Собственно Новгородская земля занимала нынешние губернии: Новгородскую, Псковскую и западную часть Тверской; тут были пригороды: Псков, Изборск, Старая Руса, Великие Луки, Торжок, Бежецк или Бежичи, Ладога. В некоторых из официальных документов[555] второй половины XIII в. новгородцы называют своими следующие волости: Волок, Торжок, Бежичи, городец Палиц, Мелеча, Шипино, Егна (отсюда Весьегонск), Вологда, Заволочье (Колопермь), Тре, Пермь, Печора, Югра. Ближайшие к Новгороду земли делились на пять пятин: Водская — по Ладожскому озеру, Обонежская — от Онежского озера к Белому морю, Бежецкая (до р. Меты), Деревская (до р. Ловати), Шелонская (от Ловати до Луги).

Теперь обратимся к изложению событий Новгородской земли при первых князьях.

Когда Синеус и Трувор скончались, Рюрик переселился из Ладоги в Новгород и начал раздавать города мужам своим[556]. Но уже второй князь, Олег, перенес свою резиденцию на юг, в Киев, который занимали Аскольд и Дир. В Новгороде он оставил варягов, которым новгородцы «мира деля» должны были давать дань в 300 гривен, «еже до смерти Ярославле даяше варягом»[557]. Очевидно, князь этим распоряжением исполнял свой долг — поддерживать порядок и защищать граждан от внешних врагов. С перенесением столицы на юг и внимание летописцев как бы отвлекается от севера: они интересуются более югом, где жил и действовал великий князь. Впрочем, по некоторым отрывочным известиям наши историки[558] находят, что связь Новгорода с Киевом и киевскими князьями не прерывалась. Так, в 903 г. Игорь женился на Ольге, родом псковитянке[559]: Ольга, будучи великой княгиней, ездила по Новгородской земле и установливала погосты и дани по р. Мете и Луге[560]. Это указывает на то, что Новгород наравне с Киевом вполне признавал ее власть. Но в 970 г., когда Святослав раздавал сыновьям уделы, оказалось, что Новгород был без князя и, может быть, без его представителя: пришедшие в Киев новгородцы требовали себе князя и даже грозили: «аще не пойдете к нам, то налезем князя себе» (разумеется, в другом месте)[561]. «Абы пошел кто к вам!» — отвечал Святослав. Действительно, старшие сыновья великого князя отказались идти в Новгород. Тогда Добрыня подговорил послов просить Владимира, матерью которого была ключница Малуша, сестра Добрыни, и Святослав охотно отпустил его вместе с его дядей[562]. Н. И. Костомаров[563] говорит, что князья неохотно шли в Новгород потому, что тот пользовался известной автономией, при которой князь не мог свободно распоряжаться в управлении землей. Как бы то ни было, но младший из сыновей Святослава, Владимир, пошел к новгородцам.

Кто же управлял Новгородом до тех пор? За отсутствием летописных известий на этот вопрос можно отвечать только гадательно. Игорь и Святослав, надо заметить, слишком поглощены были делами на юге, чтобы строго и неуклонно следить за автономным Новгородом; в Новгороде, вероятно, со времен Олега продолжали исполнять обязанности князя те же варяги, которые, при совершенном невнимании киевских князей к своей первоначальной резиденции, могли самовольно вмешиваться в не подлежащие их ведению дела по управлению Новгородом. Потому-то, может быть, новгородцы так настойчиво и требовали себе князя у Святослава. Но есть еще предположение[564], что Новгород управлялся кем-нибудь из родственников княжеского дома, о которых упоминается в договоре Игоря с греками. Как бы то ни было, к новгородцам пошел Владимир. Однако отношения его с Новгородом были, должно быть, не совсем удовлетворительны: так, когда, уже по смерти Святослава (умер в 972 г.), Олег погиб в столкновении со старшим братом, Ярополком, Владимир, опасаясь честолюбивых замыслов последнего, обратился за помощью не к новгородцам, а ушел за море к шведам (это было в 977 г.); новгородцы же в его отсутствие без всякого сопротивления приняли к себе посадников Ярополка. Между тем Владимир, пробыв два года в Швеции, возвратился с варягами и выгнал из Новгорода Ярополковых посадников; с теми же варягами он добыл и Киев. Естественно, что варяги чувствовали себя хозяевами в этом деле, почему и требовали откупа по две гривны с человека. Владимир, однако, отделывался одними обещаниями, так что варяги, наконец, начали просить его, чтобы он показал им «путь в греки»; князь исполнил их просьбу, но лучших, более храбрых, оставил при себе и раздал им города[565].

В каких же отношениях с новгородцами был Владимир, заняв киевский великокняжеский стол? Костомаров, предполагая, что Новгород совершенно, так сказать, отбился от власти великого князя, говорит, что Владимир при помощи, вероятно, тех же варягов, которые помогли ему овладеть Киевом, покорил Новгород и в продолжение всего княжения своего относился к нему как победитель к побежденному. Не знаем, насколько верно это предположение; видим только, что со времени занятия Киева Владимиром летопись мало дает материалов для суждения об отношениях Новгорода и великого князя. Летописцы говорят, что в 980 г. Владимир посадил в Новгороде дядю своего, Добрыню, с которым в 985 г. ходил на землю Болгарскую; затем под 990 г. отмечают, что Владимир начал ставить города по Десне, Остеру, Трубежу, Суле, Стугне «и насели их словены, сиречь ноугородцы, — кривичи, сиречь смолняны, и чудью и вятичи»[566].

В том же 990 г. в Новгороде совершилось одно из важнейших событий его жизни — крещение новгородцев. По известиям Никоновской летописи[567], в Новгород прибыл Михаил, первый русский митрополит, с епископами Добрыней и Анастасом, тем самым корсунским священником, при помощи которого Владимир взял Корсунь. По пути к Новгороду греческие епископы истребляли идолов, крестили народ и основывали храмы. Христианство, однако, туго принималось на севере, где по соседству с новгородскими славянами жили исключительно язычники и не могло быть таких контактов с христианским миром, какие были на юге, в Киеве, по соседству с христианской Византией. В 991 г. в Новгород и Псков был назначен епископом Иоаким Корсунянин, и ему вновь пришлось сокрушать идолов и разорять требища[568]. Говоря о крещении новгородцев в 990 г., Никоновская летопись ничего не передает о том, что новгородцы оказали хоть какое-либо сопротивление греческим епископам — не говорит об этом и при втором истреблении идолов и капищ. Но так называемая Иоакимовская летопись, известия которой сохранились у Татищева[569], передает весьма характерный и, кажется, правдоподобный рассказ о втором истреблении идолов и требищ в Новгороде: по этой летописи, в Новгород отправились с епископом Иоакимом Добрыня и тысяцкий Владимира Путята с ратной силой; в Ростове они увеличили последнюю за счет новокрещенцев-ростовцев и пошли далее; по дороге силы их прирастали другими новокрещенцами, так что к Новгороду эта духовно-военная миссия пришла с весьма внушительным количеством рати. Новгородцы собрались на вече и решили не пускать в город пришедших с Добрыней и не выдавать богов; мост на Волхове был разобран, а на берегу выставлены каменометные орудия. Более решительное сопротивление готовилась оказать левая сторона (по течению Волхова), почему Добрыня с духовенством и ратными людьми сначала занял правую, Торговую сторону, где в течение двух дней крещено было несколько сотен человек. Между тем на левой стороне главный жрец Богумил, прозванный за его сладкоречие Соловьем, приглашал граждан крепко стоять за веру отцов, а тысяцкий Угоняй, разъезжая по городу, кричал: «Лучше нам умереть, чем отдать на поругание наших богов». Путята ночью с 500 ростовцев переправился на левую сторону и благодаря тому, что новгородцы той стороны приняли их за своих, проник в город; Угоняй и некоторые другие мужи были схвачены и отправлены на другую сторону к Добрыне, о чем не замедлила разнестись по городу молва. Народ рассвирепел: новгородцы-язычники, мирно жившие до тех пор с бывшими среди них христианами, у которых была церковь Преображения Господня, теперь в ярости разметали эту церковь, пограбили и разорили дома христиан[570]; до пяти тысяч новгородцев вступили в жестокую сечу с ростовцами, приведенными Путятой. Тогда Добрыня так же, как и Путята, пользуясь ночной темнотой, переправился на левую сторону, зажег дома по берегу реки и тем произвел всеобщее замешательство: народ бросился тушить пожар, а лучшие люди (аристократия) послали к Добрыне просить мира, и тот приказал спасать город и прекратить грабеж. Но теперь дошла очередь до богов: деревянных идолов сожгли, а каменных побросали в реку; новгородцы напрасно умоляли пощадить их святыню. Отсюда-то и пошла пословица, что Путята крестил новгородцев мечом, а Добрыня — огнем. Одна из Новгородских летописей[571] передает, что главный идол Перуна, когда его бросили в реку, начал кричать: «О горе мне, ох! достался я немилостивым судиям», потом бросил на мост палицу и сказал: «Поминайте меня этим, новгородцы!» Идол, которого запрещено было извлекать из воды, доплыл до р. Пидьбы[572] и остановился у берега; местный житель-гончар, собиравшийся плыть по реке в город для продажи горшков, увидев идола, оттолкнул его от берега шестом и сказал: «Довольно ты, Перунище, поел-попил, плыви теперь прочь». Таким образом, Новгород оказался покоренным силой оружия, и Владимир, следовательно, мог располагать им по личному усмотрению.

К концу X в. печенеги сильно беспокоили Киев, и Владимир, находя местные силы недостаточными для борьбы со степняками, в 997 г. отправился в Новгород «по верховение вое на печенегы»[573]; новгородцы, кроме того, обязаны были платить киевскому князю 2000 гривен в год и 1000 гривен давать на княжеских гридней; управление Новгородом Владимир поручил первоначально Вышеславу, а после туда перешел из Ростова Ярослав. Однако, располагая судьбами Новгорода, как покоритель, Владимир не уничтожил его внутреннего самоуправления: мы видим там посадников, которые собирали дань и отдавали ее поставленному над ним князю. Хотя и нет прямых указаний на то, в каких отношениях был посадник с новгородским князем, но факт его существования и его обязанность собирать дань указывают на то, что он был как бы посредником между народом и его непосредственным князем точно так же, как этот последний был посредником между управляемой им землей и великим князем Киевским; как посадник доставлял собираемую им дань князю Новгородскому, так и последний ту же дань должен был доставлять в Киев. Ярослав, однако, не доставлял отцу дани, по скупости ли, каковое качество отмечают у него скандинавские саги, или почему-либо другому, неизвестно, — так что Владимир вынужден был поднять оружие на сына, чтобы заставить его исполнять свой долг по отношению к великому князю. Ярослав, узнав о намерениях отца, бежал к варягам, не надеясь, вероятно, на помощь новгородцев, которым все равно кому было давать дань — Ярославу или Владимиру. Варяги, приведенные Ярославом в Новгород, хозяйничали как люди, в которых нуждались: своевольничали и насиловали новгородских жен, так что выведенные из терпения новгородцы составили заговор и в каком-то «дворе Поромони» перебили варягов, но, как увидим, не всех, а, вероятно, более беспокойных и наглых[574]. Это заставило Ярослава удалиться в Раком[575], откуда он послал сказать новгородцам: «Уже мне не воскресить убитых» — и приглашал к себе зачинщиков заговора, вероятно, для примирения. Последние доверчиво явились, но были перебиты.

В ту же ночь из Киева пришла весть, что великий князь скончался, что Святополк, намереваясь завладеть великим княжеством, убил младших братьев Бориса и Глеба. Теперь Ярослав волей-неволей вынужден был поклониться новгородцам: он сам вышел в поле на вече и просил прощения. «Если, князь, наша братия изрублена, — отвечали новгородцы, — то мы можем постоять за тебя». Надо полагать, со стороны Святополка Новгороду угрожала какая-то опасность, почему они теперь и приняли такое участие в деле Ярослава[576]. Если верить летописи, то у Ярослава составилось громадное ополчение: варягов было 1000 человек, вероятно оставшихся от избиения, а остальных — 40 000. После первой стычки с Святополком Ярослав, как победитель, занял Киев и раздал помогавшим ему новгородцам по 10 гривен.

Но Святополк не пал духом и не хотел так легко уступить Киев: в 1018 г. он привел польского короля Болеслава Храброго, на дочери которого, по свидетельству Дитмара, был женат. Враги встретились на берегах р. Буга. Разбитый наголову Ярослав, у которого кроме Руси (полян) были наемные варяги и славяне (новгородцы), только сам-пят успел бежать в Новгород. Но и здесь он не надеялся удержаться и хотел опять бежать за море, для чего уже заготовлены были лодки. Однако новгородцы по почину сына Добрыни Константина, истребив лодки, удержали князя и предложили ему свою помощь. Сделали складчину: положено было взять от старост по 10 гривен, от бояр — по 18, а от мужчин — по 4 куны. Собранное на эти средства ополчение оказалось, однако, недостаточным, почему опять привели варягов из-за моря. Между тем Святополк, отплативший Болеславу за его помощь черной неблагодарностью[577], уже не рассчитывая на польского короля, обратился к печенегам. Братья-враги[578] встретились (в 1019 г.) на берегах р. Альты (впадающей в Трубеж), где Святополк первым пролил кровь брата Бориса. Победа теперь осталась за Ярославом, который в благодарность за помощь наградил новгородцев деньгами, дал им «Правду» (судебные уставы) и грамоту или «Устав». «И отпусти их всех, — говорит летописец, — домов, и дая им правду и устав списав, глаголав тако: по сей грамоте ходите, яко же писав вам, тако же держите»[579].

Этот устав составляет эпоху в жизни новгородцев: Новгород становится вполне самостоятельным, главой всей Новгородской земли, и только Ладога отдана была в управление шведу Рагнгвальду. Но и этот пригород после смерти последнего опять воссоединился с Новгородской землей[580]. Впрочем, в вопросе о полной самостоятельности Новгорода, дарованной ему грамотой Ярослава, наши историки не вполне согласны. С. М. Соловьев[581] утверждает, что грамоты Ярослава касались только финансовых льгот, а не административных, что Новгород зависел от киевского князя, и, как на доказательство, указывает на то, что в Новгород князья посылались, а не избирались самими новгородцами, что даже посадники присылались в Новгород из Киева: так, после Изяслава Новгородом управлял присланный из Киева посадник Остромир. К тому же мнению склоняется и К. Н. Бестужев-Рюмин[582], который указывает на то обстоятельство, что новгородцы впоследствии ссылались на не дошедшие до нас грамоты Ярослава только в финансовых вопросах. Другие историки, как Костомаров и Беляев[583], придают грамотам Ярослава политическое значение. Суздальская летопись (Лаврентия), говорит Н. И. Костомаров, не расположенная к новгородским патриотическим стремлениям, говоря о событиях XII в., сознается, что новгородцы издавна, от времен древних князей, имели свободные права: «издавно суть свобожени прадеды князь». Впрочем, надо заметить, приведенные слова летописи в контексте не совсем отвечают выводу историка: в летописи сказано: «Не глаголем же: прави суть новгородци, яко издавна суть свобожени новгородци прадеды князь наших»[584].

Как бы там ни было, Ярослав сначала сам правил Новгородом и защищал его от врагов: так, в 1021 г. он разбил на р. Судоме[585] Брячислава Изяславича, князя Полоцкого, который в 1020 г. напал на Новгород, ограбил его и пошел домой с большой добычей[586]. Но в 1036 г. он посадил там старшего сына своего Владимира. Отсюда вошло как бы в обычай, что старший сын великого князя до занятия им великокняжеского стола садился на столе Новгородском[587]. Владимир, однако, не постоянно жил в Новгороде: так, в 1042 г. он с новгородцами воевал Емь (или Ямь) в южной части Финляндии[588], а в следующем году был в походе на Грецию[589]; в 1045 г. мы опять видим его в Новгороде, где он заложил Софийский собор[590]. В 1052 г. Владимир, причтенный впоследствии православной церковью к лику святых, скончался и был погребен в Софийском соборе[591].

Спустя два года Изяслав, бывший после Владимира в Новгороде, занял киевский великокняжеский стол; в Новгород же он послал не князя, а посадника Остромира. Если принять во внимание, говорит Н. И. Костомаров, что в старейших городах сидели князья, а в пригородах обычно посадники, то посылка в Новгород Остромира была, очевидно, унижением для старейшего города, — и тотчас опровергает это предположение: он говорит, что Новгород от присылки туда посадника не терял ни своего значения, ни самостоятельности, что это обстоятельство означало только то, что Новгород признавал своим князем того, кто был вместе с тем и великим князем, а великий князь мог послать туда или сына, или наместника-посадника[592].

В 1066 г. Изяслав Ярославич посадил в Новгороде старшего сына Мстислава. В том же году Всеслав Брячиславич Полоцкий, питавший, как и вообще все потомки Изяслава Владимировича, ненависть к киевским князьям, после неудачной осады Пскова внезапно напал на Новгород, разбил Мстислава на Черехе, взял город, пленил многих жителей и ограбил храм Святой Софии. Мстислав бежал в Киев[593]. Мстя за Новгород, Изяслав Ярославич в 1067 г. взял полоцкий город Минск, разбил самого Всеслава на р. Немизе (Немане), коварно завлек его в Киев и посадил там в заключение. В том же году, по предположению С. М. Соловьева[594], Изяслав послал в Новгород своего племянника Глеба Святославича[595]. Но вскоре (в том же 1067 г.) Изяслав, за то, что не хотел второй раз идти на половцев, был изгнан из Киева, где граждане вокняжили (15 сентября) Всеслава Брячиславича, и Глеб должен был удалиться из Новгорода в Тмутаракань, где он был уже и прежде[596]. В 1069 г. Изяслав при помощи поляков не только выгнал Всеслава из Киева, но и овладел Полоцком, где посадил своего сына Мстислава, в том же году умершего[597]. Тем временем мы видим Глеба Святославича опять в Новгороде: здесь на Кземли (урочище в самом Новгороде) он разбил Всеслава 23 октября 1069 г.[598]; а в 1071 г., когда в Новгород явились волхвы и начали мутить народ, главному из этих волхвов он собственноручно снес топором голову[599]. В 1073 г. Изяслав вторично был изгнан из Киева братьями, Святославом и Всеволодом, первый из них занял великокняжеский стол, на котором сидел до самой кончины 27 декабря 1076 г.[600]; через полгода с небольшим, а именно 15 июля (по другим источникам, 2 мая) 1077 г., Изяслав в третий раз занял Киев, уступленный ему Всеволодом[601]; в том же году Глеб Святославич, кажется, изгнан был из Новгорода, и его место занял сын Изяслава Святополк. Глеб Святославич для возвращения потери звал на помощь Владимира Всеволодовича (Мономах), но в следующем, 1078 г., укрываясь в Заволочье, был убит чудью…[602] Святополк княжил в Новгороде до 1087 г. включительно, потом перешел в Туров, а новгородцы выпросили к себе в 1088 г. Мстислава Владимировича, который в 1093 г. переведен был в Ростов, а в 1095 г. опять возвратился в Новгород[603]. В конце того же года Святополк и Владимир Мономах, ведущие войну с Олегом Святославичем Черниговским, силой вывели из Смоленска в Новгород Олегова брата Давида, который, недолго посидев в Новгороде, пошел в Смоленск, выгнал оттуда сына Мономаха Изяслава и опять явился в Новгород. Но новгородцы на этот раз сказали ему: «не ходи к нам; воротись и сиди в Смоленске»; в то же время они требовали себе Мстислава Владимировича, и тот, как уже было сказано, пришел в Новгород в том же 1095 г.[604]

В 1102 г. великий князь Святополк и Владимир Мономах договорились между собой перевести Мстислава из Новгорода во Владимир-Волынский, а Новгород отдать сыну Святополка. Мстислав по приказу отца прибыл в Киев; с ним пришли и новгородские послы, которые от лица всего Новгорода держали такие речи к Святополку: «Не хотим ни Святополка, ни сына его; если у него две головы, то посылай его. Мстислав дал нам Всеволода; мы вскормили себе князя, а ты ушел от нас»[605]. Как ни настаивал Святополк на своем, ничего, однако, не смог добиться и вынужден был уступить требованиям новгородцев. Таким образом, Мстислав остался в Новгороде… Впрочем, новгородский князь принимал участие и в делах Южной Руси: так, в 1111 г. он принимал участие в походе русских князей за р. Дон на половцев[606]. В Новгороде Мстислав сидел до 1117 г. и в этот период совершил победоносный поход на чудь (в 1113 г.), заложил (в том же году) каменную церковь Святого Николая на княжьем дворе у Торговища[607], «заложи Новгород болий перваго»[608] в 1114 г., а в 1116 г. взял чудский город Оденпе (Медвежья голова) 9 марта[609]. В 1117 г. Владимир перевел Мстислава, готовя его к занятию великокняжеского стола, в киевский Белгород, а в Новгород послал внука Всеволода, сына Мстислава, который в том же году зимой совершил трудный, но счастливый поход в Финляндию[610]. Тогда в Новгороде произошло какое-то смятение, о котором летопись говорит неопределенно и темно. В следующем году, вероятно, вследствие этого смятения, Владимир Мономах вместе с Мстиславом препроводил в Киев новгородских бояр, привел их к крестному целованию и отпустил домой, а некоторых заключил в тюрьму[611].

Затем под 1120 г. встречаем известие, что в Новгород прибыл на посадничество некий Борис, а в 1129 г. — некий Даниил из Киева[612]. В 1126 г. Всеволод зачем-то ходил в Киев к отцу и опять возвратился в Новгород, а в следующем, 1127 г. вместе с новгородцами предпринимал поход на кривичей[613]; в ИЗО г. с новгородцами и 1131 г. с братьями, Изяславом и Ростиславом, зимой, Всеволод ходил на чудь (эстов), а в 1132 г. по смерти отца переведен был дядей, великим князем Ярополком, в русский (киевский) Переяславль, куда и отправился, несмотря на то что на крестном целовании обещал новгородцам умереть у них[614]. Юрий Владимирович Долгорукий, князь Суздальский, добивавшийся Переяславля, как последней ступени к великокняжескому столу, к которому он так горячо стремился, выгнал племянника из Переяславля и сам занял его. Всеволод опять пришел в Новгород, но теперь новгородцы напомнили ему, что он ушел от них; затем, пригласив псковичей и ладожан, порешили на вече изгнать князя и изгнали. Вскоре, однако, у них появилось сожаление об изгнаннике, и они вернули его с дороги (догнали в Устьях) в Новгород[615]. В 1133 г. Всеволод ходил на чудь и взял Дерпт (Юрьев), а через год, в 1135 г., заложил церковь Святой Богородицы на Торговище[616]. К 1134–1135 гг. относится основание им другой церкви, о которой он сам говорит в дарственной записи: «Се аз князь великии Гавриил, нареченный Всеволод Мстиславич… поставил есми церковь святыни великии Иван на Петрятяне дворище»[617].

В Южной Руси в то время происходили смуты: Вячеслав Владимирович, сын Мономаха, отнял у Изяслава Мстиславича Туров (в 1135 г.); Изяслав занял Переяславль, но и отсюда был изгнан другим дядей, Юрием Суздальским. Тогда Изяслав ушел в Минск, а оттуда в Новгород к брату своему Всеволоду. Вероятно, вследствие подстрекательств брата, Всеволод, который и сам некогда был обижен Юрием, уговорил новгородцев помочь брату против князя Суздальского. Первый поход был неудачен. Изяслав после этого примирился с великим князем Ярополком, от которого получил Владимир Волынский, куда и ушел. Между тем в Новгороде начались волнения: новгородцы избирали и сменяли посадников; наконец, недовольные плохим результатом похода, снова требовали войны, хотели идти к Суздалю и действительно 31 декабря выступили в поход. Битва произошла на Ждановой горе: много потеряв своих, новгородцы еще больше положили на месте суздальцев, но победы не одержали и вернулись домой, заключив мир[618]. Это вновь пробудило неудовольствие новгородцев на князя. Между тем на юге между Ольговичами и Мономаховичами разгоралась вражда, которая не могла не коснуться так или иначе и Новгорода. Новгородцы выступили было примирителями враждовавших князей, но безуспешно: не соглашаясь на мир, каждая из сторон старалась привлечь новгородцев к себе; в самом Новгороде образовалось две партии, и та, что стояла за Ольговичей, взяла верх: в 1135 г. новгородцы, пригласив ладожан и псковичей, составили вече, на котором обвиняли Всеволода в том, что он не заботится о смердах, которые находились на попечении князя, что во время битвы с суздальцами он первым бежал с поля сражения; вспоминали и о том, что он покидал Новгород ради Переяславля. До прибытия нового князя, Всеволода с женой, детьми и тещей, семь недель держали его под стражей в доме епископа.

По прибытии в Новгород Святослава Олеговича (в июне) Всеволод ушел в Киев просить защиты у великого князя Ярополка, который дал ему Вышгород[619]. Но здесь Всеволод пробыл недолго: в 1137 г. он с любовью принят был псковичами, так что Псков на время стал отдельным княжеством. В Новгороде у Всеволода были сторонники или, как выражается летопись, «милостивцы»; сам посадник Коснятин Микулич бежал к нему из Новгорода со своими приверженцами. Привлекши на свою сторону псковичей, эти выходцы убеждали Всеволода оружием добывать утраченное княжение, а их единомышленники в Новгороде покушались даже, хотя и неудачно, застрелить нового новгородского князя Святослава Олеговича. Приверженцы Олеговичей разграбили дома противников, собрали с них пеню и на этот сбор вместе с князем своим вооружились против Пскова. Псковичи и новгородские выходцы приготовились к отпору. Враги сошлись у Дубровны, но битвы не было: псковичи на лесном пути сделали засеки, так что новгородцам трудно было вести наступательную войну; по известиям летописей, обе стороны решили положиться на волю Божию и не проливать крови; к тому же устранилась и причина раздора: 11 февраля 1138 г. Всеволод скончался[620]. Тогда псковичи пригласили к себе брата его Святополка. В то же время на юге взяли верх Мономаховичи: великий князь Ярополк смирил Всеволода Олеговича Черниговского, что отразилось и в Новгороде, тем более что туда ни из Киева, ни из Суздальской земли не пропускали хлебных товаров. Следствием этого было то, что новгородцы 17 апреля 1139 г. заточили своего князя Святослава Олеговича с семейством в монастырь и на место его призвали сына Юрия Долгорукого, Ростислава[621].

Между тем в Южной Руси Олеговичи опять взяли верх: по смерти Ярополка в Киеве вокняжился князь Туровский Вячеслав Владимирович, но его выгнал оттуда Всеволод Олегович, который и сел на киевском столе 5 марта 1139 г. Юрий Суздальский звал новгородцев на Олеговичей, но те не согласились, и Ростислав бежал из Новгорода. Новгороды опять звали к себе Святослава Олеговича, который теперь медлил с прибытием в Новгород, явился туда только в конце 1139 г. и 25 декабря посажен был на столе Новгородском. Но вскоре новгородцы невзлюбили его: против Святослава интриговал его брат, Всеволод Киевский, который хотел отдать Новгород сыну. Новгородцы отправили в Киев послов просить к себе Всеволодова сына, а до прибытия его хотели все-таки задержать у себя Святослава. Но последнему, естественно, показалось это обидным, и он тайно ушел из Новгорода. Между тем, в то время как новгородское посольство просило у великого князя его сына, в Новгороде вдруг произошла важная перемена: партия Мономаховичей взяла верх, так что новгородцы не хотели уже ни брата, ни сына киевского князя. За Святославом послали погоню, но он ускользнул от нее; поймали только бежавшего вслед за ним посадника Якуна с товарищами, вернули его в Новгород, вывели на вече, били, потом обнажили и сбросили с моста в реку. Тот, однако, не утонул и выбрался на берег; но теперь его уже не хотели ни бить, ни топить, взяли только с него 1000 гривен пени, а с брата его — 100 гривен; подобную же пеню взяли и с его единомышленников; самого Якуна, кроме того, заточили в чуди. Затем новгородцы вернули домой приверженцев Мономаховичей, бежавших к Юрию Суздальскому, и одному из них, Судиле, дали посадничество. Между тем как новгородское посольство было отпущено из Киева с большой честью, новгородцы нарядили к великому князю второе посольство с такими речами: «Не хотим ни сына твоего, ни брата, ни племени вашего, а хотим племени Володимирова». Тогда Всеволод Олегович приказал вернуть с дороги первое посольство, задержал в Киеве всех новгородских купцов, а своим купцам запретил ездить в Новгород[622].

Так прошла тяжелая для Новгорода зима. Новгородцы придумывали, как бы им и с Всеволодом помириться, и взять к себе князем Мономаховича. Наконец решили отправить к великому князю третье посольство, которое должно было просить Святополка Мстиславича, брата умершего в Пскове Всеволода, того самого Святополка, которого псковичи хотели уже поставить у себя князем и который приходился великому князю шурином, а в то же время был и Мономахович. Однако Всеволод не согласился на эту комбинацию и не пустил ни Святополка, ни Изяслава Мстиславичей, дав им Берестье с тем, чтобы они не ходили в Новгород, куда их звали (1140 г.); подручным князьям своим также запретил ходить в Новгород[623]. Напрасно Изяслав Мстиславич просил сестру, жену великого князя Всеволода, чтобы она выхлопотала Новгород для брата Святополка[624]. Девять месяцев новгородцы сидели без князя, но не хотели сдаваться Всеволоду. Наконец под влиянием посадника Судилы они опять призвали к себе Юриева сына Ростислава, который прибыл в Новгород 26 ноября 1141 г. Теперь Всеволод одумался: не желая, чтобы Новгород выскользнул, так сказать, из его рук, он послал туда Святополка. В то же время Всеволод Олегович начал захватывать Юрьевы города, товары, коней, а новгородцы выгнали от себя Ростислава. В досаде на Новгород Юрий Владимирович переводит к себе в Суздаль сосланных новгородцами в чудь Якуна и его брата с женами и держит их в милости; затем разоряет новгородский пригород Торжок, почему Святополк и предпринимал против него поход, но неудачно: из-за распутицы он вынужден был вернуться с дороги[625]. В 1143 г. Изяслав Мстиславич отправился в Суздаль с целью примирить Юрия Владимировича с великим князем Всеволодом, но, не договорившись с ним, ушел в Смоленск к брату Ростиславу, оттуда — в Новгород к другому брату, Святополку (прибывшему в Новгород 19 апреля 1142 г.), прозимовав у которого удалился в Переяславль[626].

В 1146 г. скончался великий князь Всеволод, и Киевский стол должен был занять Игорь Олегович; но Изяслав Мстиславич, еще при жизни Всеволода присягавший ему, как будущему великому князю, теперь разбил его и сам занял великокняжеский Киевский стол. В 1148 г. он дал новгородцам в князья сына своего Ярослава, а Святополка новгородцы удалили «злобы его ради». Вскоре сам Изяслав собрался в Новгород. Повидавшись в Смоленске с братом Ростиславом и поручив ему вести свои полки к Волге, к устью Медведицы для соединения с другими ратями, сам он с небольшой дружиной пошел в Новгород. Как только новгородцы услышали, что к ним идет великий князь, они с большой радостью вышли к нему навстречу. Отслушав обедню в Софийском соборе вместе с сыном и встретившими его боярами, Изяслав послал Подвойских и бирючей кликать по улицам, «зовучи к себе на обед от мала и до велика», а на другой день собрал вече и держал такую речь к новгородцам: «Се, братье, сын мой и вы прислалися есте ко мне, оже вы обидит стрый [дядя] мой Гюрги; на не есмь пришел семо вас деля и ваших деля обид; а гадайте, братье, како нане поити, а любо с ним мир возмем, паки ли с ним ратно кончины!» — «Ты наш князь, — отвечали новгородцы, — ты наш Володимир, ты наш Мстислав! ради с тобою идем своих деля обид». И еще говорили новгородцы: «Княже! ать же пойдем, и всяка душа, аче и дьяк, а гуменце ему пострижено, а не поставлен будет, и тон пойдет, — а кто поставлен, ать Бога молить!» Такое одушевление не имело, однако, важных последствий: новгородцы пошли на Волгу, опустошили край около Ярославля, забрали многих жителей в полон и возвратились восвояси[627]. Под конец жизни Изяслава (умер 13 ноября 1154 г.) новгородцы разошлись с сыном его Ярославом, которого прогнали, а к себе взяли Изяславова брата Ростислава[628].

Теперь Ростислав Мстиславич, брат умершего князя, хочет попытаться овладеть Киевом, куда и отправился, а в Новгороде оставил сына Давида. Но новгородцы, недовольные тем, что Ростислав «не створи им ряду, не боле раздора», прогнали Давида. Попытка отца его также не удалась: он посидел на великокняжеском столе только несколько дней (неделю) и потом должен был уступить Киев Изяславу Давидовичу, разбившему его на р. Белоусе. Изяслав, в свою очередь посидев на великокняжеском столе два дня, должен был уступить Киев Юрию Суздальскому. Новгородцы отправили к последнему владыку Нифонта «с передьними мужи» просить к себе князем сына его, и Мстислав Юрьевич пришел в Новгород 30 января 1155 г.[629]

Но у Ростислава Мстиславича были в Новгороде преданные ему сторонники, которые старались удалить из Новгорода Юрьевича. В Новгороде образовалось две партии, из которых одна стояла за сына Юрия, это — представители Торговой стороны, хлопотавшие о своих торговых интересах, которыми они связаны были теснее с Суздальской землей, чем с Киевской Русью; другую партию составляла Софийская сторона, которая и взяла верх.

В то самое время, как новгородцы собирались прогнать Мстислава Юрьевича, в Новгород пришли Святослав и Давид Ростиславичи, и Юрьевич в ту же ночь тайно бежал из города. Это было еще до смерти отца его, Юрия Долгорукого (умер 15 мая 1157 г.), а спустя три дня в Новгород прибыл и сам Ростислав. Тогда, замечает летописец, «снидошася братья», и не было уже никакого зла, т. е. новгородские партии примирились[630]. Ростислав, посадив Святослава в Новгороде, а Давида в Торжке, вместе с княгиней уехал в Смоленск. Это было уже в 1158 г.

В том же 1158 г. племянник смоленского князя Мстислав Изяславич в союзе с другими князьями выгнал из Киева недавнего своего союзника, Изяслава Давидовича Черниговского, занявшего великокняжеский стол по смерти Юрия Долгорукого, и приглашал дядю в Киев на княжение. В то время как Ростислав Мстиславич занял киевский великокняжеский стол, в Новгороде произошла перемена: там начали тянуть на сторону суздальского князя Андрея, союза с которым искал и Изяслав Давидович, не надеявшийся на собственные силы в борьбе с Ростиславом за Киев. Андрей Боголюбский, сильно желавший изгнать Ростиславичей из Новгородской земли, вступился за Изяслава и даже породнился с ним: он помолвил свою дочь с племянником Изяслава, Святославом Владимировичем, княжившем во Вщиже[631].

Андрей встретился с Изяславом в Волоке Ламском, праздновал там свадьбу дочери и отсюда же послал сказать новгородцам, что он во что бы то ни стало намерен поискать Новгородского княжения. В 1161 г. новгородцы созвали вече, с которого послали сказать своему князю Святославу Ростиславичу: «Не можем дву князю держати, а пошли, выведи брата Давыда с Нового Торгу». Святослав поступил в данном случае очень тактично по отношению к новгородцам: он, «не бередя им сердца», как выражается летопись, вывел Давида из Торжка, отправил его в Смоленск к третьему брату Роману, и этим, по-видимому, отнял у новгородцев предлог к каким-либо дальнейшим притязаниям с их стороны. Однако новгородцы не успокоились с удалением Давида: они «на горшее зло подвигошася» — собрали вече «на Святослава». Тот был на Городище, и тут к нему прискакал вестник и заявил, что «велико зло деется в городе… хотят тя яти». Святослав удивился, говорил, что он не сделал никакого зла новгородцам, что последние целовали крест к Ростиславу на том, чтобы ему, Святославу, быть у них князем до живота его. Пока он так говорил, собралась большая толпа новгородцев, которые заперли князя «в истопке», княгиню его засадили в монастырь, дружину княжескую заковали, товары его и его дружины разграбили, а потом отправили князя в Ладогу, приставив к нему многочисленную стражу. Весть об этом дошла до Ростислава, который в гневе на вероломство Новгорода приказал всех находившихся в Киеве новгородцев переловить и пометать в Пересеченский погреб, где от тесноты в первую же ночь умерло 14 узников. Это обстоятельство огорчило Ростислава, и он приказал развести узников по городам. Новгородцы тем временем отправили к Андрею Боголюбскому послов просить в князья к себе его сына. Тот не хотел отпустить сына, а предлагал брата Мстислава, но новгородцы не хотели этого князя потому, говорили, что он уже был у них. Тогда Андрей отпустил к ним племянника, Мстислава Ростиславича. Что касается Святослава, то он сумел уйти из Ладоги в Полоцк, откуда тамошний князь Рогволод препроводил его в Смоленск[632]. В то же время новгородцы отняли посадничество у Якуна Мирославича, избранного на место изгнанного в 1156 г. Судили, и дали его Нежате[633]. В следующем, 1161 году Ростислав Мстиславич и Андрей Юрьевич договорились между собою относительно Новгорода: по этому «ряду» Мстислава Юрьевича вывели из Новгорода, где он сидел «год до года без недели», и ввели туда Святослава 28 сентября; затем новгородцы отняли посадничество у Нежаты и выбрали на его место Захария[634].

Во время вторичного княжения Святослава в Новгороде Новгородская земля подверглась нападению шведов. Шведский король Эрик в 1157 г. завоевал Финляндию; в 1164 г. шведы покушаются и на Новгородскую землю: намереваясь овладеть Ладогой, они пришли в судах к устью Волхова; ладожане выжгли свои дома за чертой города, а в последнем затворились вместе с посадником Нежатой, послав за помощью к князю и новгородцам. Шведы подступили к городу, но не смогли сделать ему никакого вреда и отступили к р. Вороной[635]. На пятый день пришли Святослав и новгородцы с посадником Захарием и одержали победу над шведами, из которых многие взяты были в плен[636].

В 1166 г. престарелый Ростислав, желая, вероятно, упрочить положение Святослава, отправился в Новгород, но доехал только до Великих Лук[637]; сюда позваны были им «на поряд» новгородцы: «огнищане, гридь, купьце вятынее». Здесь Ростислав разболелся и на обратном пути чрез Смоленск в Киев скончался 17 марта 1167 г.[638]

По смерти Ростислава Киевский стол занял Мстислав Изяславич. В то же время в настроении новгородцев по отношению к князю произошла, как видно, перемена к худшему, так что Святослав Ростиславич выехал из Новгорода в Великие Луки и отсюда послал сказать новгородцам: «Не хоцю у вас княжити»; новгородцы ответили на это целованием образа Пресвятой Богородицы на том, что они сами не хотят иметь у себя Святослава, и пошли выгнать его из Великих Лук. Узнав об этом, Святослав ушел в Торопец, а новгородцы отправили посольство в Киев к Мстиславу II Изяславичу просить в Новгород на княжение его сына. Тем временем Святослав пошел на Волгу, а оттуда, получив помощь от Андрея Боголюбского, подошел к Торжку и сжег его; в то же время братья его, Роман Смоленский и Мстислав, сожгли Великие Луки; наконец, сам князь Суздальский поднял против Новгорода смолян и полочан; из Новгорода в Киев заняты были все пути, так что новгородские послы к великому князю Мстиславу были перехвачены. Андрей Юрьевич, «Святослава силою местяце в город» (Новгород), говорил новгородцам: «Нету вам князя иного, разве Святослава». Заподозренных в сношениях с последним посадника Захария, некоего Неревина и бирюча Незда (или Внезда) новгородцы убили. Вскоре потом они нашли и путь к Киеву через владения полоцкого князя Вячеслава Святославича и князя Городецкого (из племени полоцких князей) Володаря Глебовича[639]: в Киев пробрался Данеслав Лазутинич с дружиной. Между тем Святослав Ростиславич с братьями, суздальцами, смолянами и полочанами пошли к Русе, но, не дойдя до города, почему-то вернулись назад (Карамзин говорит, что Святослава заставили удалиться от Русы новгородцы под предводительством умного посадника Якуна). Года через два Святослав умер на Волоке, «воюя, — как сказано в одной летописи, — Новгородскую волость». Новгородцы с одним посадником Якуном (Андреевичем, по Никоновской летописи, и Степенной князь) без князя прожили от Симеонова дня, т. е. от 1 сентября, до Пасхи (7 апреля), ожидая из Киева Мстиславова сына[640].

В начале 1168 г. (14 апреля) в Новгород прибыл сын великого князя Роман Мстиславич, «и ради быша новгородци своему хотению», как говорит летопись. Теперь новгородцы захотели отплатить своим врагам за разорение новгородских пригородов и волостей той же монетой: объединившись с псковичами, они пошли к Полоцку, разорили Полоцкую волость и воротились назад, не дойдя всего 30 верст до самого города, а к наступлению весны, в конце того же года, князь Роман ходил с новгородцами к Торопцу, пожег там дома и взял большой полон[641].

Андрей Боголюбский должен был вступиться за своих союзников и наказать Новгород, но пока оставил его в покое и все свое внимание обратил на нелюбимого им великого князя Киевского Мстислава, которого намеревался низвергнуть. Составилась сильная коалиция из Ростиславичей, князя Владимира Дорогобужского (сына Андрея Владимировича Владимиро-Волынско-го), Глеба Юрьевича Переяславского (Андреева брата), князей Полоцких, Муромских и Рязанских; Андрей поручил командование над войсками сыну Мстиславу и воеводе Борису Жидиславичу. Тем временем великий князь Киевский, ничего не зная о грозившей ему опасности, отправлял верного ему Михаила Юрьевича, брата Андрея, с отрядом Черных Клобуков в Новгород, но Ростиславичи схватили этого князя по пути вместе с новгородскими купцами. Мстислав, узнав об опасности, едва успел призвать Торков и Берендеев, как неприятели подошли к городу: два дня киевский князь мужественно оборонялся, а на третий день союзники взяли город приступом, чего еще никогда не бывало с матерью городов русских, и грабили его в течение трех дней… Мстислав с братом Ярославом ушел на Волынь. Покорив Киевскую Русь и посадив в Киеве брата своего Глеба, Андрей Юрьевич, желая смирить и Новгород, начал тревожить граждан его, ездивших собирать дань за Онегой. В Двинской земле немало было недовольных новгородским управлением, и Андрею нетрудно было достичь того, что двиняне стали за него. Для защиты последних от новгородцев Андрей в 1169 г. послал на Двину войско, которое, однако, было разбито, несмотря на численный перевес, новгородским сборщиком податей Данеславом Лазутиничем, который тогда же собрал дань и с Андреевых волостей, соседних с новгородскими. Тогда Андрей задумал нанести Новгороду более решительный удар: он отправил на Новгород сильную рать под началом своего сына Мстислава; тут были рати подручных Андрею князей, были смоляне со своими князьями, Романом и Мстиславом Ростиславичем, братьями изгнанного Святослава, были муромцы со своими князьями и полочане; по дороге до самого Новгорода ничему и никому не было пощады: все предавалось огню и мечу. Союзники подступили к городу 22 февраля 1169 г. Новгородский князь Роман Мстиславич и посадник Якун Андреевич приготовились к обороне: обнесли город тыном и вооружили людей. Об этой осаде впоследствии сложилось сказание со специфически новгородским патриотическо-религиозным характером. Гордые своей численностию, еще заранее поделившие между собой новгородские улицы, жен и детей новгородских, осаждавшие требовали сдачи города. Но переговоры не привели к желательным для осаждавших результатам. Три дня новгородцы успешно отбивались; в ночь на четвертый день случилось нечто необычайное: архиепископ Иоанн, молясь перед образом Спасителя, услышал глас, исходивший от иконы: «Иди на Ильину улицу в церковь Спаса и возьми там икону Пресвятой Богородицы, вознеси ее на забрало, и она спасет Новгород». Об этом архиепископ объявил собору на следующее утро. Духовенство отправилось по указанию гласа за иконой, но, когда протодиакон хотел ее взять, она не двинулась с места, и только сам архиепископ после усердной молитвы смог взять ее своими руками и в сопровождении новгородцев отправился на стену у Загородного конца, между Добрыниной и Прусской улицами, и вознес ее на забрало под тучей неприятельских стрел; икона обернулась от осаждавших назад, из глаз ее потекли слезы и упали на фелонь архиепископа. Тогда на осаждавших напало какое-то одурение: они стали стрелять друг в друга и пришли в страшный беспорядок; новгородцы же ободрились, дружно ударили на врага и поразили его. Суздальцы обратились в бегство; отставшие были взяты в плен, и таких было весьма много, так что их продавали по две ногаты за человека. Это происходило 25 февраля. Отступление или, лучше сказать, бегство суздальцев было весьма печально: за недостатком хлеба они вынуждены были есть в Великий пост мясо, мерли от голода и болезней[642].

В 1170 г. в Новгороде сильно поднялись цены на хлеб, и жители страдали от дороговизны: очевидно, неудачный исход похода на Новгород заставил Андрея прибегнуть к обычному и в то же время действенному средству для смирения Новгорода — к задержке подвоза хлебных продуктов в Новгородскую землю. В таких обстоятельствах новгородцам волей-неволей пришлось расстаться со своим князем Романом и отправить к Андрею послов с просьбой заключить мир и дать им князя на всей их воле. Андрей дал Рюрика, сына Ростислава Мстиславича[643]. Но при наступлении зимы («на зиму») 1171 г. Рюрик, вероятно не поладив с новгородцами, ушел из Новгорода, ознаменовав свое княжение только тем, что изгнал посадника Жирослава, который удалился к Андрею в Суздальскую землю. Новгородцы чрез послов опять просили у Андрея князя, но тот прислал к ним упомянутого Жирослава со своими мужами. Новгородцы все-таки хотели иметь у себя князя, и в следующем, 1172 г. Андрей отпустил к ним сына Юрия, который принят был в Новгороде с честью[644]. В то же время Ростиславичи захватили Киев, назначенный Андреем брату Михалку, и суздальский князь послал Юрия Новгородского с суздальцами, новгородцами и ростовцами на выручку прежней столицы Руси. Ростиславичи изгнаны были из Киева, но в Вышгороде засел Давид Ростиславич, которого трудно было выбить оттуда: девять недель Юрий Андреевич стоял напрасно около Вышгорода и, наконец, не желая, как говорит летописец, кровопролития, ушел[645].

В год убийства Андрея Боголюбского (29 июня 1174 г.) сын его Юрий находился еще в Новгороде, но в следующем, 1175 г. его из Новгорода вывели [646]. Тем временем ростовцы, суздальцы и переяславцы, благодаря проискам рязанских послов, выбрали в преемники Андрею племянников его, Ярополка и Мстислава Ростиславичей, шурьев рязанского князя Глеба Ростиславича, которые из уважения к старшинству пригласили с собой совместно княжить и дядьев своих, Михалка и Всеволода Юрьевичей, которые, однако, вследствие споров между суздальскими городами и вспыхнувшего потом междоусобия удалились из Суздальской земли опять в Чернигов. Мстислав занял Ростов и Суздаль, а Ярополк — Владимир. Однако братьям недолго пришлось господствовать на Суздальской земле: лихоимство чиновников Ярополка вскоре возбудило против него владимирцев и заставило их обратиться к Михалку и звать его к себе на княжение. Михалко (в 1175 г.), к которому Святослав Черниговский придал (21 мая) сына своего Владимира с полком, прибыл во Владимир вместе с Всеволодом; в происшедшей затем битве между дядьями и племянниками верх взяли первые, а последние бежали: Ярополк — в Рязань, а Мстислав — в Новгород. Здесь Мстислав женился (во второй раз) на дочери новгородского боярина Якуна Мирославича. Это было уже в 1176 г. В том же году 20 июня во Владимире скончался Михалко, и владимирцы позвали к себе из Переяславля-Залесского брата его Всеволода, а ростовцы (собственно, бояре), поневоле покорившиеся Михалку, еще за некоторое время до его смерти приглашали к себе Мстислава, который, оставив в Новгороде своего единственного сына Святослава, прибыл в Ростов и вскоре (уже по смерти Михалка) пошел на Владимир. Всеволод — более искусный политик, чем воин, — предлагал Мстиславу мирно разделить волость, но ростовцы, помимо князя своего, не согласились на его предложение и хотели решить спор оружием; однако проиграли битву (27 июня), и Мстислав опять бежал в Новгород. Новгородцы теперь не хотели уже его принять: «путь ему показаша и с сыном Святославом»; они взяли к себе племянника Всеволода[647] Ярослава Мстиславича[648], а Мстислав ушел к зятю в Рязань.

Так как в деле Ростиславичей замешан был их зять, Глеб Рязанский, Всеволод Юрьевич задумал наказать последнего и выступил против него в поход. Но к нему явились новгородцы и просили его не ходить на Глеба «без новгородьских сынов». Всеволод возвратился во Владимир, но вскоре Глеб сам вынудил его опять взяться за оружие: Мстислав побуждал своего зятя подняться на Всеволода; тот согласился и в ту же зиму пошел с обоими Ростиславичами на Суздальскую землю. В битве на реке Колокше (1177 г.) Всеволод одержал победу: рязанцы были разбиты, князь Глеб с сыном Романом и Мстислав Ростиславич взяты в плен, приведены во Владимир и посажены в поруб; Ярополк бежал в Рязань, но вскоре выдан был Всеволоду рязанцами; Ростиславичи потом, по настоянию граждан, были ослеплены и отпущены в Русь. В Смоленске во время молитвы в Смядынской церкви Бориса и Глеба братья чудесно прозрели и вскоре после того пошли в Новгород. Новгородцы приняли их более, кажется, потому, что на этих князьях так явно сказалась благодать Божия: Мстислава они посадили в Новгороде, Ярополка — в Торжке, а Всеволодова племянника Ярослава перевели в Волок Ламский[649]. 20 апреля 1178 г. Мстислав скончался, и место его занял Ярополк. Предпочтение Ростиславича племяннику Всеволода, кажется, не понравилось последнему: по крайней мере, суздальский князь тогда же приказал задержать находившихся в его владениях новгородских купцов, и поневоле «показаша новгородци путь Яропълку». Всеволод, однако, этим не удовлетворился: он сразу напал на Торжок и хотел ограничиться только данью с новоторжцев, но дружина взроптала. «Мы не целовать их приехали, — говорили дружинники, — они, княже, Богови лжуть и тобе». 8 декабря Торжок был взят и сожжен, а жители отправлены в качестве пленников во Владимир; затем Всеволод с отборной дружиной подступил к Волоку Ламскому, из которого жители заблаговременно вышли, и «пусти [его] на ворон» (разграбление); спалив город и захватив с собой своего племянника Ярослава, Всеволод возвратился во Владимир. В гневе на великого князя новгородцы послали в Смоленск за Романом. Впрочем, Роман, недолго побыв в Новгороде, добровольно выехал из него; теперь выбор новгородцев пал на его брата Мстислава Храброго. Мстислав не хотел оставлять Смоленской земли, но братья и приближенные уговорили его, и он отправился в Новгород, где был торжественно встречен духовенством и гражданами и посажен на столе у Святой Софии.

Примерно в то же время чудь, пользуясь, вероятно, смутным положением дел в Новгороде, начала беспокоить Новгородскую землю набегами: в 1176 г. она нападала на Псков. Теперь Мстислав, собрав (в 1180 г.) до 20 тысяч войска, вступил в Чудскую землю, опустошил ее до самого моря и вернулся из похода с громадным количеством скота и пленников. По пути он заходил в Псков и смирил там представителей власти, не хотевших повиноваться его племяннику Борису (Романовичу?). Тогда же Мстислав задумал и уже выступил в поход на Полоцк за прежние обиды, причиненные Новгороду полочанами; но брат его Роман уговорил его не ходить на полоцкого князя, за которым, между прочим заметим, была сестра Ростиславичей, и Мстислав из Великих Лук вернулся назад. Вскоре (14 июня 1180 г.) Мстислав Ростиславич скончался… И теперь новгородцы обратились за князем не во Владимир, а в Чернигов: они пригласили к себе сына Святослава Черниговского, Владимира. Это, конечно, неприятно было Всеволоду, который, вероятно, гневался на черниговского князя, хотя и не мог явно выражать гнева, будучи многим обязан Святославу до прибытия на Суздальскую землю. Однако обстоятельства скоро привели этих князей к открытому столкновению. Младшие сыновья умершего Глеба Рязанского жаловались Всеволоду Юрьевичу на старшего брата Романа, что он по внушениям своего тестя Святослава Черниговского отнимает у них уделы. Всеволод вступился за обиженных, выступил в Коломну, где встретился с ними, пленил Святославова сына Глеба и отправил его во Владимир; затем, разбив передовую рать Романа на берегу Оки, взял город Борисов (теперь несуществующий), осадил Рязань и тем заставил Романа просить мира. Братья удовольствовались уделами, распределенными между ними Всеволодом, и признали последнего главой. Это раздражило Святослава Черниговского, и он вступил в Суздальскую землю, объединился с новгородцами на берегах р. Тверцы, опустошил берега Волги и направился к Переяславлю. Всеволод с суздальскими, рязанскими и муромскими полками стоял в 40 верстах от города на р. Влене, к которой приблизился и Святослав. Местность не позволяла противникам вступить в бой, а между тем наступала весна, и Святослав, боясь распутицы, ограничился сожжением Дмитрова и ушел на время весны в Новгород, где его встретили как победителя. С черниговским князем находился и Ярополк, которого новгородцы приняли вторично и опять дали ему Торжок (1181 г.). Отсюда-то он «поча воевати Волгу, люди Всеволоже». Владимирский князь «изъездом» («изгоном») напал на Торжок и голодом заставил его сдаться; Ярополк, раненный во время осады стрелой, закован был в цепи, а город вторично сожжен; жители в качестве пленных отведены были во Владимир. Новгородское войско, находившееся в то время в земле кривичей, спешило на защиту своей земли, но граждане Новгорода, выслав от себя Святославова сына Владимира, уже обратились за князем к Всеволоду, который отпустил к ним свояка, Ярослава Владимировича, отпустив в то же время на свободу новоторжских пленных. Такая перемена, как видно, удовлетворила Всеволода, и он с честью отпустил пленного Глеба Святославича и даже породнился с ним (1182 г.)[650].

Но и Ярослав Владимирович недолго просидел в Новгороде: в 1183 г. литовцы опустошили Псковскую волость; новгородцы не успели подать помощи псковичам, в чем обвиняли Ярослава Владимировича, которого в 1184 г. и прогнали из Новгорода, взяв к себе Мстислава Давидовича Смоленского. «Так бо бе их обычай», — замечает по этому поводу летописец. В 1186 г. Мстислав вместе с отцом своим ходил на Полоцк, но в следующем, 1187 г. был изгнан, а на место его новгородцы просили у Всеволода опять Ярослава Владимировича, который и был отпущен к ним с честью[651]. Вслед за этим летописи отмечают (под 1188 г.), что Новгород сильно страдал от дороговизны хлеба, что новгородцы поссорились с варягами, готландцами и другими скандинавскими народами: задерживали их купцов и сажали в темницы; не пускали за море своих купцов и пр. В 1191 г. вместе с корелами новгородцы пустошили землю финнов. В то же время Ярослав Владимирович вместе с новгородцами ходил в Великие Луки: его звали на рубеж полоцкие князья и полочане; здесь обе стороны условились на зиму идти против Литвы или чуди; богато одаренный союзниками-полочанами, Ярослав возвратился в Новгород и вскоре двинулся на Ливонию, взял Дерпт и вернулся с множеством пленных и добычи[652]. В следующем, 1192 г. Ярослав с небольшим числом новгородцев пошел в Псков и сел там, а двор свой (дружину) с отрядом псковичей послал воевать в Ливонию. На этот раз взят был город Оденпе[653].

В 1195 г. Всеволод приглашал новгородцев в поход на черниговского князя и «на все Олегово племя»; новгородцы выступили с своим князем Ярославом, но из Торжка, как сказано в летописи, с честью возвращены были Всеволодом назад. В то время у Ярослава в Новгороде уже много было врагов: в том же 1195 г. новгородцы послали к Всеволоду посадника Мирошку, Бориса Жирославича и соцкого Никифора просить у него в князья к себе его сына, а Ярослава вывести от них[654]. Великий князь задержал посланных во Владимире, а сам в то же время готовился к походу на Олеговичей. В следующем, 1196 г. новгородцы прислали других послов с просьбой, чтобы Всеволод освободил задержанных им прежних послов; но великий князь захватил Мирошку и его товарищей в поход на Чернигов, а новгородцам приказал идти в Великие Луки, откуда они, пробыв там некоторое время с князем Ярославом, вернулись домой. Между тем Всеволод вступил в Черниговскую землю, где хотя и были отдельные стычки, но до крайнего кровопролития дело не дошло: князья примирились, «а Новгород, — замечено в летописи, — выложиша вей князи в свободу, кде им любо, ту же собе князя поимають». По возвращении из похода Всеволод все-таки не отпускал Мирошку, и разгневанные новгородцы показали Ярославу путь из Новгорода. Ярослав с поклоном принят был новоторжцами, в то время как новгородцы послали звать к себе сына черниговского князя, который, однако, не скоро удовлетворил эту просьбу, потому что на самой Черниговской земле не было мирно. Всю зиму новгородцы пробыли без князя, а Ярослав княжил в Торжке, как в своей волости, «и дани пойма по всему Верху и Мьсте и за Волоком возьма дань». В то же время Всеволод приказал задерживать на своей земле всех новгородцев и не пускать их в Новгород[655]. В марте 1197 г. в Новгород прибыл, наконец, Ярополк Ростиславич из Чернигова, но княжил там, начиная с Вербной недели, только шесть месяцев: 1 сентября новгородцы выгнали его и опять послали просить к себе Ярослава. Но тот ушел в это время во Владимир, куда его звал Всеволод. Тогда из Новгорода отправились «передние мужи» во Владимир «и пояша Ярослава с всею правьдою и честью», который и прибыл в Новгород около середины января. Тогда же отпущен был и посадник Мирошка, чему новгородцы в высшей степени были рады[656].

Весной 1198 г. Ярослав похоронил в Новгороде двух сыновей, старший из них, Изяслав, был посажен на княжение в Великих Луках, чтобы, как выражается летопись, быть «от Литвы оплечьем Новугороду», а осенью того же года на Великие Луки совершили набег полочане, почему зимой Ярослав с новгородцами, псковичами, новоторжцами и ладожанами предпринял поход на Полоцк; но при озере Каспле полочане встретили его с поклоном, чем и предотвратили кровопролитие[657]. В следующем, 1199 г. Всеволод вывел Ярослава из Новгорода во Владимир и позвал к себе новгородского владыку, посадника Мирошку и лучших мужей, чтобы они просили к себе в князья его сына. В Новгород отпущен был на княжение Святослав Всеволодович[658]. Но в 1205 г. Святослав был заменен старшим сыном Всеволода Константином, с которым новгородцы в 1207 г. принимали участие в походе великого князя на Рязань. После похода Константин был оставлен отцом в Суздальской земле, а в Новгород в 1208 г. опять отправлен Святослав. Но уже в следующем, 1209 г. новгородцы приняли к себе Мстислава Мстиславича Удалого, которого заменил в 1215 г. Ярослав Всеволодович Переяславский. Мы уже говорили выше[659] о неприязненных действиях Ярослава против некоторых неугодных ему новгородцев, а потом и самого Новгорода, на помощь которому опять явился Мстислав Удалый. Столкновение новгородцев во главе с последним с суздальцами кончилось поражением на р. Липице великого князя Юрия II Всеволодовича и занятием великокняжеского стола его старшим братом Константином в 1219 г.

После Мстислава Новгородский стол в 1222 г. занял сын великого князя Всеволод Юрьевич, а после его тайного бегства из Новгорода в 1223 г. — его дядя Ярослав Всеволодович; в 1224 г. опять Всеволод Юрьевич, вскоре, в том же году, опять тайно бежавший из Новгорода в Торжок, куда немедля прибыл и его отец. После некоторых споров и переговоров новгородцы согласились принять к себе великокняжеского шурина Михаила Всеволодовича Черниговского, который прибыл в Новгород в 1225 г., но вскоре опять уехал в свой Чернигов; далее в Новгороде опять появляется Ярослав Всеволодович: он явился на выручку Новгородской земли от литовцев, которых побил близ Усвята в 1226 г. и в том же году ходил с новгородцами на Емь, в южную часть Финляндии, откуда вернулся с громадным полоном, а в следующем, 1227 г. крестил почти всех корелян… В 1228 г. Емь в отместку за поход 1226 г. пришла воевать новгородские волости, и Ярослав с новгородцами опять выходил против нее; но вскоре после этого у него произошел раздор с новгородцами из-за Пскова, и он уехал в свой Переяславль, а некоторое время спустя захватил новгородскую волость Волок. В 1229 г. в Новгород опять пришел Михаил Всеволодович Черниговский, но опять пробыл там недолго и уехал домой, оставив у новгородцев сына Ростислава, еще младенца. Новгородцы требовали от Ярослава, чтобы он вернул Волок, но Ярослав не только не исполнил этого требования, но и пришедших по этому делу послов задержал на целое лето. А тем временем Новгород страдал от голода и мора. Новгородцы ждали к себе из Чернигова Михаила Всеволодовича, но он до примирения с Ярославом не хотел к ним ехать.

Теперь приступим к погодной передаче летописных известий, касающихся Новгорода и вообще Новгородской земли.

1230. 3 мая в Новгороде и по всей Руси было землетрясение, а 19-го в Новгород вернулся с поставления архиепископ Спиридон. Михаил Всеволодович Черниговский, совершив в Новгороде над своим сыном Ростиславом постриг, уехал в Чернигов. Разгорелась распря между Степаном Твердиславичем, чью сторону держал боярин Иван Тимошкинич (Иванко), и посадником Внездом (Незд) Водовиком; на Водовика собралось вече, после чего двор его был разграблен, дворы противников Водовика, в свою очередь, тоже были разграблены; многие вынуждены были бежать к Ярославу Всеволодовичу, а некоторые были убиты; Ивана Тимошкинича Водовик собственноручно убил и бросил в Волхов (на Павла исповедника, значит, 7 марта или 6 ноября). На Воздвижение мороз побил озими («обилие»), и на все необыкновенно поднялись цены. Княжич Ростислав с Водовиком уехали 9 декабря в Торжок, и опять начались убийства и грабежи дворов Водовика, его родственников и приверженцев. Услышав об этом, Водовик со своими приверженцами и тысяцкий Борис бежали из Торжка в Чернигов. В Новгороде избрали в посадники Степана Твердиславича, а в тысяцкие — Никиту Петриловича. Так как Михаил Черниговский обещал приехать на Новгородскую землю и сесть на коня на войну в праздник Воздвижения, но не являлся до самого Николина дня, Ростиславу показали путь из Торжка в Чернигов и послали в Переяславль звать Ярослава Всеволодовича, который прибыл в Новгород 30 декабря, созвал вече и целовал образ Пресвятой Богородицы на (соблюдении) всех грамотах Ярослава (Владимировича Мудрого). Через две недели он уехал в Переяславль, взяв с собой младших новгородских мужей, а в Новгороде оставил сыновей Федора и Александра (впоследствии Невский). Зимой Ярослав, владыка Спиридон и все новгородцы перевели из Спасского Хутынского монастыря игумена Арсения в Юрьевский монастырь на место Саввы, которого посадили в келье, где он и скончался в субботу 15 марта[660].

1231. Погорел весь Славенский конец. Услышав о голоде, из-за моря приехали в Новгород немцы. Поход Ярослава на Черниговскую волость[661]. В Чернигове умер бывший новгородский посадник Водовик[662].

1232. Из Чернигова вышли сторонники Водовика: Борис Негоцевич, Петр Водовикович и др. с князем Святославом Трубчевским и пришли в Псков «в средоговение»[663]. После того как Ярослав удовлетворил до некоторой степени новгородских выходцев, отпустив жену Бориса Негоцевича и его спутников, псковичи исполнили требование князя — показали путь новгородцам, которые ушли в Медвежью Голову. 8 октября скончался архиепископ Антоний[664], бывший на покое[665].

1233. «Борисова [Негоцевича] чадь» (челядь или приверженцы?) с князем Ярославом Владимировичем и немцами напала на Изборск; псковичи, обступив Изборск, поймали князя, многих полонили и отдали князю Ярославу (Всеволодовичу), который в оковах препроводил их в Переяславль. 10 июня скончался «вячьший» сын Ярослава Федор[666]. Немцы схватили в г. Тесове Кирилла Синкинича и увели его в Медвежью Голову, где он просидел в оковах от 15 августа до Великого поста (от Госпожина дня до великого говенья). Ярослав, бывший в то время в Переяславле, высвободил его оттуда. С князем пришло много полков, с которыми он хотел идти на немцев[667].

1234. Ярослав с новгородцами и своими полками пошел на немцев под Юрьев и, немного не доходя до него, отпустил своих людей «в зажитие воевать» (на фуражировку); немцы из Юрьева и Медвежьей Головы напали «на сторожи» (сторожевых людей) и гнали их до главных сил Ярослава («и бишася с ними и до шлыку»); отсюда в свою очередь русские, побивая немцев, гнали их до р. Эмбаха (до р. Омовыжа, Амовыжа, Аможива), под треснувшим льдом которого многие потонули, но многие, хоть и были изранены, успели вбежать в Юрьев, остальные же ушли в Медвежью Голову. Немцы после этого поклонились князю, и Ярослав заключил с ними мир «на всей правде своей». Литва напала на Русу и проникла до самого торга (торговой площади: «изгониша… оли до трогу»). Граждане и гарнизон («Рушане и засада»), огнищане и гридьба, купцы и гости выгнали литовцев из посада (где, вероятно, и была торговая площадь) и бились с ними в поле. Литовцы успели ограбить монастырь Святого Спаса, обобрали церковь, убили четырех чернецов и отступили на Клин (?). Об этом пришла весть в Новгород к князю Ярославу: новгородцы во главе со своим князем — одни на конях, другие в насадах по р. Ловати — пустились в погоню за литовцами; но лодейники возвратились назад, так как у них оказался недостаток в хлебе, князь же с конниками догнал литовцев в Торопецкой волости в селище Дубровне и отнял у них 300 коней с товарами. Литовцы, побросав оружие и щиты, бежали в лес, «а инии ту костью падоша»[668].

1235. Вражда Владимира Рюриковича князя Киевского и Даниила Романовича Галицкого с Михаилом Всеволодовичем Черниговским из-за Галича[669].

1236. Ярослав Всеволодович поехал на Киевский стол, взяв с собой лучших новгородских мужей: Судомира из Славна, Якима Влупковича, Константина (Косту) Вячеславича и сотню новоторжцев. На Новгородском столе Ярослав оставил сына Александра. Через неделю Ярослав отпустил из Киева новгородцев и новоторжцев, щедро их одарив[670].

1237. В Ригу в большом количестве пришли из-за моря немцы, к которым присоединились рижане и вся Чудская земля, а псковичи прислали к ним 200 мужей своих. Эти силы двинулись на Литву, но были побиты литовцами[671]. «Есть же некая часть [побитых] и от новогородцев, яко ни десятый не возвратися во своаси»[672].

1238. После битвы на р. Сити татары пошли к Новгороду, обложили Торжок и обвели его тыном; граждане две недели отбивались и наконец изнемогли, а из Новгорода помощи не было. Татары взяли город 23 марта[673], в среду на средокрестной неделе. (Перечень убитых.) От Торжка татары гнали далее к Новгороду «до Игната креста», но вернулись, не доходя 100 верст до Новгорода[674].

1239. Александр Ярославич женился на дочери Братислава Полоцкого: венчался в Торжке, «ту кашу чини, а в Новегороде другую». Вместе с новгородцами он срубил городок на р. Шелони[675].

1240. Нападение шведов на Новгородскую землю и одержанная над ними победа Александром Ярославичем и пр.[676]

1241. В Новгород приехал Александр и взял у немцев Копорье[677].

1242. Поход Александра Невского и его брата Андрея в Чудскую землю (Ливонию). Ледовое побоище[678]. Совершенно разбитые немцы прислали в Новгород «с поклоном без князя [когда не было там князя]: что есмы зашли Водь, Лугу, Пльсков, Лотыголу мечем, то[го] ся всего отступаем»; при этом они предлагали обменяться пленными и затем примирились[679]. Александр успешно отбивает нападения литовцев на Новгородскую землю[680].

1243. 4 мая скончался Варлаам, в мире Вячеслав Прокшинич, и погребен на Хутыне владыкой Спиридоном и игуменом Исидором. 16 августа «в неделю» скончался посадник Степан Твердиславич, внук Михалка, посадничавший без трех месяцев 13 лет[681].

1244. Скончалась жена Ярослава Всеволодовича, в иночестве Евфросиния, в монастыре Святого Георгия и положена рядом с сыном Феодором 5 мая[682].

1245. Литва воевала около Торжка и Бежецка; ее неудачно преследовал князь Ярослав Владимирович, а потом с успехом — Александр Невский[683].

1246. Александр (Невский) поехал в Орду[684].

1247. Скончался Константин Вячеславич, в иночестве Акиндин (Анкидин), и положен у Спаса на Хутыне[685]. Из Новгорода уехал во Владимир Александр Ярославич по случаю смерти отца[686].

1249. Скончался архиепископ Новгородский Спиридон[687].

1250. В Новгороде радость по случаю приезда Александра Невского из Орды[688].

1251. В Новгород приехал митрополит Кирилл с ростовским епископом, тоже по имени Кирилл, и поставил в новгородские архиепископы Далмата[689]. Наступили дожди «и поимаша вси рли [луга?] и обилия и сена», а осенью мороз побил обилие, но «останок избыся»[690]. Александр разболелся в Новгороде, но Бог помиловал его[691].

1252. Погорело Славно от Ильинской церкви до Нутной улицы[692].

1253. На Новгородскую землю напала Литва и взяла большой полон; новгородцы с своим князем Василием (сыном Невского) догнали их и побили у Торопца, а полон отняли. Под Псков пришли немцы и выжгли посад, но псковичи их побили. Новгородцы пришли (на помощь) к псковичам «полком», и немцы бежали. Вернувшись домой, новгородцы «покрутившеся» пошли за Нарову на немцев «и сотворила волость их пусту»; много зла причинила немцам и Корела. В том же году на немцев пошли псковичи и победили их. После этого побежденные прислали послов в Новгород и Псков просить мира на всей новгородской и псковской воле, который и состоялся[693]. Из Низовской земли прибежал князь Ярослав Ярославич, и его посадили в Пскове[694].

1255. Новгородцы надумали послать владыку Далмата к великому князю Александру «с грамотами яко о миру». Между тем как владыка медлил отправиться, в Новгороде проявилась крамола: новгородцы выгнали князя Василия Александровича[695]. На место сына Невского они привели к себе из Пскова Ярослава Ярославича. Столкновение Новгорода с великим князем кончилось, впрочем, благополучно для обеих сторон[696].

1256. Поход Александра Невского с новгородцами и суздальцами в Финляндию и победа его над шведами и финнами[697].

1257. От первой попытки татар взять с Новгорода тамгу и десятину новгородцы отделались более или менее счастливо[698].

1258. Литовцы приходили к Торжку и там наделали много зла: одних перебили, других взяли живьем, и только некоторые сумели спастись бегством[699].

1259. Татары взяли число в Новгороде[700].

1260. Весь год тишина[701].

1261. Владыка Далмат покрыл церковь Святой Софии свинцовой кровлей. 8 и 9 ноября в Новгороде пожары[702].

1262. По приказу Александра Невского, собиравшегося ехать в Орду, некоторые князья ходили на Ливонию и взяли Дерпт[703].

1263. Скончался Александр Невский, много потрудившийся за Новгород и за всю Русскую землю. В Литве страшный мятеж: убили Миндовга; в споре о его имуществе (о товаре) злодеи убили и полоцкого князя Товтивила; хотели убить и его сына, но он успел бежать с двором своим в Новгород[704].

1264. Новгородцы прогнали Димитрия и пригласили к себе Ярослава Тверского[705].

1265. Ярослав пришел в Новгород и 27 января посажен был на столе[706]. Тогда же он и женился, «поя Юрьеву дщерь Михаиловича»[707]. Войшелг, выйдя из монастыря, опустошает в отместку за смерть отца Литву и убивает его врагов, вследствие чего в Псков прибежало до 300 литовских семейств, которые Святослав Ярославич крестит; новгородцы намеревались перерезать выходцев, но Ярослав не допустил этого[708].

1266. Псковичи посадили у себя на княжьем столе литовского князя Довмонта. Ярослав пришел в Новгород с низовскими полками, намереваясь идти на псковского князя, но новгородцы сказали ему: «Оли, княже, тобе с нами уведавошеся, то же ехати в Пльсков?» — и князь увел полки свои назад[709], оставив в Новгороде племянника Димитрия Александровича[710].

1267. 23 мая погорел Неревский конец; на Волхове сгорело много товаров. Новгородцы с Елеверием Сбыславичем и Довмонт со псковичами ходили воевать Литовскую землю[711].

1268. Новгородцы надумали с князем своим Юрием (Андреевичем) идти на Литву; иные, впрочем, хотели идти на Полоцк, а третьи — за р. Нарову. Когда пришли на Дубровну, начался спор, куда идти; наконец, рати повернули назад и пошли за Нарову к г. Раковору[712], землю опустошили, но города не взяли и вернулись домой. По думе с посадником Михаилом новгородцы призвали к себе из Переяславля князя Димитрия Александровича с полками, а за Ярославом отправили послов, и он прислал в Новгород своего сына Святослава с тверскими полками. Нашли порочного мастера, который приготовлял пороки (стенобитные, метательные орудия) на владычнем дворе. Граждане Риги, Вельяда (Феллина), Юрьева и других городов прислали в Новгород послов, через которых просили мира и обещали не приставать к колыванцам (ревельцам) и раковорцам. Из Новгорода в названные города ездил Лазарь Моисеевич и привел к крестному целованию епископов и божиих дворян (рыцарей) на том, что они исполнят обещание. «И пояша [немцы] на свои руце мужа добра из Новагорода Семьюна, целовавше крест». В Новгороде собрались князья Димитрий Александрович, Святослав и Михаил Ярославичи, Константин (Ростиславич Смоленский), Юрий (Андреевич), Ярополк(?), Довмонт Псковский и некоторые другие. 23 января князья выступили к Раковору; войдя в немецкую землю, они разделились на три отряда и пошли тремя путями. Один из этих отрядов набрел на пещеру с множеством засевшей там чуди, которую нельзя было выбить оттуда; только вода, пущенная в пещеру порочным мастером, выгнала оттуда чудь, которую всю истребили, а имущество ее отдали князю Димитрию. Около р. Кеголи русские князья встретили немецкий полк: точно лес стоял перед ними, потому что тут была вся немецкая земля. Новгородцы пошли за реку; начали расставлять полки: псковичи заняли правое крыло; повыше их встали князья Димитрий и Святослав; на левом крыле встал Михаил, а новгородцы — в центре, прямо «в лице железному полку противу великои свиньи»[713]. Побоище произошло такое, какого не видали ни отцы, ни деды; тут были убиты (перечень убитых) посадник Михаил, Твердислав Чермный и др., а иные пропали без вести, как тысяцкий Кондрат и др.; «а Юрьи князь вда плечи, или перевет был в нем, то Бог весть». Немцев гнали до города по трем путям на протяжении семи верст; трупов было так много, что коннице трудно было действовать. Между тем некоторые заметили, что железный полк клином (великая свинья) врезался в новгородские обозы («в возникы новгородьскые»); новгородцы хотели ударить на этих немцев, но другие отсоветовали это ввиду того, что наступила ночь и в сумятице можно истребить и своих. Немцы, однако, не дождавшись рассвета, бежали. (Битва происходила 18 февраля в сыропустную субботу.) Новгородцы «стояша на костех 3 дни», потом пошли в Новгород, куда привезли и своих, павших в битве, собратьев. На место убитого посадника Михаила избрали Павшу Ананьевича, а место тысяцкого не дали никому, «ни будет Кондрат жив»[714].

1269. В неделю Всех Святых немцы подступили к Пскову, сожгли посад и, простояв десять дней, отступили, ничего не сделав городу. Против них выступили новгородцы с князем Юрием, и те бежали за реку, через которую взяли мир на всей воле новгородской[715]. В Новгороде поднялся мятеж: одни хотели послать к великому князю Ярославу Ярославичу во Владимир (за советом), как бы окончательно примириться с немцами, а другие были против. Ярослав, приехав в Новгород, начал жаловаться, что его и новгородские мужи побиты, а новгородцы воюют с немцами. Князю хотелось устранить и лишить власти («волости») Жирослава Давидовича, Михаила Мишинича и Юрия (по другим — Олферия) Сбыславича, но новгородцы крепко встали за них, почему великий князь хотел уехать из города; новгородцы кланялись князю и, поскольку с немцами еще не было мира, просили убрать гнев на названных лиц и не уезжать; Ярослав, однако, уехал. Тогда новгородцы вслед за ним отправили владыку и несколько лучших мужей, которые и вернули князя из Бронницы. Тогда же «по княжи воли» тысяцким выбрали Ратибора Клуксовича. Зимой по думе с новгородцами Ярослав послал в Низовскую землю Святослава[716] за войсками; Святослав «совокупи» всех князей и «полку без числа» и прибыл в Новгород. Тут был Амраган (Армаган, Иаргаман), великий баскак Владимирский (по Никоновской летописи — и зять его Айдар). Намеревались идти к Колывани, но немцы, узнав об этом, прислали сказать: «Кланяемся на всей воли вашей, Наровы всей отступаемся, а крови не проливайте». Обдумав это предложение, новгородцы согласились. Ярослав хотел идти на Корелу, но новгородцы, хотя и с трудом, умолили его оставить эту мысль, и низовские полки отправлены были домой[717].

1270. В Новгороде вспыхнул мятеж: новгородцы начали выгонять из города Ярослава Ярославича; на Ярославовом дворе собралось вече, и тут убили какого-то Иванка (по Никоновской летописи, «приятелей его [Ярослава] и советников его избили»); некоторые скрылись в церкви Святого Николая, а на следующий день бежали к князю на Городище: тысяцкий Ратибор, Таврило Киянинов и другие приятели великого князя; дворы их были разграблены и хоромы разломаны; написали и послали на Городище к князю все вины его: «Чему еси отъял Волхов гоголными ловцы, а поле отъял еси заячими ловци? чему взял еси Олексин двор Морткинича? чему поймал еси серебро на Микифоре Манускиничи и на Романе Болдышевиче и на Варфоломеи? а иное: чему выводишь от нас иноземца, который у нас живут? а того много вины его; а ныне, княже, не можем терпети твоего насилья; поеди от нас, а мы собе князя промыслим». Ярослав прислал на вече своего сына Святослава и Андрея Воротиславича с поклоном: «Того всего лишюся, а крест целую на всей воли вашей». Новгородцы отвечали: «Княже, поеди проче, не хотим тебе; али идем всь Новгород прогонить тебе!» Поневоле Ярослав должен был оставить Новгород, а новгородцы послали звать к себе Димитрия Александровича, который, однако, отказался, не желая «взяти стола перед стрыем своим». Это опечалило новгородцев. А между тем Ярослав начал собирать полки на Новгород и послал Ратибора к хану просить помощи. Ратибор говорил царю (хану), что новгородцы не слушают его, царя, не дают ему дани, что они выгнали их, т. е. приверженцев Ярослава, иных убили, дома их разграбили, а князя обесчестили. Хан отпустил было свою рать, но вернул ее по ходатайству пред ним за новгородцев князя Костромского Василия Ярославича[718]. Тем не менее новгородцы готовились к встрече врагов: по открытым сторонам города поставили остроги, товары свезли в город; вооружились все граждане (по Никоновской летописи, туда приглашены были псковичи и приведено на помощь много немцев) и вышли к Городищу: два дня пешие стояли за Жилотугом (ручей), а конники — за Городищем. Услышав об этих приготовлениях, Ярослав направился к Русе и засел в ней, а в Новгород послал Творимира с такими словами: «Всего, что вашего нелюбия до мене, того лишаюся, а князи вси за мене поручатся». Новгородцы отвечали через Лазаря Моисеевича: «Княже, сдумал еси на святую Софью! поеди, ать изомрем честно за св. Софию; у нас князя нетуть, но Бог и правда и св. Софья, а тебе не хочем!» После этого объединилась вся новгородская волость: псковичи, ладожане, корела, ижора, вожане пошли в Голино[719] и неделю стояли на броде, а полк Ярослава стоял на другой стороне. Ярослав обратился к митрополиту и, в частности, просил его: «Введи нас в мир». Митрополит прислал в Новгород грамоту, в которой говорил: «Мне поручил Бог архиепископию в Русьской земли, вам слушати Бога и мене: крови не проливайте, а Ярослав всей злобы лишается, а за то яз поручайся, аже будете и крест целовали, яз за то прииму епитемью и отвечаю за то пред Богом». Примирение состоялось: Ярослава «посадиша [на Новгородском столе] и водиша и к кресту». Зимой князь уехал во Владимир, а оттуда отправился в Орду. В Новгороде он оставил (своим наместником) Андрея Воротиславича, а псковичам дал князя Айгуста[720].

1271. Федор Хотович поставил церковь Святого Саввы; на Холопьей улице поставили другую церковь, Святых Космы и Дамиана[721].

1272. Из двух претендентов на Новгородский стол, великого князя Василия Ярославича Костромского и Димитрия Александровича Переяславского, новгородцы избирают последнего[722].

1273. Борьба Василия Ярославича с Димитрием Александровичем за Новгород окончилась в пользу первого[723].

1274. 21 октября скончался архиепископ Далмат. Зимой скончался посадник Павша (по Никоновской летописи, Павел Семенович). В Новгород приехал князь Василий Ярославич. Посадничество опять дано Михаилу Мишиничу. На место владыки Далмата по его же указанию избран посредством голосования его духовник игумен Климент, который и отправлен был в Киев к митрополиту Кириллу на поставление[724].

1275. В Новгороде пожары[725]. На Руси и в Новгороде было второе число[726].

1276. 9 мая упала до основания стена у Святой Софии от Неревского конца. Поставленный в архиепископы Климент прибыл из Киева в Новгород 2 августа. Зимой скончался великий князь Василий Ярославич, и новгородцы послали просить к себе на стол Димитрия Александровича[727].

1277. Димитрий прибыл в Новгород и сел на столе в неделю Всех Святых[728].

1278. Зимой Димитрий Александрович с новгородцами и низовцами казнил Корелу и взял землю Корельскую на щит[729].

1279. Князь Димитрий выпросил у Новгорода позволение поставить для себя город Копорье, который и срубил сам[730].

1280. Димитрий Александрович с посадником Михаилом и большими мужами поехал к Копорью и обложил его камнем («ехавше обложи город камеи Копорью»). Князь и новгородцы отняли посадничество у Михаила Мишинича и дали выведенному из Ладоги Семену Михайловичу. 6 ноября Михаил Мишинич скончался[731].

1281. Димитрий Александрович стал враждовать с Новгородом. Новгородцы отправили к нему владыку Климента с просьбой о мире, но великий князь его не послушал. Зимой Димитрий вошел в Новгородскую землю с своими ратями и, «много пакости дея волости Новгородской», остановился на Шелони. Здесь заключен был мир, и великий князь ушел во Владимир. 6 декабря в Переяславле-Залесском скончался митрополит Кирилл, тело которого отправлено было в Киев[732].

1282. Спор Андрея Александровича с братом его великим князем Димитрием за великокняжеский стол и участие в этом споре новгородцев[733].

1283. Продолжение враждебных столкновений между князьями-братьями[734]. Немцы чрез Неву вошли в Ладожское озеро и убили новгородцев, обонежских купцов; с немцами бились, войдя в Неву, ладожане[735].

1284. Андрей, вопреки заключенному им миру с Новгородом, отступился от последнего в пользу Димитрия[736]. Немецкий воевода Трунда с немцами в лойвах и шнеках прошли Невой в Ладожское озеро с намерением взять дань в Кореле. Новгородцы с посадником Семеном и ладожане заняли устье Невы и 9 сентября дождались здесь немцев, одни убиты, а другие успели бежать. Поход Димитрия и Андрея на Новгород, с которым, впрочем, заключен был мир[737].

1285. В Новгород приходил митрополит Максим. Зимой литовцы воевали Ловать[738].

1286. Зимой новгородцы отняли посадничество у Семена и отдали его Андрею Климовичу, а тысяцкое, отняв у Ивана, дали Андреяну Олферьевичу[739].

1287. В Новгороде поднялся великий мятеж: на Семена Михайловича (бывшего посадника) поднялся весь Новгород; со всех концов двинулись на него вооруженные новгородцы и шли как будто на рать; с шумом толпа овладела домом Семена, который успел бежать ко владыке, а тот укрыл его в храме Святой Софии. На следующий день все «пришли в любовь». Однако Семен после того разболелся и вскоре (16 июля) скончался[740].

1288…

1289. Димитрий предпринимал поход на Тверь, в котором участвовали и новгородцы[741].

1290. Новгородцы отняли посадничество у Андрея Климовича и отдали его Юрию Мишиничу (в великое говенье); Ладожское посадничество дали Матвею Семеновичу. На Похвальной неделе на владычнем дворе у входа в церковь Рождества Христова во время заутрени убили Самойла Ратыпинича. У Святой Софии и Святого Николая созвали веча, на которые люди явились вооруженными («в доспесе»), после чего взяли Прусскую улицу, разграбили там дома и в заключение всю улицу пожгли[742].

1291. Весной в Волхове большая прибыль воды. В Новгороде был конский падеж. Мороз побил хлеба (обилие) по всей Новгородской волости. Крамольники грабили торг, а наутро собралось вече, и двух крамольников сбросили с моста (в Волхов)[743].

1292. «Молодци новгородский» с княжескими воеводами ходили воевать Емь и благополучно возвратились домой. Шведы, в количестве 800, приходили воевать: 400 из них пошло на Корелу и 400 на Ижору; но ижоряне избили немцев, «а Корела изби своих, а иных руками изимаша»[744].

1293. Пришли шведы и поставили город на Корельской земле. Андрей идет на Димитрия с татарами (Дудень) и занимает Новгородский стол в неделю сыропустную[745]. В то же говенье Андрей послал князя Романа Глебовича (брянского из смоленских), Юрия Мишинича (посадника) и Андрея на тысяцкого с небольшим числом новгородцев к шведскому городу и крепко «пришибошася» во вторник Похвальной недели, причем многие из новгородцев были ранены. Оттепель и бескормица, от которой страдали кони, заставили новгородцев уйти восвояси. Димитрий по миру уступил Андрею великокняжеский титул[746].

1294. В Волоке скончался князь Димитрий Александрович[747]. Титманович поставил «отий» городок на «сей» стороне (на новгородской) Наровы, а новгородцы пришли и сожгли городок, село его (Титмановича) великое взяли и сожгли[748]. Владыка Климент поставил каменную церковь Воскресения Христова на каменных городских воротах «по сему завету», что Бог пособил новгородцам побить немцев и город Корелу разграбить[749].

1295. Шведы с воеводой Сигом поставили городок в Кореле, а новгородцы городок этот «разгребота», Сига убили и не пустили (живым) ни одного мужа[750].

1296. Владыка Климент поставил церковь Воскресения на воротах[751].

1297. Новгородцы поставили город Копорье («камеи», по V, 202). Архимандрит Кирилл Георгиевского монастыря поставил церковь Преображения[752].

1298. Великий князь Андрей Александрович хотел напасть на Переяславль, но, не допущенный до этого московским и тверским князьями, уехал в Новгород[753].

1299. В Новгороде 18 апреля, в Великую субботу, был сильный пожар, во время которого некоторые грабили не только частное имущество, но и храмы. Новгородцы с князем Борисом Андреевичем на место умершего Климента избрали на архиепископскую кафедру игумена Благовещенского Феоктиста[754].

1300. В Новгород приехали митрополит Максим, ростовский владыка Симеон и тверской Андрей, которые в день Петра и Павла рукоположили Феоктиста в архиепископы. Весной погорел Новый Торг. В Неву пришли шведы с нарочито взятыми у папы мастерами, поставили в устье Охты город, весьма искусно (несказанно) укрепили его и назвали Венцом земли (Ландскрона); с ними был и королевский наместник Маскалка (по Карамзину, маршал Торкель Кнутсон); посадив в городе мужей с воеводой Стенем, они ушли. В это время в Новгороде не было князя[755].

1301. Андрей Александрович с новгородцами и низовскими полками разрушил построенный шведами город Ландскрону[756].

1302. «Заложила город камеи Новугороду» («заложиша град Детинец камень», по Никоновской летописи). Посылали послов в Датскую (Доньскую) землю (по Карамзину, к королю Ерику о прекращении частых войн с его областью Эстонией), с которой заключили мир[757].

1303. У Семена Климовича отнято посадничество и дано его брату Андрею. Срублено четыре деревянные церкви. Зима теплая, вследствие чего не было хлеба[758].

1304. 27 июля скончался великий князь Андрей Александрович, и претендентами на великокняжеский стол явились Юрий Московский и его дядя, Михаил Ярославич Тверской; тверичи (в надежде, что Михаил будет великим князем) послали в Новгород наместников, но новгородцы не приняли их и пошли в Торжок блюсти этот город; вся Новгородская земля встала против Твери. Однако обе стороны, контактируя через послов, примирились до приезда из Орды князя[759].

1305. Семен Климович поставил каменную церковь Покрова. Делали новый мост чрез Волхов. 9 декабря Феоктист освятил церковь Бориса и Глеба[760].

1306–1307[761]—1308. Михаил Ярославич сел в Новгороде на столе. Зимой владыка Феоктист выехал по нездоровью с владычнего двора, благословив Новгород, на покой в Благовещенский монастырь. На его место избран его духовник Давид. Жена Якима Столбовича[762] поставила на княжом дворе каменную церковь святых отцов, как в Никее[763].

1309. 5 июня во Владимире был поставлен митрополитом Петром в новгородские архиепископы Давид, вернувшийся в Новгород 20 июля. Зимой посадничество дано Михаилу Павшиничу[764].

1310. Новгородцы в лодках и лойвах ходили в озеро (Ладожское), прошли в р. Узъерву (Боксу или Вуоксу) и, разрушив здесь старый город, поставили на пороге (Боксы) новый. Зимой около Новгорода по селам происходили грабежи. 23 декабря скончался бывший владыка Феоктист[765].

1311. Новгородцы ходили ратью за море (Финский залив) в немецкую землю на Емь с князем Димитрием Романовичем Брянским, сыном Романа Глебовича Смоленского, и взяли Купецкую реку, пожгли здесь села, людей переловили, а скот изрубили; потом взяли Черную реку всю и по ней подплыли к городу Ванаю[766], которой взяли и сожгли; немцы после того вбежали в детинец (замок или крепость), так как это место на высоком камне было крепко и неприступно; они просили мира, но новгородцы не согласились на мир, стояли там трое суток и, истребляя волость, взяли р. Кавгалу и Перну, затем вышли в море и благополучно прибыли в Новгород. 19 мая, 28 июня и 16 июля в Новгороде были пожары. У Михаила отнято посадничество и дано Семену Климовичу[767].

1312. 1 июня скончался посадник Борис[768]. Михаил Ярославич пошел ратью на Новгород, откуда вывел своих наместников и занял Торжок и Бежецкий Верх. Весной, во время распутицы, владыка Давид отправился в Тверь и там «доконча мир»[769].

1313. Ладожский посадник с ладожанами выехал на войну (?), а немцы «изъехаша» Ладогу, пожгли ее, а людей повели в полон[770].

1314. Мороз побил все посевы, поэтому в Новгороде вздорожал хлеб[771]. Корельцы убили русских в Корельском городке и ввели к себе немцев. Новгородцы с наместником Федором пошли к городку, и корельцы перешли на их сторону: немцы и переветники-корельцы были убиты. Занятие Новгорода Юрием Даниловичем[772].

1315. Поездка Юрия в Орду. Битва Михаила Ярославича с новгородцами, во главе которых был Афанасий Данилович. Михаил отправил в Новгород своих наместников. Тогда посадничество дано было Семену Климовичу[773].

1316. Тверские наместники вышли из Новгорода, на который Михаил Ярославич пошел со всей Низовской землей. Новгородцы обнесли острогами город, в котором собрались псковичи, ладожане, рушане (жители Русы), кореляне, ижоряне и вожане (Водь). Плохие проводники повели Михаила труднопроходимыми путями, почему тверской князь вынужден был с дороги возвратиться назад. Обратный путь был ужасен: приходилось блуждать по болотистым и озерным местам, терпеть голод (ели конину), бросать вооружение и проч. В том же году еще до возвращения Михаила в Тверь новгородцы схватили какого-то Игната Веска, били его на вече и сбросили с моста в Волхов за то, что он держал перевет к Михаилу, хотя «Бог то весть». Тогда же убит был и Данилко Писцев (по Никоновской летописи, писец), которого оклеветал пред новгородцами его слуга, говоря, что он был с Михаилом в любви и совете и посылал его к тверскому князю с грамотами[774].

1317. Новгородцы отправили в Тверь владыку Давида к князю Михаилу с просьбой освободить за выкуп тех новгородцев, которые находятся у него в заложниках («в тали», «в талех»); но тот не согласился. В Ладожское озеро приходили немцы и убили много обонежских купцов[775].

1318. Новгородцы ходили войной за море в р. Полную, много воевали «и взяша город Людерев Сумьского местера и бискуип». Участие новгородцев в войне Юрия Даниловича с Михаилом Тверским[776].

1319. После убийства Михаила Юрий возвратился из Орды и послал в Новгород брата своего Афанасия[777].

1320. Поход Юрия Даниловича на Рязань[778].

1321. Поход Юрия Даниловича на князя Димитрия Михайловича Тверского и их примирение[779].

1322. Юрий пришел в Новгород и приказал «пороки чинити». Немцы приходили к Корельскому городку, но не взяли его. Поход Юрия с новгородцами к Выборгу. В Новгороде скончался князь Афанасий Данилович[780].

1323. Юрий с новгородцами ставит городок на Ореховом острове и здесь заключает мир со шведами. Литовцы воевали по Ловати, но новгородцы побили их и прогнали. Устюжане повздорили с новгородцами: они перехватали новгородцев, ходивших на Югру, и ограбили их[781].

1324. Поход Юрия с новгородцами на Заволочье и взятие Устюга[782]. 5 февраля скончался архиепископ Давид, на место которого избран архимандрит Георгиевского монастыря Моисей[783]. Новгородцы били литовцев на Луках и отняли у них полон[784].

1325. Моисей поехал на посвящение в Москву[785], куда при нем привезли из Орды тело Юрия Даниловича[786].

1326. Архиепископ Моисей вернулся из Москвы в Новгород во вторник на Вербной неделе. Приехали в Новгород литовские послы: Воин, брат Гедимина, князь Полоцкий, Василий Минский и какой-то князь Федор Святославич, которые заключили мир с новгородцами и немцами[787].

1327. В Новгороде был мятеж: пограбили и сожгли дом Евстафия Дворянинцева[788]. После избиения татар (Шевкал) в Твери Александр Тверской хотел бежать в Новгород[789], но его не захотели там принять. Иван Данилович прислал в Новгород своих наместников. Пришедшие из Орды вместе с Калитой татары разорили в числе прочего Новоторжскую волость. Великий князь Тверской (еще до прихода татар) бежал в Псков, а братья его, Константин и Василий, в Ладогу. Новгородцы дали татарским послам 2000 серебра[790] и отправили с ними своих послов к татарским воеводам с множеством даров[791].

1328. Московский и тверской (Константин) князья, а от Новгорода Федор Колесница, отправились к хану, который приказал им доставить в Орду тверского князя Александра[792].

1329. 26 марта в Новгород прибыл великий князь Иван Данилович со многими другими князьями[793]. В Юрьеве (Дерите) убили новгородского посла Ивана Сыпа. Новгородцы участвуют в походе князей к Пскову на князя Александра Тверского. Устюжские князья убили новгородцев, которые пошли на Югру[794].

1330. Владыка Моисей, несмотря на просьбы новгородцев остаться на святительской кафедре, постригся в схиму, и на его место избран Григорий Калека, бывший священником церкви Космы и Дамиана. По принятии им иночества в январе[795] он назван Василием. Зимой в Новгород прибыли митрополичьи послы с Волынской земли звать нареченного владыку на поставление; в том же году[796] Василий и поставлен был на Волынской земле в архиепископы Новгородские[797].

1331. С Волынской земли от митрополита пришли послы[798] Федор и Семен звать нареченного владыку Василия на поставление в архиепископы, и Василий поехал на Волынь 24 июня, а с ним бояре Кузма Твердиславич и Варфоломей Евстафьевич, сын тысяцкого[799]. При проезде чрез Литву Гедимин задержал их, «и в таковой тяготе» они «слово право» дали Наримонту Гедиминовичу и его детям дать в отчину и дедину Ладогу, Орехов городок, Корельский городок, Корельскую землю и половину Копорья[800]. Василий поставлен в архиепископы Новгороду во Владимире-Волынском на память апостола Тита (25 августа). В то же время из Пскова от князя Тверского Александра, от Гедимина и всех литовских князей пришли послы (подразумевается во Владимир-Волынский) с Арсением, которого хотели поставить на епископство в Пскове, «а Новгорода не творя ничим, взнес бо ся [Псков] высокоумием своим», так как псковичи нарушили крестное целование к Новгороду — посадили к себе князя Александра «из литовскиа рукы». Но Арсений и псковичи 1 сентября «посрамлени» ушли от митрополита в Киев. Пошел из Владимира и новопоставленный архиепископ Новгородский[801] на Чернигов, где едва избавился от насилия набежавшего на город киевского князя Федора с баскаком, с которым было 50 человек (татар). Чрез Брянск и Торжок 8 декабря Василий прибыл в Новгород, где ходил слух, что владыку «литва изымала, а дети его избиша»[802].

1332. В Новгороде поднялись крамольники: отняли посадничество у Федора Ахмыла и дали Захарию Михайловичу; пограбили двор Семена Судакова и села брата его Селифонта. Приход Калиты из Орды и гнев его на Новгород[803]. Новгородцы отняли посадничество у Захария и дали его Матвею (по Новгородской 4-й, М. Коске). Был голод[804].

1333. Размирье Ивана Даниловича с Новгородом[805]. Бог вложил в сердце[806] Наримонту Гедиминовичу (в крещении Глебу) прислать в Новгород с известием, что он хочет поклониться Святой Софии, и новгородцы позвали его к себе; тот приехал в октябре, принят был с честью новгородцами, к которым целовал крест — стоять с ними «за един человек». Наримонт получил от Новгорода Ладогу, Ореховый и Корельский городки, Корельскую землю и половину Копорья в отчину и дедину себе и детям своим[807].

1334. Новгородский владыка Василий ходил во Владимир к митрополиту Феогносту с многими дарами. Новгородцы послали к великому князю Ивану Даниловичу по возвращении его из Орды послов во главе с Варфоломеем Юрьевичем, которых тот принял с любовью. Калита пожаловал новгородцев: отложил нелюбие и 16 февраля, в четверг на мясопустной неделе, прибыл в Новгород[808].

1335. Владыка Василий с посадником Федором Даниловичем, тысяцким Евстафием и всеми новгородцами заложил каменный острог от церкви Святого Илии к церкви Святого Павла. Иван Данилович ходил с новгородцами на Псков[809]. Он же посылал свою рать из Торжка на Литву и честил в Москве новгородского владыку, посадника и др.[810] Вышло было междоусобие между обеими сторонами Волхова, но «снидошася в любовь»[811].

1336. Владыка Василий заложил каменную Входоиерусалимскую церковь 25 июня. Чрез Волхов сделан новый мост. Владыка обнес новым тыном Софийский собор и сделал у него медные позолоченные двери[812].

1337. Простой народ (чад) поднялся на архимандрита Иосифа, по наущению прежнего архимантрита Лаврентия; крамольники заперли его в церкви и стерегли день и ночь. Поход московских ратей за Волок[813]. Поездка владыки Василия в Псков[814]. Окончена и освящена 21 сентября Входоиерусалимская церковь[815]. Немцы пришли к Корельскому городку, в котором был тогда воеводой корелянин Валит; этот Валит, после тайных сношений, предал городок немцам, которые и начали им владеть. Узнав об этом, к городку пришли новгородцы 3 июля, а 8 июля вследствие тайных сношений с ними того же Валита овладели городом, немцев убили, а иных перевешали[816]. Зимой корельцы подвели немцев, которые перебили Русь, много новгородцев и ладожан — гостей, а сами бежали в немецкие городки[817] и потом из этих городков перебили много христиан[818].

1338. Новгородцы ходили с посадником Федором в Неву и, стоя под Ореховцем, обменивались послами со шведским воеводой Стенем, но мира не последовало, и новгородцы вернулись домой[819]. Немцы (шведы) много воевали с Корелой и Обонежьем, пожгли в Ладоге посад, но города[820] не взяли. «Молодци новгородский» ходили с воеводами и воевали «Городецкую[821] корелу немецкую» (шведскую), много земли опустошили, «обилие» пожгли и благополучно возвратились домой. Немцы из Городка приходили воевать на Толдогу, а оттуда пошли на водскую землю, но ничего не сделали жителям, «остерегли бо ся бяху». Тогда копорьяне вышли с Федором Васильевичем и побили их. Новгородцы несколько раз посылали в Литву за князем Наримонтом, но он не только сам не прибыл, но и сына своего Александра вывел из Ореховца, оставив в нем только своего наместника. Из Выборга от тамошнего шведского воеводы пришли в Новгород послы для заключения мира: они говорили, что шведский король не знает о разрыве мира с Новгородом, что это сделал воевода Стень «о своем уме». Новгородцы со своей стороны отправили (в Выборг) послов Козму Твердиславича и Александра Борисовича, которые заключили такой же мир, как заключен был шведами в Неве с великим князем Юрием. Что касается Кобылитской Корелы, то этот вопрос решено было обсудить с самим королем[822]. Иван Данилович со старшими сыновьями Семеном и Иваном пошел в Орду, а в Новгород послал Андрея[823].

1339. Александр Тверской и Василий Ярославский «думой» Калиты позваны в Орду. Новгородцы отправили к шведскому князю послов Козму Твердиславича и Александра Борисовича с другими боярами, а со стороны владыки — его племянника (сестричича) Матвея; шведский князь находился тогда в Мурманской земле; мир заключен был по старым грамотам, «а про Корелу тако ркоша: оже к вам наши бежать, секите их или вешайте, — или ваши к нам, такоже им сотворим, да же не польстить промежю нами; а сих не выдадим, крещени суть в нашу веру, а и без того мало их бе осталося, а то вси помроша гневом божиим». К великому князю Ивану Даниловичу новгородцы отправили послов Сильвестра Волошевича и Федора Абрамовича с выходом; великий князь не удовлетворился этим и через своих послов требовал другого выхода[824]. Зимой Калита вывел из Новгорода своих наместников[825].

1340. Умер Иван Данилович[826], и князья отправились в Орду. Из Новгорода тогда «молодци» повоевали и сожгли Устюжну, затем воевали Белозерскую волость. 7 июня в Новгороде был сильный пожар: сгорели в том числе Софийский собор и мост на Волхове; в сумятице происходили грабежи и даже убийства. По приходе из Орды великий князь Семен Иванович послал своих бояр собирать дань в Торжке, вследствие чего у него произошло столкновение с Новгородом[827].

1341. Митрополит Феогност приехал в Новгород с большой свитой; кормы и дары были разорительны для владыки (новгородского) и монастырей. Зимой Михаил Ярославич приехал из Твери в Новгород и привез сына учиться грамоте[828].

1342. Новгородцы ходили на помощь псковичам против немцев, но с дороги вернулись[829]. Владыка Василий заложил церковь Благовещения на Городище 27 мая. Псковичи, отступив от Новгорода, присоединились к Литве[830]. В октябре умер посадник Варфоломей и сын Юрия Мишинича (25 октября). Лука Варфоломеев, не послушав Новгород, митрополита и владыку, собрав «холопов сбоев», пошел за Волок на Двину и поставил городок Орлец; потом собрал емьчан и взял все погосты на Заволоцкой земле на щит; в то же время сын его Онцифор ходил на Вагу. Лука был убит заволочанами, когда он выехал воевать с двумя сотнями человек. Весть об этом подняла в Новгороде черных людей на Андрюшку и на посадника Федора Даниловича, дома и села которых разграбили, так как их считали виновниками убийства Луки. Федор и Андрюшка бежали в Копорье и сидели там всю зиму до Великого поста. Между тем приехал Онцифор и бил на них челом Новгороду, обвиняя их в убийстве отца. Владыка и Новгород послали за ними архимандрита Иосифа; те явились и сказали: «Не думали есмы на брата своего на Луку, что его убити, ни засылали на него». Онцифор с Матвеем Коской созвали вече у Святой Софии, а Федор и Андрюшка — на Ярославовом дворе. Онцифор отправил на Ярославов двор владыку с Матвеем и, не дождавшись их, ударил с Софийского веча на Ярославов двор, но вынужден был бежать со своими пособниками, а Матвея Коску с его сыном Игнатом взяли и посадили в церковь. Волнения продолжались и на следующий день: поднялся весь город, но владыка примирил обе стороны[831].

1343. На Городище окончена церковь Благовещения 8-го и освящена 24 августа[832].

1344. За Наровой мятеж: чудь избила своих земских бояр на Колыванской земле и Ругодивской волости и пр.[833]

1345. Поставлено несколько церквей в Новгороде (перечень их). Сильный южный ветер нагнал в Волхов много льда, которым 8 ноября выдрало семь клеток (городень) из моста, по которому только что прошел посадник со всем вечем на Торговую сторону. Тогда же отняли посадничество у Евстафия Дворянинцева и дали Матвею Варфоломеевичу, но «Божиею благодатию не бысть лиха межю има»[834].

1346. Владыка Василий поехал в Москву звать великого князя на Новгородский стол; митрополит Феогност благословил его и дал ему крестчатые ризы. 26 января Семен Иванович приехал в Новгород и пробыл там три недели. Великий князь Ольгерд с другими литовскими князьями пришел на Шелонь и остановился в устье р. Пшаги, угрожая новгородцам войной за нанесенную ему обиду. «Лаял ми, — говорил он, — посадник ваш Остафей Дворянинец, назвал мя псом»; за это Ольгерд взял Шелонь и Лугу на щит, а с Порхова и Опоки взял откуп. Новгородцы вышли против него на р. Лугу, но вынуждены были ретироваться («вспятившеся») в город, где на вече убили Дворянинцева, говоря ему: «В тебе волости наша взяша»[835].

1347. Погорело Славно[836]. Новгородцы заключили мир с Литвой[837].

1348. Шведский король Магнус вызывал новгородцев на прения, чья вера права, и если будет доказано, что права вера, исповедуемая им, предлагал новгородцам принять ее; в противном же случае грозил обратить их в свою веру силой оружия. Владыка Василий, посадник Федор Данилович, тысяцкий Абрам и все новгородцы указали на цареградского патриарха, к которому может обратиться Магнус за решением предложенного вопроса, «а которая обида будет межи нас, — говорили новгородцы, — и мы к тебе отшлем на съезд». К Магнусу отправили Абрама тысяцкого, Козму Твердиславича и других бояр. Абрам прибыл в Ореховец, а Магнус стоял со всеми силами своими на Березовом острове. Ореховцы упросили тысяцкого не уходить от них, и к Магнусу отправился Козма Твердиславич. «Обиды ми с вами нет никоторые, но пойдите в мою веру; аще ли не пойдете, иду на вас со всею силою моею», — сказал король Козме и с этим отпустил. По возвращении Козмы ореховцы затворились в своем городке, к которому подступил Магнус, но вскоре отступил и начал приводить в свою веру ижорян, а которые противились, на тех послал рать, как и на Водскую землю. В Водь новгородцы послали против шведов Никифора Лукича (Онцифора Лукинича), Якова Хотова и Михаила Феофилактовича с немногочисленной ратью: новгородцы убили 500 немцев (шведов), некоторых взяли живыми, а «переветников» казнили и вернулись в Новгород, потеряв разве человека три. На Спасов день Магнус взял Ореховец обманом («лестию», обещав, вероятно, дать всем свободу идти куда кто хочет), обязал заплатить ему откуп, а тысяцкого Абрама с его товарищами взял в заклад с собой; Наримонтова наместника и всех горожан он выпустил из городка, в котором оставил свою рать. Тем временем посадник Федор Данилович, наместники великого князя, новгородцы, немного псковичей и новоторжцы пошли в Ладогу, а к великому князю Семену Ивановичу отправили послов звать на помощь: «Поиди, княже, к нам боронити своеа отчины, яко идет на нас король свейский, на [т. е. над, против] крестное целование», и великий князь отвечал: «Рад, иду к вам». Не сразу, однако, собрался великий князь в поход, но и выступив, воротился с дороги назад, говоря новгородцам: «Зашли ми дела царевы». Вместо себя он отправил брата Ивана, который, прибыв в Новгород, в Ладогу не пошел и даже ушел назад, домой, узнав, что Ореховец взят шведами[838]. Когда новгородцы пошли к Ореховцу, псковичи (конечно, за участие в этом походе) получили от Новгорода почти полную автономию: «Посадником новгородским в Пскове ни сидети, ни судити, а от владыки судити их брату псковитину, а из Новгорода их не позывати ни дворяны, ни Подвойскими, ни софияны, ни изветники, ни биричи; но назваша братом молодшим Псков»[839]. Осенью (в Оспожино говенье, следовательно, в августе) новгородцы подступили к Ореховцу, под которым стояли до великого заговенья, в понедельник на Федоровой неделе (Феодора Тирона 17 февраля) сделали приступ, а во вторник утром, на память обретения главы Иоанна Предтечи (24 февраля), взяли город: шведов частью вырезали, а частью взяли живьем и посадили в городе бояр, Якова Хотова и Александра Борисовича[840].

1349. Новгородцы и двиняне ходили на Мурманскую землю[841].

1350. Новгородцы с тысяцким Иваном Федоровичем, воеводами Михаилом Даниловичем, Юрием Ивановичем и Яковом Хотовым 21 марта пришли к Выборгу и пожгли весь посад. На другой день немцы (шведы) вышли из города, но новгородцы ударили на них и заставили их опять бежать в город; затем повоевали и пожгли окрестные волости, многих перебили и многих взяли в плен. Новгородцы ходили в Юрьев и обменяли взятых в Ореховце пленных шведов на Абрама (тысяцкого), Козму Твердиславича и др., которых забрал с собой король Магнус; в Новгород возвратились 9 июня. 16 июня новгородцы отняли посадничество у Федора Даниловича и дали Никифору (Онцифору) Лукину. Владыка Василий поставил у себя на дворе «полатку камену». Новгородцы выгнали из Новгорода посадника Федора с его братом Михаилом и других, а дома их разграбили, разграбили и всю Прусскую улицу. Те бежали в Псков, откуда вскоре ушли в Копорье[842].

1351. Новгородцы били челом владыке Василию, чтобы он поехал и нарядил костры в Орехове. Владыка исполнил просьбу.

Приезжали из Пскова послы и просили к себе владыку. На обратном пути из Пскова владыка остановился на р. Черехе и тут разболелся, а когда его привезли в Михайловский монастырь в устье р. Узы, впадающей в Шелонь, он скончался. Это было 3 июля, а 5-го тело привезено в Новгород. На владычний двор опять ввели владыку Моисея. В Новгородской земле начался мор на людей[843].

1352. Новгородцы заложили каменный город Орешек в устье Невы[844].

1353. Владыка Моисей отправил послов в Царьград к царю и патриарху, «прося от них благословения и исправления о непотребных вещех приходящих с насилием от митрополита»[845]. Патриарх и царь пожаловали владыку: дали ему грамоту с золотою печатью и крестчатые ризы[846]. Новгородцы (по смерти великого князя Семена Ивановича) отправили в Орду Семена Судакова поддерживать Константина Суздальского в его домогательствах великокняжеского стола. Новгород был без мира с великим князем Иваном Ивановичем полтора года, но зла от этого никакого не было[847].

1354. Никифор Лукин добровольно сложил с себя посадничество, которое дали Александру, брату (Евстафия) Дворянинца. Послы Моисея вернулись из Царьграда и привезли ему крестчатые ризы и грамоты от царя и патриарха с золотою печатью. Греческим царем тогда был Иван Кантакузин, а патриархом Филофей, прежде бывший ираклийским митрополитом[848].

1355. Новгородцы примирились с великим князем Иваном[849].

1356. В Новгороде поставлено несколько церквей[850].

1357. То же[851].

1358. Поставлена церковь Двенадцати апостолов[852].

1359. Моисей по немощи, несмотря на мольбы новгородцев, оставил святительскую кафедру. 15 сентября по жребию на его место избран чернец Алексий, ключник Софийского собора, шестник. Весной «по совету лихых людей» в Новгороде был великий мятеж: Славенский конец отнял посадничество у Андреяна Захарьевича, на место которого выбрал Сильвестра Леонтьевича (Лентеевича), «и сотворися поторж [тревога, смятение] не мала на Ярославли дворе, и сеча бысть»: жители Славенского конца пришли вооруженными и разогнали безоружных заречан, били и «полупили» многих бояр, а Борисова сына Ивана убили и стояли, разметав мост, в оружии три дня. Тогда выступили владыки Моисей и Алексий, и враждующие разошлись; но заречане взяли на щит села Сильвестра и многие другие села, принадлежавшие Славенскому концу. После этого посадничество дали Никите Матвеевичу и примирились[853]. Ольгерд послал сына Андрея к Ржеве, которая и была взята; в ней оставлены наместники Ольгерда[854].

1360. Димитрий Константинович 12 июня приехал из Орды во Владимир на великокняжеский стол; при нем 12 июля Алексий поставлен был в архиепископы Новгородские. Великий князь прислал в Новгород послов и наместников, которым новгородцы «суд дата, домолвяся с князем». Осенью сгорел Корельский городок[855]. Новгородские разбойники пришли в Жукотин и убили там много татар, а в г. Болгары татары пограбили христиан. Жукотипские князья пошли в Орду с жалобой на новгородцев[856].

1361. На Федоровской улице поставлена церковь Святого Феодора[857]. Новгородцы подновили каменный город, взяв в храме Святой Софии серебро, скопленное владыкой Моисеем[858].

1362. В Новгороде поставлено две церкви. Зимой скончался владыка Моисей[859].

1363. В Новгород приезжали немецкие послы «на смолву» с псковичами, но ушли обратно, «миру не докончав». В Юрьеве принимали («приимаша» — задержали) новгородских гостей. Новгородские послы, по боярину от конца, ходили в Юрьев «и смолвиша немец с плесковичи в любовь»: псковичи отпустили от себя немецких гостей, а немцы — новгородских[860].

1364. В Новгороде подновили Детинец[861]. В Корельском городке посадник Яков «сверши костер камеи». В Югру ходили новгородцы, боярские дети и молодые люди с воеводами Степаном Аввакумовичем и Степаном Ляпой; одна половина их воевала по р. Оби в ее низовьях до моря, а другая — в верховьях. Против них выступили двиняне, но были побиты[862].

1365. В Новгороде поставлено две церкви[863]. В Торжке был мор[864].

1366. Новгородцы с воеводами Осипом Варфоломеевичем, Василием Федоровичем и Александром Аввакумовичем грабили по Волге купцов, почему великий князь разорвал с ними мир[865].

1367. Новгородцы примирились с великим князем[866]. Контакты псковичей с новгородцами из-за нападения немцев на Псков[867].

1368. 12 мая сгорел Детинец и владычний двор и обгорел Софийский собор. Немцы приходили ратью под Изборск; но, услышав, что в Псков пришли на помощь новгородцы, бежали, изрубив стенобитные орудия. Зимой в Новгород прибыл Владимир Андреевич (Храбрый) на помощь Пскову[868].

1369. Погорел Славенский конец 12 мая[869]. Осенью шло по Волге десять ушкуев, а некоторые шли Камой; их побили под Болгарами[870]. Новгородцы два раза помогали псковичам против немцев[871].

1370. Новгородцы с псковичами ходили к Новому городку немецкому, но, не взяв его, вернулись назад[872]. Новгородцы два раза шли Волгой и сделали много зла[873].

1371. Новгородский посадник Юрий Иванович, Сильвестр Леонтьевич, тысяцкий Елисей и Александр Колыванов ездили на съезд и заключили мир с немцами под Новым городком немецким. Погорел весь Торжок[874]. Ушкуйники, новгородские разбойники, взяли Кострому. Михаил Александрович Тверской взял в числе других городов Бежецкий Верх[875].

1372. Новгородцы выгнали из Торжка тверских наместников, за что Михаил Александрович ужасно наказал город и граждан[876].

1373. В Новгород прибыл князь Владимир Андреевич («по сборе за неделю»: собор арх. Гавриила 26 марта), сидел там до Петрова дня и ушел обратно[877]. 20 апреля, на святой неделе, новгородцы Ус и Яков Глазач выкопались из погреба и убежали из Твери[878].

1374. Поставлена церковь Спаса на Ильиной улице[879]. Сгорел весь Юрьев монастырь[880].

1375. Новгородцы принимали участие в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь[881]. Во время похода на Тверь 70 новгородских ушкуев под предводительством новгородца Прокопия и одного смолянина пошли к Костроме с намерением взять город; новгородцев было около полутора тысяч; против них вышло до пяти тысяч костромичей с воеводой Плещеевым; хитрость дала перевес новгородцам: они разделились на две части, одна ударила на костромичей с фронта («в лице»), а другая, бывшая в засаде, незаметно пробравшись мелким можжевеловым кустарником, ударила в тыл: воевода бежал, а за ним и костромичи, которых били и брали живьем; беззащитный город, в котором новгородцы пробыли неделю, был разграблен вконец; все, что можно, было взято, а прочее брошено или в огонь, или в Волгу. Затем ушкуйники взяли, пограбили и зажгли Нижний Новгород, от которого, забрав там полон, повернули в Каму, где также грабили. Из Камы опять вернулись в Волгу, дошли до г. Болгары, продали там весь христианский полон без различия пола и возраста бесерменам и пошли к Сараю, грабя по дороге христиан-гостей и избивая бесермен. Наконец дошли до Астрахани (Хазьторокана) и здесь поплатились за все свои деяния: астраханский князь Салчей, притворяясь другом, пригласил их на пир, напоил допьяна и приказал перерезать всех[882]. Семидесятская Корела поставила Новый городок. Били стригольников: дьякона Никиту, дьякона Карпа и еще кого-то третьего и сбросили с моста в Волхов[883]. Зимой владыка Алексий добровольно оставил святительскую кафедру и удалился в Деревяницкий монастырь. Новгородцы чрез послов архимандрита Савву, Максима Никифоровича и других бояр просили митрополита, «чтобы благословил сына своего владыку Алексея в дом святыя София на свои святительский степень». Митрополит удовлетворил просьбу. Новгородцы с веча, собравшегося на Ярославовом дворе, послали к владыке с челобитьем наместника великого князя Ивана Прокшинича, посадника Юрия, тысяцкого Елисея и других бояр и добрых мужей: владыка принял челобитье и пошел в дом Святой Софии 9 марта[884].

1376. 13 августа владыка Алексий, а с ним архимандрит Савва, Юрий Никифорович, Василий Козмич, Василий Иванович и другие бояре пошли к митрополиту, у которого владыка пробыл две недели. Митрополит, великий князь и Владимир Андреевич отпустили владыку, как и приняли, с честью, и он вернулся в Новгород 17 октября. Зимой митрополит Киприан прислал из Литвы послов с патриаршими грамотами и с известием, что патриарх Филофей поставил его, Киприана, митрополитом на всю Русскую землю. Новгородцы сказали, что, если его признает митрополитом всей Руси великий князь, он будет митрополитом и для Новгорода. Но митрополит после такого ответа не обращался в Москву[885].

1377. «Люди молодыи» ходили из Новгорода к Новгородку немецкому, под которым стояли много дней, взяли весь посад, «волость всю потравиша» и, забрав большой полон, возвратились в Новгород; с ними ходили воевода Иван Федорович Валит, Василий Борисович, Максим Ананьевич[886].

1378. Поставлена церковь Нерукотворенного образа на Добрыниной улице[887].

1379. Зимой приехал в Новгород литовский князь Юрий Наримонтович[888].

1380. Владыка Алексий по челобитью всего Новгорода со многими боярами (перечень их) и простыми людьми пошел (за неделю до Цветной недели) «на Низ», и великий князь «принял их в любовь, а к Новгороду крест целовал на всей старине новгородской и на старых грамотах»[889].

1381. Полочане просили у новгородцев помощи против подошедшего осенью к Полоцку литовского князя Скиргайла и немцев; но помощи новгородцы не подали, а только отправили к великому князю Литовскому Ягайлу посла Юрия Никифоровича, и литовцы с немцами ушли, не взяв города, «заступи бо Софии свои дом»[890].

1382. При нашествии Тохтамыша на Москву мать и жена Владимира Андреевича Храброго приехали в Торжок, а коломенский владыка Герасим — в Новгород[891]. В Новгород пришел из Царь-града суздальский владыка Дионисий с благословением и грамотами от патриарха Нила. По повелению владыки Алексия он ходил в Псков и поучал там народ Закону Божию[892]. В грамотах патриарх говорил «о проторех, иже на поставлениях», учил Закону Божию, отвращал людей от соблазна и ереси стригольников, а иные поучения вместо себя приказал говорить Дионисию, который исполнил это и в Новгороде и в Пскове, «и устави [остановил] мятежи и соблазны о проторех: ино бо есть мзда и ино проторы и исторы на поставлениях»[893].

1383. В Новгород приехал князь Патрикий Наримонтович, внук Гедимина, и новгородцы дали ему в кормление пригороды Орехов, Корельский городок, половину Копорья и село Лужское[894].

1384. Жители городков, данных князю Наримонту, приехали в Новгород с жалобой на своего князя, «налегание люто сказующе от него», а князь Наримонт поднял Славно и привел Новгород в смятение: жители Славна, стоя за князя, собрали вече на Ярославовом дворе, другое вече собралось у Святой Софии, и на обоих все были в оружии, как бы приготовясь на рать (подробно о раздорах и контактах между концами). Но Бог уберег от усобной рати, и, примирившись, новгородцы отняли у Наримонта пригороды и дали ему Русу и Ладогу. Новгородцы поставили на Яме, на р. Луге, каменный город (Ямбург) за 33 дня[895].

1385. Погорела вся Торговая сторона[896]. Митрополит Пимен пошел в Царьград через Новгород, и новгородцы «не дали [ему] месяца судити в Новегороде»[897]. Великий князь послал в Новгород брать черный бор (подать с черных людей) своих бояр Федора Свибла, Ивана Уду и Александра Белеута, и черный бор они собрали. Зимой посадник Федор Тимофеевич и Богдан Аввакумович собрали вече, на котором постановили: не ходить в Москву на суд к митрополиту, а судиться у своего владыки и пр.[898]

1386. После Пасхи погорел г. Орехов. Поход великого князя Димитрия Ивановича на Новгород[899]. Епископ пермский Стефан Храп ходил в Новгород Великий[900].

1387. Владыка Алексий благословил новгородцев ставить каменный город Порхов[901].

1388. Владыка Алексий, несмотря на мольбы новгородцев, оставил святительскую кафедру. 7 мая, в четверг на Вознесенье, по жребию избран был на его место игумен Хутынского Спасского монастыря Иоанн. «Наважением диаволим» три конца Софийской стороны восстали на посадника Осипа Захарьевича, созвали вече у Святой Софии и пошли на его двор в оружии: взяли его дом и хоромы его разметали; Осип бежал за реку, в Плотницкий конец; за него встала вся Торговая сторона, и смятение и безмирье продолжалось две недели; наконец, примирившись, дали посадничество Василию Ивановичу. 8 декабря игумен Иоанн с избранными боярами пошел в Москву на поставление; пришел туда 10 января, 17-го — поставлен, а 7 февраля возвратился в Новгород и с радостью встречен был посадником Василием Ивановичем, тысяцким Григорием Ивановичем и всем Новгородом[902]. Лугвений — Семен Ольгердович — прислал в Новгород послов с заявлением, что он желает сидеть на тех городках, на которых сидел Наримонт[903].

1389. В Новгород приехал князь Семен Ольгердович на Успение Божией Матери и принят был с честью. Зимой, 3 февраля, скончался владыка Алексий[904].

1390. На Великом княжестве сел Василий Димитриевич. Новгородцы послали к нему послов Юрия Семеновича, Абрама Внука и Кирилла Адриановича, которые докончали мир по старине, и великий князь послал в Новгород наместника Евстафия Сыту. Новгородцы ходили на съезд с немцами, но мира не заключили. Ходили с Семеном Ольгердовичем ратью на Псков, но псковичи били челом, и новгородцы заключили с ними мир. В Новгороде был мор[905]. Бояре великого князя Александр Поле, Александр Белеут и Селиван приехали в Новгород из немецкой земли с княжной Софьей Витовтовной[906].

1391. Пожары 5 и 21 июня произвели большое опустошение в Новгороде, и новгородцы взяли с полатей Святой Софии из денег, скопленных владыкой Алексием, пять тысяч серебра и раздали пяти концам по тысяче. Осенью новгородцы отправили в Изборск на съезд с немцами посадников Богдана Аввакумовича и Федора Тимофеевича, тысяцкого Осипа Фалалеевича, Василия Борисовича и купцов; немцы же пришли из-за моря из Любека, с Готского берега (Готланда), из Риги, Юрьева, Колывани и многих других городов. Мир был заключен. В ту же зиму в Новгород пришли немецкие послы и, по целовании креста к Новгороду, начали ставить свой двор сызнова, так как семь лет не было крепкого мира. 11 февраля в Новгород приехал митрополит Киприан; пробыл две недели и постоянно говорил новгородцам, чтобы они уничтожили грамоту, по которой они не хотели ездить к митрополиту на суд в Москву, но новгородцы грамоты не уничтожили, и митрополит уехал из Новгорода, «на новгородцев великое нелюбие држа»[907]. Между новгородцами и псковичами произошел раздор (рагоза), и новгородцы пошли к Пскову ратью, но примирились[908].

1392. С моря пришли разбойники — немцы — в Неву и взяли села по обеим сторонам вдоль реки, не доходя пяти верст до Орешка. Князь Семен (Лугвений Ольгердович) с гражданами (Орешка) настиг разбойников, одних перебил, других разогнал и привел в Новгород языка: затем, оставив городок, князь уехал в Литву[909]. Новгородцы послали в Царьград послов к патриарху Антонию за благословением; патриарх сказал им: «повинуйтеся митрополиту русскому»[910]. В июне умер посадник Василий Федорович, а осенью — посадник Михаил Данилович[911]. Зимой великий князь прислал в Новгород послов Ивана Всеволожского (Всеволожича) и Даниила Тимофеевича с требованием черного бора, княжчин и подсудности митрополиту, но Новгород не исполнил этого требования, и потому у него учинилось розмирье с низовцами[912]. В Новгород пришли немецкие послы и заключили мир, а новгородцы «псковичи вымирили вон», почему Псков заключил с немцами мир особо[913].

1393. В Новгород приехал князь Константин Белозерский. Новгородцы и великий князь в ссоре опустошают друг у друга волости[914]. На Литовском великом княжестве сел Витовт Кейстутьевич, с которым новгородцы заключили мир по старине[915].

1394. Новгородцы ратью ходили к Пскову, в котором был тогда князь Андрей Ольгердович с сыном Иваном, и стояли под городом неделю; тогда убили под Ольгиной горой в «заезде» князя Ивана Копорского и Василия Федоровича. После этого новгородцы отступили без мира. В то время новгородцы отняли посадничество у Осипа Захарьевича, на место которого выбрали Богдана Аввакумовича. Псковский князь Андрей Ольгердович приходил в Новгород с псковскими послами, но ушел обратно, не заключив мира[916]. От митрополита Киприана приехал боярин Дмитров просить серебра 350 рублей по случаю поездки новгородских послов Кира Созонова и Василия Щечкина (в 1392 г.) в Царьград к Патриарху «о благословении». Новгородцы дали серебро[917].

1395. В Новгород приехал митрополит Киприан с патриаршим послом[918]; псковичи присылали к нему послов с поминками[919]. Шведы приходили к новому городку Яме, но ушли обратно. Князь Константин (Белозерский?) с горожанами некоторых из них убил, а другие успели бежать[920].

1396. Немцы (шведы) пришли на Корельскую землю и повоевали два погоста; князь Константин погнался за ними, но поймал только одного языка и отослал его в Новгород[921].

1397. Новгород в размирье с Витовтом и великим князем Василием Димитриевичем, который посылает воевод своих в Заволочье[922].

1398. Новгородцы просят у владыки Иоанна благословения «поискати святей Софии пригородов и волостей», которые отнял у них великий князь, и отправляются в поход[923]. В Новгород пришли псковские послы князя Григорий Евстафьевич, посадники Сисой и Роман и Филипп Козачкович и били челом владыке, чтобы он приказал детям своим (новгородцам) отложить нелюбие к псковичам, и по слову владыки новгородцы примирились с псковичами. В Новгород пришли князья Василий Иванович Смоленский и Патрикий Наримонтович, которых новгородцы приняли с честью[924].

1399. Витовт прислал в Новгород разметную грамоту[925]. В Новгород прибыл брат великого князя Андрей Димитриевич[926]. Яков Прокофьев преследовал Анфала (Никитина, двинского боярина) с 700 человек и пригнал к Устюгу, где был в то время ростовский владыка Григорий и князь Ростовский Юрий Андреевич; Яков спросил владыку и князя, стоят ли они за Анфала, и, получив отрицательный ответ, пустился в дальнейший путь[927]. Витовт разорвал мир с Василием Димитриевичем, Новгородом и Псковом[928].

1400. Осенью новгородские послы ездили в Литву и заключили мир с Витовтом по старине[929].

1401. Владыка Иоанн поехал в Москву. Великий князь опять начинает войну с Новгородом в Заволочье[930].

1402. Новгородцы заключили мир с Юрием Смоленским[931]. Владыка Иоанн поехал в Москву к митрополиту, и митрополит принял его у себя, но в Новгород не отпустил. Великий князь разорвал мир с новгородцами[932].

1403. В Новгороде погорело несколько концов[933]. Юрий Святославович Смоленский принял псковских гостей (в Смоленске) и отнял у них товар, а самих держал до середины лета; но послы псковские и новгородские пришли и высвободили их; они вернулись пешком, так как кони и товар у них были отняты[934].

1404. 15 июля в Новгород прибыл владыка Иоанн, пробывший у митрополита Киприана около трех с половиной лет. Из Москвы[935] приехал в Новгород князь Юрий Святославич Смоленский, и новгородцы дали ему тринадцать городов; по этому случаю Юрий целовал крест к Новгороду «и в живот и в смерть», а к нему целовали крест за весь Новгород посадник Александр Фомич и тысяцкий Кирилл Димитриевич[936].

1405. Скончался посадник Василий Иванович. Витовт взял псковский пригород Коложе, несмотря на заключенный мир[937]. Псковичи жаловались на это Новгороду, и новгородцы послали на Литву войска с воеводами: Александром Константиновичем, Афанасием Осиповичем, сыном посадника, и Фомой Трощейкиным, которые прибыли в Псков, но псковичи вернули их назад, а сами, несмотря на крестное целование, повоевали новгородские волости Луки и Ржеву[938].

1406. В Новгород прибыл брат великого князя Петр Димитриевич на помощь против Литвы и пробыл там полторы недели. Осенью Юрий Святославич уехал из Новгорода в Москву к великому князю, который дал ему Торжок, где Юрий убил князя Семена Мстиславича Вяземского[939] и жену его Ульяну[940].

1407. Новгородцы приняли князя Даниила и его брата Юрия Александровичей (Ростовских) и дали им г. Порхов[941]. Новгородцы отказались помогать псковичам против немцев[942]. В Новгород приехал Семен (Лугвений) Ольгердович[943], которому новгородцы дали те же города, на которых он и прежде сидел[944].

1408. Литовцы и немцы воевали псковские волости, коснулись и новгородских, а новгородцы «о всем небрегоша»[945]. В Новгород приехал наместником от своего брата князь Константин Димитриевич[946].

1409. В Новгороде умерли посадники Тимофей Юрьевич и Осип Захарьевич[947]. По новгородскому приказу псковичи заключили мир с Витовтом и немцами[948]. Новгородский посадник Анфил ходил ратью на Болгары Камой и Волгой: Камой пошло сто насадов, а Волгой — полтораста; на камские насады, пришедшие раньше волжских, напали татары и поубивали людей, а Анфала схватили и отвели в Орду[949].

1410. Псковичи заключили мир с немцами «по псковской воле, по новгородскому докончанью: что были новгородцы имали мир в первое розратье со псковичи с одиного, а ныне без Новгорода», так как новгородцы не помогали псковичам[950]. Скончался посадник Юрий Димитриевич[951]. Заложили каменный город у Орешка около посада[952]. Новгородцы начали торговать «лобци и гроши литовскими и артуги [шведский Oertug] немецскими, а куны отложиша» при посаднике Григории Богдановиче и тысяцком Василии Осиповиче[953].

1411. Шведы пришли и взяли новгородский пригород городок Корельский; новгородцы с князем Семеном Ольгердовичем погнались за ними, пришли в их землю, повоевали и пожгли села, многих перебили и многих забрали в полон, а у Выборга 26 марта охабень (предместье) взяли и пожгли (перечень участвовавших в походе воевод). Заволочане по приказу Новгорода ходили ратью на мурманов с двинским посадником Яковом Степановичем[954]. Зимой новгородский владыка Иоанн поехал в Москву к митрополиту Фотию[955].

1412. Князь Семен Ольгердович уехал в Литву, выведя из новгородских пригородов своих наместников. Польский король Ягайло, Витовт и Семен Ольгердович 2 января «вскинута грамоты взлетный к Новугороду»; они винили новгородцев, что те не сложили крестного целования к немцам; что вывели из Новгорода Лугвения, а с немцами заключили вечный мир, как и со всеми другими соседями, «а вы, — добавили они, — слова своего забыв и не издръжали, как были есте нам нялися; а еще ваши люди нам лаяли, нас безчествовали и срамотиле и нас погаными звале»; кроме того, ставили новгородцам в вину, что они приняли к себе врага их, Юриева сына Федора (Смоленского). Лугвений со своей стороны складывал крестное целование к Новгороду, объясняя, что он не может в этом деле отстать от своих братьев. Федор Юрьевич говорил новгородцам: «Братия и друзи новогородцы! что мя есте в безверемянии моем держали у себя добротою своею и кормлением, и сие вам Бог воздаст… вы о мне нелюбия с Витовтом не держите» — и потом отъехал к немцам «с плачем и со многими слезами»[956]. Псковичи заключили мир с новгородцами[957].

1413. Князь Константин Димитриевич выехал из Пскова в Новгород и, пробыв там год, опять возвратился в Псков[958]. В Порхове поставили каменную церковь Святого Николая при князе Юрии[959].

1414. Весной в Литву отправились новгородские послы посадник Юрий Никифорович, сын посадника Афанасий Федорович и Федор Трябло и заключили мир с Витовтом, а с немцами разорвать мира не хотели; Витовт же с немцами мира не заключил. 15 ноября владыка Иоанн принял схиму, а 20 января оставил владычний двор[960]. Ярослав Владимирович отъехал в Литву[961]. Умер посадник Кирилл Димитриевич[962].

1415. Скончался посадник Феодосий Аввакумович в чернецах[963]. Новгородцы выбрали по жребию в архиепископы Сампсона, чернеца Спасского Хутынского монастыря, и ввели его на владычний двор 11 августа. 23 февраля Сампсон поехал (в других летописях — приехал) в Москву к митрополиту с боярами: Василием Аввакумовичем, тысяцким Василием Осиповичем и тысяцким Василием Игнатьевичем[964].

1416. 22 марта Сампсон, нареченный Симеоном, поставлен митрополитом Фотием в архиепископы Новгороду, куда возвратился 16 апреля[965].

1417. Скончался посадник Юрий Никифорович. 24 июня скончался владыка Иоанн. Выйдя из Вятки, отчины великого князя, боярин князя Юрия (конечно, Галицкого) Глеб Семенович опустошает Заволочье[966]. Летом и зимой был страшный мор на людей в Новгороде, Ладоге, Русе, Порхове, Пскове и других городах[967]. Новгородцы заключили мир с немцами при посаднике Семене Васильевиче и тысяцком Козме Терентьевиче[968].

1418. В Новгороде было сильное смятение. Некто Степанко, схватив боярина Даниила Ивановича, начал кричать согражданам: «Господо! пособите ми тако на злодеа сего!» Как злодея, потащили боярина к народу «и казниша его ранами близь смерти»; притащивши с веча на мост, его сбросили в Волхов; желая боярину добра, один рыбак взял его в свой челн, почему разъяренный народ разграбил дом этого рыбака. Боярин, «хотя безчестие свое мстити», поймал своего врага и начал мучить его. Народ, узнав об этом, созвал вече на Ярославовом дворе; затем разграбил дом боярина Даниила на Козмодемьянской улице; перепуганные козмодемьянцы выдали Степанка, но разграбления боярских дворов не прекратились; разграбили даже загородный («в поле») монастырь Святого Николая, говоря: «Здесь житницы боярские» или: «Нам супостата суть». После того как грабители получили отпор на Прусской улице, они прибежали на свою Торговую сторону и начали кричать, что Софийская сторона хочет вооружиться на них и разграбить их дома; во всем городе начался звон; люди начали «сорыскыватися» на большой мост с обеих сторон в вооружении, как будто на рать; были убийства, «и от грозы тоя страшныя… встрясся весь град». Со слезами молился владыка Симеон в храме Софии, потом пошел во главе духовенства с крестным ходом на мост; с воплем сопровождал его народ. Услышали на Торговой стороне о приходе владыки, и к нему пришел поклониться посадник Федор Тимофеевич с другими посадниками и тысяцкими; выслушав их просьбы, владыка послал архимандрита Варлаама со своим духовным отцом и протодиаконом на Ярославов двор преподать благословение степенному посаднику Василию Осиповичу и тысяцкому Козме Терентьевичу, чтобы они шли по своим домам; те пошли, и в городе водворилась тишина[969]. Князь Федор Александрович и весь Псков послали в Новгород посадника Николая Павловича, Андрея Ларивоновича и Даниила Филтяева, которые заключилили с Новгородом мир по старине[970].

1419. 1 мая погорели Славянский и Плотницкий концы. Умер посадник Иван Богданович. 9 апреля необыкновенная буря и гроза: многие падали как мертвые, многие онемели и пр. Мурмане числом 500 пришли в бусах и шнеках и повоевали в Варзуге Корельский погост и много погостов (перечень) на земле Заволоцкой. Заволочане одних побили, а другие ушли в море. Из Москвы пришел в Новгород 26 февраля князь Константин Димитриевич, которому новгородцы дали бывшие за Лугвением Ольгердовичем пригороды «и бор всей волости Новгородской, коробеищину»[971]. Владыка Симеон ездил по Корельской земле «в поезде своем». В августе опять начался мор на людей в Новгороде, Пскове и других городах[972].

1420. Новгородцы начали (по Никоновской летописи, в октябре) торговать серебряными деньгами, а артуги, которыми торговали девять лет, продали немцам; прежде они торговали куньими лобками, а до куньих лобков — бельими и куньими мордками. В Пскове и Новгороде в ноябре опять начался мор на людей. Осенью пришли в Новгород немецкие послы от магистра Сильвестра: вельядский кумендер Гостило (феллинский командор Госвин), племянник гермейстера Тимофей и ругодивский (нарвский) воевода Еремейко (нарвский фогт Герман) и заключили мир с князем Константином и Новгородом на том, что магистру быть на съезде, а князю Константину и новгородцам послать на съезд бояр. Из Новгорода отправились на съезд наместник великого князя Федор Патрикеевич, боярин князя Константина Андрей Константинович и др., которые заключили вечный мир по старине, как было при великом князе Александре Ярославиче и Юрии Даниловиче[973].

1421. Князь Константин выехал из Новгорода в Москву: архиепископ, посадники, тысяцкие и бояре, одарив, проводили его с честию[974], а в Новгород приехал князь Ярослав (Владимирович?) из Литвы[975]. 19 мая в Новгороде было страшное наводнение: думали, что будет потоп; при громе и молнии ливень разразился обыкновенным и каменным градом. Умерли два посадника, приняв иноческий образ, Федор Тимофеевич и Александр Фомич. 15 июня скончался архиепископ Симеон. Новгородцы, обсудив дело на Ярославовом дворе, пошли на вече к Святой Софии, избрали по жребию Феодосия, игумена Клопского Троицкого монастыря, и ввели его на владычний двор 30 сентября[976]. Тверской князь схватил новоторжского боярина Ивана Кумганца и его сына Фому, бил их и заточил в новый городок[977]. Встали два конца, Неревский и Славенский, за Климента Артемьевича на посадника Андрея Ивановича и в вооружении грабили двор его и дворы других бояр, убив при этом двадцать человек из пособников Андрея, потом примирились[978].

1422. Новгородцы целовали крест «за един брат»[979]. В последние два года был голод (в Новгороде), между тем как в Пскове много было старого хлеба. И пошли в Псков (за хлебом) новгородцы, чудь, кореляне, важане, тверичи, москвичи и др.[980]

1423. В Новгороде поставлено две каменные церкви[981].

1424. Новгородцы 30 ноября свели с владычнего двора нареченного владыку Феодосия, говоря: «Не хотим шестника владыкою», и ввели во двор избранного по жребию Емилиана, инока Деревяницкого Воскресенского монастыря, духовника владыки. Начался мор на людей (железа и кровохарканье) в Новгороде, Корельской земле и в Литве[982].

1425. Устюжане воевали Заволоцкую землю, почему новгородцы ходили на них ратью к Устюгу, взяли с них откуп в 50 000 белок и шесть сороков соболей[983]. Инок Емилиан Брада-тый, нареченный Евфимием, поставлен митрополитом Фотием в новгородские архиепископы 1 ноября[984]. Новгородцы содействуют примирению псковичей с Витовтом[985].

1426. Витовт пошел ратью на Псковскую землю; псковичи просили помощи против него у новгородцев, но те помощи не дали и отправили к Витовту посла Александра Игнатьевича, который шел вместе с литовской ратью, был с ней под Опочкой и Вороначем и отъехал, не сделав никакого добра псковичам. Витовт три недели стоял под Вороначем и ушел, не взяв города. Псковичи заключили с ним мир без участия Новгорода[986]. В Пскове, Новгороде, Торжке и других городах начался мор на людей[987].

1427. Владыка Евфимий поставил церковь Спаса[988].

1428. Витовт пришел ратью на Новгородскую землю и остановился у Порхова; порховичи на замирении дали ему 5000 рублей серебра; потом из Новгорода пришли с владыкой Евфимием посадники и тысяцкие и дали еще 5000, да владыка от себя дал 1000 за полон. Эти деньги собраны были со всех новгородских волостей и с Заволочья с 10 человек по рублю. «Се вам стало за то, — сказал Витовт новгородцам, — что мя назвали естя изменником и бражником», — и ушел домой[989].

1429. 1 ноября скончался владыка Евфимий, а 13 ноября по жребию введен был на владычний двор священник Евфимий из Лисицкого монастыря[990].

1430. Новгородцы обнесли г. Порхов другой каменной стеной[991].

1431. У псковичей с новгородцами не было ни мира, ни войны[992].

1432. Осенью в Новгород приехал из Литвы князь Юрий Семенович с княгиней[993]. Псковичи послали в Новгород для заключения мира посадников (перечень), но новгородцы не приняли псковского челобитья[994].

1433. Нареченный владыка Евфимий поставил в своем дворе палату, а дверей у нее — 30; эту палату делали немецкие мастера вместе с новгородскими[995].

1434. Великий князь Василий Васильевич 1 апреля на Святой неделе приехал в Новгород, после занятии Москвы Юрием Димитриевичем Галицким[996]. 5 апреля весь Новгород вышел в поле к Жилотугу (ручей) ратью на Зарецкую сторону; на Городище тогда был великий князь Василий, «и не бысть новгородцем ничто же»[997]. 1 1 апреля нареченный владыка Евфимий поехал в Смоленск к митрополиту Герасиму, а 26 апреля великий князь Василий пошел к Москве. 26 мая Евфимий поставлен в новгородские архиепископы[998]. Псковичи отправили в Новгород для заключения мира посадников Сильвестра Леонтьевича и Степана Родионовича и других бояр; мир заключен 22 июля: от Пскова целовали крест Сильвестр и Степан, а от Новгорода — посадник Сампсон Иванович и тысяцкий Федор Елисеевич[999]. В Новгород приехал князь Василий Юрьевич (Косой); осенью он выехал из Новгорода и на всем пути грабил по Мете, Бежецкому Верху и Заволочью[1000].

1435. Зимой Иван Васильевич и Григорий Кириллович, новгородские посадники, тысяцкий Федор Елисеевич и другие новгородские бояре с новгородцами, рушанами и порховичами (жителями Русы и Порхова) пошли и пожгли все села ржевские по псковский рубеж и возвратились домой с полоном[1001]. Великий князь Василий Васильевич и новгородцы целовали друг к другу крест[1002]. Новгородские послы приехали в Псков, перед ними псковские посадники целовали крест к Новгороду[1003]. Владыка Евфимий заложил в своем дворе на воротах каменную церковь Святого Иоанна Златоуста[1004], которая в том же году и окончена. По окончании работ, едва мастера отошли от церкви, она разрушилась до основания. «И се знаменье показася, яко хощет власть новъгородцких посадников и тысячских и всех бояр и всея земли Новогороцкия разрушимся»[1005].

1436. Новгородцы послали посадника Григория Кириллова, боярина Ивана Максимовича и нескольких горожан на «развод земли»; но великий князь своих бояр не выслал[1006]. Мороз побил хлеба (обилие) во всей Новгородской области «в жатву уже»; вследствие голода многие ушли к немцам. Зимой новгородцы отправили послов к великому князю Литовскому Сигизмунду, который в подтверждение заключенного мира целовал крест при послах[1007]. Новгородцы ходили ратью на Великие Луки и повоевали их; тогда же воевали и Ржеву, «своих данщиков, а они не почаша дани давати новгородцем»[1008].

1437. В Новгород приехал из Москвы князь Юрий Патрикеевич за «черным бором», который и получил[1009]. Владыка Евфимий, благословив посадников и весь Новгород, поехал 7 июля в Москву к приехавшему весной из Царьграда митрополиту Исидору благословиться и челом ударить[1010]. 9 октября в Новгород приехал митрополит Исидор, отправлявшийся в Рим (на собор); зимой он приехал в Псков, который «дасть ему суд владычень и вси пошлины владычни»[1011].

1438. Татары пленили Литву и, забрав большой полон, ушли домой[1012]. В Новгород приехал 3 марта князь Юрий Семенович (внук Ольгерда) Литовский[1013].

1439. Обретено тело архиепископа Иоанна, при котором суздальцы приходили под Новгород[1014]. Архиепископ Евфимий позолотил гробницу князя Владимира (Ярославина), внука Владимира Святого, и расписал гробницу его матери, положил на них покров и установил совершать им память 4 октября[1015].

1440. Князь Юрий Семенович выехал из Новгорода в Литву[1016].

1441. Поход великого князя на Новгородскую землю[1017].

1442. Шемяка предлагает новгородцам принять его к себе и опустошает новгородские волости[1018]. В Новгороде было много пожаров; подозреваемых в поджогах новгородцы бросали в огонь и в воду[1019].

1443. В мае в Новгороде было три пожара[1020].

1444. Новгородцы ходили ратью к Ругодиву[1021].

1445. Владыка Евфимий поставил у себя «на сенях» каменную церковь Евфимия Великого и освятил ее 30 января[1022]. 14 сентября по просьбе новгородцев в Новгород пришел из Литвы великий князь Иван Владимирович, внук Ольгерда, на те пригороды, на которых сидели князь Семен Ольгердович и его сын Юрий, а князь Юрий Семенович пошел к немцам, но те не дали ему пути, и он удалился в Москву. Осенью пришли немцы, пожгли у города Ямы посад, повоевали берег (р. Луга?) и в Новгород прислали сказать: «Мы вас не воюем, а воюет вас князь Григорий из-за мория Клевьский про своего проводника ругодивца». Немцы лгали[1023]. Осенью из отчины великого князя Тверского много повоевали земли и сел новгородских, Бежецкий Верх и Заборовье (волость) и все Новоторжские волости[1024], а из Литвы великий князь Литовский Казимир прислал в Новгород сказать: «Возмите моих наместников на Городище, и яз вас хочу боронити; а с князем есмь с московьским миру не взял вас деля». Но новгородцы не приняли этого предложения. Зимой новгородцы пошли за Нарову в немецкую землю с князем Иваном Владимировичем, попленили и пожгли землю до Ругодива и Чудского озера. В том же году немцы пошли на Новгородскую землю: громили из пушек г. Яму, под которым стояли пять дней, собирали полон и все предавали огню на водской земле по р. Ижоре и Неве, но города не взяли; много и немцев пало под городом. В Яме был тогда один из суздальских князей Василий Юрьевич. Новгородцы с князем Иваном Владимировичем, внуком Ольгерда, хотели идти за р. Нарову (на немцев) и уже послали туда лужских и водских сельчан (сельников луских и воцких) и ижорских бояр, но в городе и по волости начался падеж коней, и они вынуждены были оставить свое намерение. В то же время псковичи прислали в Новгород послов «мира и любви покрепити»; но, видя, что в Новгороде сильный падеж на коней, а на людей — болезнь и что новгородцы не идут за Нарову, послы выехали, не укрепив мира. Кореляне ходили на мурман, многих из них убили и пленили[1025].

1446. В Новгород из Москвы приехал князь Юрий Лугвениевич, и новгородцы дали ему кормление, по волости — хлеб, а пригородов не дали; князь же Иван (Владимирович) отъехал в Литву. Зимой новгородцы послали на съезд с немцами князя Юрия, бояр и купцов; но они разъехались, не заключивши мира, так как магистр захотел Острова[1026]. В Новгороде наступила страшная дороговизна хлеба, так что всюду слышались плач и рыдания; поэтому многие ушли в Литву, другие — «в латинство», «инии же бесерменьству и жидом из хлеба даяхуся гостем»[1027]. В это время в Новгороде не было ни правды, ни суда: появились ябедники, «изрядиша четы и обеты и целования на неправду» и начали грабить по селам, волостям и по городу. В том же году новгородские воеводы Василий Шенкурский и Михаил Яковлев с тремя тысячами войска пошли на Югру и, забрав множество людей, мужчин и женщин, «расплошишася»; между тем югорцы «доспеша над ними облесть» (обольстить); они говорили новгородцам: «Мы хотим вам даяти, а хотим счестися и указати вам станы и островы (?) и уречища». А тем временем собрались и ударили на острог Василия (Шенкурского): много убили детей боярских и удалых людей, человек с 80, а Василий с сыном Семеном бежал «в мале дружине», другие же разбежались по лесу. Другой воевода, Михаил Яковлев, был на другой реке; придя к Васильеву острогу и видя, что он разорен, люди или убиты, или в лесу, начал искать своих по реке; к нему собрались все уцелевшие, и все возвратились домой. В том же году внезапно приходили шведы и мурмане за Волок на Двину ратью на Неноксу[1028]: воевали, жгли и людей одних перебили, а других взяли в полон. Услышав об этом, двиняне пришли немедленно: одних (из шведов и мурман) изрубили, иных прислали в Новгород, а воевод их, Ивора, Петра и Эспера (Ешпера), убили; некоторые, бросившись на корабли, убежали. 22 августа Борис Александрович Тверской наслал на Торжок воевод со своими людьми, которые разогнали и пограбили жителей, губили, продавали их, причем московского, новгородского и новоторжского товара отправлено в Тверь 40 павозков, из которых несколько потонуло в реке; а в Бежецком Верху и по Заборовью Борис Александрович повоевал 80 волостей за два года[1029].

1447. Князь Александр Васильевич собрался уехать из Пскова в Новгород; посадники и псковичи много били ему челом, чтобы остался, но тот не принял челобитья, «занеже к Новугороду уреклося», и в Петров пост выехал[1030]. В том же году люди начали хулить серебряные деньги, даже новгородцы, глядя друг на друга, хулили, так что начались между ними волнения, мятеж и нелюбовь; посадник, тысяцкий и весь Новгород назначили пять «денежников» (монетных мастеров) и начали переплавлять старые деньги, а новые «ковати в ту же меру на 4 почки таковы же, а от дела — от гривны по полуденге; и бысть христианом скорбь велика по волостем»[1031]. 28 января в Новгород приехал из Заволочья архиепископ Евфимий. Заняв Москву, Шемяка связывается с Новгородом[1032]. В том же году новгородцы охулили серебро, старые и новые рубли; «у денежников поимаша посулы». В том же году посадник Сокира вывел (к народу) «ливца и весца серебрянаго» Федора Жеребца, напоив его, и начал пытать («сочити»): «На кого ты лил рубли?» Тот оговорил 18 человек, и вследствие его слов одних сбросили с моста (в Волхов), у других разграбили дома, у третьих вывезли имущество из церквей, «а преже того по церквам не искивали». И еще того же Федора «безправдивые» бояре научали говорить на многих людей, грозя ему смертью. Протрезвившись, Федор сказал: «На всех я лил, и на всю землю, и весил с своею братьею, литейщиками». Тогда весь город был в печали, а «голодники», ябедники и посульники радовались; только что на кого-нибудь Федор покажет, как того предавали смерти, а имущество в церкви грабили и делили. Вследствие этого в городе был большой мятеж, и сам Секира[1033] разболелся и умер[1034]. Псковичи отправили в Новгород посадника Зиновия Михайловича, Степана Юрьевича, Андрея Тимофеевича и других бояр, которые и заключили мир с новгородцами[1035].

1448. В борьбе великого князя Василия Васильевича с Шемякой новгородцы не занимали сторону ни того ни другого[1036]. За Волоком шестники повоевали и пограбили Онего (т. е. Онежское озеро), Каргополе и Пудогу[1037]. Князь Александр Васильевич пошел с новгородцами против рижского магистра и против короля прусского и короля шведского Карла; новгородцы бились чрез Нарову, много убили немцев; много их убили и на море, многие утонули, а 84 немца и с ними два немецких князя взяты живьем; некоторых побил князь Александр Васильевич с новгородцами под Ямой. В том же году 14 января из Новгорода в Псков приехал князь Василий Васильевич, из суздальских князей[1038].

1449. Псковичи отправили от себя послов на съезд на Нарове «подле новгородских послов и докончали мир» с немцами; с новгородской стороны были князь Александр Васильевич Черторижский, посадники Сампсон Иванович, Димитрий Васильевич Глухов и многие бояре (перечень их); от Пскова были также посадники и бояре; мир заключен 15 августа «на полтретьядцать» лет![1039].

1450. Разбитый войсками великого князя Василия Темного, 27 января Шемяка бежал в Новгород[1040].

1451–1452. Великий князь ходил воевать Великий Новгород[1041].

1453. В Новгороде 17 июля умер Шемяка[1042].

1454. 9 апреля из Новгорода в Псков приехал Иван Димитриевич Шемякин[1043].

1455. Князь Василий Васильевич (Шуйский-Гребенка) уехал из Пскова в Новгород, несмотря на просьбы посадников и всего Пскова остаться, а был в Пскове семь с половиной лет[1044].

1456. Поход великого князя на Новгород[1045].

1457–1458. 10 марта скончался новгородский архиепископ Евфимий[1046].

1459. Митрополит Иона поставил в Москве в новгородские архиепископы священноинока Иону[1047].

1460. Великий князь посетил Новгород[1048].

1461. Немецкие послы от рижского архиепископа и юрьевского епископа пришли в Новгород к архиепископу Ионе и посадникам бить челом послу великого князя и новгородцам, а также псковскому послу о перемирии, чтобы великий князь дал перемирие на пять лет. Великий князь удовлетворил просьбу[1049].

1462–1463. Владыка Иона ездил в Москву[1050].

1464–1465. Между Псковом и Новгородом раздор[1051].

1466. В Новгороде большой мор на людей[1052].

1467. В Новгороде на людей мор железою, почему в Зверинцах 1 октября поставлена была церковь Святого Симеона[1053].

1468–1470. Князь Василий Васильевич (Шуйский-Гребенка) поехал с новгородским воеводой Василием Никифоровичем за Волок[1054]. Осенью скончался архиепископ Иона, и на его место по жребию избран Феофил[1055]. Осенью же в Новгород приехал литовский князь Михаил Олелькович[1056].

1471. Поход великого князя Ивана III Васильевича на Новгород[1057].

1472. Нареченный владыка Феофил поставлен в Москве в новгородские архиепископы[1058].

1473. Из Рима прибыла в Новгород Софья Фоминична, невеста великого князя[1059].

1474. Осенью великий князь прислал в Псков многочисленное войско на помощь против немцев; новгородцы с посадником Фомой Андреевичем также пришли на помощь[1060].

1475–1476. Великий князь приехал в Новгород «миром», «на суд и на управу». Владыка Феофил приезжал в Москву хлопотать за «пойманных бояр»[1061].

1477. 18 мая от великих князей приехал в Новгород посол Федор Давыдов, а с ним Тучковы с многими людьми и конями, и остановились на Городище. Придя на вече, посол начал говорить новгородцам: «Что еще князем великим своих послов присылали и с своею грамотою, а что его есте государем собе назвали и за него есте задали, и суду его в вас, в Великом Новгороде, быти, и по всем улицам сидети князя великого тиуном, и Ярославле вам дворище великим князем очистити, и в великих князей суд не вступати». Новгородцы пограбили дворы посадников и бояр, поотнимали доспехи и все оружие, а Василия Ананьина на вече топорами изрубили на части; иных «заповедали», также намереваясь предать смерти. Они отвечали великому князю через его же посла, что не называли его государем и пр.[1062]

1478. Поход великого князя на Новгород и окончательное присоединение его к Москве[1063].

Приложение 3

Свод летописных известий о Псковской земле в хронологическом порядке от 1348 до 1510 г

Псков, носивший в древности название Плесков или Пльсков[1064], теперь губернский город, расположен по берегам р. Великой и впадающей в нее речки Псковы, которыми делится на три части: самая главная населенная часть города тянется по правому берегу р. Великой; вторая — по левому берегу той же реки; эта часть с древнейших времен известна под именем Завеличья; наконец, третья часть расположена по правому берегу речки Псковы, она носит название Запсковья.

Время основания Пскова, как и старшего брата его, Великого Новгорода, теряется в седой древности. Известно только, что он существовал еще до призвания князей. «А о Плескове граде от летописания, — говорится в 1-й Псковской летописи под 862 г., — не обретается воспомянуто, от кого создан бысть и которыми людми, токмо уведехом, яко был уже в то время, как наехали князи Рюрик с братьею из Варяг в Словяне княжити, понеже поведает, яко Игорь Рюрикович поят собе жену Олгу с Плескова»[1065]; в Лаврентьевской летописи[1066] также говорится об Игоре, что «приведоша ему жену от Плескова именем Олгу», сани которой хранились в Пскове еще в XII в.[1067] Сведения упомянутых летописей совершенно уничтожают правдивость предания о том, что Псков основан Ольгой в X в., во время ее путешествия по северным владениям.

Положение Пскова, как и другого новгородского пригорода Изборска, на западной границе владений, принадлежавших новгородским славянам, заставляет смотреть на эти пригороды как на славянские, так сказать, форпосты, неизбежно появлявшиеся при колонизационном или при стратегическом движении новгородских славян в земли чуди и литовских племен. На важное значение этих форпостов указывает, в частности, и то, что из троих братьев, призванных княжить на Руси, один поселяется в Изборске, неподалеку от Пскова.

Был ли Псков в какой-либо административной связи с Новгородом, когда в Изборске сидел Трувор, мы не знаем; но после его кончины он, естественно, должен был находиться в тесной связи с ним. После смерти младших братьев-князей права и обязанности их, естественно, переходили к оставшемуся в живых князю, который, как известно, и сажал по городам своих мужей. По всей вероятности, и в Пскове сидел княжеский муж при Рюрике после смерти братьев последнего и вообще при первых князьях, а с приобретением Новгородом самостоятельности Псков становился его пригородом, каковым он явно выступает уже в XII в. Добившись автономии, Новгород становится как бы обладателем прерогатив, которые принадлежали прежде князю; а так как среди этих прерогатив была и власть над Псковом, естественно, она должна была перейти к тому, кто воспользуется прерогативами князя.

Но в числе других пригородов Псков по отношению к Новгороду занимал исключительное положение, отличное даже от того, в каком были Ладога, а потом Торжок. Так, псковичи и ладожане были приглашаемы Новгородом на вече: «новгородьци призваша пльсковиче и ладожаны, и сдумаша, яко изгоните князя своего Всеволода»[1068]; псковичи помогают Новгороду в его войнах и наоборот; не спрашивая Новгорода, принимают и изгоняют князей, состоя в то же время с Новгородом в мирных или враждебных отношениях; принимают участие в борьбе новгородских партий и дают перевес какой-нибудь из борющихся сторон, являясь, таким образом, как бы гражданами самого Новгорода; принимают к себе князя от руки князя Новгородского и считают своим правом его изгнать; не допускают новгородского князя к себе, когда замечают с его стороны покушение на свободу граждан; заключают помимо Новгорода и новгородского князя оборонительные и наступательные союзы и т. и.; доходят, наконец, до такого положения, которое считают удовлетворительным для своего политического самолюбия, так как это положение можно назвать автономным, и стремятся уже к автономии церковной (при князе Александре Тверском). Все сказанное подтвердится фактами, на которые будет указано при кратком изложении истории Пскова до половины XIV в.

Причины исключительного положения Пскова по отношению к Новгороду видят[1069] в его материальном усилении, во-первых, от торговли и, во-вторых, от того, что в Псков уходили из Новгорода недовольные чем-либо в партийной борьбе, усиливались здесь и вместе с псковичами шли на Новгород. Такие примеры действительно есть, и граждане Пскова на самом деле были как бы согражданами новгородцев, были в отношениях с Новгородом как бы тем же, чем часто бывали в самом Новгороде одна сторона его с другой, Софийская с Торговой. Потому-то мы и видим в пригороде Пскове весьма ранние попытки самостоятельности[1070]. Причины эти, конечно, весьма существенные, но, кажется, не единственные: при первых же попытках Пскова приобрести самостоятельность Новгород мог бы, так сказать, его раздавить, но почему же он не сделал этого?

Новгород, нет сомнения, был несравненно сильнее Пскова. Однако при неопределенности административного устройства, которая давала возможность всякому проходимцу из пустяков, из личных корыстных целей поднять на ноги всех новгородцев, замутить воду и ловить в ней рыбу, — при таком устройстве Новгород мог быть по временам даже бессильнее Пскова, где, как в пригороде, дела должны были идти согласнее, плавнее. Но главная причина беззаботного отношения Новгорода к попыткам Пскова сделаться самостоятельным заключается в том, что Новгород без поддержки главных пригородов и особенно сильного больше других Пскова против окружавших его со всех сторон врагов совершенно потерял бы свое значение центра северного славянства, а затем и значения торгового. Припомним следующий факт. В конце XII в. в Новгороде сидел Ярослав Владимирович, который одного из своих сыновей, Изяслава-Михаила (умер в 1198 г.), посадил в Великих Луках, и для чего? Чтобы он был «от Литвы оплечьем Новугороду»[1071]. Оплечье, стража на границе с вражеской землей, — это самый существенный интерес такого города, как Новгород, который желал быть первенствующим на земле и стремился упрочить свое благосостояние посредством торговли. Как же иначе он должен был бы относиться к своим оплечьям, по крайней мере главным, если не делать им до некоторой степени поблажки? Вот тут-то и есть, как нам кажется, причина того сумбура в отношениях Новгорода и Пскова, тех как бы независимых и в то же время зависимых отношений Пскова с Новгородом, следы которых явно проходят чрез всю начальную историю Пскова до половины XIV в. Вспомним при этом, что Псков и получил-то автономию именно по поводу нужды в нем, какая возникла в 1348 г. у Новгорода в его борьбе со шведами.

Что касается состояния и деления самого города в древнее время, то относительно этого до нас дошли некоторые, хотя и отрывочные, сведения. Центр, как и в других древних городах, назывался Детинцем; первоначальные укрепления его были деревянные, и только князь Довмонт обвел его каменной стеной, которая и называлась, да и теперь ее остатки называются Довмонтовой стеной; он находится на мысу, образуемом правым берегом р. Великой и левым — р. Псковы; внутри его была церковь Святой Троицы, основанная святым князем Всеволодом — Гавриилом. При расширении города за Детинцем образовалась новая часть, которая носила название Крома или Кремля; в этой части в числе прочего находилось торговище; она также была обнесена стеной и носила название Застенья, или Средний город, — по отношению к Детинцу и дальнейшему приращению города. К Среднему городу примкнул впоследствии посад Полонище, который также вошел в состав города и в 1465 г. также был обнесен стеной. Запсковье в XV в. было окружено деревянной стеной, которая впоследствии была заменена каменной. Поселение на левой стороне р. Великой уже в XIII в. было известно под именем Завеличья и было впоследствии средоточием иноземной торговли.

Подобно Новгороду Псков также делился на концы, из которых нам известны только шесть (может быть, их и было только шесть): Торговый, Городской, Больвинский, Опоцкий, Острый и на Запсковьи Богоявленский. В летописи[1072] относительно концов, в частности, находится следующее известие под 1468 г.: «Весь Псков поделиша по два пригорода на вен концы, коему же концу к старым пригородом новыя жеребьем делили». Таким образом, говорит К. Н. Бестужев-Рюмин[1073], концы в Пскове составляли свои особые общины и имели отношение к земле, неизвестные в Новгороде; они не были простыми административными единицами, а составляли общины, из объединения которых слагался город. Концы имели свое управление, своих выборных старост; кончанские бояре, купцы и черные люди, как и в Новгороде, принимали деятельное участие в делах Псковской земли.

Концы, в свою очередь, делились на улицы, которые также составляли свои общины; уличане носят название соседей[1074]. У Пскова, как и у Новгорода, были свои пригороды, но ниоткуда не видно, чтобы они имели такое же политическое значение, как пригороды новгородские. Следующее летописное известие лучше всего характеризует отношения пригородов к Пскову: «Псков успалився испродал [подверг наказанию, пени] Опочан, а взял 100 рублев, да дали князю Ярославу, что они повесили татя коневого, а без псковского повеления». Следовательно, пригороды в важных делах должны были обращаться к Пскову[1075]. Сословия в Псковской земле встречаем те же, что и в земле Новгородской, это — бояре, купцы, земцы, получившие землю в кормление с обязанностью службы; сельское население носило название смердов, обязанных князю и Пскову данью и работами[1076].

Но обратимся к краткому изложению истории Пскова до 1348 г., когда он сделался автономным и стал называться младшим братом Господина Великого Новгорода.

Владея Новгородом, Владимир Святославич, естественно, владел и Псковом, как пригородом Новгорода. Но после Владимира, когда великим князем Киевским был сын его Ярослав[1077], в Пскове сидел младший из братьев последнего, Судислав. Летопись[1078] сохранила известие, что Ярослав в 1036 г. по какой-то клевете на Судислава посадил его в Пскове в темницу, в которой тот сидел до 1059 г. В этом году племянники Судислава — Изяслав, Святослав и Всеволод Ярославичи, — освободив его из поруба, «заводиша его к роте» (присяга), и тот целовал крест, но на чем, неизвестно, хотя можно предполагать, что с него брали клятву, что он не будет домогаться великокняжеского стола…[1079] В следующем году мы видим псковичей в походе вместе с новгородцами: Изяслав Ярославич, занимавший Новгород после своего брата Владимира, а с 1054 г. занявший Киевский великокняжеский стол, в 1060 г. ходил на ссолов или сосолов[1080] и возложил на них дань в 2000 гривен; те обязались платить, но, изгнав сборщиков податей, повоевав Юрьев, пошли, опустошая страну, по направлению к Пскову; против сосолов выступили псковичи и новгородцы; в битве русских пало 1000, а сосолов — без числа[1081].

В 1136 или 1137 г. новгородцы, пригласив к себе на вече псковичей и ладожан, постановили изгнать от себя князя Всеволода Мстиславича, из-за которого потом разгорелась вражда между Псковом и Новгородом, едва не дошедшая до кровопролития. Очевидно, как в Новгороде, так и в Пскове шла борьба двух партий, так как мы видим, что в 1137 г. в Вышгород (киевский, который получил Всеволод от великого князя) приходят из Новгорода посадник Константин Микульчич (Микулинич) и другие лица, а также новгородские и псковские приятели Всеволода, и приглашают последнего на княжение. Всеволод в том же году приехал в Псков и с честью был посажен на Псковском столе. Весть о приезде Всеволода произвела в Новгороде мятеж, и из него многие бежали к князю в Псков[1082]. Очевидно, тут была борьба партийная, и, если Псков принял к себе князя, это значит только, что верх взяла та новгородская партия, которая желала этого князя и которая успела притянуть на свою сторону Псков.

По смерти Всеволода (11 февраля 1138 г.), причисленного к лику святых[1083], псковитяне «яшася» на брата его Святополка, которого не хотели иметь у себя новгородцы, но которого в 1139 г. сами же при изменившихся обстоятельствах просили у великого князя Всеволода Олеговича; последний, однако, не отпустил в Новгород ни Святополка, ни брата его Изяслава, дав им Берестье. Но при перемене обстоятельств, года через два, он все-таки отпустил Святополка в Новгород[1084].

Итак, желание быть самостоятельным в Пскове сильно заметно в XII в.; но оно, по-видимому, не предполагало разрыва с Новгородом. Мы видим, что в XII в. Псков часто действует рука об руку с Новгородом: так, псковичи помогают Роману Мстиславичу[1085], когда Андрей Боголюбский озлобился на Новгород и в 1168 г. ходил на него с полочанами. В 1177 г. в Новгороде во второй раз сел Мстислав Ростиславич[1086], а в Пскове в то же время мы видим его племянника Бориса, которого не все там желали. В 1178 г. Мстислав Ростиславич с успехом ходил на Чудскую землю; на обратном пути он зашел в Псков «и изойма сотьскеи про Бориса сыновця своего, зане не хотяхуть сыновца его Бориса; и тако утвердив с людьми, и иде оттуду Новугороду»[1087]. В самом конце XII в. псковичи, также совместно с новгородцами, действуют против западных соседей: в 1190 г. они отразили напор поморской чуди, в 1191 г. с новгородцами и князем Ярославом Владимировичем ходили на чудь, причем взят был Юрьев; в 1192 г. сам Ярослав приходил в Псков, откуда отпускал двор свой с псковичами опять на чудь, причем взята была Медвежья Голова (Оденпе)[1088]; в 1198 г. псковичи принимают участие в походе Ярослава Владимировича на Полоцк[1089].

В XIII в. мы также видим в Пскове особых князей, но и эти князья опять были под рукой Новгорода. В исходе XII в. в Новгороде взяла перевес суздальская партия, и мы видим там детей Всеволода III Юрьевича, Константина и Святослава. Но в 1209 г. новгородцы приняли к себе Мстислава Мстиславича Удалого, и в Пскове мы видим брата его, Владимира, которого в 1211 г. Мстислав Мстиславович перевел в Великие Луки, а в 1213 г. опять видим его в Пскове, откуда его в том же году выгнали за дружбу с немцами[1090]. В следующем, 1214 г. в Пскове мы видим Всеволода Мстиславича (в том году он ходил с Мстиславом Новгородским на чудь), сына Мстислава — Бориса Романовича, а потом Владимирова сына Ярослава, который также вскоре ушел к рыцарям в Ливонию, но и там не оставлял своих притязаний на Псков, раздавая на словах псковские земли[1091]. Изгнанный Владимир ушел к полоцкому князю, но, не находя там защиты, уехал в Ливонию и получил фогтство, управлял какой-то Идумейскою областью, лежащей между Ригой и Вейденом. Он даже женился (значит, во второй раз) на немке, племяннице рижского епископа Альбрехта. Но вскоре и из Ливонии Владимира прогнали будто бы за то, что его корыстолюбие было противно немцам, а на самом деле за то, что он смущал новообращенных в латинство[1092]. После 1215 г. мы видим Владимира опять в Пскове: в 1216 г. он принимал участие в войне своего брата Мстислава с Ярославом II Всеволодовичем. Во время этой войны он вместе с Мстиславом ходил на помощь к городцу Ржевке, который осажден был Святославом Всеволодовичем, взял и сжег город Конятин, повоевал все Поволжье, участвовал в Липицком бою, вместе с другими преследовал великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича до самого Владимира и, «победивше силнии полны и вземше свою честь и славу», возвратился в Псков[1093]. В следующем, 1217 г. он ходил с новгородцами к Медвежьей Голове, а в 1226 г. участвовал в битве Ярослава Всеволодовича с литовцами под У святом[1094]. Вскоре после этого он, как полагает Карамзин, скончался.

С утверждением в Новгороде Ярослава Всеволодовича, человека крутого и энергичного, Псков, по-видимому, должен был потерять возможность любых проявлений своих стремлений к самостоятельности. На деле, однако, вышло не так: энергия с одной стороны вызывала энергию с другой. В 1228 г. новгородцы ходили на Емь. Но еще до этого похода Ярослав с посадником Иванком и тысяцким Вячеславом пошел в Псков; услышав об этом, псковичи затворились в городе и не пустили к себе князя. Постояв на Дубровне, Ярослав вернулся в Новгород. «Промокла бо ся весть бяше си в Плескове, — замечает летописец, — яко везеть [Ярослав] оковы, хотя ковати вяцьшее мужи». Прибыв в Новгород, Ярослав собрал вече на владычнем дворе и такую речь держал к новгородцам: «не мыслил есмь до пскович груба ничего ж; но везл есмь был в коробьях дары: паволокы и овощь, а они мя обесчествовали, — и положи на них жалобу велику». Псковичи, однако, не верили почему-то в дары Ярослава и приняли предосторожности. Ярослав, положив на псковичей «жалобу велику», привел в Новгород из Переяславля полки, говоря, что хочет идти на Ригу. Как только весть об этом дошла до Пскова, граждане последнего заключили наступательный и оборонительный союз с немцами: Псков обязывался помогать немцам против усилившейся тогда Литвы, которая делала набеги как на владения ливонцев, так и на Псковскую землю; со своей стороны немцы обязывались помогать Пскову против Новгорода.

Итак, Ярослав Всеволодович привел в Новгород переяславские полки. «Князь зовет нас на Ригу, а идти хочет на Псков», — говорили новгородцы. В то же время Ярослав послал в Псков какого-то Мишу с таким предложением: «Пойдите со мною на путь, а зла до вас есмь не мыслил никотораго же, а тех ми выдайте, кто мя обадил к вам». — «Тобе ся, княже, — отвечали псковичи, — кланяем и братьи новгородьцем; на путь не идем, а братьи своей не выдаем, а с рижаны есме мир взяли. К Колываню есте ходивъше, серебро поймали, а сами поидосте в Новогород, а правды не сотвористе, города не взясте, а у Кеси такоже, а у Медвеже Голове такоже, а за то нашю братью избиша на озере, а инии поведени; а вы роздравше та, прочь; или есте на нас удумали? то мы противу вас с святою Богородицею и с поклоном, то вы луче нас изсечите, а жены и дети поемлете собе, а не луче погании, то вам ся кланяем». Новгородцы со своей стороны заявили князю, что без своих братьев-псковичей и они не пойдут. Князь всеми мерами старался поднять новгородцев, но последние стояли на своем. Между тем псковичи привели немцев, чудь, лотыголу и ливь, но теперь должны были отпустить их, а тех, «кто имал придаток [дары] у Ярослава», выгнали из Пскова. «Пойдите по князи своем, нам есте не братья», — сказали этим мздоимцам псковичи. Ярослав, не преуспев в своих намерениях, удалился в Переяславль[1095].

В 1232 г. псковичи помирились с Ярославом и взяли от него в князья сына Мстислава Мстиславича Удалого Юрия Мстиславича[1096]. Однако партии не умолкали в Пскове, и в 1240 г. некто Твердило изменой отдал Псков немцам, которые завели в нем свое управление; одним из правителей был и этот Твердило. Но в 1242 г. Александр Ярославич освободил Псков[1097], и с этого времени до 1266 г., т. е. до князя Довмонта, в Пскове были, так сказать, только случайные князья: в 1255 г. в Пскове засел бежавший из Твери князь Ярослав Ярославич[1098], но его вскоре перетянули в Новгород; затем, опять случайно, в 1257 г. в Псков бежал из Новгорода сын Александра Невского Василий[1099], а в 1266 г., когда Новгород опять принял к себе князя Тверского Ярослава Ярославича уже в качестве великого князя Владимирского, в Пскове посажен был его сын Святослав. В том же 1266 г. в Псков прибежал из Литвы, вследствие происходивших там междукняжеских усобиц, князь Довмонт со всем своим родом; он принят был с честью, крещен (с именем Тимофей) в соборной церкви Святой Троицы и посажен на Псковском столе[1100].

Количество воинских подвигов Довмонта хотя и не соответствует продолжительности его княжения (он княжил до 1299 г.), тем не менее эти немногие подвиги были истинно геройскими. Уже в год прибытия в Псков Довмонт ходил с псковичами на Литву и возвратился с победой[1101]. Вероятно, любовь, с какой псковичи приняли Довмонта, была причиной того, что Ярослав Ярославич хотел идти ратью на нового псковского князя, совместника его сына, и только несогласие новгородцев удержало великого князя от исполнения своего желания[1102]. В 1267 г. Довмонт с псковичами и новгородцами опять ходил на Литву; ходил из Новгорода вместе с другими русскими князьями на ливонских немцев, участвовал в битве при р. Кеголе[1103], а в следующем, 1268 г. «прошед горы непроходимый и Вируян плени и до моря и повоева поморие», возвратился в Псков с многочисленным полоном[1104]. В 1271 г. немцы тайно пришли в Псковскую область и взяли несколько сел — Довмонт выступил и разбил их на реке Мироповне[1105], а в следующем, 1272 г. немцам опять пришлось испробовать тяжелый меч Довмонта. Рижский магистр («местер»), говорит летописец, узнав о мужестве и храбрости Довмонта, задумал пленить дом Святой Троицы (т. е. Псков), а псковичей поубивать; Довмонт, когда до него дошел слух об этом, приходит в Троицкий собор, кладет меч свой[1106] перед алтарем и со слезами молится; игумен Исидор со всем иерейским чином берет меч, препоясывает им князя и благословляет на борьбу. Тогда Довмонт, исполнясь «ярости мужества», не дождавшись даже большого новгородского полка, вышел против врагов только с наличными воинами, разбил немецкие полки, самого «местера» ранил «по лицу», сжег чудские селения и возвратился в Псков с большим полоном[1107]. Если в данном случае и можно чувствовать в летописце некоторый дух местного патриотизма, то можно и то вывести из его известий, что он не был современником описываемых событий, и если писал о данном факте с некоторой восторженностью, то были же на это какие-нибудь причины… Но закончим о Довмонте: в 1281 г. он ратовал за своего тестя великого князя Димитрия Александровича[1108], а в 1299 г. совершил последний в своей жизни подвиг — разбил напавших на Псков немцев, из которых многие были взяты в плен и отправлены во Владимир к великому князю[1109]. В том же году Довмонт скончался[1110].

После Довмонта мы видим в Пскове какого-то литовского князя Давыдка, которого некоторые из наших историков, едва ли справедливо, считают сыном Довмонта. Благоговение, с которым псковичи относились к Довмонту до, а тем более — после смерти, не позволило бы летописцу говорить неопределенно о Давыдке как о сыне, можно сказать, обожаемого в Пскове князя. Во всяком случае, об этом Давыдке или Давиде мы знаем из летописей только то, что в 1322 г. он был в Пскове[1111], что в 1323 г. (значит, успел уйти в Литву) псковичи посылали к нему с приглашением прибыть в Псков. Князь Давид в том же году приехал и ходил с псковичами в немецкую землю до Колываня[1112]. Более об этом князе летописи ничего не говорят. Затем в Пскове два раза сидел тверской князь Александр Михайлович, при котором псковичи сделали в 1331 г. неудачную попытку обособиться от Новгорода в церковном отношении. Александр, как известно, вместе с сыном Федором был убит в Орде в 1339 г.[1113]

Вскоре потом мы видим в Пскове князя Александра Всеволодовича. В 1341 г. 9 сентября немцы убили в Лотыголе, в селе Опочне, во время мира пятерых псковских послов, вследствие чего псковичи пошли и 21 декабря повоевали Лотыголу, в то время как в Пскове на княжении сидел князь Александр Всеволодович[1114]. Этот князь, «учинив розратье с немци», разгневался на псковичей и бежал из Пскова. Псковичи поехали за ним с поклоном, посылали к нему послов в Новгород также с поклоном, чтоб возвратился, но князь «отречеся псковичем». Тогда псковичи не один раз кланялись и новгородцам, чтобы дали им наместника и оказали помощь в борьбе с немцами, но ни того ни другого новгородцы не сделали для псковичей. Зимой немцы пришли в большом количестве и поставили Новый городок на р. Пижве на Псковской земле. Но и псковичи, в то время как немцы ставили городок, ходили небольшим числом за Нарову и взяли посад у Ругодива. Однако без князя псковичи не хотели оставаться, и вот, «нагадавшеся», они отправили в Витебск к Ольгерду послов с просьбой о помощи. «Братья наши новгородцы нас повергли, — говорили послы от имени всего Пскова, — не помогають нам; помози нам, господине, в се время…»

Не дождавшись еще ничего положительного на свою просьбу от Ольгерда, псковичи весной пошли с посадником Ильей в р. Эмбах («Омовжу») и 2 мая повоевали немецкие села по обоим берегам. В том же году Филипп Ледович и Елевферий Селкович послали к жителям г. Острова спросить, не желают ли они воевать Лотыголу; те согласились и условились относительно времени и места, когда и где собраться; назначили собираться «на княжи селе на Изгоях». Филипп и Елевферий в урочное время явились на Изгои с 60 охочими мужами, между тем как остальные псковичи и островичи замедлили; в то же время и немцы в количестве более 200 человек вышли воевать псковские волости и встретились с псковичами на Изгоях 5 июня. В первой схватке немцы убили Филиппа Ледовича, а Елевферий бился с ними от восхода солнца до полудня и также пал в битве. Утомившись, псковичи отступили, и немцы начали переправляться чрез р. Великую с трупами павших в битве, но тут подоспели островичи с посадником Василием Анисимовичем и ударили на них: одни были убиты, другие утонули в реке. В том же месяце «догадавшеся псковичи пешци, молодые люди» в количестве пятидесяти человек воевать Занаровье, а в то же время немцы, перебравшись за Нарову, по берегу последней воевали псковские села. Встретившись с немцами, псковичи побили их и, забрав брошенные ими добычу, оружие и одежду (порты), возвратились в Псков. Зимой не менее успешно действовал против немцев псковский посадник Володша Строилович.

Между тем Ольгерд надумал отправить в Псков своего воеводу князя Юрия Витовтовича, а 20 июля и сам прибыл в Псков с братом Кейстутом и сыном Андреем (еще некрещеным, но уже носившим христианское, молитвенное, по летописи, имя). Ольгерд отправил князя Юрия с псковичами на границу добывать языка; Юрий, захватив по дороге жителей Изборска, в начале августа встретился с большой немецкой ратью на Мекужицком поле (у речки Мекужицы); в неравном бою псковичи потерпели значительный урон, и Юрий бежал в Изборск, к которому подошли и немцы. Переправившись чрез р. Великую, Ольгерд узнал от пойманного языка, что под Изборском стоит многочисленная немецкая рать, и потому приказал войскам переплавляться чрез реку обратно в Псков. К счастью засевших в Изборске, немцы почему-то скоро отступили. После этого псковичи усиленно просили Ольгерда креститься и остаться у них на княжении, но все было напрасно. Тогда они крестили и посадили у себя на княжении Андрея Ольгердовича в надежде, что Ольгерд будет помогать им[1115]. Однако Андрей вскоре уехал в Литву, откуда присылал в Псков своих наместников, чем, как увидим, псковичи были весьма недовольны.

В 1343 г. мы видим в Пскове какого-то князя Ивана. В указанном году псковичи и граждане Изборска с этим князем Иваном, князем Изборским Евстафием (возможно, наместниками Андрея) и посадником Володшей повоевали немецкие села около Медвежьей Головы, не сходя с коней в течение пяти дней и пяти ночей, и возвращались уже домой, как были настигнуты немцами недалеко от Нового немецкого городка (1 июня); немцев было много, и псковичи шли на бой, как на верную смерть, прощаясь друг с другом. Однако верх остался за псковичами, которых пало только 17 человек; больше их погибло в лесу, где они блуждали, одурев от продолжительной бессонницы[1116].

Андрей Ольгердович, как упомянуто выше, посылал в Псков наместников, но это не нравилось псковичам, которые потому и не хотели им повиноваться. Это раздражило Андрея, и в 1348 г. он оставил Псков. Злобу свою он вымещал тем, что в Литве и Полоцкой области грабил псковских гостей и однажды разорил несколько сел пригорода Воронача[1117].

В том же 1348 г. Псков стал автономным, о чем мы уже говорили выше[1118].

Теперь перейдем к погодной передаче летописных известий, касающихся Пскова и его области вообще.

1349. 13 апреля Юрий Витовтович приехал в Изборск на освящение престола Святого Спаса «у ев. Николы на полатех», который и был освящен троицкими попами 15 апреля. В полдень к городу подошли немцы, и Юрий вышел против них с пешими псковичами и гражданами Изборска. В первой же стычке Юрий был убит, тело его перевезли в Псков и похоронили у Святой Троицы «честно и великолепно». В том же году немцы поставили городок над Наровою напротив псковского «исада» (пристани); псковичи отрядили посадника Ивана с многими людьми, которые подожгли городок, причем часть немцев и чуди сгорела, а часть была убита псковичами. Жена Юрия с детьми уехала из Пскова в Литву[1119].

1350. Новгородцы выгнали из Новгорода в Псков посадника Федора, его брата Михаила и др. и дома их разграбили, а те из Пскова уехали в Копорье[1120].

1351–1352. В Пскове и по селам начался мор на людей[1121].

1353–1354. Псковичи с князем Евстафием воевали полоцкие волости.

1355. Псковичи воевали полоцкие волости[1122].

1356–1357. В Псков приехал князь Василий Будволна (Будиволна)[1123]. Псковские купцы поставили деревянную церковь во имя Святой Софии «и, вторыя собор священники учинивше, начаша держати вседенную службу»[1124].

1358. Псковичи с князем Евстафием ходили к Полоцку и повоевали полоцкие волости[1125].

1359–1360. В Пскове был мор на людей (железой). Псковичи просили владыку Алексия приехать и благословить их; владыка исполнил просьбу, и «абие преста мор»[1126]. Во время мора скончался князь Евстафий и два его сына, Карп и Алексей[1127].

1361–1362. Пришли немцы и во время мира убили несколько человек (псковичей); тогда псковичи забрали немецких гостей, которых выпустили только в следующем году на Воздвижение, взяв с них много серебра за головы убитых[1128]. Псковичи забирали немецких гостей, говоря: «Отнимали юрьевци с вилневици [феллинцы?] у нас землю и воду»[1129].

1363. В Новгород приезжали немецкие, юрьевские и велневидские (вельядские, т. е. феллинские?) послы «на смолву» с псковичами; прибыли и псковичи «и повествовавше много поидоша прочь, а миру не докончав». В Юрьеве (вследствие того) задержали новгородских гостей. В том же году новгородские послы, по боярину от конца, ходили в немецкий Юрьев «и смолвиша немец с плесковичи в любовь», после чего псковичи отпустили немецких гостей, а немцы — новгородских[1130].

1364. Псковичи поставили две варницы «на Рухе» и начали варить соль; «и то не сбысться, и повергоша»[1131].

1365. По благословению владыки Алексия в Пскове начали делать каменную церковь Святой Троицы «по старой основе»[1132]. В Пскове начался мор на людей[1133].

1366–1367. «Не беша пословици псковичем с новогородци». Пришли немцы к Изборску и воевали Псковскую волость до р. Великой; переправившись через реку, они подошли к Пскову, пожгли посад «и, много пакости подеявши», ушли обратно; а им «пакости… не бе никоея», потому что в городе не было ни князя Александра, ни посадника Леонтия (Лентия): все были в отъезде. Псковичи прислали в Новгород послов с поклоном: «Господо братие! како печалуетеся нами, своею братьею молодшею» и пр. В то время в Юрьеве и других немецких городах задержали новгородских гостей, а новгородцы, в свою очередь, задержали немецких. Но так как у новгородцев с немцами еще не было «развержено крестное целование», то новгородцы и не пошли из-за псковичей на немецкую землю[1134]. Новгородцы заключили «мир и одиначество» с псковичами[1135].

1368. От великого князя Димитрия в Юрьев приезжал посол Никита, пробыл там много дней, но «не учини ничто же на добро ни мало» и приехал в Псков. Вслед за ним 24 сентября к Пскову подошли немцы, пожгли Запсковье и Полонище[1136] и, простояв ночь, до света бежали от города, в котором не было ни князя Александра, ни посадников, бывших тогда в разъездах по селам. В то же время другая немецкая рать ходила «тороном» (изгоном) около Велья и по Залесью[1137]; за ними была погоня, но ее немцы побили.

Потом псковичи с князем Александром пошли к Новому городку немецкому и остановились около него; а Селило Скертовский (он же Щертовский) с своей небольшой дружиной из охочих людей отъехал «тороном» к Кирьепиге[1138]; здесь неожиданно появились немцы и в сшибке убили Селила и еще нескольких псковичей; некоторые из псковичей разбежались по лесу. Видя свое бессилие, псковичи, похоронив убитых, ушли домой[1139].

1369. К Изборску пришли немцы «с многыми замышлении, с пороки, со возграды, с бораны», намереваясь разорить город и дом Святого Николая; они стояли у города 18 дней, «порокы шибаючи во град». Когда к Изборску на помощь подошли новгородцы, немцы бежали и «запас свой все повергоша»[1140].

1370. К Пскову пришли немцы, стояли три дня и убили несколько человек на Запсковье, а Луку увели и замучили. Не сделав ничего Пскову, они ушли[1141]. В том же году псковичи, подняв новгородцев и собрав всю свою область, пошли к Новому немецкому городку; новгородцы, простояв под городком три дня, ушли назад, не желая идти далее в немецкую землю. Тогда псковичи одни пошли к Кирьепиге (г. Киремпе) и сожгли посад; часть немцев была перебита, а некоторые от жара задохлись в погребах. Вражда псковичей с немцами длилась пять лет «про обидное место, про Жалачко» (по другой летописи — Жолчь). Тогда же псковичи и мир заключили с немцами[1142].

1371. Построена каменная церковь Святого Николая у Опоки[1143].

1372–1373. В Пскове поставлены церкви Святых апостолов Петра и Павла и Святого Власия[1144].

1374. Церковный мастер Кирилл поставил церковь во имя своего святого, архиепископа иерусалимского Кирилла[1145].

1375. При великом князе Димитрии, при псковском князе Матвее и при посаднике Григории Евстафьевиче псковичи заложили четвертую стену, каменную, от р. Псковы до р. Великой, а старая стена была с дубом и немного выше человеческого роста (мало узвышь мужа)[1146].

1376–1378. Князь Андрей Ольгердович прибежал в Псков, целовал крест, и псковичи посадили его у себя на княжение; потом из (через?) Новгорода поехал в Москву к великому князю, который принял его[1147].

1379–1380. В Чудском озере утонуло 24 псковских ладьи[1148].

1381–1382. В Новгород приходил суздальский владыка Дионисий от цареградского патриарха Нила с благословением и грамотами; по повелению владыки Алексия он приходил и в Псков, «поучаа закону божию и утвержаа правоверную веру»[1149].

1383. В Пскове заложили три каменные церкви: Святых Космы и Дамиана на Гремячей горе, Святого Николая и Святого Духа за стеной[1150].

1384. В Пскове был владыка Алексий[1151]. Поставили две церкви: Святого Спаса у старого костра (башня) и Воздвижения креста Господня на княжьем дворе[1152].

1385. Поставили каменную церковь Святого Феодора[1153]. Погорел весь Псков; Бог соблюл только Святую Троицу[1154].

1386–1387. Поставили три каменных костра у новой стены «на приступе»[1155].

1388. Заложена каменная церковь Рождества Христова в Довмонтовой стене[1156]. В Пскове на Мясопустной неделе, в великое говенье, всю весну и в Петрово говенье был мор на людей (кровохарканье и железа)[1157].

1389. Весной в Пскове был сильный мор на людей, но приехал владыка Иоанн, и по его молитве мор прекратился[1158].

1390. Новгородцы с Семеном Ольгердовичем пошли на съезд с немцами, но мира не заключили; затем пошли к Пскову ратью; псковичи послали к ним послов Лавра, Михаила и др., которые встретили новгородскую рать у Сольцы и тут заключили мир: «За должник, и за холоп, и за робу, и кто в путь ходил на Волгу, не стояти псковичем, но выдати их»[1159].

1391. В Изборске новгородцы заключают мир с немцами[1160].

1392. В Пскове поставили шесть пороков. В Новгород приехали немецкие послы, с которыми новгородцы заключили мир, «а псковиче вымирили вон», почему они взяли мир особо[1161].

1393. Псковичи заложили «перши» (?) у Крома, каменную стену[1162].

1394. Окончили «перши» у Крома 9 июля и колокольницу поставили[1163]. В том же месяце (18) Андрей Ольгердович приехал из Литвы «из нятвы»[1164]. Новгородцы с князем Романом Литовским и князем Константином Белозерским пришли к Пскову ратью; в Пскове были тогда князь Андрей Ольгердович и его сын Иван; «в заезде» у новгородцев произошел бой с псковичами, и в этом бою были убиты князь Иван Копорский и Василий Федорович под Ольгиной горой; убили и многих других бояр, а иных взяли живыми. Новгородцы ушли от Пскова в размирье с псковичами[1165].

1395. В Новгород приехал митрополит Киприан; псковичи отправили к нему послов с поминком, который владыка принял и Псков благословил. В Петровское заговенье в Псков приехал владыка полоцкий Феодосий, бывший в Новгороде у митрополита, от которого привез патриаршую грамоту[1166].

1396. В церкви Бориса и Глеба было знамение: икона Святой Троицы с верхнего тябла (ярус иконостаса) сошла на землю; было и еще два подобных же чуда[1167].

1397. Посадник Ефрем и псковичи поставили костер (башня) на Васильевой горке. Князь Иван Андреевич, князь Григорий Евстафьевич, посадник Захарий и псковичи поставили три костра «на приступной стене»: один — рядом с р. Великой, другой — на Лужище, а третий — на углу р. Псковы. В том же году псковичи послали в Новгород князя Григория Евстафьевича и посадников Сысоя и Романа, которые заключили с новгородцами вечный мир и целовали обоюдно крест 18 июня[1168].

1398. Поставлено две церкви, Святого Покрова и Святого Михаила[1169].

1399. Князь Григорий Евстафьевич, посадник Захарий и весь Псков заложили новую стену к старой стене «на приступе»; поставили от р. Великой до Псковы три костра: первый — на Незнанове горе, второй — у Лужских ворот и третий — у Куминых ворот. В том же году, еще до зимы, сделали стену и костер. Весной князь Иван Андреевич, внук Ольгерда, за две недели до Троицына дня выехал из Пскова, сложив к нему крестное целование. В ту зиму Витовт разорвал мир с великим князем Василием, Новгородом и Псковом. Тогда псковичи отправили к великому князю Луку Совкина и «дружину» его просить князя, и в Псков отпущен был князь Иван Всеволодович (холмский из тверских), который приехал 10 августа, а выехал из Пскова осенью[1170]. Владыка Иоанн ездил в Псков «на свой подъезд» и судил месяц[1171].

1400. В Псков приехал владыка Иоанн и приказал посаднику Захарию нанять наймитов ставить костер над р. Пековой, на что владыка дал свое серебро. В том же году псковичи поставили другой костер на Стрелице, от речного костра, «до Персии толще и выше». 25 ноября сильная буря[1172].

1401. В Псков приехал князь Даниил Александрович наместником от великого князя. Посадник Захарий Костроминич, князь Григорий Евстафьевич и псковичи заложили к старой стене новую возле р. Великой от Бурковых ворот, от костра до Крому (Кремля)[1173]. Псковичи послали к князю Витовту Григория Федосьевича и наместника Гавриила, которые заключили с князем Литовским вечный мир[1174]. Зимой скончался посадник Захарий[1175].

1402. Посадник Роман, троицкий староста, и другой староста, Арист Павлович, поставили новый крест на церкви Святой Троицы в самый Троицын день при посаднике Ефреме, князе Данииле Александровиче и князе Григории Евстафьевиче. У р. Великой сделали стену и покрыли ее в средокрестную неделю[1176].

1403. Немцы внезапно напали на Полоцкую волость, а на псковских гостей напали на озере Нещерде, отняли у них товар и девятерых бросили в озеро. Весной скончался князь Иван Всеволодович. Псковичи пошли к Новому городку (немецкому) и истребили («потроша») жито на своей земле. Зимой князь Юрий (Святославич) Смоленский задержал псковских гостей, отнял у них товар, а самих держал «до полулета». Псковские и новгородские послы высвободили их, и они пришли пешком, так как товар и кони были отняты[1177].

1404. Псковичи заложили каменную стену у р. Псковы подле старой стены, но толще и выше, при князе Данииле Александровиче, князе Григории Евстафьевиче и посадниках Ефреме, Романе, Леонтии и Панкрате[1178]. В Пскове со Спасова дня был сильный мор на людей, а пришел этот мор из Юрьева от немцев. 2 февраля князь Григорий принял иноческий образ[1179]. 28 июля сделали стену у р. Псковы[1180].

1405. «Поганый отступник правыя веры» князь Витовт повоевал Псковскую волость, «а миру не отказав, ни крестного целования не отслав, ни мирных грамот к Пскову, а грамоту розметную посла к Новгороду». 5 февраля он пришел в Коложскую волость: одних убил, других, 11 000 разного пола и возраста, взял с собой, а под г. Вороначем мертвыми детьми наполнили две ладьи. «Не бывала пакость такова, [как] и Псков стал», а в Литве в это время был псковский посол Киприан Лодыжкинич. 28 февраля псковский посадник Юрий Филиппович с охочими псковичами, граждане Изборска, Острова, Воронача и Велья повоевали Ржеву, а в Великих Луках взяли стяг; привели и пленных много. Новгородцы не оказали никакой помощи псковичам. Князь Даниил Александрович, посадник Юрий Филиппович и весь Псков били челом новгородским воеводам: «Поедите, господа, с нами на Литву мстити крове крестьянскыя». — «Нас владыка не благословил ити на Литву, — отвечали те, — а Новгород нам не указал; но идем с вами на немци». 31 мая, в Духов день, при после великого князя Никите Неелове погорел весь Псков. Князь Даниил Александрович, посадник Иларион Дойникович и весь Псков 30 июля пошли к Полоцку, около которого стояли трое суток; двух псковичей там застрелили. 22 августа пришли (к Пскову) немцы с рижским магистром и ходили по волости две недели; были под Островом и под Котельном. Вельяне, человек 150 «железноя рати», подъехали у Камня к р. Великой, узнали, что немцы на их стороне (на стороне, где г. Велье), ударили на последних и одних забрали в полон, других изрубили, а некоторые утонули в реке; при этом вельяне захватили немецкий стяг. В Пскове по пригородам и по волости большой мор на людей[1181]. Псковичи и новгородцы ездили к великому князю жаловаться (на Витовта), и последний дал им в помощь своего брата Петра[1182].

1406–1407[1183]. Из-за псковичей великий князь разорвал мир с Витовтом[1184]. Псковичи ратью ходили к Полоцку, едва не взяли города и ушли, повоевав полоцкие волости[1185]. К Пскову пришел с немцами рижский магистр Корт (Корто) с немцами[1186], повоевал волости и ушел обратно[1187]. Осенью князь Юрий отъехал в Москву[1188]. Псковичи с наместником великого князя князем Даниилом Александровичем ходили ратью на немцев, с которыми встретились за Новым городком 2 октября; псковичи гнали и убивали немцев на протяжении 15 верст. Дойдя до Кирьепиги (Киремпе) с намерением идти к Юрьеву, они встретились с магистром Кортом, после боя с которым возвратились в Псков с большим полоном[1189]. Тогда псковичи били челом Новгороду о помощи, но напрасно; обратились к великому князю, и тот разорвал мир с Витовтом «псковские ради обиды». В то время в Пскове был большой мор на людей, и псковичи «отрекошася» князю Даниилу Александровичу: «Тебе ради мор сей у нас», и князь выехал из Пскова. После того псковичи чрез послов выпросили себе у великого князя его брата князя Константина, который приехал в Псков 15 марта. Спустя немного времени Константин Димитриевич «на добро Пскову» послал в Новгород своего слугу, князя Константина[1190], к которому псковичи приставили своего посадника Ивана Сидоровича просить помощи против немцев; но новгородцы не помогли ни словом, ни делом. В том же году князь Константин, подняв всю область и пригороды, пошел 26 июня за Нарову к городу Порху (?), который взял; повоевал много погостов и захватил много добычи. В этом краю у псковичей не бывало войны, и только князья Довмонт и потом Давид воевали там. В Пскове прекратился мор. Сделали стену у р. Псковы «против персей от гребли до сторожевой избе толще и выше». 20 июля князь Константин выехал из Пскова, а новгородцы в это время привели к себе князя из Литвы Лугвения Ольгердовича, «а все то псковичем в перечину»; дьявол вложил им мысль жить в любви с Литвой и немцами, а псковичам не помогали. 18 августа немцы с магистром подошли к Пскову; псковичи встретили их у брода в Туховитичах, а броды все были заграждены, так что бились через реку. Ничего не сделав, немцы пошли обратно, а псковичи пустились вслед за ними и догнали их на Лозоговицком поле; здесь в стычке были убиты посадники Панкрат, Ефрем Кортач и Леонтий Лубка, всего же псковичей убито 700 человек; и псковичи убили много князей и бояр немецких; много немецких коней привели в Псков. Это было страшное побоище, «яково же бысть Ледовое и у Раковора». В то же время другая псковская рать ходила за Нарову на судах, но, встретясь с немцами и видя свое бессилие, псковичи ушли пешком, бросив семь насадов[1191].

1408. Ливонский магистр пришел на Псковскую волость, а другая рать, литовская и немецкая, в то же время стояла под Бельем 3 дня; на четвертый день все силы соединились и обступили город. Вскоре вороначане (жители Воронина) вышли из (своего?) города и убили сто литовцев, а некоторых взяли живыми. Магистр в то время ходил по Демянице и по Залесью («Залешью»), воевал и Новгородскую волость, доходил до Кошкина городка, людей убивал, иных забирал с собой, «а новгородцы о всем том небрегоша». Зимой князь Константин Белозерский выехал из Пскова, куда приехал из Порхова князь Даниил Александрович, которого псковичи приняли с честью. Зимой князь Константин Димитриевич выехал из Пскова в Новгород на наместничество. 6 мая немцы пригнали к Велью, забрали в полон 43 человека обоего пола и бежали обратно. Вельяне погнались за ними, но в стычке с немецкой засадой потеряли 45 человек: затем подоспели вороначане, нагнали немцев на рубеже и убили из них 33 человека. В том же месяце жители Изборска ходили в немецкую землю, но понесли урон в 11 человек. Осенью немцы заключили с псковичами перемирие «на третью зиму» до Сретения[1192].

1409. 5 февраля, по истечении перемирия с немцами и Литвой, немцы с магистром пришли воевать Псковскую волость; воевали и новгородские волости, — а новгородцы «всего того не брегоша» «псковичем в перечину», хотя псковичи много били челом Новгороду. «Того же лета отложила в Пскове кунами торговати и начата торговати пенязи». 4 апреля в Пскове скончался князь Даниил Александрович. После Пасхи псковичи заключили мир с Витовтом «по старине, по псковской воли, по князя великого докончанию Василия Дмитреевича»[1193].

1410. 20 июля (по Псковской 2-й, 28) псковичи и немцы съехались у Кирьепиги (Киремпе) и отправились в Изборск, где заключили мир «по старине, по псковской воли, по [образцу] новгородскому докончанью», «а опроче Новагорода», так как последний не помогал псковичам. Псковичи чрез послов выпросили к себе князем (у великого князя Василия) Александра Федоровича Ростовского, которого и посадили на княжение 26 сентября[1194]. Зимой из Пскова выехала жена князя Даниила[1195].

1411. Владыка Иоанн прислал в Псков на Масленой неделе протопопа Тимофея «на попех подъезда просить»; но Псков не велел давать подъезда, говоря: «Коли Бог дасть будет сам владыка во Пскове, тогда и подъезд его чист, как пошло исперва по старине»[1196]. Псковичи сожгли двенадцать «жонке вещих»[1197].

1412. 15 мая князь Александр Федорович выехал (по Псковской 2-й — выпроводили псковичи) из Пскова в Москву, «а на Псков крестное целование возложив, а псковичи в крестном целовании прави». После того псковичи отправили к великому князю послов, через которых выпросили к себе князем Константина Димитриевича, великокняжского брата. При псковских послах великий князь отправился в Орду[1198].

1413. В Пскове две недели был владыка Иоанн; 6 августа, благословив граждан, он выехал в Новгород[1199]. Князь Константин отъехал в Новгород, но, пробыв там год, опять приехал в Псков[1200].

1414. Псковичи поставили город Коложе на новом месте, на Опочке; работы окончены за две недели после Покрова Пресвятой Богородицы[1201]. В Петров пост князь Константин поехал из Пскова в Москву. Псковичи истребили жито под Новым городком (немецким) и отогнали скот; после этого юрьевцы прислали в Псков послов, а псковичи отправили своих двух в Новый городок; из них одного немцы изрубили, а другого бросили в погреб. Псковичи за это задержали немецких послов[1202].

1415. На Воздвижение честного креста немцы задержали псковских купцов, а псковичи — немецких. И те и другие были в неволе все лето. Потом юрьевцы прислали послов, которые целовали крест к псковичам, и последние отпустили немецких купцов, но одного из них «посекоша противу своего человека»; и немцы 27 июля также освободили псковских купцов. 19 марта в Псков приехал князь Андрей Александрович Ростовский (сын А. Константиновича), который принят был с честью[1203].

1416. Окончена постройка (разрушившаяся в 1415 г.) церкви Святой Софии за Довмонтовой стеной 18 июня[1204].

1417. В Пскове поставили стену от костра на Незнановой горке до Сысоевых ворот и в Петров пост — костер на Кроме. 17 июля псковичи выгнали князя Андрея Александровича. Скончался князь Григорий на Снетной горе в иноческом чине. Псковичи, бывшие в ссоре с новгородцами, послали посадников и бояр в Новгород просить мира, но новгородцы челобитья их не приняли. К великому князю отправлены послы, которые выпросили в Псков князя Федора Александровича, и тот приехал туда за две недели до Рождества Христова[1205]. В Пскове был мор[1206].

1418. Князь Федор Александрович и весь Псков 21 августа послали в Новгород посадника Николая Павловича и других бояр, которые заключили мир с новгородцами 28 августа[1207]. Осенью владыка Симеон ездил в Псков[1208].

1419. Скончались посадники Роман и Иларион[1209].

1420. Псковичи наняли мастеров, в частности, Федора, покрыть церковь Святой Троицы свинцом, но ни в Пскове, ни в Новгороде не нашлось человека, умеющего лить доски из свинца. Псковичи обратились за таким мастером в Юрьев, но поганые немцы мастера не дали. Наконец, Федора научил этому искусству мастер, приехавший из Москвы от митрополита Фотия[1210]. В Пскове был мор на людей. Тогда принял иноческий образ князь Федор Александрович и отъехал в Москву[1211]. Поставлен костер на Кроме и окончен 1 сентября (по одному варианту — 7 июля). Псковичи начали торговать деньгами, чистым серебром[1212].

1421. Витовт чрез своих посланцев требует, чтобы псковичи разорвали мир с немцами, но те отказались, почему литовский князь начал держать на них гнев. Псковичи послали к великому князю посадника Николая и других бояр, которые выпросили в князья Псковские князя Александра Федоровича[1213].

1422. В то время как во всей Руси свирепствовал голод, в Пскове было изобилие хлеба от прежних лет. В Псков поэтому потянулись новгородцы, корельцы, чудь, вожане, тверичи и пр., начали покупать и вывозить хлеб в таком большом количестве, что пришлось запретить продажу и вывоз хлеба за рубеж; в то же время пришлых людей стали выпроваживать из Пскова и волостей. 1 апреля князь Александр Федорович приехал в Псков и был принят с честью[1214].

1423. Псковичи послали к великому князю Василию Димитриевичу посадников Юрия Винкова и Федора Шибалкинича с челобитьем, чтобы великий князь сказал своему тестю Витовту доброе слово за псковичей, чтоб тот гнева на них не держал и вины их отдал им. Но князь великий «не учини на добро ничего же». Князь Александр Ростовский выехал из Пскова с челядью[1215].

1424. Псковичи послали к великому князю посадника и бояр просить князя для Пскова и бить челом, чтобы великий князь избавил псковичей от гнева князя Витовта; относительно последней просьбы великий князь ничего не сделал, а князем в Псков послал князя Федора Патрикиевича, который приехал на место назначения 11 июня[1216]. «Псковичи отложиша пенязми артугы торговати и приставиша мастеров денги ковати в чистом сребре»[1217]. С князем-магистром псковичи утвердили мир на три года. Псковичи послали посадника и бояр в Литву к князю Витовту, но те не нашли его на Литовской земле и пошли за Киев; наконец, нашли князя верст за 500 за г. Луцком в г. Кременце и били ему челом, чтобы он не держал гнева на Псков; Витовт же «с яростию, гнева наполнився, ответ даде по старому целованию»[1218].

1425. В Пскове и по всей волости был мор на людей[1219]. Зимой псковичи послали посадника Николая Павловича к великому князю Василию Димитриевичу бить челом, чтобы он избавил их от гнева Витовта; но великий князь «не учини ничтоже». Тогда псковичи ударили челом новгородцам, и те отправили к Витовту послов, с которыми пошел и псковский посадник Федор; но от Витовта ничего хорошего не добились[1220]. Князь Федор Патрикиевич, убоявшись мора, выехал со всей челядью из Пскова в Москву, а сидел в Пскове год и два месяца[1221].

1426. Псковичи повесили колокола «на першех ко св. Троицы, на новой колоколници» 23 сентября. Зимой в Москве вскоре по приезде из Пскова скончался князь Федор Патрикиевич. На зиму в Пскове прекратился мор. В мае сгорело 40 дворов на Запсковье, а 5 июня был пожар в посаде. На Петров день Витовт разорвал мир с Псковом и ходил воевать Псковскую землю[1222].

1427. Великий князь прислал в Псков своего посла, с которым отправились к Витовту и псковские послы, захватив с собой обещанное Витовту серебро и псковичей, плененных литовцами и оставленных Витовтом на поруки псковским посадникам. Витовт серебро взял, а пленных оставил у себя; великокняжеский же посол не оказал псковичам никакой помощи. 9 апреля скоропостижно скончался посадник Николай. Весной, за три недели до Пасхи, псковичи отправили послов в Литву к Витовту, с которым заключили мир: за пленных псковичи обязались выдать на Покров Пресвятой Богородицы 450 рублей. Немцы убили шесть опочан-бортников на Псковской земле; потом на Псковской же земле сделали покосы, а псковичи, приехав в двух насадах, сожгли их сено и повесили семь человек чуди[1223].

1428. Псковичи подтвердили мир с магистром и юрьевцами и со всей немецкой землей, «а без Новгорода», который ничем им не помог[1224]. Послали к великому князю Василию Васильевичу посадника Федора Шибалкинича, чрез которого выпросили себе князем Александра Федоровича Ростовского, приславшего вперед своего сына Димитрия, который, пробыв в Пскове до середины зимы, не дождавшись отца, уехал в Москву. 10 января умер Федор Шибалкинич. 29 февраля выгорел весь городок Котелыю. Витовт разорвал мир с Новгородом, и новгородцы просили помощи у Пскова; но псковичи отказали, говоря: «како вы нам не помогосте, тако и мы вам не поможем; а еще межю нами крестное целование с Витовтом, что нам по вас не пособляти». Тогда и великий князь Василий целовал Витовту крест на том, что он не будет помогать ни Новгороду, ни Пскову. 18 июля Витовт пришел к Вышегороду, потом к Порхову; новгородцы с владыкой Евфимием привезли Витовту большие дары, 15 000 рублей, и литовский князь 28 июля ушел[1225].

1429. Псковичи чрез послов выпросили (у великого князя Василия) князя Александра Федоровича Ростовского, который вместе с сыном Димитрием прибыл в Псков 20 февраля[1226].

1430. С 15 сентября в течение трех дней была сильная буря, и «много пакости учинило граду и по всей волости»[1227].

1431. Князь Александр и посадник Сильвестр заложили новый городок Выбор на новом месте, на реке над Ругодивом в Залесье; начав ставить его на Воздвижение креста, к зиме окончили. У псковичей с новгородцами не было ни мира, ни войны. Князь Александр, посадник Яким Павлович и др. на пятой неделе после Пасхи наняли 300 человек (рабочих) и заложили город на реке на Гдове, «а на гдовских земцах, в кого тало отчина, взяша 300 рублей в камену стену»[1228].

1432. Псковичи послали в Новгород посадников и бояр бить челом владыке Евфимию и Новгороду о мире; но те «не учиниша ни миру, ни розратья»[1229]. Псковичи ездили на съезд на полоцкий рубеж, но ничего не сделали[1230].

1433. 3 июля от молнии загорелось два костра, один — на Кроме, а другой — «на першех от Великой реке»; но пожару не дали разгореться[1231].

1434. Псковичи послали в Новгород посадников Ивана Сидоровича и Якима Павловича и «дружину их», детей боярских; но они мира не добились. 28 февраля князь Александр Федорович выехал из Пскова со всей челядью в Москву, а был он в Пскове три раза, всего же житья его в Пскове — 12 лет. В тот же день в Псков приехал из Литвы зять его, князь Владимир Данилович, пробывший в Литве десять лет, и принят был с честью[1232]. Псковичи послали в Новгород посадника Сильвестра Леонтьевича и дружину его с челобитьем о мире к владыке Евфимию, посадникам, тысяцким и всему Новгороду; новгородцы приняли челобитье и заключили с псковичами мир по старине 22 июля[1233].

1435. Псковские посадники, соцкие и пр. целовали крест к приехавшим в Псков новгородским послам[1234]. 13 января в Псков приехал владыка Евфимий «не в свой подъезд, ни в свою череду, но наровою»: псковичи просили его «о сборовании» (церковные службы), но владыка «не ворчеся, а суду своего у Пскова просит и на попех своего подъезда»[1235]. Псковичи не дали ему «тоя воли», не хотели, чтобы он держал наместника и печатника «из своею руку», из новгородцев, а не из псковичей; владыка разгневался и, пробыв в Пскове неделю, уехал. Князь Владимир Данилович, посадники и бояре догнали его и били ему челом; владыка воротился, «и даша ему суд и на попех подъезд», «а о сборовании положил до митрополита»[1236]. И начал владычний наместник суд судить не по псковской пошлине: «Учаль посужати рукописанья и рядници, а иное учали дияконов сажати у гридницю, а все то учал деяти новину, а старину покинув». Следствием этого было то, что у псковичей произошел бой с софиянами (т. е. со свитой владыки). Владыка разгневался и 30 января уехал из Пскова[1237].

1436. Из Риги от магистра приехал в Псков литовский князь Иван Баба «в своем безверемяньи». Прожив в Пскове до середины зимы, он уехал в Москву. Зимой в Псков приехал князь Борис Васильевич Шуйский, и псковичи приняли его, «чаяхуть его приехавша от великого князя наместником». Псковичи отправили к великому князю послов с князем Владимиром Даниловичем, которому великий князь дал Псковское княжение, на которое он вернулся из Москвы 12 апреля, а князь Борис по слову великого князя выехал из Пскова, «занеже он пролгался»[1238]. Весной псковичи задержали 24 немецких купца с их товаром и посадили в погреб, потому что немцы на крестном целовании схватили псковских ловцов (рыбаков), а некоторых убили[1239].

1437. Через две недели после Пасхи в Псков приехал князь Иван Андреевич, внук Ольгерда, «а в своем безверемении». Псковичи дали ему 100 зобниц (хлебная мера) ржи, 100 — овса да 10 рублей «на кормлю». Он выехал из Пскова на рождественской неделе[1240].

1438. 6 декабря в Псков приехал митрополит Исидор и пробыл там семь недель; он поставил в Пскове наместником архимандрита Геласия, отнял суд, печать, воды, земли, оброк и все пошлины владения дал этому Геласию[1241].

1439. В Псков приехал из Твери князь Александр Иванович, правнук Ольгерда, и псковичи честно посадили его на княжении, а князя Владимира Даниловича выгнали из Пскова[1242].

1440. В Вороначе было знамение 7 августа: из левого ока иконы Святого Николая истекала кровь[1243].

1441. Псковский пригород Опочка 5 сентября сгорел весь; осенью же поставили новый. Из Литвы митрополит Исидор прислал за архимандритом Геласием, а в Псков назначил другого архимандрита, Григория. Псковичи участвуют в походе великого князя на Новгород[1244].

1442. Зимой в Пскове свирепствовал мор. По этому случаю князь Александр и псковичи поставили церковь Похвалы Пресвятой Богородицы. Князь Александр скончался в иноческом чине[1245].

1443. В Дмитриев день в Пскове прекратился мор. От великого князя в Псков приехал наместником князь Александр Васильевич Черторижский, а 25 августа прибыл великокняжеский посол и по слову великого князя поручил ему княжение: князь Александр целовал крест к великому князю и Пскову[1246].

1444. Посадник Федор Патрикеевич и судья Прокопий ездили в Ригу к князю-магистру и 8 сентября заключили с ним мир на десять лет. Князь Александр ездил с псковичами под Новый городок немецкий, истребил там все жито и повесил пойманных на своей земле семерых чухонцев. Осенью на миру князь шведский, приплыв из Выборга в р. Нарву, захватил 27 псковичей с сыном посадника Максимом Иларионовичем, а иных убил; взятые были в плену более года[1247].

1445. Князь Александр Васильевич и псковские посадники отправили в Выборг посла судью Прокопия к шведскому князю Карлу (VIII Канутсону), и Максим с его дружиной взят был на откуп в 120 рублей; а некоторые из плененных у шведов и умерли[1248]. Псковские послы ушли из Новгорода, не заключив мира[1249].

1446. В Пскове на Снетогорском дворе поставили церковь Святого Иоанна Богослова[1250].

1447. Псковичи отправили в Новгород посадника Зиновия Михайловича и бояр, которые заключили мир с новгородцами по старине[1251]. Князь Александр Васильевич, несмотря на многие просьбы псковичей остаться у них, уехал из Пскова в Новгород в Петров пост, «занеже к Новугороду уреклося»[1252].

1448. 14 января в Псков приехал из Новгорода князь Суздальский Василий Васильевич, принят был с честью, «и дата ему всю пошлину княжюю»[1253].

1449. Псковичи отправили на съезд на р. Нарову своих послов «подле новгородских послов», и там заключен был с немцами мир «на полтретьядцать лет». «А что отняли бяше юрьевци старин псковских много, и… они, погании, возвратиша с студом и срамом вся старины псковские ко Пскову». Мир заключен был 15 августа[1254].

1450. В Псков приехал владыка Евфимий 27 декабря[1255].

1451. 22 октября погорел весь Псков[1256].

1452. Поставили новую стену на Кроме и в ней сделали пять погребов[1257].

1453. 5 января в Псков приехал владыка Евфимий при князе Василии Васильевиче и посаднике Юрии Тимофеевиче и, «взем подъезд», уехал. «Биша челом Попове невкупнии князю псковскому Василию Васильевичу и посаднику степенному Георгию Тимофеевичу, что быти четвертому собору во Пскове»; князь и посадники били об этом челом владыке, и последний благословил «попов невкупных и четвертый собор держати, вседневную службу, у Спаса на Торгу да у мученика Димитрия в Домовтове стене»[1258].

1454. В Пскове был большой пожар. 14 декабря в Псков приехал из Новгорода князь Иван Димитриевич Шемякин и встречен был священниками с крестами, посадником и всем Псковом. Он выехал из Пскова 1 мая, получив от псковичей в дар 20 руб.[1259]

1455. 15 июня князь Василий Васильевич выехал из Пскова в Новгород, несмотря на просьбы посадников и всего Пскова остаться у них[1260]. Псковичи послали посадника Степана Аристовича и бояр бить челом князю Александру Черторижскому о княжении[1261].

1456. Поход великого князя Василия Темного на Новгород[1262]. Новгородцы прислали в Псков гонца Подвойского Осипа с просьбой: «Братья наша молодшая, мужи псковичи! брат Великий Новгород вам кланяется, чтобы есте нам помогли противу великого князя, а крестное бы есте целование правили». Псковичи, не вспоминая об отказах новгородцев в помощи им против немцев, 15 февраля послали своих воевод на помощь Новгороду. Владыка Евфимий с новгородским посадником и псковскими послами отправился к великому князю бить челом о мире. В Псков приехал 18 июня из Новгорода князь Александр Васильевич Черторижский, которому псковичи дали «всю княжую пошлину»[1263].

1457. В Псков приехал владыка Евфимий 4 января, а выехал оттуда 27 января[1264].

1458. 1 октября погорело все Запсковье. «Того же лета прибавиша псковичи зобници [мера для зернового хлеба] и палицу привишили к позобенью» при степенном посаднике Алексее Васильевиче, «а старых посадников избив на вечи»[1265].

1459. Князь Александр Васильевич, псковский посадник и псковичи поехали на землю Святой Троицы (т. е. принадлежащую Троицкому собору), на Озолицу, и на Желачке (Жолачке) сделали покосы и своим ловцам приказали ловить рыбу по старине; там они поставили и церковь Святого архистратига Михаила, а на Рожкине перевешали чудь[1266]. 22 января выгорело в Пскове три конца: Опоцкий, Городецкий и конец Острой лавицы. «Поганая латыня» внезапно пришла «на обидное место», на Озолицу, и сожгла церковь Святого Михаила и девять человек. Князь Александр Васильевич, посадники и псковичи поехали в насадах и лодках в немецкую землю и пожгли там мужчин и женщин. Вскоре после этого немцы в шнеках и лодках пошли в Псковскую землю, в р. Нарову, отняли у ловцов «псковскую насаду» со всем ратным запасом и в Березской волости выжгли 42 двора[1267].

1460. Осенью в Псков пришел из Новгорода посол посадник Карп Савинич со своей дружиной «по челобитью немецкому и по их сроку»; князь Александр Васильевич, псковские посадники и бояре из всех концов поехали с новгородским послом на Озолицу и Желачко, «на обидное место», произвели расследование и нашли, что это земля Святой Троицы; а «погании немцы, познавше свою вину», на условленное место в назначенный срок не пришли, и князь Александр, посадник новгородский и прочие уехали обратно. Князь Александр Васильевич и псковичи в Рождественский пост повоевали немецкую землю на 70 верст, пограбили много животов, пожгли погосты, сожгли большую божницу, с которой сняли крест и четыре колокола, поймали немецкого попа и многих немцев и все отправили в Псков. Так псковичи расплатились с немцами за Березскую волость (см. предыдущий год). Великий князь с сыновьями Юрием и Андреем-большим приехал в Новгород; псковичи, услышав об этом, отправили к нему послов[1268].

1461. В Новгород прибыли немецкие послы и били челом послу великого князя, новгородцам и псковскому послу о перемирии. Из Пскова уехал великокняжеский наместник князь Иван Стрига-Оболенский, на место которого великий князь прислал князя Ростовского Владимира Андреевича[1269].

1462. Псковичи заложили Новый городец «на обидном месте» над Великим озером при князе Владимире Андреевиче и степенном посаднике Максиме Иларионовиче. Попы «невкупнии» выпросили у псковичей пятый собор. Псковичи заложили другой новый городок на Володчине горе и назвали его Володимерцем. Осенью псковичи выгнали князя Владимира, который сидел в Пскове около полутора лет[1270].

1463. Псковичи отправили к великому князю послов с челобитьем о назначении в Псков князя, «который князь Пскову люб». Князь великий сначала не пускал к себе послов, но потом принял челобитье и приказал, чтобы псковичи прислали к нему грамоту с боярином своим о том, кого они хотят себе в князья. Псковичи просили князя Ивана Александровича Звенигородского. Юрьевцы на миру и крестном целовании посадили в погреб псковского посла Кодрата и псковских купцов. 21 марта немцы пришли ратью к Новому городку, обступили его и громили из пушек; другая рать воевала и жгла псковские исады (пристани?). Когда князь Иван Иванович, один из брянских князей, прислал из городка гонца с известием об этом, степенный посадник Федор Никифорович, бояре и псковичи немедленно отправились к городку, и немцы бежали, бросив свои запасы. Посадники пробыли в городке неделю, а немцы, не обращая на это внимания, 27 марта пришли и выжгли два больших исада Островцы и Полешье, много изрубили тамошних жителей, а иных повели в полон. Псковичи, боясь многочисленности немцев, не посмели ударить на них; притом немцы весьма быстро удалились. Посадник Федор Никифорович известил псковичей, что немцы воюют псковские исады. Тогда посадник Зиновий Михайлович и псковичи на вече дали воеводство посаднику Максиму Иларионовичу, Алексею Васильевичу и Игнатию Логиновичу, соединились с пригорожанами и пошли к Новому городку. Немцев, однако, там уже не было: они ушли в свою землю. Посадники и псковичи начали гадать, куда за ними идти, и надумали идти к Вороньему камню. Когда псковичи выехали в озеро, явился к ним из-за рубежа один «доброхот чудин» и сказал посадникам, что немцы приготовились в следующую ночь ударить на Колпиное; псковичи отправились туда и увидели, что немцы жгут Псковскую волость: зажгли колпинскую, жгут исады и забирают полон. Посадники 31 марта (см. ниже след, пункт) ударили на немцев на Колпиной реке: немцы бежали, а псковичи гнались за ними двумя путями на протяжении 15 верст, били их и забирали в полон. Другая псковская рать — «нерублении люди, охвочей человек» — в то же время ходила за Изборск, воевала немецкую волость и взяла бесчисленный полон. Воеводой у этой рати был дьяк Ивашко. 26 марта (см. предыдущий пункт) пришел от великого князя гонец с известием, что в Псков назначен князем Иван Звенигородский. Граждане Изборска 8 апреля пришли под Новый городок немецкий, пожгли посад и волости немецкие и воротились с большим полоном. 10 апреля в Псков приехал князь Иван Александрович Звенигородский. По псковскому челобитью великий князь прислал 8 июля в Псков на помощь против немцев воеводу князя Федора Юрьевича. Псковичи и пригорожане вместе с воеводой подошли к Новому городку 18 июля и начали стрелять по нему из пушек. Из городка выехали три немца с вестями в Юрьев; их преследовали: одного немца какой-то москвич ударил по голове саблей, и тут взяли его живым, а двое убежали. Городок был крепок так, что осаждавшие ушли от него прочь. В то же время псковичи на вече дали воеводство посаднику Дорофею Елевферьевичу с тем, чтобы он ехал в насадах с охочими людьми воевать немецкую землю; при этом «прихожим» людям, иноземцам, приказано было пешими идти на немцев, а «изможным» из них — идти к псковской рати на конях. Но иноземцы били челом о том, чтобы псковичи взяли их к себе в насады, и челобитье их было принято. Эта рать, опустошив и пожегши немецкие волости, воротилась в Псков с большим полоном, и тут до нее дошла весть, что псковичи отступили от городка. Где-то через неделю немцы напали на наровлян. Жители Гдова прислали в Псков гонца с известием о нападении немцев; псковичи приготовились уже к походу, но тут в Псков приехал один немчин с предложением переговоров. Присланные потом магистром послы били челом князю Федору Юрьевичу, князю Ивану Александровичу и всему Пскову о мире, «чтобы тая 9 лет Норовскому миру издержати крепко, а головы бы не гибли с обою сторон». Мир был заключен. «Тогда же [говорили] и о пошлине великих князей, что в Юрьеве, а то пискупу великому князю давати по старине; а что Русский конец и святыя церкви, а то им держать по старине и по старым грамотам, а не обидеть». По этому миру немцы освобождали псковских купцов и вообще псковичей, захваченных ими в Колпином и на Нарове. Когда все так устроилось, князь Федор Юрьевич на вече сказал псковичам: «Мужи псковичи, отчина великого князя, доброволнии люди! Бог жаловал и св. Живоначалная Троица, князя великого здоровием с немци управу взял по своей воли, а ныне на вашей чести вам челом бию». 1 сентября он выехал в Москву, причем провожавшие его посадники, бояре и псковичи дали ему в дар 30 рублей, а боярам его всем вместе — 50 рублей. Во время этой вражды новгородцы не помогли Пскову ни словом, ни делом, хотя псковичи и много били им челом[1271].

1464. В Псков приехал от юрьевского епископа «князець немецкий» и с ним 30 человек добрых людей; псковские посадники на вече целовали пред ними крест на соблюдении мира и отпустили немецких полоняников. Псковичи посылают к великому князю гонца с изъявлением благодарности за оказанную им помощь и хлопочут об отдельном владыке для Пскова из псковичей[1272]. Зимой псковский князь Иван Александрович и степенный посадник Алексей Васильевич заложили новый деревянный город на р. Сини и назвали его Красным городцом[1273].

1465. Умерли псковские посадники Максим и Юрий Тимофеевич и сын первого Семен. У псковичей с новгородцами произошел раздор «про владычню землю и воду, что псковичи отняли у Новагорода». А псковичи били новгородцам челом о помощи против немцев, и они ни словом, ни делом не пособили; они в Великом Новгороде заключили перемирие с псковскими послами от имени немцев и должны были по условию «на конь всести» против немцев в помощь псковичам, но этим не только пренебрегли, но еще вошли с немцами в союз против псковичей. Однако псковичи, положась на Бога, послали в Новгород послов с такими словами: «Се вам воды и земля владычня и вси оброки по старине; а что есми по два лета с той земли хлеб имали и в воде рыбы ловили, а тем кормили князя великого силу, занеже есте на немец нам не помогали на своемь перемирьи». Затем между Псковом и Новгородом состоялся мир[1274]. 9 августа псковский князь Иван Александрович, посадники и псковичи, когда псковские послы были в Новгороде, «своих хоромов блюдучи», заложили стену от р. Великой до Псковы, а на Запсковье — от р. Псковы, от Гремячей горы до Святого Варлаама, до Великой реки[1275]. В Пскове, пригородах и во всей Псковской волости начался мор на людей[1276].

1466. Спустя неделю после Симеонова дня (Симеона Летопроводца 1 сентября) в Псков приехали новгородские послы и бояре «на управу»; псковские посадники целовали пред ними крест на том, что они будут держать мир по старине, и владыка будет ездить в Псков по старине «по свою пошлину». 6 октября в Псков приехал владыка Иона. Весь Псков горел с 19 октября в продолжение пяти дней, когда еще там был владыка, который, взяв свой «подъезд» на священниках, уехал 24 октября. Осенью князь Псковский Иван Александрович, «ударив челом псковичем за все добро псковское», уехал в Москву, несмотря на просьбы псковичей остаться у них[1277]. Во всей Псковской волости начался мор на людей; особенно много умирало в Рождественский пост[1278].

1467. Зимой псковичи послали к великому князю посадника Алексея Васильевича Кочанова и бояр с челобитьем, чтобы великий князь прислал к ним на княжение или князя Ивана Стригу или Федора Юрьевича; великий князь отпустил последнего; псковичи позволили ему на всех двенадцати пригородах держать наместников, «а судови судити его наместником, на которых ни буди, а из веков княжий наместники не бывали, колко ни есть князей бывало во Пскове на столу, а наместники княжий были только на семи пригородах псковских». Прекратился мор[1279].

1468. 15 апреля на Красном дворе заложили каменную церковь Святого Пантелеймона. «Той же весне, при посадницех степенных, при Тимофеи Власьевиче и при Стефане Гахоновиче (Агафоновиче), весь Псков поделиша по два пригорода на вси концы, коему же концу к старым пригородом новыя жеребьем делили, а имал жеребей князь Василей, князя Федора Юрьевича сын, с престола»[1280]. Не обращаясь ни к митрополиту, ни к архиепископу, псковичи запретили совершать церковные службы вдовым попам и дьяконам. Владыка Иона хотел за это положить на псковичей «неблагословение», но митрополит не позволил[1281].

1469. Той же осенью священноиноки и священники, благословив на вече князя Федора Юрьевича, посадников и весь Псков, держали такую речь: «Таково видите и сами, сынове, что, по нашим грехом, такову на нас Господь с небеси свою милость посылает к нам, а ожидая, сынове, как от вас, тако и от нас к себе обращения; а ныне, сынове, попромежи себе хотим, по правилом Св. Отец и Св. Апостол, во всем священстве крепость поддержати, а о своем управлении, как нам, священником, по Намаканону жити; а вы нам, сынове, поборники будете, занеже здесь правителя в сей земли над нами нет, а нам о себе тоя крепости удержати не мочно попромежи себе о каковых ни буди церковных вещех, а вы ся в то иное и миром вступаете, а через Св. Апостол и Св. Отец правила; а в том, сынове, и на вас хотим такову же крепость духовную поддержати». Псков отвечал: «То ведаете вы, все Божие священство; а мы вам поборники на всяк благ совет». Тогда священники, написав грамоту по Номоканону, положили ее в ларь. Для наблюдения за исполнением записанного в грамоте поставили двух «правителей»: попа от церкви Михаила Архангела Андрея Козу и другого попа, Харитона с Завеличья, от Успенской церкви. Но осенью на попа Андрея восстали клеветники, и он бежал в Новгород к владыке. 22 января в Псков приехал владыка Иона и спрашивал посадников и священников «о священской грамоте крепостной: кто се тако учинил, а без моего ведома? а яз тое сам хочю судити здесь, а вы бы есте тую вынем грамоту подрали». Те сказали, что владыке самому всего не управить, что сам же владыка, как и его предшественники, давали благословение «всякия священнические вещи но Намаканону правити». Тогда владыка ввиду важности этого дела обещал доложить о том митрополиту Филиппу; затем, благословив псковичей и взяв «свой подъезд» на священниках, 5 февраля выехал из Пскова. 8 марта немцы пришли ратью на Псковскую землю, на Синее озеро, убили 26 псковичей и пожгли хоромы, «а переветники немец и чюдь на псковичь подвели, а перевет учинил над ними Иванко Подкурской, да другой Иванко Торгоша». На них не было никаких подозрений, а Иванко Торгоша пригонял к Пскову (с вестями о порубежных делах), и Псков жаловал его рублями; когда же Псков узнал об их измене, то Иванка Подкурского «на беревне замучили, а другого Иванка Торгошу за лытки тогды же в осень на леду повесили». Оба они жили недалеко от Синего озера на Псковской земле и там перевет держали за рубеж к немцам о порубежных делах[1282]. В «свадбища» (в период свадеб) приехал владыка Иона «на подъезд» и разрешил служение вдовым попам[1283].

1470. В октябре от великого князя приехал в Псков посол боярин Селиван, а также человек от митрополита Филиппа с грамотой, в которой святитель советует псковичам, чтобы они «тое управление священническое (см. предыдущий год), как священники, тако и весь Псков на своего богомолца на архиепископа положили… занеже тое дело искони предано святителю управляти». Псковичи 5 января грамоту разорвали, а 7-го отправили в Новгород посадника Якова Кротова с боярами «тех на владыце святительских покладати вещей, тако и о порубленом гостя и о тех людех, которых в Новегороде от посла отняли от Ивана владычника владычня, тако же и на Москву к великому князю, к своему государю, о своих делех». Услыша, что скоро в Полоцке будет король, псковичи отрядили туда 18 января посадника Степана Афанасьевича с боярами, которые 24-го того же месяца действительно нашли короля в Полоцке и правили перед ним посольство о земле и воде, о порубежных местах «и о обидных делех»; по поводу последних король не учинил никакой управы и только назначил срок на Рождество Богородицы для разбора дел о земле и воде; затем, одарив послов, отпустил. 31 января послы давали отчет о своем посольстве на вече. В Великий пост из Москвы от великого князя приехал посадник Яков с псковскими боярами, «из Новагорода людей порубленых [сидевших в порубе, тюрьме] толко головами вынял, а сидели в Новегороде болши полугода в порубе». Когда Яков был в Москве, владыка Иона прислал в Псков с требованием, чтобы к нему в Новгород вдовые священники и диаконы «на управления ехали». Начали к нему попы и дьяконы приезжать, а он у них «нача имати мзду»: с кого — рубль, с кого — полтора, и всех «без востягновения» (воздержания, испытания) благословлял петь, выдавая им за ту мзду новые грамоты не по правилам Св. Апостол и Св. Отец[1284].

1471. Осенью Псков отрядил четверых посадников и по боярину от каждого конца на съезд, как назначил король (польский), 14 сентября; с ними отправился и князь Федор Юрьевич с сыном Василием; но, будучи на съезде, управы никакой не учинили[1285]. В Рождественский пост в Псков приехал из Москвы посол боярин Селиван поднимать псковичей на Новгород. Псковичи известили об этом новгородцев и предложили послать от себя послов к великому князю, чтоб уладить дело, но новгородцы не приняли предложения; а когда по тем же делам новгородский посол был в Пскове, от него его людей поотнимали псковские «обиднии люди» на вече и на них взяли серебро у новгородцев и новгородского посла «полчетвертадцать» (35?) рублей, а брали серебро «порублении люди», бывшие в Новгороде в порубях и освобожденные псковским посадником Яковом Ивановичем (Кротовым). 5 марта от князя — магистра рижского — приезжал посол в Псков с известием, что рижский магистр хочет урядить стол в Вельяде (Феллине) и тут жить; посол говорил также о Жалацкой воде и земле, что за Красным городком, «чтобы нам тое до Норовского миру крепко издержати на обе половине; тако ныне, — говорил посол, — князю местеру как за Красным городком земли не отступитесь, тако и во Жалачке Велневицкой невоволите ловити». Псковичи отвечали, что местер волен жить, где ему вздумается, а что касается воды и земли, то это — «вотчина св. Троицы, великих князей всеа Русии страдание»; что же касается Наровского мира, то сроку и они, псковичи, хотят держаться. Когда рижский посол был еще в Пскове, псковичи отправили 8 марта послов в Литовскую землю, которые 27 марта нашли короля в Вильне и правили посольство о земле, воде и съезде. Король принял послов с честью, угощал, давал им подарки, а о деле сказал, что если его паны опять управы не учинят, то он сам лично будет на рубеже и все досмотрит своими глазами. Когда послы передали такой ответ на вече, псковичам это не понравилось, потому что никогда (по подобным делам) ни великие князья, ни короли лично не присутствовали на рубежах. Из Москвы в Псков приехал посол дьяк Яков Шибальцев и требовал, чтобы Псков послал Новгороду разметные грамоты, что и было исполнено 16 июня[1286].

1472. 28 ноября погорел псковский пригород Остров. Осенью приехали в Псков новгородские послы и после заключения договора великого князя с Новгородом целовали крест к Пскову. Псковские посадники, бояре, соцкие и судьи, вынув из ларя «лняную грамоту подраша», чему все обрадовались, так как в течение восьми лет от этой грамоты христианам много было неприятностей и убытков. Псковичи через послов просили у великого князя на Псковское княжение князя Ивана Стригу-Оболенского, но назначен был его брат Ярослав, а на съезд с немцами, о чем послы также докладывали великому князю, назначен боярин Андрей Тимофеевич, который прибыл в Псков вслед за послами 3 сентября[1287].

1473. 8 сентября рижский магистр прислал в Псков посла с известием, что ему некогда прибыть на съезд, «а Пскову в том учинилося много поднему, на той съезд, послом великого князя». В Псков приезжает Софья Фоминична, будущая супруга великого князя[1288]. Осенью приехали в Псков от рижского магистра послы, «и Псков их с обидными людми приял в серебре, что князь местер съезды складает, а на съезд ни сам ни едет, ни людей своих посылает, а исправе не дает». 9 декабря в Псков приехал владыка Феофил на свой подъезд. 19 февраля в Псков приехал на княжение князь Ярослав Васильевич (Оболенский) и 21 февраля целовал крест на всех старинах псковских. После Пасхи от магистра приехали послы и освободили своих (прежних) послов, заплатив за них 75 рублей «обидным людем», а о земле, воде и о прочем назначили время съезда чрез две недели после Петровок. Псковские послы отправились на съезд в Новое село на Нарове, а магистр прислал своих послов в Ругодив: в течение недели и те и другие послы съезжались, но управы никакой не учинили. Тогда псковичи отправили послов к великому князю с челобитьем, чтоб он оборонил свою отчину от немцев. Магистр прислал послов в Новгород для заключения мира; и псковичи отправили туда своих послов, которые, впрочем, мира не добились, почему опять отправлены были послы к великому князю с челобитьем, чтобы он или сам «всел на конь» за дом Святой Троицы, или прислал в Псков сына своего. 29 августа в Псков пригнал гонец из Москвы с известием, что, как только немцы поднимутся, великий князь будет стоять за Святую Троицу[1289].

1474. Псковичи опять чрез посла просили великого князя оборонить их от немцев; великий князь в свою очередь спрашивал псковичей, в какое время его войскам приходить к ним. В ноябре в Псков прибыл воевода великого князя князь Даниил Холмский[1290]. Вскоре псковичи заключили мир: с рижанами — на 30 лет, а с юрьевцами — на 20, «а пива немцом в Псков не возити, и оттоле преста крочма немецкая»[1291].

1475. 13 ноября из Москвы возвратился в Псков князь Ярослав Васильевич[1292].

1476. В сентябре новгородские боярские ключники собрались и разбоем напали ночью на псковскую волость Гостятино; псковичи некоторых из них убили, а около 65 человек повесили. Великий князь 21 ноября приехал в Новгород, и псковичи отправили к нему послов[1293].

1477. Псковичи в ссоре со своим князем просят у великого князя другого наместника[1294].

1478. Псковичи принимают участие в походе великого князя на Новгород[1295].

1479. 27 сентября псковичи ходили в немецкую землю и забрали много полона; в то же время в Юрьеве псковских гостей посадили в погреб. Псковичи, услышав об этом, отправили в Юрьев посла, а находившихся у них немцев также посадили в погреб[1296].

1480. Услышав, что великий князь приехал в Новгород, туда отправились из Пскова князь-наместник Василий Шуйский, посадники и бояре. Великий князь прислал в Псков на помощь против немцев князя Оболенского-Ногтя, который, впрочем, вскоре уехал из Пскова, на земли которого немцы стали нападать смелее[1297]. В Пскове тогда был князь «невойск и грубый, токмо прилежаше многому питию и граблению». Князь и псковичи 1 марта соединились с пригородами, пошли на немцев и сошлись с ними на озере в Пецкой губе; но после одной сшибки враги разошлись. Немцы схитрили: они показали только вид, что ушли, а сами вдруг появились опять и начали жечь исады, сожгли Островцы и подошли к городку Кобыле (по некоторым вариантам — Кобылий городок) и стреляли по нему из пушек, многих побили камнями и сулицами и порубили мечами, сожгли город и церковь Архангелов Михаила и Гавриила, а бежавших от огня забирали с собой. Это было 5 августа, а 18-го подошел к Изборску магистр, ничего, однако, не сделав городу. 20 августа он подошел к Пскову и расположился станом на Завелицком поле, а псковичи тем временем сами зажгли Завеличье; на следующий день в 13 шнеках прибыли юрьевцы и начали громить из пушек Запсковье и Полонище; но псковичи отняли у них шнеки, сами же немцы частью были убиты, частью бежали, а некоторые утонули в р. Великой. В то время братья великого князя, Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, в ссоре со старшим братом, ушли в Великие Луки, откуда псковичи приглашали их к себе на помощь против немцев[1298].

1481. Зимой псковичи просили у великого князя воеводу для войны с немцами, и великий князь приказал Новгородским наместникам князю Василью Федоровичу и Ивану Зиновьеву[1299], посадникам, тысяцким и всем новгородцам идти на помощь Пскову[1300].

1482. Немцы заключили мир с псковичами[1301].

1483. 6 мая псковичи «посекоша дворы» у посадников: Якова (Кротова), Степана Максимовича, Зиновия, Никиты, Ивана, Кира и у многих других[1302]. Послы великого князя ездили к магистру в Кесь (Вейден)[1303].

1484. В Пскове происходят раздоры между гражданами[1304]. Зимой псковичи отправили посадника Василья Епимаховича, Андрея Рублева и других в Литву к королю Андрею (Казимиру) «многых исправ просити»; послы нашли короля за Вильной в Городне. Наскоро учинив исправу «с кротостию», король, после чествования послов и раздачи им даров, отпустил их[1305].

1485. Псковичи отправили к великому князю послов[1306].

1486. Отправилось из Пскова в Москву другое посольство[1307]. Осенью владыка Геннадий прислал во Псков своего боярина Бессона и с ним игумена Евфимия, который прежде был в Пскове Есипом (Осипом) ларником (смотрел за ларем, в который клали грамоты), и в этой должности учинил народу много зла: из-за него у посадников, у ябедников и у правых людей много дворов изрубили; потом его самого вывели «на посечете», но он бежал и постригся в монахи. Этого-то Евфимия архиепископ Геннадий хотел посвятить в архимандриты и сделать его своим правителем в Пскове, почему и прислал его с боярином и приказал ему сделать опись всем церквам и монастырям Псковской земли. Но псковичи «не вдашася в волю его». В Пскове продолжались беспокойства из-за смердов в течение двух лет[1308].

1487. В Пскове сильный мор[1309].

1488. Князь Псковский Ярослав, его жена и сын скончались, первый и последний — 4 октября[1310].

1489. Из Пскова выехал в Москву со всем двором сын Ярослава Константин. Великий князь 13 февраля назначил князем Пскову, а своим наместником Семена Романовича[1311].

1490–1491. 2 января был сильный гром. 17 февраля от великого князя приехал в Псков князь Василий Федорович Шуйский, а князь Семен Романович выехал на той же неделе[1312].

1492–1493. 7 июня сгорел Снетогорский монастырь[1313].

1494. 26 февраля в Псков приехал владыка Геннадий при псковском князе Василии Федоровиче. Вдовых попов устранили от служения[1314].

1495. Великий князь требует от Пскова помощи против шведов[1315]. Псковичи «срубили с десяти сох человек конный»; хотели «рубити» со священников и дьяконов, и степенный посадник Яков Афанасьевич Брюхатый и Василий Опимахович «учали силно деяти над священники, и лазили многажды на сени и в вечьи, и опять в вечье влезли и хотели попов кнутом обезчествовати, Ивана священника Рожественского и Андрея, и в одных рубахах стояли на вече, и иных всех попов и диаконов изсоромотиша» (по одному из вариантов, «нашли в правилех святых Отец о попех написано, и не взяша с них ничего в помочь»)[1316].

1496. Псковский князь Василий Федорович, посадники и псковичи 6 сентября поехали под Выборг на шведов и были там 15 недель. Приехав с войны, со службы великого князя, в Новгород, князь Василий Федорович скончался. 24 марта великий князь прислал в Псков наместника, князя Александра Владимировича Ростовского. На Кроме у Кутнего костра был пожар: поджог сделал подосланный немцами чухонец, которому те обещали большое вознаграждение; чухонца поймали и 12 апреля сожгли. В том же году немцы взяли «Ивангород супротив Ругодива» 26 августа. Князь Псковский и вообще все псковичи выезжали против врагов, а в начале декабря все возвратились домой[1317].

1498. Великий князь прислал в Псков гонца с грамотой, в которой приглашает свою отчину Псков выступить со всей ратной приправой к Ивангороду (2 февраля). Князь Псковский не ослушался, и желание великого князя было исполнено[1318].

1499. Великий князь чрез посла извещает псковичей, что он пожаловал сына своего Василия, назвал его государем Новгорода и Пскова[1319].

1500. Псковские посадники поехали бить челом великому князю, чтобы он освободил псковских посадников Григория Хрусталева и Федора Сокиркина (которые в 1499 г. ездили в Москву по поводу объявления великим князем своего сына Василия государем Новгорода и Пскова, чего псковичи не желали и о чем через упомянутых послов заявляли великому князю). Великий князь вины псковичам отдал. 6 октября погорело Запсковье. Поставлено два костра: один над р. Великой, другой — в устье Псковы. Зимой владыка Геннадий прислал в Псков дьяконов и попа осматривать церкви, что псковичами после обсуждения этого дела было позволено. Зимой великий князь прислал в Псков посла Никиту Ангелова с требованием, чтобы отчина его, великого князя, послужила ему против его зятя, князя Литовского Александра. Псковичи, «порубившеся с десяти сох конь, а с сорока Рублев — конь и человек в доспехе, а бобыли — пешие люди», поехали на Литву[1320].

1501. Немцы взяли городок Остров и выдержали бой с псковичами и москвичами на Серице в 10 верстах за Изборском, причем немцами убито девять псковских посадников. Псковичи в этом бою первыми вышли на схватку, но «напустиша бурапылники немецкие ветр на псковскую силу и пыль из пушок и из пищалей и дым», и псковичи бежали; тогда немцы бросились и на москвичей, но и эти бежали, побросав пожитки, которыми коварно воспользовались граждане Изборска. На следующий день немцы подступили к Изборску, откуда направились к Пскову, и псковичи, «неполна» снарядив конную рать, крепко бились с немцами. Для этого боя «молодые люди два третьяго покрутили щитом и сулицами»[1321].

1502. Немцы взяли городок Остров, к которому подошли 7 сентября. Стоявшие в трех верстах от городка псковские воеводы (почему-то) не подали помощи городку. Затем немцы пошли к Изборску и благодаря своей хитрости побили изборских граждан. Немцы, объединившись с литовцами, сговорились идти к Пскову. 18 октября великий князь прислал в Псков воеводу князя Александра Оболенского с москвичами и татарского царевича с татарами, чтобы эти рати шли с псковичами воевать немецкую землю. Войска выступили в поход 24 октября. В первой стычке убили князя Александра Оболенского, тем не менее русские гнали и били немцев десять верст, и «не оставиша их ни вестоноши, а не саблями светлыми секоша, их, но биша их москвичи и татарове, аки свиней, шестоперы». 17 марта немцы пришли к Красному городку и к Короибору (по одному варианту — Коровий бор), взяли эту волость, многих побили, а иных повели с собой. Псковские рати пришли тогда, когда немцев уже не было.

1503. 2 сентября магистр подошел к Изборску, а 6 сентября к Пскову, от которого вскоре отступил. Посланные великим князем воеводы Даниил Васильевич Щеня и князь Василий Васильевич Шуйский пришли, когда немцы уже ушли. Однако немцев преследовали и бились с ними, причем псковский князь Иван Шуйский-Горбатый старался сосредоточить в определенном пункте псковичей, пробиравшихся «по закустовью», а те «начата ему… прозвище давати опремом и кормихном». 6 мая в Псков приехал князь Димитрий Владимирович Ростовский[1322].

1504–1506. В Пскове начался мор на людей[1323].

1507. Великий князь позвал к себе князя Димитрия Владимировича, а в Псков приехал князь Петр Васильевич Великий, которого псковичи встретили с крестным ходом и посадили на княжение[1324].

1508. Псковичи заложили каменную стену у Гремячей горы[1325].

1509. Великий князь позвал к себе князя Петра Великого, а в Псков прислал князя Петра Михайловича Найдена — «а потому его назвали Найденом, а он не пошлиною приехал, нашли его (курсив наш. — А. Э.) псковичи на загородском дворе». Священники навстречу ему с крестами не ходили, а только пели молебен на Торгу; потом пошли в Троицкий собор и посадили его на княжение — «и бысть той князь лют до людей»[1326].

1510. 24 января в Псков приехал великий князь Василий Иванович «и обычай псковской переменил и старину порушил»[1327].

Примечания

1

ПСРЛ. I, 148–149; II, 78, 81; VII, 64, 66.

2

Никоновская летопись (далее — Ник.). I, 104.

3

Карамзин I, примеч. 463. Цитируем Карамзина по изданию Эйнерлинга.

4

Там же, примеч. 466.

5

ПСРЛ. II, 258.

6

Там же. V, 118. Здесь по ошибке названа Смоленская земля вместо Суздальской.

7

Там же. I, 160.

8

Карамзин I, примеч. 463.

9

Там же. II, примеч. 238.

10

Карамзин, из которого мы заимствуем эти сведения, выводит отсюда неожиданное следствие, что Мономах построил Владимир в 1166 г. Впрочем, здесь, вероятно, опечатка, и вместо 1166 надобно читать 1116 г.

11

См. подробности в начале главы о князьях Ростовских, в ч. II.

12

Там же.

13

ПСРЛ. I, 172; VII, 101. В Лаврентьевской летописи о рождении Ярослава — Федора говорится под 8 февраля 1190 г., причем замечено об отце его: «тогда сущю князю великому в Переяславля на полюдьи». В Воскресенской же летописи сказано, что Ярослав родился в Переяславле. Всего вернее, он родился во Владимире.

14

Там же. I, 173.

15

Там же. I, 175; II, 827; VII, 107; XV, 290. Едва ли верно Ипатьевская летопись говорит, что Всеволод был тогда с старшими сыновьями, Константином и Юрием, в Переяславле, что переяславцы рады были назначению Ярослава. Может быть, не были ли все они действительно в Переяславле, но только не Киевском, как выходит по Ипатьевской летописи, а Залесском?

16

Там же. I, 180; II, 330; VII, ИЗ; XV, 303.

17

Там же. I, 180; II, 330; VII, ИЗ; XV, 303; Карамзин III, 71–72.

18

Там же. I, 182, 210, 211; II, 330; III, 30–31; VII, 114–116, 235; XV, 305, 307. В некоторых из указанных летописей эти события группируют только под 1208–1209 гг., а Ипатьевская и Новгородская третья последний акт этой драмы относят к 1210 г. Белгород находился близ Ст. Рязани (см. Карамзин III, примеч. 130).

19

Там же. I, 183–184; VIII, 116 (под 1208 г.). См. начало биографии Святослава Всеволодовича.

20

Там же. I, 185; VII, 118, 119. По Воскресенской летописи, бой 1213 г. произошел на р. Идше. Но такой реки мы не знаем, а знаем Ишню, как эта речка и названа в Никоновской летописи (II, 316). Об этой речке см. статью г. Лествицына в «Яросл. губ. вед.» 1871 г. № 50: «Речка Ишня под Ростовом».

21

Там же. I, 186, 211; III, 32–35; IV, 20–26; VII, 119–123. В последней из указанных летописей сказано, что Ярослав стал (на месте битвы) с своими полками, муромцами, городчанами и бродниками. Одни из летописей относят битву к 1215 г., а другие — к 1216-му; очевидно, одни принимают год, в который началась распря у Ярослава с новгородцами, доведшая дело до Липицкой битвы, а другие — год самой битвы.

22

Там же. VII, 126 и след. 7 сентября 1219 г. Ярослав присутствовал вместе с братом Юрием при освящении епископом Симоном Рождество-Богородицкой церкви во Владимире.

23

Там же. I, 216; III, 38; IV, 27; VII, 128. По I, 189 и IV, 177 это было в 1223 г. Ср. соответственное место в биографии Святослава.

24

Там же. I, 190, 219; III, 39 (под 1223 г.), 41, 42; IV, 27–28; VII, 133 (Литва побита в неделю Сыропустную).

25

Там же. I, 190, 219; III, 42; IV, 29; VII, 133. Вероятно, Ярослав за один поход повоевал Емь и крестил Корелу, и потому-то, может быть, большинство указанных летописей поход на Емь, начавшийся, по Лаврентьевской летописи, в 1226 г., относит к 1227 г.

26

Там же. I, 219; III, 43; IV, 178, VII, 134.

27

Там же. I, 191; VII, 134; Ник. II, 358. По Воскресенской летописи, 4 января князья уже побивали мордву. Подробности этого эпизода см. в соответственном месте биографии Всеволода Константиновича, князя Ростовского, в ч. II.

28

Там же. I, 192–198, 220; III, 42–45; IV, 29; VII, 134–136.

29

Там же. 191, 194, 220; III, 47–48; VII, 137; М. П. Погодина: «Иссл., замеч.» и примеч. II, 328; Карамзин III, 158. Серенек на р. Серене — ныне село Калужской губ.

30

Там же. I, 220–221; III, 49–50; IV, 29–30, 178; VII, 138.

31

Там же. I, 221; III, 50; IV, 30; VII, 138. Ср. примеч. 35.

32

Юрий, между прочим, поджидал здесь братьев, Ярослава и Святослава. Последний, по Тверской летописи (368, 370), участвовал в этой битве.

33

ПСРЛ. I, 199, 225; IV, 33–34; VII, 143–144; XV, 370 и след.; Ник. III, 4. Стародуб, по Книге большому чертежу, на Клязьме, ниже Владимира в 60 верстах и соответствует селению Кляземский городок, в 14 верстах от г. Коврова (Соловьев. III, примеч. 285). Никоновская, вопреки другим летописям, говорит, что Ярослав пришел на владимирский стол из Новгорода Великого. Впрочем, ср. следующее примечание.

34

Там же, I, 199–200, 225; VII, 144; XV, 373; Ник. III, 5. Отец посаженного в Смоленске Всеволода имел другое имя — Борис (см. указ, к 8 томам ПСРЛ под «Всеволодом Мстиславичем» и Русско-Ливонские акты, 450). Между тем Родословная, помещенная во «Временнике» (кн. 15, с. 35 и 37), в одном перечне смоленских князей опускает его, в другом — упоминает его без отчества, помещая после Ростислава Мстиславича, который в крещении назывался Борисом, а Всеволод — Андреем. В «Истории города Смоленска» П. Никитина (М., 1848) нет даже генеалогии смоленских князей, не говоря уже о том, что, кроме Карамзина, автор часто пользуется такими пособиями, как Энц. леке., История Глинки и т. и. В 1239 г. 3 марта — как догадываются составители указателя к 8 т. ПСРЛ — умер Владимир Рюрикович Смоленский, хотя это известие и без догадок находится в одной летописи под 1230 г. (IV, 178); притом здесь сказано, что 3 марта взят Русский Переяславль, а потом уже говорится о смерти Владимира: «Того же лета Володимер умре Киевский Рюрикович». Год действительно, по сравнению с другими списками, должен быть 1239. Вообще надобно заметить, что летописные известия 1235–1238 гг. темны, противоречивы и сбивчивы: так, Ипатьевская летопись (II, 175) под 1235 г. говорит, что Ярослав Всеволодович взял Киев под Владимиром Рюриковичем; а по Густинской летописи (там же, 338), в 1236 г. Ярослав Всеволодович с большою ратью пришел к Киеву, выгнал оттуда Изяслава Мстиславича и сам сел на Киевском столе, — но в том же году выгнан оттуда Владимиром Рюриковичем. Если это так, то можно предположить, что Ярослав мог удалиться в Новгород, и в таком случае известие Никоновской летописи (см. примеч. 34) о том, что в 1238 г. Ярослав пришел во Владимир из Новгорода, надобно считать правдоподобным, тем более что одна только Воскресенская летопись говорит, что Ярослав пришел во Владимир именно из Киева (VII, 144), а после него в Киеве сел Михаил Черниговский. В Ипатьевской летописи (II, 175) под 1235 г. говорится, что Ярослав взял под Владимиром Рюриковичем Киев, но «не мога его держати иде пакы Суждалю». Татищев (III, 464) под 1235 г. говорит, что Ярослав, «пришед к Киеву, сам сел на Киеве… но, недолго держав, учинил со Изяславом договор, что ему за Владимира окуп заплатить, и Смоленск ему отдать, сам возвратился». Далее, под 1236 г. у Татищева говорится, что Изяслав послал к великому князю Юрию послов с просьбой о любви и дружбе. Упоминаемый здесь Изяслав — лицо неопределенное: С. М. Соловьев (III, 162, примеч. 264) и составители указателя к 8 томам ПСРЛ примыкают к мнению Карамзина и Арцыбашева, считающих этого Изяслава сыном Владимира Игоревича Северского; Троицкая и Густинская летописи называют его просто Мстиславичем, а Ростовская, Воскресенская и Никоновская летописи и вслед за ними Татищев считают его сыном Мстислава Ростиславича Смоленского. Надобно заметить, что Михаил и Изяслав, требуя у Даниила выдачи плененных его боярами у Каменца князей Болоховских, так выражались: «отдай нашу братью…» С. М. Соловьев (III, примеч. 268) указывает на это обстоятельство как на «единственное основание считать Изяслава Ольговичем» (т. е. сыном Владимира Игоревича). Но отсюда косвенно может вытекать и то заключение, что князья Болохонские были Ольговичи. Между тем вопрос о происхождении Болоховских князей далеко еще нельзя назвать решенным: г. Дашкевич (в своем реферате «Болоховская земля и ее значение в Русской истории. Эпизод из истории южной Руси в XIII и XIV ст.» (Киев, 1876), совершенно справедливо, по нашему мнению, доказывая, что здесь слово братья нельзя принимать в буквальном смысле, делает остроумную и, по приводимым им основаниям, кажется, верную догадку, что князья Болоховские стоят особняком, что это — князья общинные или примерно такие же, какие были в древлянской земле при Игоре и Ольге (с. 29 и след.).

35

Есть в летописях темное известие под 1239 г., приведшее в недоумение Карамзина: под помянутым годом (ПСРЛ I, 200; II, 177; VII, 144; Ник. III, 5) говорится, что Ярослав, названный по отчеству только в Никоновской летописи, ходил к г. Каменцу, взял его, пленил жену Михаила (разумеется, Черниговского) и множество людей и возвратился восвояси. Карамзин (IV, примеч. 20) удивляется, «как мог вел. князь в такое бурное время идти из Владимира Суздальского в нынешнюю Подольскую губ.! Мы упоминали в 1229 г., — продолжает он, — о Ярославе Ингваревиче, получившем от Даниила в удел Межибожье и Перемиль; но Суздальский или Пушкинский летописец, без сомнения, говорит здесь о вел. кн. Ярославе». Ипатьевская летопись (II, 177) так изображает это событие: «Михаил бежа по сыну своем перед татары во Угры»… (Ростислав Мстиславич занимает Киев, Даниил выгоняет его и оставляет там наместником Димитрия). «Яко бежал есть Михаил из Кыева в Угры, Ярослав ехав и княгиню его и бояр его пойма, и город Каменец взя». По правдоподобному замечанию С. М. Соловьева (III, примеч. 277), из этого рассказа видно, что Ярослав был ближайший местный князь, который перехватил на дороге жену и бояр Михайловых, так что, очевидно, здесь должно разуметь именно Ярослава Ингваревича. Что же касается того, что Никоновская летопись называет этого Ярослава Всеволодовичем, то, естественно, составитель этого свода, встретив в более старых списках летописей Ярослава без отчества, хотел, но неудачно, сделать это лицо более определенным и поставил при нем отчество Всеволодович, так как из Ярославов того времени Всеволодович был, так сказать, виднее.

36

ПСРЛ. I, 201; III, 53; V, 179–180 (под 1240 г.); VII, 149; XV, 381; Ник. III, 13–14.

37

Там же. I, 201, 225; III, 54; V, 181; XV, 385; Ник. III, 18.

38

Там же. I, 201; Ник. III, 18.

39

Там же. I, 201, 226; V, 186; VII, 152, 156; XV, 386, 393, 400; Ник. III, 19, 26. Тверская летопись о смерти Ярослава говорит под 1247 г., а Троицкая — под 1248 г. По поводу поднесенного Ярославу яда Карамзин (IV, 22) замечает, что монголы, сильные мечом, не имели нужды действовать ядом, орудием злодеев слабых. Плано-Карпини (кн. 1, гл. 14) замечает, что Ярослав отравлен татарами с той целью, чтоб им свободно было владеть Русью. Но, по справедливому замечанию С. М. Соловьева (III, 185), татарам в таком случае нужно было бы истребить всех князей. Соловьев предполагает, что интрига против Ярослава велась, вероятно, Константиновичами Ростовскими (из собственно Константиновичей, заметим, в живых оставался только Владимир Углицкий, который принимал участие в последней поездке Ярослава в Орду). Когда не удалось оклеветать Ярослава перед ханом, прибегли к ханше, о чем хан и не знал. Иначе в самом деле трудно согласить всеобщее свидетельство и своих и иностранных источников о «нужной» (насильственной) смерти великого князя («История отношений между русскими князьями Рюрикова дома», 262–263). Летописи вообще скупы на похвалы этому князю; но одна из них (VII, 156) говорит, что он «положи душу свою за други своя и за землю Русскую», а рукописные святцы причисляют его к лику святых. См. Карамзин IV, примеч. 38.

40

Там же. I, 180; VII, 112.

41

Там же. III, 54; V, 182; VII, 152 (там же, на с. 146, в житии Александра Невского названа святой); XV, 385; Ник. III, 18. Почти все летописи одинаково о ней говорят: «преставися княгини Ярославляя, постригшися у святого Георгия в монастыри; ту же и положена бысть, стороне сына своего Федора, месяца майя в 5 (по иным 4), на память святыя Ирины; наречено бысть имя ей Ефросинья». В новгородском Юрьевском монастыре в надгробной надписи значится: «Лета 6749 (вместо 6752) майя в 4, в Великом Новеграде почи… Феодосия… супружница вел. кн. Ярослава Всеволодовича…» Между тем Карамзину было доставлено владимирским губернатором описание Владимирских княжеских гробов, по которому Федосья с сыном Федором покоятся во Владимирской Георгиевской церкви (IV, примеч. 39). Действительно в Георгиевской церкви во Владимире, построенной Юрием Долгоруким в 1152 г. (с 1153 г. при этой церкви был женский монастырь, неизвестно когда упраздненный), есть две гробницы: одна на правой стороне, другая — на левой. На первой гробнице надпись: «На сем месте положены мощи Благовернаго Великого князя Феодора Ярославина, сына Великия княгини Феодосии, и брата св. Благовернаго Великого князя Александра Невского». На второй гробнице: «Сия Боголюбивая Великая княгиня Феодосия, дщерь Галического князя Мстислава Мстиславича, честнейшая супружница Благовернаго Великого князя Ярослава Всеволодовича Владимирского, с ним же благоговейно и благоугодно поживе и девять сынов породи: Феодора, Александра, Андрея, Константина, Афанасия, Даниила, Михаила, Ярослава, Василия да дщери две: Евдокию и Иулианию, на конец жития своего монашеский образ на ся восприя, в нем же и преименовася Евфроснния; преставися в Великом Новеграде; честное же тело ея положено в преименитом граде Владимире в пресловущей обители святаго Великомученика Георгия об едину сторону сына ея, Благовернаго Великого князя Феодора на сем месте; супруг же ея Благоверный Великий князь Ярослав Всеволодович Владимирский нуждно преставися в иноплеменных землях в Хановой Орде в 6754 (1246) году месяца сентября в 30 день; честное же тело его положено бысть в преименитом граде Владимире в соборной церкви Успения Пресвятыя Богородицы Владимирския Златоверхия на южной стороне в приделе св. Великомученика Георгия. Обитель сия создана в лето 6661 (1153) Великим князем Долгоруковым». Летописи не говорят, где она умерла, — исключая Никоновскую, по которой она умерла в Новгороде, — а говорят только, что постриглась в Георгиевском монастыре, и всего вероятнее, она погребена во Владимирском Георгиевском монастыре, хотя умерла и в Новгороде. Что же касается того, что как в Новгородском, так и во Владимирском Георгиевских храмах есть гробницы одних и тех же лиц, то это, кажется, естественное желание как новгородцев, так и владимирцев — считать принадлежащим тому или другому городу прах таких лиц, как мать и брат Александра Невского; притом же позднейшие составители вышеприведенных надписей могли неверно понять и объяснить летописные известия: они знают, что Феодосия умерла в Новгороде и похоронена у св. Георгия, а Георгиевских церквей в Новгороде не одна, и притом некоторые из них более известны, чем Владимирская, почему и решили, что Феодосия погребена в Новгороде. (Надписи Владимирские приведены в сочинении Магистра Иеромонаха Иоасафа «Церковно-историческом описании владимирских достопамятностей». Влад., 1857.) Некоторые родословные (например, Головина) называют вторую жену Ярослава Ростиславой — Феодосией. Мальгин («Зерцало Росс. Госуд.» (далее — «Зерцало…») изд. 1794 г., с. 265, примеч.) считает Феодосию княгиней новгородской, дочерью Мстислава Мстиславича Храбраго и также второй женой Ярослава. Но первой женой он считает, вопреки летописям (I, 180; VII, 112), не дочь Юрия Кончаковича, а неизвестную по имени дочь Бориса Всеславича Полоцкого; дочь же Юрия Кончаковича он считает женой брата Ярославова, Святослава, голословно утверждая, что летописцы по ошибке изменили в имени Святослава начальные 4 буквы и из него сделали Ярослава. Если Феодосия была второй женой, а дочь Бориса Всеславича первой, то выйдет следующая нелепость: положим, что первая жена Ярослава, т. е., по Мальгину, дочь Бориса Полоцкого, родилась в год смерти отца, т. е. в 1128 г.; первый сын от Феодосии, Федор, родился в 1219 г., — значит, Ярославова первая жена умерла ранее этого года. Предположим, что Ярослав вступил в первый брак лет семнадцати, т. е. в 1208 г., и в таком случае дочери Бориса Полоцкого было бы 80 лет в этом году! Кроме того, Мальгин дает Ярославу еще третью жену, неизвестную по имени дочь рязанского князя Игоря Рюриковича. Но мы не знаем такого рязанского князя.

42

Некоторые летописи, как, например, Никоновская (III, 3), дают Ярославу девятерых сыновей, другие — восьмерых, третьи — семерых. Последние не считают рано умершего Федора, а первые грешат тем, что из Ярослава-Афанасия сделали двоих сыновей. Некоторые летописи, как Тверская (373), опускает Ярослава, а считает Афанасия, очевидно, принимая только имя, данное при крещении (ср. Карамзин IV, примеч. 78). С. М. Соловьев также считает Афанасия и Ярослава отдельными лицами («История отношений…», 264, примеч. 1). До сих пор не все согласны в том, кто старше: Александр или Андрей. Нам кажется несомненным, что первый был старше: мы видим его в Переяславле, когда отец его занял великокняжеский стол, а Переяславль обыкновенно давался старшему между наличными великокняжескими сыновьями. Что касается дочерей Ярослава, то мы знаем двух, из которых летописи одну называют Марией; одна из приведенных в 42 примеч. надписей на гробнице Федосьи дает двух дочерей Ярославу: Евдокию и Иулианию; вероятно, Головин в свою родословную, кроме летописной Марии, внес Иулианию из помянутой надписи; Мальгин («Зерцало…», 261) отмечает также двух дочерей: Гремиславу — Евдокию, бывшую за польским королем Лешком Белым, что принимают и польские историки (Лелевель), и Иулианию, скончавшуюся девицею — инокинею под именем Марии.

43

ПСРЛ. I, 173–174; VII, 102.

44

Там же. I, 175; III, 25, 31; IV, 18–19; V, 171; VII, 107 (Всеволод отпускал Святослава в Новгород, «сдумав с дружиною своею»); XV, 289.

45

Там же. I, 183; VII, 115–116 (под 1207 г.); I, 210–211; III, 30–31; IV, 19; V, 172 (под 1209 г.); Карамзин III, 75. См. соответственное место в биографии Ярослава.

46

Там же. I, 183–184.

47

Там же. I, 183–185; II, 133; VII, 117–118.

48

Там же. VII, 126–128.

49

Там же. I, 216. Здесь говорится, что новгородцы выгнали из Новгорода Всеволода Мстиславича, присланного туда отцом из Киева в 1219 г., и отправили к Юрию Всеволодовичу архиепископа Митрофана и посадника Иванка просить князя; Юрий дал им сына своего Всеволода. Затем уже говорится, что «Юрьи приела сын свой князя Святослава», который ходил в Кеси. Тверская летопись (XV, 334) говорит определеннее, что Юрий послал брата своего Святослава и пр. То же находим в Новгородской летописи (ш, 38; IV, 27). В Воскресенской летописи (VII, 129) под 1222 г. говорится об уходе Всеволода Юрьевича из Новгорода и приходе на его место Ярослава Всеволодовича, который вместе с новгородцами ходил к Колывани, повоевал всю Чудскую землю, взял много серебра, но города не взял. Что касается Никоновской летописи (II, 346), то по ней к Кеси ходил не Святослав, а Всеволод Юрьевич.

50

Там же. I, 192; VII, 134.

51

Там же. I, 192; VII, 134.

52

Там же. I, 196. Ср. примеч. 57.

53

Там же. I, 198, 200, 223, 225; II, 176, 338; III, 51–52; IV, 32–33; VII, 141–142. Одни из указанных летописей относят битву на Сити к 1237 г., а другие — к 1238; последнее, конечно, вернее. См. след, примеч.

54

ПСРЛ. I, 199, 225; VII, 143–144, 152; XV, 373; Ник. Ill, 3. В Троицкой летописи сказано: «Того же лета (1238) отда Ростов, Суздаль брату Святославу»; но это, очевидно, ошибка, — в IV, 34: «Брату Святославу да (Ярослав) Суздаль, а в Ростове седоста Васильевичи Борис да Глеб на княжение». Ростов постоянно был в потомстве Константина Всеволодовича. Тверская летопись (370) говорит, что Святослав участвовал в битве при Сити. Но при молчании об этом других летописей, не знаем, насколько доверять в данном случае Тверской.

55

Там же. I, 201; VII, 152; XV, 386, 400; Ник. III, 19, 26.

56

Там же. I, 201–202, 226, 252; IV, 38; V, 187; VII, 15G, 159, XV, 397, 400 (125S и 1252 — под обоими годами о смерти Святослава); Ник. III, 30, 32, 34. — См.: примеч. 69. — Юрьев, относившийся к Суздалю, вероятно, был любимым местом Святослава: так, в 1230 г. он разобрал там обветшавшую церковь Св. Георгия, построенную дедом его, Юрием Долгоруким, и поставил новую; в 1242 г. он украсил ее. ПСРЛ. VII, 137, 138. См. текст к примеч. 53.

57

Там же. I, 191; XV, 398. По старинным рукописным святцам Святослав и сын его Димитрий считаются святыми. Карамзин IV, примеч. 83.

58

Там же. I, 200, 225; XV, 373; Ник. III, 3.

59

Там же. VII, 156; Ник. III, 27.

60

Там же. IV, 38; XV, 395.

61

Там же. I, 201, 226; IV, 38; VII, 159; XV, 395, 400; Ник. III, 30–31; Татищев (IV, 22) говорит, под 1248 г., что Михаил согнал с Владимирского стола Святослава; «Блаженный же Кирил епископ Ростовский посла взя тело его, и положиша его в церкви Пречистыя Богородицы во Владимере». Очевидно, здесь не передано о походе на Литву и битве на берегу Протвы. Впрочем, так нужно было бы Татищеву передать дело по летописям, которые нам известны; но у него этот эпизод изложен как будто по иным источникам: вслед за вышеприведенной выпиской он говорит, что Андрей с другими суздальскими князьями пошел на Литву и побил ее «изоцова» (в Никоновской летописи «побита их изупцова» — у Зубцова?). «Князь же Александр, слышав сия, елика сотвори брат его Михайло, прииде в Володимер и бысть им пря велия о великом княжении, они же уложа ити во Орду и пойдоша князи Александр и Михаил и многу стязанию бывшу» (как будто не окончено). Далее о Михаиле нет ничего, как и о битве на Протве. Поход же Андрея можно принять за продолжение первого похода, после которого литовцы, очевидно одержавшие на Протве верх, могли достигнуть Зубцова. Во всяком случае, странным может казаться в хронологическом отношении то, что Александр вступает в спор с Михаилом и идет с ним в Орду, на что требовалось немало времени. Но нам решительно несомненным кажется, что битва на берегу Протвы здесь по недосмотру упущена, а ниже вместо Михаил следует читать Андрей. Дело было, конечно, так: Андрей и Александр отправились в 1247 или 1248 г. в Орду; Михаил, пользуясь отсутствием старших братьев, выгнал из Владимира слабого и, как видно по его действиям, бесхарактерного Святослава. См. примеч. 69.

62

Мальгин («Зерцало…», 267) дает ему сына Бориса; покойный М. Д. Хмыров («Алфавитно-справочный перечень удельных князей», № 404), отмечая у Михаила сына Бориса, ссылается на какие-то нелетописные сказания, под которыми, может быть, разумеет того же Мальгина. Во всяком случае, об этом Борисе мы ничего не знаем.

63

Ни родословные, ни историки не согласны относительно старшинства Андрея и Александра. Мы считаем старшинство последнего несомненным на том основании, что Александр занимал Переяславль. См. примеч. 43.

64

ПСРЛ. I, 200 (под 1239 г.), 225; V, 174; VII, 143; XV, 373; Ник. III, 3.

65

Там же. III, 53; V, 179 и след.; VII, 149; XV, 381; Ник. III, 14.

66

Там же. I, 201 (под 1242 г.); III, 53; IV, 37, 179 (под 1241 г.); V, 180; VII, 150; Ник. III, 14–15.

67

Хотя летописи и молчат о характере Святослава, но по действиям его видно, что он был слабохарактерен: так, в борьбе старших братьев он переходит на сторону то одного, то другого, а потеряв великокняжеский стол, не настойчиво добивается его возвращения. Такие качества характера, вероятно, и подавали повод племянникам его искать под ним великокняжеский стол.

68

ПСРЛ. I, 201, 252; II, 341; IV, 38; VII, 156, 159, 236; Ник. 26, 31. Летописи тут, кажется, спутывают события: I, 252 и IV, 38 под 1248 г. говорит, что Андрей прогнал с Владимирского стола дядю своего, Святослава Всеволодовича, и сам сел во Владимире; по другим летописям, Андрей и Александр пошли в Орду (а оттуда, конечно, прямо в Монголию) в 1247 г., а из Монголии воротились в 1249 г. Вероятно, Андрей прогнал дядю по прибытии из Монголии на том основании, что он (Андрей) получил Владимир от самого великого хана. В таком случае следует предположить, что после убийства Михаила Святослав вторично занял Владимирский стол. Этим же могут объясняться и безуспешные хлопоты Святослава в Орде в 1250 г., если только он ходил в Орду с этой целью. См. примеч. 62.

69

Там же. I, 202; VII, 159; XV, 396; Ник. III, 32.

70

Там же. I, 202, 226, 252; II, 342; IV, 38; V, 187; VII, 159–160. Эти события совершились в 1251–1252 гг., но в разных летописях они размещены под этими годами различно: по I, II, IV и VII и нашествие Неврюя, и бегство Андрея совершились в 1252 г.; по V — в 1251-м; XV, 396 и Ник. III, 33 и далее пристают к первым; первая из этих последних под 1252 г. неверно передает, что Андрей в Швеции был убит, а далее, с. 403, под 1264 г. сама же говорит о его смерти; то же говорится в V, 187 под 1252 г., — а IV, 38 под тем же годом говорит, что он убит Чудью.

71

Воскресенская летопись (VII, 160) говорит о возвращении Андрея под 1252 г. не потому, что он действительно в этом году возвратился, а потому, что составитель свода хотел сгруппировать о нем факты.

72

ПСРЛ. I, 203, 226; Ник. III, 37–40. Думаем, что Андрей возвратился в Суздаль, а не во Владимир, как можно вывести из неопределенного известия I, 203, и нет никаких оснований полагать, что он возвратился помимо своей отчины — в великокняжескую, куда вскоре прибыл из Новгорода Александр.

73

Летописи не согласны в обозначении года его смерти: I, 226; IV, 39 и XV, 403 считают годом смерти его 1264 г.; V, 192–1265; VII, 164–1263; Ник. III, 43–1264. См. следующее примеч.

74

В летописях говорится, что Андрей «поа Даниловну Романовича» (см. цит. 70-го примечания), но как ее звали, нам неизвестно. К. Н. Бестужев-Рюмин («Энцикл. словарь, сост. русск. учен, и литер.», т. IV, под Андреем Ярославичем) и М. Д. Хмыров (№ 185) называют ее Юстиной, попросту — Устиньей. Кажется, они сбились известием Никоновской летописи, или Мальгиным. Никоновская летопись под 1278 г. (III, 66) говорит: «Преставись благоверный князь Андрей Ярославич и жена его Устиния»; на поле против этого места отмечено: «Андрей Ярославич углиц.». Но все летописи считают годом смерти Андрея или 1263, или 1264, или, наконец, 1265, в том числе второй из указанных годов, в своем месте, принимает и Никоновская летопись (см. предыдущее примечание), не говоря, впрочем, что тогда же умерла и жена его. Кассель, или Кисель (как своего земляка величает местная ярославская литература) в своей «Истории города Углича» (Ярославль, 1844), основанной, между прочим, на местных летописях, называет Устиньей жену Андрея Владимировича Углицкого, умершего в 1261 г. (I, 204; VII, 162). Карамзин (IV, примеч. 182) относит смерть Андрея Владимировича и жены его Иустины к 1278 г. В таком случае следует принять предположение Кисселя, что больной Андрей в 1261 г. мог передать владетельные права над Угличем брату Роману, а летописцы таким образом этот год (1261), видя князем Углицким Романа, могли счесть годом смерти Андрея, хотя он мог дожить и до 1278 г. Очевидно только то, что Никоновская летопись смешала здесь Андрея Углицкого с Андреем Суздальским и Устинью, жену первого, приурочила к последнему. Сопоставляя «Даниловну Романовича» одних летописей с Устиньей, женой Андрея якобы Ярославича Углицкого — Никоновской. Мальгин («Зерцало…», 270) прямо называет жену Андрея Ярославича Иустинией Данииловной, дочерью Даниила Романовича, что принимает и Хмыров. Но последний в то же время жену Андрея Владимировича Углицкого (№ 305) называет также Устиньей, «известной только по имени», очевидно односторонне пользуясь только вторым известием Никоновской летописи (III, 66), из которого действительно не видно, чья была дочь эта Устинья. Итак, пока мы знаем только, что Андрей был женат на дочери Даниила Романовича и что Устинья, жена Андрея Владимировича Углицкого, благодаря ошибке Никоновской летописи, назвавшей последнего Ярославичем, приписывается некоторыми Андрею Суздальскому.

75

ПСРЛ. I, 219; III, 43; IV, 29; V, 173; VII, 134; XV, 350 (под 1229 г.). По летописям не видно, когда Александр родился; основанием определения года рождения для нас послужили: Муравьев А. Н. Жития святых. Месяц ноябрь. СПб., 1856. Житие это извлечено из двух рукописных житий, хранящихся в Невской лавре и духовной академии, и жития святого князя, составленного архимандритом Кириллом. Ярослав удалился из Новгорода вследствие того, что новгородцы держали сторону оскорбивших его псковичей.

76

Там же. III, 44.

77

Там же. III, 47; IV, 29.

78

Там же. I, 220–221, 225; III, 50; IV, 30; V, 173; VII, 138, 143; XV, 373; Ник. III, 3.

79

Там же. Одни из летописей относят женитьбу Александра и укрепление берегов Шелони к 1238 г., как IV, 34 и Ник. III, 3; другие — к 1239 г.: III, 52; V, 174; VII, 144.

80

Там же. IV, 35–36, 179; в житии его: I, 204–206; V, 2–6, 176–179; VII, 146–149; XV, 376 и след.; Ник. III, 9–13 под 1241 г. По III, битва была 15 июля. См. также V, 227; VII, 216.

81

Там же. III, 53; IV, 37; V, 179; VII, 149; XV, 376–380; Ник. III, 13.

82

Там же. III, 53; IV, 37; V, 179; VII, 149; Ник. III, 13–14.

83

Там же. I, 201, 225; III, 53–54; IV, 37, 179–180; V, 10, 180–181; VII, 149–151; XV, 385; Ник. III, 14–17 (Ледовое побоище под 1243 г.). (О поездке Александра в Орду см. в следующем примеч.) По Никоновской и Софийской 1-й (т. V), Александр, узнав о несчастий Пскова, отправляется в Новгород с братом Андреем в 1241 г.; по другим же летописям, например, VII, 150, Ярослав послал Андрея в помощь Александру, когда последний освободил уже Псков, следовательно, пред Ледовым побоищем. Интересно обозначение летописцем (VII, 150) строя рыцарских полков, в каком они выступили против русских: «немцы же и чудь пробишася свиньею сквозе плаки», т. е. острым клином или треугольником, вершина которого обращена была к русским. О походе Александра на литовцев говорит одна Воскресенская летопись (VII). В 1242 г. Литва также набегала на Новгородскую землю и была побита Александром. Не смешала ли Воскресенская летопись поход 1245 г.? Но под последним годом она отмечает нападение Литвы на Торжок и Бежецк. Историки наши о первом нападении (о «пакостях») Литвы не говорят; Карамзин (IV, примеч. 35) из обоих набегов Литвы как будто делает один — 1245 г. (Хронологию событий 1239–1242 гг. см.: Энгелъман. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории. СПб., 1858).

84

Там же. IV, 37; VII, 152. Новг. 4-я под 1242 г., в самом начале, говорит, и только она одна, о поездке Александра в Орду. Порядок событий 1241–1242 гг. по этой летописи таков: 1241 г. — Александр приехал в Новгород, взял Копорье и побил немцев; 1242 г. — пошел к Батыю; воротившись от Батыя, пошел с братом Андреем, низовцами и новгородцами изгоном к Пскову, который и освободил от немцев; Ледовое побоище. Странно, что другие летописи умалчивают об этой поездке. Энгельман, в вышецитированном его сочинении (с. 126 и след.), разбирая рассказ Беляева о событиях этого года («Великий князь Александр Невский» во «Временнике Московского Общества истории и древностей российских» (далее — МОИДР) кн. IV, 11–13) сомневается в справедливости этого известия на том основании, что в начале 6750 мартовского, простиравшегося от 1 марта 1242 до 28 февраля 1243 г., Александр не мог ехать в Орду, потому что в марте 1242 г. (а Новгородская принимает мартовское счисление) он уже воевал с ливонцами. Энгельман допускает предположение, что это событие можно отнести к концу предыдущего, т. е. 1241 г. и что оно по ошибке попало в начало 1242 г. Но и это предположение требует, говорит он, подкрепления доводами, по которым было бы вероятно, что Александр тогда находился в Орде. Между тем другие источники не представляют для этого никакой точки опоры; а Новгородская 4-я, передающая этот факт, сама в себе не заключает достаточного ручательства в достоверности сообщаемых ею данных (с. 128–129). Трудно не согласиться с этими доводами и предположениями, но в то же время нужно иметь в виду и то, что Новгородская, в известиях о поездках Александра в Орду, является последовательной. Так, под 1246 г. она говорит: «Езди Александр другое к Батыю», между тем как под 1242 г. просто говорит: «Иде Александр к Батыю царю», не говоря первое, ибо наперед летописец не мог знать, пойдет ли второе (во второй раз) Александр в Орду. См. примеч. 50.

85

Там же. III, 64; IV, 37–38 (под 1246 г.); V, 182; VII, 152; XV, 386; Ник. III, 18–19. Жижицы или Жижчь находился близ западного берега оз. Жесца, где теперь село Жесцо — Живец. См. Барсов Н. П. Очерки Русск. истор. географии. Варшава, 1885. С. 26.

86

Там же. V, 186.

87

Там же. I, 201; III, 54; IV, 37; V, 186; VII, 157; XV, 393–394; Ник. III, 26. Из них III, IV, V и XV относят поездку в Орду к 1246 г., остальные — к следующему.

88

Ср. с соответственным местом в биографии Андрея.

89

Там же. I, 202; II, 341; VII, 159; Ник. III, 31 (все под 1249 г.); III, 54; IV, 38; V, 186 (под 1250 г.); XV, 395–396 (под 1240 г.).

90

Там же. I, 202; XV, 400; Ник. III, 31. С. М. Соловьев (III, 191), сказав, что Святослав Всеволодович умер в 1252 г., тотчас продолжает: «Оставался князь, который по старине мог предъявить права свои на великое княжение: именно Владимир Углицкий, сын Константина Ростовского, старшего из сыновей Всеволода III; но кто мог думать о праве Владимира в то время, когда Михаил Московский не обращал никакого внимания ни на свое бесправие, ни на право дяди? Ярославичи были сильнее углицкого князя: этого было довольно, чтоб заставить позабыть о последнем». Но, как мы видим, Владимир Константинович умер еще в 1249 г., т. е. ранее дяди своего Святослава… Ниже сам же историк говорит (с. 207), что Владимир умер в 1249 г.

91

Там же. I, 202; XV, 390: Ник. III, 33.

92

Там же. V, 187. Тут же летописец, пользуясь случаем, говорит о когда-то («некогда приела») бывшем от папы к Александру посольстве с предложением — принять католическую веру. Посоветовавшись с мудрецами, Александр будто бы кратко изложил всю ветхозаветную и новозаветную историю и в заключение сказал: «Си вся сведаем добре, а от вас учения не приимаем».

93

См. соответственное место под Андреем Ярославичем.

94

Там же. I, 202, 252; II, 342; V, 187; VII, 230; XV, 896; Ник. III, 33–34. Густынская летопись (т. II), называя Александра Московским (так сказать, передним числом), говорит, что он «упроси себе княжение над всею Русскою и Московскою землею и над всеми князи». И. Д. Беляев («Временник» IV) видит здесь интригу Святослава, который в 1250 г. ездил в Орду, а С. М. Соловьев («История отношений…», 267 и след.) обвиняет Александра. Как на доказательства своего мнения, он указывает а) на слова Андрея (Ник. III, 33): «Господи! что се есть, доколе нам меж собою бранитися»… и пр.; б) Александр был в это время в Орде и взял старшинство от хана: если б он не был против брата, то почему не умилостивил Сартака, как умилостивил его (?) после, по случаю восстаний народных? в) бегство в Швецию и радушный прием там показывают, что шведы видели в Андрее врага Александрова. К. Н. Бестужев-Рюмин («Русская история» I, 288–289) склоняется на сторону последнего.

95

Там же. I, 202–203, 226; III, 55–56; IV, 38; V, 188–189; VII, 160–161; XV, 398, 400; Ник. III, 35–37. Известия о событиях 1255–1258 гг. чрезвычайно перепутаны. Мы могли бы привести здесь синхронологические выписки этих годов из летописей, но не решаемся на это ввиду того, что такие выписки, кроме того, что займут много места, не приведут к положительным выводам, так как здесь требуется отдельное исследование, подобное хронологическим исследованиям Энгельмана.

96

Там же. I, 203, 226; II, 342 (под 1254 г.); XV, 401; Ник. III, 37.

97

Соловьев СМ. История России. III, 195.

98

Там же. I, 203, 226; III, 56–57; IV, 39; V, 189–190; VII, 162; XV, 401; Ник. III, а также Тверская летопись, говоря о пребывании Александра в Ростове, оканчивает известие об этом так, как будто бы Кирил, князья Борис и Глеб и мать их поехали во Владимир, между тем как этого ниоткуда не видно. Здесь пропуск очевиден: они чествовали Александра, который (а не князья Ростовские) после того чествования поехал во Владимир.

99

См. примеч. 85. В первый раз Александр ходил по смерти отца, во второй раз — в 1252 г., на Дон, к Сартаку, когда получил великокняжеский стол и когда хан послал на Андрея татарскую рать под началом Неврюя; в третий раз — в 1258 г. вместе с братьями, Андреем и Ярославом, пред исчислением Русской земли. Таким образом, поездка 1262 г. будет последней, и притом четвертой. Но замечательно, что Новгородская 4-я (IV, 39), весьма последовательная в отметках поездок Александра в Орду, о последней поездке выражается так: «Поиде князь Александр третьее в Орду».

100

ПСРЛ. I, 204, 226; IV, 39; V, 190; VII, 102–163; XV, 402–403.

101

Там же. III, 57–58; IV, 39; V, 190–191; VII, 163–164; Ник. III, 40; XV, 403 (последние две помещают этот эпизод под 1263 г.). Энгельман («Хронол. исслед. в области Русской и Ливонской истории в XIII и XIV ст.», с. 8), вопреки И. И. Срезневскому, основательно доказывает, что договор относится к 1262, а не к 1263 г.

102

Соф. 1 (т. V), окончивши описание этого похода заключением, что князья благополучно воротились со множеством полона в свою землю, так продолжает свое повествование: «Тогда же поиде великый князь Александр в Орду», так что можно предполагать, что Александр пошел в Орду после того, как полки воротились из-под Юрьева. Другие же летописи и поход под Юрьев, и поездку Александра в Орду — оба факта передают один за другим без всякой видимой связи.

103

См. цитаты в примеч. 102.

104

Городец волжский — теперь селение Нижегородской губ., Балахнинского уезда.

105

ПСРЛ. I, 204, 226; II, 343 (т. е. Густынская летопись; она, забегая вперед, говорит: «Преставися Александр Ярославич, вел. кн. московский и киевский»); III, 58; IV, 39, 180 (под 1264 г.); V, 191 (под 1262 г.); VII, 164, 236. В рукописях Карамзина и Оболенского, послуживших вариантами для Софийской 1-й, ошибочно помещается известие о смерти Александра под 1251 г. (V, 187 варианты).

106

Там же. III, 52; V, 174; VII, 144; IV, 34 (т. е. Новгородская 4-я под 1238 г.); Ник. III, 4.

107

Из летописей не видно, чтобы Александр вступал во второй брак; из ранних родословных — то же; позднейшия же, как, например, Головина, основывались, кажется, как и Карамзин (IV, 58 и примеч. 110), на надписях на гробах, находящихся в Успенском (Княгинином) женском монастыре во Владимире; один из этих гробов, что на левой стороне — по надписи — благоверный княгини Вассы, вторыя супруги Александра Невского. Составитель «Церковно-истор. опис. владим. достопам.», иеромонах Иоасаф, сам бывший некоторое время во Владимире, не только не вдается в подробности при перечне лиц, погребенных в помянутом монастыре, и ничего не говорит о современном ему положении гробниц, но и сам ссылается на Карамзина. М. Д. Хмыров («Алфавитно-справочный перечень государей русских», № 12) говорит, что «приписывание Александру второй жены, Вассы, происходит от буквального понимания надгробной надписи… которая, по очевидной ошибке каменосечца, называет Василиссу, вторую жену Александрова сына Андрея, Вассою и второю женою самого Александра». Во всяком случае, об этой Вассе или Василиссе мы ничего не знаем.

108

Мальгин («Зерцало…», 274) считает между сыновьями Невского, — неизвестно, на каком основании, — двух Даниилов, из которых первый умер будто бы в младенчестве в 1258 г.

109

ПСРЛ. I, 201, 225; IV, 37; VII, 146; XV, 375 (Василий род. в 1240 г.); Ник. III, 9; Татищев IV, 6. Ник., с. 3: «Заступи бо его [Ярослава Всеволодовича] Господь Бог и преч. Богородица от татар, а с ним осмь сынов его: Александра Невского, Андрея суздалского, Констянтина, Афонасия (конечно, Ярослава), Данила, Михаила, Ярослава тверского [тот же Афонасий], Василия…» Выходит как будто так, что Василий родился даже ранее 1238 г., между тем как та же Никоновская летопись отмечает рождение его под 1241 г.!.. Это противоречие объясняется весьма легко: составитель летописи, увлекшись перечнем Ярославичей, поставил в последнем и Василия, так сказать, передним числом, — точно так же, как и Ярослава он назвал тверским потому, что он был таковым впоследствии.

110

Ник. III, 27.

111

ПСРЛ. I, 201; VII, 158; Ник. III, 27.

112

Ник. III, 44–45. Свадьба была в Костроме; его венчал в церкви Святого Феодора ростовский епископ Игнатий. Летопись ничего не говорит о его жене.

113

ПСРЛ. III, 61–62, 220; IV, 42; V, 196; VII, 167–170; Ник. III, 51. К. Н. Бестужев-Рюмин («Русская история», I, 325) говорит, что Ярослав был недоволен войной с немцами и хотел низложения ее зачинщиков… Но он сам помогал новгородцам: посылал детей своих, Святослава и Михаила, и других князей на помощь Новгороду (Новг. I, 59–60; Ник. III, 46–47). Если, таким образом, он и требовал низложения некоторых лиц, как зачинщиков ссоры с немцами, то только потому, что ему нужен был предлог к удалению от дел лиц, ему неугодных.

114

Там же. I, 227; II, 344; IV, 42; V, VII, 171 (в Оглавл. к Воскр. лет. с. 236 — под 1270 г.); XV, 404; Ник. III, 54–55.

115

Там же. III, 62–63; IV, 42; V, 193–199; VII, 172; Ник. III, 55–57; Татищев IV, 45.

116

Там же. III, 63; Ник. III, 59 (под 1275 г.).

117

Там же. I, 227; II, 345; III, 63; IV, 43; V, 199; VII, 172–173; XV, 405; Ник. III, 59–61. Никоновская летопись восхваляет добродетели этого князя: любовь и милость к церквям и духовенству и пр. По некоторым известиям (Татищев IV, 47), при нем в 1275 г. было на Руси «второе число» из Орды от хана. Замечателен также бывший при нем собор в 1274 г., когда во Владимир приехал из Киева митрополит Кирилл с архимандритом Киево-Печерской лавры, Серапионом, для посвящения последнего в епископы Владимиру и Суздалю. Этот собор может считаться по отношению к принятым мерам исправления непорядков в церкви и клире предвестником Стоглавого собора.

118

См. выше, примеч. 113.

119

ПСРЛ. III, 57; V, 189–190; VII, 162; Ник. III, 40. По летописям неизвестно, когда родился Димитрий; а Мальгин («Зерцало…», 292) говорит, что в 1250 г. во Владимире. Хотя летопись и замечает под 1263 г. по случаю изгнания Димитрия из Новгорода, «зане князь еще мал бяше», надобно заметить, что в Раковорской битве он был самостоятельно действующим лицом и называется (конечно, летопись забегает вперед) великим князем (VII, 167); притом перед походом новгородцы лично к нему обращались.

120

Там же. III, 57; IV, 39, 180; V, 190–191; VII, 163.

121

Там же. Ill, 58; IV, 39; V, 191; VII, 164 (под 1263 г.); Ник. III, 42. Новгородская 4-я сначала говорит об изгнании Димитрия, а потом уже о смерти Невского.

122

Воскресенская (VII, 167) и Никоновская (III, 46), говоря под 1265 г. о намерении Ярослава Ярославина идти к Пскову на литовского князя Довмонта, который, вследствие происходивших в Литве кровавых княжеских усобиц, прибежал в Псков и был предпочтен Ярославову сыну Святославу, замечают, что новгородцы воспротивились намерению Ярослава, который и отослал свои полки в Низовскую землю, а потом и сам выехал из Новгорода, оставив там будто бы Димитрия Александровича. Здесь, кажется, ошибка: в 1266 г. новгородцы задумали с князем своим Юрием (конечно, Андреевичем, племянником Ярослава Ярославина) идти на Литву (IV, 40); в последующих событиях — в битве при Раковоре, в походе на Занаровье — участвует тот же Юрий, названный (в IV, 41), конечно, по ошибке Александровичем. Но в Раковорской битве или в приготовлениях к ней Юрий уже участвует, а Димитрия (III, 59) только еще приглашают. Очевидно, Воскресенская и Никоновская летописи приняли Димитрия Александровича вместо Юрия Андреевича, названного в Новгородской 4-й Александровичем.

123

ПСРЛ. I, 226; III, 58–60; IV, 40–41, 180–182; V, 193–195; VII, 167–168; Ник. III, 46–48. К Раковору пошли 23 января.

124

Там же. III, 61, 220; IV, 42; V, 196; VII, 169; Супр. 37; Ник. III, 50–53.

125

См. под Василием Ярославичем. Цит. см. в примеч. 116.

126

ПСРЛ. I, 227; II, 345; III, 63; IV, 43; V, 199; VII, 173; Ник. III, 57–61. Неделя Всех Святых — день переходный: это второй воскресный день по Пятидесятнице; а так как Пасха в 1276 г. была 5 апреля, то неделя Всех святых падала на 31 мая.

127

Там же. III, 63; IV, 43; V, 199; VII, 174; Ник. III, 64 и след. В IV говорится, что после похода на Корелу Димитрий взял Тетяков, как будто этот Тетяков был поблизости. Тетяков или Дедяков — в земле ясов севернее Дербента (Замысловский Е. Е., Учебный атлас по российской истории, карта № 3). Действительно, в 1277 г. русские князья — Борис Ростовский, Федор Ярославский, Глеб Белозерский и Андрей Городецкий — пошли в Орду, чтобы с ханом идти на ясов к Тетякову. Но Димитрия не было в числе этих князей: он пошел в Новгород. У Татищева (IV, 51) об этом походе ошибочно говорится, что хан Менгутимур с русскими князьями пошел за Днестр и что князья «взяша славный град Язский»; очевидно, Татищев думал, что поход был в Молдавию на город Ясы. Ср. Карамзин IV, примеч. 157.

128

Там же. III, 63.

129

См. Карамзин IV, 80–81 и относящиеся сюда примечания; Соловьев III, 237.

130

ПСРЛ. I, 227; II, 346; III, 64; IV, 43; V, 199–201; VII, 174–178; XV, 405; Ник. III, 70–73; Татищев IV, 68. Все эти события совершились в период от 1280 до 1284 г. включительно. Так как отдельные эпизоды этого периода быстро следовали один за другим из года в год, естественно, у летописцев они являются: у одних, — сравнительно с другими, — выходящими за пределы известного года и переходящими в следующий год, у других — наоборот. Во всяком случае, разница будет незначительная и естественная: один летописец известное событие помещает под тем годом, в который оно случилось; но это событие своими последствиями переходит в следующий год, под которым у другого летописца записывается и то и другое, т. е. и самое событие, и его последствия, и наоборот. Карамзин (IV, примеч. 161) считает выдумкой известие Никоновской летописи, что Димитрий — как говорил хану Андрей — не хочет слушать ханской воли… Но Андрей, чтобы задеть честолюбие хана, сам мог выдумать это!.. После того как новгородцы разрушили Копорье, в Новгород пришел Андрей. Супр. рук. говорит об этом под 1282 г., прибавляя, что новгородцы посадили его на столе в неделю сыропустную.

131

Там же.

132

Там же. III, 65; IV, 44; V, 201 (во всех под 1289 г.); VII, 179 (под 1287 г.); XV, 406 (под 1288 г.); Ник. III, 88 (под тем же годом). Последняя в перечне князей, ходивших с Димитрием на Михаила, помещает и князя Димитрия Ростовского, между тем как IV и V так говорят об этом: «Ходи вел. кн. Дмитрей Александрович ко Твери ратию, позва с собою новгородцев, и идоша новгородци с посадником Андреем; ратнии же пожгоша волости их, и мир взя князь великий и отыде. А князь Дмитрий ростовский нача ведати всю свою отчину, и ходи к Кашину ратию». Выходит, что князь Ростовский как будто предпринимал особый поход на Кашин, независимо от похода великого князя. Далее: Никоновская летопись (III, 88) под 1290 г. говорит еще о походе Димитрия Ростовского с новгородцами и посадником их Андреем Климовичем на Тверь; но тверичи помирились с новгородцами, а князь Ростовский пошел с ратью на Кашин, где и у него дело кончилось миром… Так ли все это было? После похода великого князя Владимирского на Тверь новгородцы в 1290 г. отняли посадничество у Андрея Климовича, которого затем мы не видим действующим лицом до 1293 г. (III, 65–66). Таким образом, очевидно, Никоновская летопись из одного похода великого князя Владимирского сделала два различных, и поход великого князя 1288 или 1289 г. повторяет под 1290 г., приписывая его Димитрию Ростовскому. Что касается того, что между Димитрием Александровичем (на стороне которого был перевес материальной силы и житейского опыта) и Михаилом Ярославичем не произошло битвы, то Карамзин смело и решительно, как несомненный факт, передает, что Димитрий заключил мир, «не смев решиться на битву» и как бы признал тем самостоятельность Твери. Мы уже сказали, что все шансы для победы были на стороне Димитрия, и след, мир, надо полагать, был невыгоден для Михаила. А что мир заключен был без битвы, то это явление тогда было обычным. «Становится заметным, — говорит другой историк (Соловьев III, 239), — как редко на севере князья вступают в битвы друг с другом: обыкновенно сошедшись, они заключают мир и расходятся». Относительно причин похода Димитрия Ростовского на Тверскую землю, похода самостоятельного, а не по приказанию великого князя Владимирского, есть еще предположение: тверские князья могли воспользоваться происходившими до 1287 г. в Ростовской земле ссорами между братьями (Димитрий и Константин Борисовичи и двоюродный брат их, Михаил Глебович) и захватили некоторые пограничные ростовские волости. По этой-то причине после 1287 г., когда князья Ростовские поделили между собой волости (следовательно, примирились), Димитрий Борисович и мог предпринимать поход на Тверь. (См. Борзаковский В. С. История Тверского Княж., примеч. 368). Предположение (Твер. губ. вед. за 1867 г., где помещен «Исторический очерк Кашина»), что Кашин в XIII в. принадлежал Ростову (почему Димитрий и ходил к Кашину), а потом перешел к Твери, в виде приданого, с Анной Димитриевной, вышедшей за Тверского князя, не выдерживает критики: Михаил женился на Анне Ростовской в 1294 г., а поход был гораздо раньше, в 1290 г.; притом, на свой город, по замечанию г. Борзаковского, Димитрий не пошел бы (там же), хотя, надо заметить, в подобных случаях князья не церемонились и со своими городами. Относительно брака сына Димитриева Ивана с княжной Ростовской в летописях существует расхождение: Никоновская (III, 85) и Воскресенская (VIII, 179) относят его к 1286 г.; но та же Никоновская в другой раз (там же, 89), а также Тверская (с. 406) и Троицкая (I, 227) говорят об этом браке под 1292 г. Но об этом еще будет речь в своем месте.

133

Там же. I, 227; III, 65; IV, 44; V, 201; VII, 180; Ник. III, 89. Карамзин (IV, 87) положительно так думает.

134

Там же. III, 65; IV, 44; V, 201.

135

Там же. I, 228; III, 65–66; IV, 44, 183; V, 10, 201–202; VII, 180–181; XV, 406–407; Ник. 90–92. См. примеч. 147.

136

Некоторые родословные, как Головина (М., 1851) дают Димитрию одну дочь, бывшую за Довмонтом; М. Д. Хмыров («Алфавитно-справочный перечень…» Вып. 1. № 69) — также одну дочь. Мы знаем, что у Димитрия была дочь Мария, на которой женился Довмонт (ПСРЛ. V, 7); знаем также, что — по летописям — новгородцы в 1282 г., когда хотели заставить Димитрия очистить Копорье от дружины его, взяли двух дочерей Димитрия в таль (залог). Вышецитированное место из второй Псковской летописи продолжается так: «Пакы же, на другый год, кн. Домонт с мужи своими Псковичи иде в пособие тестю своему вел кн. Димитрию на Немец». Если новгородцы в это время взяли двух дочерей Димитрия, а Довмонт является уже женатым на его дочери, очевидно, у Димитрия было три дочери. Очень может быть, что летопись, забегая вперед, называет Димитрия тестем Довмонта, но и тогда у первого будет две дочери, а не одна. Старшего и младшего сыновей Димитрия Александровича некоторые смешивают, о чем будет сказано в конце книги, в I приложении.

137

Ник. III, 42. М. Д. Хмыров («Алфавитно-справочный перечень…» Вып. 1. № 19), следуя, кажется, «Зерцалу…» Мальгина, утверждает, что Андрей родился в 1255 г. Что касается получения Андреем Костромы, прямых указаний в летописях на это мы не находим. С. М. Соловьев («История России…», III, 237) и К. Н. Бестужев-Рюмин («Энцикл. словарь, сост. русск. учен, и литер.», т. IV) говорят об этом положительно. Конечно, это должно быть выведено из известия Лаврентьевской летописи (I, 209), в которой под 1303 г. говорится, что в Костроме умер сын Андрея, Борис; следовательно, Кострома в это время была за Андреем, а перейти к нему она могла только в 1276 г., когда умер бездетным Василий Ярославин Костромской.

138

ПСРЛ. IV, 43; V, 199; VII, 173; Ник. III, 63–64. Татищев IV, 51 ошибочно утверждает, что князья ходили с ханом за Днестр на город «Язский», о чем см. примеч. 128.

139

Там же. II, 346; VII, 175; Ник. III, 71–73 (во всех под 1281 г.); III, 64; IV, 43; V, 199–200 (под 1282 г.). С. М. Соловьев (III, 237) делает предположение, что стремление Димитрия усилить себя за счет других, или пример Василия Ярославина, не давшего при посредстве хана брату своему Ярославу усилиться за счет Новгорода, послужили для Андрея поводом к восстанию на старшего брата… Может быть, и так; все летописи говорят только о боярах, и особенно о Семене Тониглиевиче, как виновниках этого восстания. В передаче фактов до 1294 г., т. е. до смерти Димитрия, с которым Андрей был в постоянных столкновениях, мы будем кратки: более подробно эти факты изложены под Димитрием Александровичем.

140

Там же. III, 64; V, 200 (под 1282 г.); VII, 175–176; Ник. III, 73–74 (под 1281 г.). Может быть, дело было так: в конце 1281 г. новгородцы пригласили его, а в начале 1282 г. он приехал к ним. Новгородская первая да и все другие — одни под 1282 г., другие под 1281 г. — говорят, что встреча Димитрия (бежавшаго к Копорью) с новгородцами была 1 января.

141

Там же. I, 227; III, 64; IV, 43; V, 199–200; VII, 176; Ник. III, 74–76. По III, братья примиряются в 1284 г.

142

См. биографию Димитрия Александровича.

143

Там же. III, 64; IV, 43; V, 200–201; VII, 178; по Ник. III, 76–84 целование Андреем и новгородцами креста, отказ Андрея от Новгорода в пользу Димитрия и наказание последним новгородцев — все отнесено к 1285 г.

144

Там же. I, 227; IV, 43–44; V, 201; VII, 178–179; Ник. III, 84.

145

См. примеч. 133. Несколько темные и непонятные известия за это время сообщает Троицкая летопись. Под 1286 г. она говорит, что Димитрий и Константин Борисовичи поделили отчину свою: Димитрий сел в Угличе, а Константин — в Ростове; под (1287 г. нет) 1288 г.: «Седе Андрей Александрович на Ярославле, а Олександр Федорович на Углече воле» (далее — дела церковные); под следующим 1289 г.: «Седе Дмитрий Борисович Ростове; тогда бе много татар в Ростове, и изгнаша их вечен, и ограбиша их. Того же лета князь Костянтин иде в Орду». Киссель («История города Углича». Ярославль, 1844), который пользовался местными углицкими летописями, считает Андрея седьмым углицким князем с 1289 г. Он так начинает о нем рассказ: «Когда Дмитрий Борисович оставил Углич и перешел княжить в Ростов, то Городецкий кн. Андрей Александрович, пользуясь отсутствием обоих братьев, захватил насильственно Угличское княжество. Это случилось в то время, когда оба брата, Дмитрий и Константин Борисовичи, ездили в Орду. Возвратившися из Орды и видя Углич в руках Андрея, он (Димитрий?) удалился в Устюг, где и жил до тех пор, покуда Андрей Александрович принужден был оставить Углич и отказаться от своих честолюбивых замыслов на Владимир». Далее Киссель передает, что Андрей Городецкий, а теперь и Углицкий, желая отнять великокняжеский стол у старшаго брата, подступил к Угличу с огромным войском и множеством татар и угрозами заставил угличан отворить ему ворота; что он распоряжался в Угличе всем, как собственностью, что исполнителями его воли были усердные до наглости татары, что, собрав с Углицкого княжества дань, какой не собирали и татары, и оставив Углич под управлением бояр, он поспешил в Орду, чтобы купить великокняжеский стол, чего и достиг; но, подступив со множеством татар к Владимиру, не мог взять последнего, а татары между тем начали требовать с него обещанной платы, провизии, лошадей и пр. Так как Андрей не мог удовлетворить корыстолюбия татар, последние взбунтовались против него, рассыпались с своим предводителем Дюденем по всем областям: опустошили окрестности Владимира, взяли и разграбили города: Суздаль, Муром, Юрьев, Москву, Коломну, Дмитров, Можайск, Волок, Переславль и Углич. Далее следует статья «о раззорении Углича от татар в 1293 г.». Здесь говорится, что Андрей бежал из-под Владимира от взбунтовавшихся татар, а последние, мстя ему, устремились на Углич, вырезали жителей и сожгли город; далее приводится выписка о разорении Углича из местной Супоневской летописи. После этого разгрома уцелевшие угличане собрались на вече и положили послать посольство к устюжскому князю Константину Борисовичу, как прежде посылали к его брату Димитрию в Ростов; Константин согласился на их предложение и с 1293 г. начал княжить в Угличе. Здесь представляется несколько вопросов, кажется, неразрешимых: Троицкая летопись под 6796 г. (1288) говорит, что Андрей сел в Ярославле… куда же делся Федор Ростиславич? Положим, он был в 1288 г. в Орде (Степ. I, 396) и что в этом же году (по той же Степенной) умер и сын его Михаил… Все-таки при жизни Феодора, хотя бы он и был в это время в Орде, занятие Андреем Ярославля представляется непонятным. Надо заметить, что общие летописи события последних двух десятилетий XIII в. передают кратко и сбивчиво, хронологию перепутывают, передают в высшей степени краткие заметки о таких фактах, которые не поддаются никакому, хотя бы и предположительному объяснению. Между тем местные летописи передают некоторые краткие известия общих летописей более подробно и более обстоятельно. Но, спрашивается, откуда они почерпнули эти подробности? и можно ли им доверять вполне? Впоследствии мы увидим, что в местных летописях весьма часто подробно и обстоятельно передаются чрезвычайно уродливые акты, и это обстоятельство заставляет относиться к ним весьма и весьма осторожно. Но вполне отрицать значения их нельзя. Тем прискорбнее то обстоятельство, что они не только нимало не исследованы, но и не приведены в известность. Отрывки из некоторых таких летописей напечатаны в местных изданиях (например, «Ярославских и Костромских губ. и епарх. ведомостях»), но почти без всякой научной, так сказать, обстановки.

146

ПСРЛ. I, 228; III, 65–66; IV, 44; V, 201–202; VII, 180; Ник. III, 89–92. Троицкая летопись намерение татар идти на Тверь, а Лаврентьевская приход Андрея в Новгород относят к 1294 г. (I, 208, 228), между тем как все другие — к 1293-му.

147

Там же. I, 228; III, 66; IV, 44–45; V, 202; VII, 180–181, 236; Ник. III, 92. Заключение мира братьями Лаврентьевская (I, 208) относит не к 1293 г., как другие летописи, а к 1295-му.

148

Там же. I, 228; VII, 181; Ник. III, 93 ошибочно говорит, что Андрей женился на дочери Василька (конечно, Константиновича) Ростовского, у которого если бы даже и были дочери, то не годились бы в невесты Андрею. Если же Никоновская летопись разумеет под Васильком Василия Борисовича, брата Димитрия (отца Василиссы), то надо заметить, что ни из родословных, ни из летописей не видно, чтоб у Василия Борисовича были дети. Не знаем, откуда взял М. Д. Хмыров («Алфавитно-справочный перечень…» I, № 19 и 42), что Андрей был женат дважды и что имя первой супруги его неизвестно.

149

Там же. I, 228; IV, 45; V, 202; VII, 181. Лаврентьевская летопись (I, 208) относит возвращение его из Орды к 1297 г., между тем как в 1296 г. был уже съезд князей во Владимире.

150

Там же. I, 228; IV, 45; V, 202; VII, 181; Ник. III, 93–94. Встречу князей у Юрьева Лаврентьевская летопись (I, 208) относит к 1297 г., а Новгородская 4-я (IV, 45) и Софийская 1-я (V, 202) — к 1298 г. В Никоновской летописи говорится, что князья поделились княжением, а в Софийской 1-й пояснено даже, что поделились великим княжением. У Татищева (IV, 77) замечено, что великий князь «хотяше обидети братию». Более определенного в летописях нет ничего.

151

Там же. IV, 45, 183; V, 8, 203; VII, 182; Ник. III, 97. Довмонт в том же году 20 мая умер.

152

Там же. V, 203; VII, 183.

153

Там же. I, 209; Ник. II, 99. Впоследствии увидим, что Даниил берет Переяславль, конечно, потому, что он предназначен был ему самим Иваном Димитриевичем; это, вероятно, решено было на съезде у Дмитрова и было причиной несогласия между тверским и переяславским князьями. Никоновская летопись замечает, что съезд был «о княжениях», и прибавляет, что князья поделились вотчиною, но не видно как. То же у Татищева (IV, 82).

154

Там же. III, 67–68, 130; IV, 46; V, 203; VII, 183; Ник. III, 99; I, 209 и IV, 183 относят поход к 1302 г.

155

См. соответствующее место в биографии Юрия Даниловича.

156

Там же. III, 68; IV, 46; V, 204; VII, 183; Ник. III, 99–101; Карамзин IV, примеч. 188. Лаврентьевская летопись (I, 209) относит поездку Андрея в Орду с жалобой на Даниила к 1303 г., в котором Даниил умер (VII, 184). Смерть Андрея некоторые летописи (как III, 68; VII, 184) относят к 27 июля; другие (как Ник. III, 101 и Новг. IV, 46) — к 22 июня.

157

Цитаты см. в предыдущем примеч. Об Юрии летописи начинают упоминать с 1303 г.

158

ПСРЛ. VII, 183; Ник. III, 100; Татищев IV, 83. I, 209 относит смерть Даниила к 1304 г. 5 марта на Москве; Троицк. 228 — к 1303 г.; Новгородская 4-я отмечает смерть Бориса Андреевича под 1303 г. 25 февраля и тотчас добавляет: «по нем за неделю преставнся (в одном списке — „князь великий“) Данил московский, марта 4-го». Лаврентьевская (I, 209) говорит, что Даниил умер «на безыменьной недели во вторник» (безым. неделя — 3-я неделя Великого поста); Софийская 1-я (V, 204) смерть Бориса Андреевича 26 февраля и Даниила Алекс, («кн. великый моек.») 4 марта помещает под 1303 г.; то же относительно Даниила и в Никоновской летописи.

159

Там же. VII, 18; Ник. III, 100–101; Троицк. Карамзин IV, 99, примеч. 191.

160

Там же. I, 209; III, 68, 222; IV, 46; V, 204, 207 (в сказании об убиении Михаила под 1319 г.); VII, 134, 183, 237; XV, 407 смерть Андрея и поездку Михаила в Орду относит к 1306 г.; Ник. III, 101; Карамзин IV, 105, примеч. 207.

161

Там же. I, 209; III, 68, 222–223; IV, 46; V, 104; VII, 184; Ник. III, 101–103 ошибочно называет Бориса, брата Юриева, Александровичем. Подробнее о действиях бояр Михаила по отношению к Новгороду см. под Михаилом Ярославичем Тверским. У Татищева (IV, 84) Акинф боярин назван Л. Ботрин (вероятно, опечатка). С. М. Соловьев (IV, 267) приведенное Карамзиным (IV, примеч. 324) известие из Архив. Ростовской летописи об Акинфе и Родионе Несторовиче серьезно (!) приурочивает к 1804 г.

162

Там же и Татищев IV, 86.

163

Там же и Татищев IV, 86.

164

Там же. I, 209; VII, 184, 243; Ник. III, 98. Ник. III, 108–104 говорит под 1305 г., что Константин убит в филиппово говенье; под тем же годом и у Татищева (IV, 87). В Троиц. (Карамзин IV, примеч. 211) говорится, что «в лето 6815 кн. Юрий въеха на Москов с Рязани». Так как рязанский князь был в руках Юрия, то Карамзин полагает, что последний ездил в Рязань «как повелитель».

165

Там же. VII, 184; Ник. III, 104 отмечает отъезд под 1305 г.

166

Там же. VII, 185; Ник. III, 105. Бой был на память св. ап. Тита, следовательно, 25 августа. Твер. 407 прибавляет, что Михаил «взял мир». В конце одного харатейного апостола 1307 г. (Опис. слав, рукописей Моек. Синод, библ. Горского и Невоструева, с. 292) находится такая приписка: «Сего же лета (6815) бысть бой на русьской земли, Михаил с Юрьем о княженье Новгородьское». Кар. IV, примеч. 227, указывая на Синод. Библ. № 19, приводит те же слова с самыми незначительными изменениями, но относит их почему-то к битве Михаила с Юрием и татарами, бывшей в 1317 г. «Указатель к восьми томам ПСРЛ» второго похода Михаила на Москву почему-то не отметил.

167

Там же. IV, 47; V, 205; VII, 186. Одни из летописей выражаются так, что в этом походе можно как будто видеть два различных акта, ибо говорят, что Димитрий ходил на Нижний Новгород и на князя Юрия; по другим — в этом походе можно различать только один акт, так как они говорят, что Димитрий ходил (по одной летописи даже «приходил») на Нижний на князя Юрия. Ник. III, 107 говорит только о Нижнем Новгороде, не упоминая о Юрии. Поступок митрополита Петра может быть объяснен или свойственной тогдашнему духовенству и как бы по преимуществу ему принадлежащей ролью миротворцев, или существовавшими тогда неприязненными отношениями к митрополиту Петру епископа тверского Андрея и самой Твери. Ср. «История России» С. М. Соловьева (III, 299). Карамзин (IV, примеч. 244) говорит, что о походе Димитрия ошибочно рассказано под 1311 г. (Соловьев почему-то относит его к 1312 г.), когда Димитрию было не более 12 лет и при жизни отца он не мог искать великокняжеского достоинства. Но возраст тут ни при чем: у Димитрия, конечно, были руководители, и сам он мог только представлять собой лицо великого князя. Что же касается великокняжеского достоинства, то оно могло предполагаться за ним, как за наследником отца. Далее Карамзин говорит, что во многих списках сказано не просто к Новгороду, а к Новгороду Нижнему и что последнего слова нет в харатейном Троицком списке, что Юрий властвовал в Новгороде (Великом), а не в Нижнем Новгороде. Верно! Но почему же во многих списках прибавлено слово Нижний? Да и по пути ли было Димитрию ходить с ратью в Великий Новгород чрез Владимир?

168

Там же. III, 70; IV, 48; V, 205, 208; VII, 186. Соловьев (III, 368) считает Узбека племянником Тохты, а Карамзин (IV, 108) — сыном.

169

Там же. III, 70; IV, 48; V, 205; VII, 186; Ник. III, 109.

170

Там же. I, 229; III, 71; IV, 48; V, 206; VII, 186; Ник. III, 109–110; Твер. 408.

171

Там же. V, 208; VII, 189 — обе летописи говорят о пребывании в Орде и приобретении Юрием ярлыка посредством серебра — фактах, может быть, разновременных — под 1319 г. в сказании о житии и кончине Михаила; V, 208; VII, 189 и XV, 409 говорят, что Михаил уступил великокняжеское достоинство Юрию, Ник. же III, 111, а за ней и Татищев IV, 97 — наоборот. Суздальские князья, как увидим, вскоре перейдут на сторону Юрия, и это одно из сильных доказательств того, что уступку сделал Михаил.

172

Татищев (IV, 97) говорит, что по заключении мира у Костромы Юрий пошел в Москву, и чрез несколько строк передает известие о соединении суздальских князей с Юрием также у Костромы. Очень может быть, что Юрий успел до похода на Тверь побывать в Москве и опять вернуться к Костроме.

173

Там же. I, 229; III, 72; IV, 48–49; V, 207–209; VII, 188–190; XV, 409–410; Супр. рук. изд. Оболенского 46–47; Ник. III, 114. Новгород. Первые эти события и отъезд Юрия в Орду помещает под 1318 г., а другие — под 1317-м, отъезд же Юрия — под 1318. III и V говорят, что новгородцы заключили мир потому, что не знали, где находится Юрий, что кажется невероятным. Некоторые из указанных источников, например Воскресенская летопись, говорят, что Юрий послал за новгородцами какого-то Телебугу; а по Троицк. (Карамзин IV, примеч. 227): «кн. Ивана Даниловича, брата своего, посла [Юрий] в Новгород Вел. по новгородци». Кар. IV, 112, примеч. 225 и 227 не признает, по-видимому, битвы Михаила с новгородцами и неизвестно, на каком основании, говорит, что после Бортеневской битвы к Михаилу привели жену Юрия, брата его Бориса и Кавгадыя в качестве пленных.

174

Там же. III, 72; IV, 49; V, 209; VII, 188–191; XV, 409–410; Ник. III, 114; Татищев IV, 99; СГГД. I, № 14. Эта грамота во многих местах истлела, так что содержание ее приведено не вполне. IV, VII, XV и Никоновская летопись мир на Волге относят к 1317 г., а VII — и отъезд Юрия после того в Москву. Убийство посла Михайлова в Москве, о чем говорят Никоновская и Тверская летописи, а равно и то, что Кавгадый высылал татар навстречу Михаилу, когда он ехал в Орду, чтобы убить его, Карамзин считает изобретением Никон, летописца; Соловьев, напротив, признает (Кар. IV, примеч. 229; Соловьев III, 273), да и нет никакого основания отвергать это.

175

Там же. I, 229; III, 72; IV, 49; V, 207, 210–211, 213–215; VII, 188, 192, 195–197; XV, 410–413; Ник. III, 115–123; Степ. кн. I, 425–438. VII неверно передает под 1318 г., что Юрий и Михаил вместе отправились в Орду. Никоновская летопись говорит о поездке Юрия в Орду под 1318 г., а прибытие Михаила к Сурожскому морю помечает 6 сентября 1319 г., к которому относит и убийство Михаила; о возвращении же Юрия из Орды говорит под 1320 г. Князья — судьи Михаила — называются в летописях ордынскими, и хан называет их своими, а между тем Н. И. Костомаров (Русск. ист. в жизн. 1873, 180) говорит, что здесь речь идет о русских князьях, а слово ордынские вставлено после. Не видим никакого основания для принятия такой произвольной догадки. В 1320 г. Константин Михайлович женился на Софии Юрьевне. Так по Твер. (с. 413); из других летописей видно только, что он венчан в Костроме. Этот Юрий, отец Софии, назван великим князем, но опять только в одной Тверской летописи. Впрочем, летописи и ростовских князей называют великими. Так что встает вопрос, кто был этот Юрий: великий ли князь Московский или Юрий Александрович Ростовский, умерший в том же 1320 г.? Но у этого Юрия Александровича, как и у московского Юрия Даниловича, ни по летописям, ни по родословным мы не видим детей. Нам кажется, что София была дочь Юрия Даниловича от первого брака, иначе едва ли был бы возможен брак Константина: если бы эта София была дочерью Юрия Александровича Ростовского, то Константину пришлось бы жениться на внучке своей матери, так как Юрий Александрович приходится матери Константина, Анне Дмитриевне Ростовской, родным племянником (см. Родосл. таблицы князей ростовских).

176

Там же. I, 229; III, 72; IV, 49; V, 215–216; VII, 198; Ник. III, 125 о посылке Юрием Афанасия в Новгород говорит под 1320 г.; под тем же годом она говорит, что к Юрию приходил из Орды посол Байдера и много зла учинил во Владимире, о чем другие летописи не говорят.

177

Там же. III, 72. Татищев не отмечает у себя этого похода; Карамзин (IV, 21), передавая этот факт, говорит, что Юрий заставил Ивана Ярославина согласиться на все свои предложения.

178

Там же. III, 72; IV, 49; V, 216; VII, 19S, 216; XV, 414; Ник. III, 125 говорит, что Юрий пошел к Кашину, а Димитрий Михайлович вышел навстречу к Волге, по что состоялся мир при посредничестве бывшего тверского владыки Андрея. В других летописях этого нет; в них говорится, что, выступая против Твери, Юрий пришел в Переяславль, и тут заключен был мир при посредстве тверского владыки Варсонофия. Карамзин (IV, 121) говорит, что Димитрий не боялся войны, но ему нужно было выручить находившихся в плену брата Константина и отцовских бояр, с каковой целью в 1321 г. он и послал в Переяславль владыку Варсонофия. Но мы знаем, что Константин в 1320 г. уже женился и, следовательно, еще ранее был освобожден, вероятнее, тогда, когда брат его Александр ездил в Москву за телом Михаила.

179

Там же. I, 229; III, 72–73; IV, 49; V, И, 214, 216; VII, 198–199; XV, 414; Ник. III, 126–128. В последней летописи события следуют одно за другим в таком порядке: 1322 г.: немцы приходили на новгородцев; Юрий побил их; Димитрий получил в Орде ярлык на великое княжение; поход к Выборгу; событие на Урдоме; Ахмыл берет Ярославль. 1324 г.: поход Юрия с новгородцами к Выборгу; поставлен городок на Ореховом о-ве; заключение мира со шведами; поход на Заволочье и взятие Устюга; Юрий по Каме направляется в Орду, где убит Димитрием. Из одного похода к Выборгу, как видно, Никоновская летопись сделала два. О том, что Димитрий говорил хану об утайке Юрием выхода, см. Татищев IV, 111. Есть р. Урдома в Романовском уезде Ярославской губ. и деревня Урдом в Ржевском уезде Тверской губ. Здесь, конечно, разумеется река.

180

Там же. I, 229; III, 73; IV, 50; V, 217; VII, 199. По III тело его погребено в первую субботу Великого поста, а так как Пасха в 6833 г. была 7 апреля, то на 1-ю субботу поста падает 23 февраля.

181

Там же. I, 228; VII, 181 под 1297 г. сказано только, что «оженися в Ростове князь Юрьи Данилович». От второго же брака Юрий не мог иметь детей потому, что Кончака в год замужества попала в плен к тверскому князю и в этом плену (1318 г.) умерла. См. примеч. 176.

182

С Ивана Даниловича великих князей мы называем уже Владимиро-Московскими, так как им упрочено первенство Москвы; Калита назывался даже великим князем всея Руси (Акт. Арх. Эксп. I, № 3), как полагает К. Н. Бестужев-Рюмин, быть может, в подражание титулу митрополита. Но, может быть, это было и сознательное стремление; мы впоследствии увидим, что литовские князья при заключении договоров с московскими ставили между прочим условие, чтобы московские князья не ставили в своем титуле всея Руси, так как большая половина Руси принадлежала Литве. О причинах возвышения Москвы см. рассуждение Владимира Вешнякова «О причинах возвышения Московского княжества» (СПб., 1851. С. 22, 38, 77–78 и пр.) и Погодина «Ист. — крит. отр. 141» и в других местах (о Москве); также статью Станкевича «О причинах постепенного возвышения Москвы до смерти Иоанна III» в Записках Московского университета (1834–1835. № 1 и 2); И. Д. Беляева «Город Москва с его уездом» (Москвитянин, 1844. Кн. 1). См. примеч. 192.

183

ПСРЛ. IV, 46; V, 204; VII, 184; Ник. III, 102–103.

184

Там же. В Густинской летописи (ПСРЛ. II, 348) встречаем странное и ничем не объяснимое известие: «В то лето (6813) паки начат в Киеве княжити Иоан Данилович Калита, внук Ярослава».

185

Карамзин IV, примеч. 227 или см. выше примеч. 174.

186

ПСРЛ. III, 72.

187

Там же. I, 229; II, 349; IV, 49; V, 216; VII, 198; XV, 414; Ник. III, 125–127. Густинская летопись, должно быть, так сказать, забегая вперед, отмечает под 6830 г., что Иван Данилович пришел из Орды, «упросив себе у царя татарского великое княжение». Может быть, летописец хотел сказать «просив» вместо «упросив»? Это — возможно.

188

Там же. I, 229–230; III, 74; IV, 50–51; V, 217; XV, 417; Ник. III, 131. По III, 74, Калита с татарами ходил на Тверь в 1328 г. Ник. III. 138, поименовав воевод, шедших с татарами, данными Ивану Даниловичу для наказания Твери, продолжает: «пять темников великих, и князь Александр Васильевич Суздальский, инде пишет, и с ним дядя его, Василий Александрович»… Чей его? Если Калиты, то Василий Александрович, сын Невского, умер еще в 1271 г.; если же Александра Васильевича Суздальского, то у него мы не находим такого дяди. Та же Никоновская летопись говорит, что новгородцы дали татарам 5000 рублей.

189

Там же. III, 74; IV, 50; V, 217; XV, 417; Ник. III, 140.

190

Там же. III, 74; IV, 51; V, 218; Ник. III, 140 и след. V говорит о приезде Калиты в Новгород, а с ним и других князей, под 1329 г., а под следующим, 1330 г., говоря о том же, т. е. о приезде Калиты в Новгород, а с ним Суздальского, Тверских и многих других князей, говорит еще о посольстве боярина Калиты, Луки Протасьева, новгородского владыки Моисея и тысяцкого Аврама в Псков, о чем говорила под 1328 г., где, впрочем, со стороны Ивана Калиты названы «послы своя», а от новгородцев те же лица, т. е. владыка Моисей и пр. По IV, в 1328 г. Калита пришел из Орды, в 1329-м приехал в Новгород; приехал и Феогност и проклял псковичей; в 1330 г. Калита приехал в Новгород с Тверским, Суздальским и другими князьями, отправил во Псков послов, потом с другими князьями выступил против Пскова.

191

Там же. I, 230; IV, 51; V, 218; VII, 201; XV, 417; Ник. III, 141 замечает, как и некоторые другие: «и бысть оттоле тишина велика по всей Руской земле на 40 лет и престаша татарове воевати рускую землю». Здесь же кстати заметить, что есть известия, по которым Калита «исправи Рускую землю от татей» («Опис. Рум. музея» 509; Степ. кн. I, 406). Та же Никоновская летопись замечает, что Иван Данилович «прииде от царя Азбяка из Орды с пожалованием и с великою честию на великое княжение Володимирское, и седе на великом княжении на Москве; а стол Володимер и иные многие княжения царь Азбяк даде ему к Москве». Тем не менее до Василия Васильевича Темного обладание Владимиром было, так сказать, символом великокняжеского достоинства, хотя фактически великое княжение было уже Московским.

192

Там же. III, 76; IV, 53; V, 220; VII, 203; Ник. III, 159–160; XV, 418.

193

Там же. III, 77; IV, 53. Ник. III, 161 относит эту поездку в Орду к 1332 г., а возвращение — к 1333 г., причем замечает, что за Калитой приезжал от хана посол Саранчук.

194

Там же. III, 77; IV, 53; V, 220; VII, 204; Ник. III, 161.

195

Там же. III, 77.

196

Цитаты в примеч. 195.

197

ПСРЛ. III, 77–78; V, 220; VII, 204.

198

Там же. III, 78; IV, 53–54; V, 221; VII, 205.

199

Ник. III, 164; Татищев IV, 136.

200

Ник. III, 164; Соловьев III, примеч. 404; Карамзин IV, 142. Историки наши говорят, что, долго скитаясь по чужим землям, Александр, вероятно, приобрел новых любимцев, которые по получении Александром Твери могли прибыть в последнюю и «заехать» старых тверских бояр. Что появление в Твери новых боярских родов было при Александре Михайловиче, об этом находим известия в родословных. Так, род Левашовых производится от немчика Долга или Дола, который чрез Псков, уже крещеный по православному обряду, приехал в Тверь к Александру Михайловичу. Другой немчин «из Наталинские земли» (Итальянской?) по имени Дуск приехал в Тверь, крестился там и сделался родоначальником Олферьевых, Безниных и Нащокиных. См. Родословную кн. во «Временнике МОНДР» 1851 г., отд. II, 118, 197.

201

Ник. IV, 204 в Повести о преподобном Сергии.

202

ПСРЛ. III, 79; V, 221; VII, 205; XV, 421; Ник. III, 166–170.

203

Там же. III, 79; IV, 54; V, 221–222; VII, 205.

204

Ник. III, 170.

205

ПСРЛ. I, 230; IV, 65; VII, 205–206; XV, 221; Ник. III, 170.

206

Там же. I, 230; IV, 55; V, 222; VII, 206; XV, 422; Ник. (под 1340 г.) III, 171.

207

Ивана Даниловича Калиту считают состоявшим в одном браке; но он, как оказывается, был два раза женат, как показано в тексте. В духовной грамоте великого князя Московского Ивана Ивановича, писаной, конечно, ранее 1359 г., т. е. года его смерти, все лица, которые упоминаются в ней, известны, кроме какой-то княгини Ульяны. «А княгини Ульяна, — говорится в грамоте, — по отца моего князя великого по грамоте по душевной ведает волости…» и пр. Карамзин (IV, 179), передавая содержание упомянутой грамоты, называет Ульяну вдовой Андрея Ивановича, брата Ивана Ивановича. С. М. Соловьев (IV, примеч. 468), касаясь того же предмета, говорит: «В завещании последнего (в. кн. Ивана Ивановича) упоминается еще о какой-то княгине Ульяне. Карамзин называет Ульяну женою Андреевою, что не может быть принято, ибо Андрей женился в 1348 (не в 1348, заметим от себя, а в 1345) году (Ник. III, 181), по смерти Калиты, и потому последний не мог распоряжаться делами невестки, которой еще не было». Совершенно справедливо! Но кто же была эта княгиня Ульяна? Попытаемся решить вопрос на основании тех же духовных грамат (в СГГД ч. I или в «Древней Росс. Вивл.» ч. I, изд. 2), т. е. Ивана Даниловича Калиты и сына его Ивана Ивановича. В духовной грамоте Ивана Даниловича говорится: «А се даю княгини своей с меныцими детьми: Сурожик, Мушкину гору, Радонежское… а села: село Михайловское, село Луцинское… а из городских волостий даю княгини своей осмничее… и проч.» (курсив наш. — А. Э.). Нам кажется совершенно излишним говорить о том, что под княгиней своей Калита разумеет свою жену. Возьмем ниже одно место из той же грамоты: «А что золото княгини моее Оленино, а то есмь дал дчери своей Фетиньии…» Здесь о княгине Елене говорится как уже не существующей на белом свете, почему и золото ее отдается, естественно, ее дочери. Значит, та княгиня его, иначе — жена, которой он в начале грамоты дает Сурожик, Мукину гору и пр., была его второй женой… Итак, у Ивана Калиты, очевидно, было две жены. Но второй жены он не называет по имени. Теперь перейдем к духовной сына Калиты, Ивана. Здесь говорится: «А княгиня (Ульяну Иван Иванович называет просто княгиней, потому что, собственно говоря, она не была его матерью) Ульяна по отца моего князя великого грамоте по душевной ведает волости и осмничье а сел до своего живота». Здесь не перечисляются поименно волости и села, потому что это было бы излишне: они в минуту написания грамоты находились в фактическом владении Ульяны, притом они перечислены в душевной грамоте отца Ивана Ивановича. Возьмем еще одно место из той же грамоты: «А что волости за княгинею за Ульяною, из тех волостий по ее животе дети мои дадут дчери ее Сурожик, село Лучинское». Осмничее, Сурожик, село Лучинское — все это по духовной грамоте Иван Калита давал княгине своей, т. е. жене, которую он не назвал в духовной по имени, но которая здесь названа Ульяной. Из всего сказанного выводим два положения прямых и третье косвенное: а) Иван Данилович Калита вступал в брак два раза; во второй раз — с Ульяной, известной нам пока только из вышеприведенных духовных грамот его и сына его Ивана; б) от второго брака он имел неизвестную нам по имени дочь, которая родилась уже после его смерти, ибо в его духовной грамоте она не упоминается; в) грамота написана после 1332 г., т. е. после года смерти первой жены Ивана Калиты, Елены, так как о ней говорится здесь как уже о не бывшей в живых.

208

ПСРЛ. V, 90. Мы отметили год рождения Семена Ивановича, не обозначенный летописями, на следующем основании: Воскресенская летопись (VII, 204) говорит под 1333 г., что Семен женился зимой, когда ему было семнадцать лет; Никоновская (III, 161) также под 1333 г. говорит о том же, т. е. что Семен женился в этом году зимой. Издатели Никоновской летописи считают 6841 г., под которым в Воскресенской и Никоновской летописях говорится о женитьбе Семена Ивановича, 1382 г., — но это нам кажется неверным: 6841 г. (мартовский) должен простираться от 1 марта 1333 г. до 28 февраля 1334 г. А так как в Воскресенской летописи под тем же 6841 г. после женитьбы Семена Ивановича говорится о том, что Калита по случаю разрыва с Новгородом пошел в Торжок и был там от «Крещенья (январь) до Збора», то, очевидно, 6841 г. = 1333 г. Таким образом, вычтя 17 из 1333, получаем 1316 — год рождения Семена Ивановича.

209

СГГД. № 21 и 22, или «Древн. Росс. Вивлиофика», изд. 2, I, с. 47 и след.

210

Ник. IV, 204 в «Повести о прей. Сергии» говорит, что родители Сергия от бывших в Ростове гонений при Калите переселились из Ростова в «Радонеж», что эту «весь глаголемую Радонеж… даде князь великий Иван Данилович сынови своему мизиному князю Ондрею, от него же родис князь Володимер». Известно, что Радонеж Калита отказал жене, и уже потом он перешел к Андрею, внук которого, также Андрей, был единственным радонежским князем. Что касается города Серпухова, то при Калите он был, надо полагать, весьма незначительным как по количеству населения, так и по постройкам. Его возвысил и сделал настоящим городом, местом укрепленным, уже сын Андрея, известный донской герой, Владимир Андреевич Храбрый (ПСРЛ. VIII, 21), о котором в летописи говорится: «Того же лета (1374 г.) князь Володимер Ондреевич заложи град Серпухов дубов в своей отчине, и даде людем и всем купчем ослабу и лготу многу, и приказа наместничество Якову Юрьевичу, нарицаемому Носильцу (по другим — Новосильцу), окольничему своему».

211

ПСРЛ. I, 280; III, 79, 131 (в 1340 г. Семен получил великое княжение); V, 222; VII, 206; XV, 422 (далее о Семене в Тверской летописи почему-то ничего не говорится до 1353 г., т. е. до его кончины); Ник. III, 172 (под 6848, который у издателей = 1339). Она же говорит, что Семен не присутствовал при погребении отца, потому что был в Нижнем Новгороде.

212

СГГД. № 23 (здесь Семен Иванович называет себя великим князем всея Руси)] упомянутая в этой грамоте княгиня Анна, по вероятной догадке М. Д. Хмырова (№ 377), была женой дяди Семена Ивановича, Афанасия Даниловича. ПСРЛ. III, 80 (под 1340 г.); IV, 54 (то же); V, 222–223; VII, 206–207; Ник. III, 172–173; Татищев IV, 146–147, между прочим, передает, будто бы Семен Иванович потребовал от новгородских послов, чтобы посадники и тысяцкие пришли к нему босые и просили его, при всех князьях, на коленях. С. М. Соловьев (III, 308) говорит по этому поводу: «прозвание Гордый побуждает верить этому свидетельству». Конечно, Семен Иванович хотел держать и держал князей в своих руках, высоко держал себя и с ними, и с новгородцами; недаром в самом деле он получил прозвище Гордый. Тем не менее поступок его — если только это действительно было — отзывается эксцентричностью и театральностью… Не выдумано ли это в позднейшее время для объяснения прозвища Гордый? Это напоминает о Генрихе IV у папы Григория VII в Каноссе… Карамзин, на основании только ему известного списка Троицкой летописи (IV, 156), говорит, что в это время Ольгерд хотел завоевать для союзника Литвы, князя Смоленского, город Можайск; но, видя крепость города и мужество его защитников, отступил, сжегши только предместье. Известные нам летописи ничего не говорят об этом. Впрочем, VII, 206 говорит, что Литва в 1341 г. подходила к Можайску, пожгла посад, а города не взяла; но о смоленском князе ничего не говорит.

213

ПСРЛ. III, 80–82; VII, 206–209; Ник. III, 178–179.

214

Там же. VII, 209; Ник. III, 179.

215

Там же. VII, 209; Ник. III, 181.

216

Там же. VII, 209–210; Ник. III, 181–183. VII говорит под 1341 г., что Иван Иванович, брат Семена Ивановича, женился на дочери князя брянского; та же летопись, под 1345 г., говоря о втором браке Семена Ивановича, прибавляет, что в том же году женились и братья его, Иван и Андрей, «вси три во едино лето». Причиной развода великого князя с Евпраксией считают ее бесплодие (Русск. Врем. I, 173; Карамзин IV, примеч. 364). Но, по справедливому замечанию Карамзина, имела же она детей с кн. Федором Фоминским!.. Вообще, странно ссылаться на бесплодие, прожив в браке менее года или много год. Совершенно другую причину развода приводит «Родословная книга», иначе «Бархатная» (II, 207): «Великую княгиню на свадьбе испортили: ляжет с великим князем, и она ему покажется мертвец, и князь великий великую княгиню отослал к отцу ея на Волок, а велел ее дати замуж».

217

Там же. III, 83; V, 224; VII, 210; Ник. III, 182.

218

Там же. III, 83–84, 225–227; IV, 58; V, 225–226; VII, 211, 215; Ник. III, 182–186. Никон., сказав о женитьбе великого князя на Марии Тверской, тотчас продолжает: «Посоветова (митр. Феогност) нечто духовне с сыном своим вел. князем Семеном Ивановичем, и тако послаша в Царьград к патриярху о благословении». Вероятно, здесь подразумевается развод Семена Ивановича с Евпраксией и его женитьба в третий раз. О походе Ивана Ивановича в Новгород см. соответствующее место в его биографии. См. примеч. 226.

219

Там же. IV, 59; V, 226; VII, 215; Ник. III, 187 и след. Об отношениях к великому князю Семену Ивановичу прочих князей Татищев (IV, 175) говорит: «Князи же вси рязанские, тверские и ростовские толики подручны себе име, яко вся по его глаголу творяху». Константин Васильевич Ростовский был женат на одной из сестер Семена Ивановича. В Никоновской летописи (III, 192) этот Константин по ошибке спутан с его дедом, Константином Борисовичем (умер в 1307 г.). То же у Татищева (IV, 169).

220

Ник. III, 195; ПСРЛ. IV, 60; V, 227; VII, 216. II. Никитин («История гор. Смоленска». М., 1848. С. 79) положительно утверждает, что Ольгерд хотел примирить великого князя Семена Ивановича с князем Смоленским, почему и прислал к нему послов с дарами, прося мира, и это предложение было принято князем Московским. Но в таком случае зачем же ему было продолжать наступление на Смоленск? Ср. «Историю России» С. М. Соловьева (III, примеч. 482).

221

ПСРЛ. I, 230; IV, 61; V, 228; VII, 215, 217; XV, 422; Ник. III, 202. О черной смерти в Западной Европе см.: Даниловича. Skarbiec diplomatow papiezkich. С. 192.

222

СГГД. I, № 24. Татищев (IV, 170) говорит, что Семен Иванович выдал дочь в Тверь за князя Василия Михайловича, т. е. за отца ее настоящего мужа. Но мы знаем, что Василий Михайлович еще в 1329 г. женился на княжне Брянской, и ниоткуда не видим, чтобы он вступал во второй брак.

223

ПСРЛ. VII, 205; Ник. III, 105. Мотивы этих и последующих поездок в Орду см. под соответствующими годами отца его или брата, Семена Ивановича. Иван Иванович родился 30 марта 1326 г., о чем см. ПСРЛ. I, 229; IV, 50; V, 217; VII, 199; Ник. III, 131. По духовному завещанию отца (СГГД. I. 21–22) Ивану Ивановичу давалось 23 города и селения, в том числе Звенигород и Руза, так что Иван Иванович может считаться князем Звенигородским.

224

Там же. IV, 55; V, 222; VII, 206, 209, 215; Ник. III, 171, 180, 202. См. конец примеч. 219.

225

Там же. III, 227 (и 84 под 1348 г.; то же в IV, 58); V, 226; VII, 211; Ник. III, 187 и след. Семен Иванович сначала сам пошел в Новгород, но с дороги вернулся. Карамзин (IV, 162) видит в этом «хитрые намерения политические»: Семен Иванович хотел довести новгородцев до крайности и воспользоваться ей для утверждения своей власти над ними. Пусть так, но Семен Иванович заявил, что ему нужно ехать в Орду, и действительно поехал.

226

Там же. I, 230; II, 350; III, 86; IV, 62 (выше говорила о том же под 1352 г.); V, 228; VII, 217; VIII, 9; XV, 422; Ник. III, 202–203.

227

Там же. III, 86; IV, 62; V, 228.

228

СГГД. I, № 25; Ник. III, 203.

229

О примирении с Константином Васильевичем говорит Никоновская летопись (III, 205), а с Андреем — Софийская 1-я (V, 228). Но, возможно, здесь следует видеть какой-нибудь один из этих «актов»? Новгородцы примирились с Иваном Ивановичем года чрез полтора после того, как последний получил великое княжение, т. е. в 1355 г., в котором умер Константин Суздальский. Может быть, смерть Константина, за которого новгородцы хлопотали в Орде, и была причиной примирения новгородцев с великим князем. Карамзин (IV, 174) высказывает такую мысль и говорит только о примирении с Константином Васильевичем (там же, примеч. 376), но не упоминает о примирении с его сыном Андреем.

230

Ник. III, 207, 210; по ней убийство совершено в 1356 г., по Троицкой (Карамзин IV, примеч. 381) — в 1357 г., а бояре вызваны из Рязани — в 1356 г. по приезде великого князя из Орды. С. М. Соловьев говорит об этом: «Сам ли князь, оскорбленный злодеянием, заставил удалиться бояр, или уступил требованиям граждан, неизвестно» («История отношений между князьями Рюрикова дома», с. 362). К. Н. Бестужев-Рюмин, толкуя приведенные слова в том смысле, что великий князь был не совсем прав в этом деле, сам правдоподобно полагает, что это дело лучше объясняется слабостью Ивана Ивановича («Русская история». I, 398).

231

ПСРЛ. IV, 63; V, 228; VIII, 10; Ник. III, 209–210; Степ. кн. I, 455–6; Троицк. Карамзин IV, примеч. 384.

232

Ник. II, 208; Татищев IV, 183.

233

Там же. 211.

234

ПСРЛ. VIII, 10; Ник. III, 210. Татищев (IV, 185) о разграничении земель между прочим говорит: «Князь же вел. Иван, ведая, что тот (Мамат-Хожа) доброхотствует Рязанскому, хощет Лопасню и другия волости тому отдать, не пусти его в свою отчину», что кажется весьма правдоподобным. См. также соответствующее место под Олегом Ивановичем Рязанским.

235

Там же. I, 230 (Иван умер 12 ноября); IV, 63; V, 228; VIII, 10; XV, 428; Ник. III, 212.

236

Там же. IV, 349; VI, 104; VII, 207; VIII, 13, 53, 63; Ник. III, 174, 181.

237

СГГД. I, № 25–26. До смерти Ивана Ивановича из жизни Димитрия известен только следующий факт: когда митрополит Алексий в 1358 г. возвращался из Орды, куда ходил по просьбе великого князя для умилостивления хана Бердибека, то встречен был великокняжеским семейством, боярами и народом, причем будто бы 8-летний Димитрий сказал ему краткую речь (Степ. кн. I, 457). Никоновская летопись (III, 193) рождение Димитрия отмечает под 12 октября 1350 г.

238

ПСРЛ. IV, 64; V, 229; VIII, 10–11; Ник. III, 215.

239

Там же. IV, 64; VII, 225. К 1362 г. издатели СГГД относят без всяких оговорок договорную грамоту Димитрия Ивановича с Владимиром Андреевичем (№ 27). Эта грамота напечатана и в «Древней Росс. Вивлиоф.», где замечено, что года на ней не показано, «а по летописям следует быть между 1362 и 1378 гг.», т. е. между годом вступления Димитрия на великокняжеский стол и годом смерти митрополита Алексия, который упоминается в грамоте. Карамзин относит ее к 1364 г.

240

Там же. I, 231; II, 350; IV, 64; V, 229; VII, 225; VIII, 11, 13, 120; Ник. III, 219 до конца и IV, 3–10; Твер. 428; СГГД. № 27. В Софийской 1-й (т. V) под 1363 г. говорится, что Димитрий Иванович (великий князь) согнал Димитрия Константиновича с Великого княжения и из Галича… Очевидно, здесь Димитрий Константинович смешан с Димитрием Ивановичем Галицким, сыном Ивана Давыдовича. Вслед за тем там же говорится, что ростовский князь Андрей Федорович приехал из Переяславля в Ростов, а с ним князь Иван Ржевский «с силою». Но зачем Андрей был в Переяславле, неизвестно. Не помогал ли он Димитрию Ивановичу в борьбе его с князем Суздальским? По крайней мере, мы знаем, что он хотя и был еще вполне самостоятельным князем, но верно служил московскому князю.

241

Там же. IV, 65; V, 230; VIII, 13; Ник. IV, 10. Вероятно, в связи с этой борьбой братьев находится изъятие митрополитом Алексием Новгородской и Городецкой епископии у суздальского владыки Алексия (Ник. там же).

242

Там же. III, 88, 229; IV, 65–66 (отъезд наместников из Новгорода отнесен здесь к 1367 г.); V, 230–231; VIII, 14–15; Ник. IV, 12 и далее.

243

Подробности см. в соответствующих местах под упоминаемыми здесь тверскими князьями, во II томе.

244

Ник. IV, 8, 15.

245

Ник. IV, 15–17; Татищев IV, 208–209.

246

ПСРЛ. VIII, 15; XV, 428; Ник. IV, 17, 19; Татищев IV, 209, 211.

247

Там же. I, 231; II, 350 (под 1367 г.); IV, 66; V, 231; VIII, 15–16; XV, 423–429; Ник. IV, 20–23 говорит, что Ольгерд согласился идти на Москву, преимущественно благодаря просьбам жены своей, Ульяны. Битва на Тростне, по Воскресенской и Троицкой летописям, произошла 21 декабря, а по Никоновской — 21 ноября. Река Тростна и озеро Тростенское — в Рузском уезде Московской губ.

248

Ник. IV, 24.

249

ПСРЛ. I, 231; III, 89; IV, 66, 191; V, 15, 231; VIII, 16; Карамзин V, 10–11.

250

Там же. V, 231; VIII, 16–17; Ник. IV, 24; Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 400. Брянск воевали потому, что князь Димитрий Брянский или, по крайней мере, его рати участвовали, вероятно, в набеге Ольгерда на Москву. Димитрий Брянский был сподручником Ольгерда. Вероятно также и то, что московский князь просто хотел вернуть этот город, утраченный его отцом.

251

Там же. I, 231; V, 231; VIII, 17; Ник. IV, 25–28; Татищев IV, 215–219; Narbutt, V, 180 и след.; СГГД. I, № 31. Никоновская летопись говорит, что Ольгерд пришел на Димитрия в Филиппово говенье (от 15 ноября по 24 декабря) 26 января. Путаница очевидная. А ниже, согласно с другими летописями, говорит о приходе Ольгерда к Москве 6 декабря.

252

Там же. I, 231–232; IV, 66; V, 231; VIII, 18; XV, 430–431; Ник. IV, 28–31. Договорная грамота Димитрия Ивановича и Владимира Андреевича с новгородцами — в ААЭ, № 8, где она отнесена к началу 1872 г. Карамзин (V, 15, 17) относит эту грамоту к 1371 или 1372 г., Беляев (II, 451) — к 1371 г., Соловьев — к 1367 г. на том основании, что в этом году, по летописям (III, 88), новгородцы посылали в Москву послов. Но Соловьев забывает, что это посольство было отправлено по поводу ушкуйничьих разбоев. Беляев, кажется, основательнее делает, относя эту грамоту к 1371 г., когда новгородцы оскорблены были нападением тверского князя на их волость и, естественно, должны были тесно примкнуть к Москве. Перед отъездом в Орду Димитрий Иванович написал духовное завещание (СГГД. I, № 30) — так непрочна была милость ханская. Деньги, уплаченные в Орде Димитрием за Ивана, вероятно, задолжал Михаил Александрович, добиваясь в Орде великокняжеского стола. К тому же 1371 г. относится договор Димитрия Ивановича с Владимиром Андреевичем (СГГД. I, № 29). Самое выдающееся в этой грамоте — условие относительно городов Галича и Дмитрова. Так как грамота от ветхости во многих местах истлела, то выяснение и толкование ее содержания может быть спорным. Думают, что Димитрий Иванович этим договором хотел укрепить за собой Дмитров и Галич. Нам кажется, напротив, что Димитрий Иванович отдавал эти города Владимиру Андреевичу. Но об этом мы будем еще говорить в разделе о князьях Галицких, во II томе.

253

Ник. IV, 31.

254

ПСРЛ. I, 232; IV, 67; V, 231; VII, 243; VIII, 18–19; Ник. IV, 31–32. Татищев (IV, 223) говорит, что причиной войны была Лопасня: Олег будто бы просил у Димитрия Лопасню в вознаграждение за то, что его рать ходила на помощь Москве при втором нашествии Ольгерда; а Димитрий будто бы отказал в этой просьбе на том основании, что рязанцы постояли только на рубеже, а не обороняли Москвы. Хотя это и похоже на правду, но надо заметить, что и Владимир Андреевич не шел к Москве на Ольгерда. См. соответствующее место под Олегом Ивановичем Рязанским, во II томе.

255

Там же. I, 231–232; IV, 67; VIII, 19; XV, 430–433; Ник. IV, 33. О делах новгородско-тверских см. под Михаилом Александровичем Тверским, во II томе.

256

Там же. I, 232 (под 1373 г.); IV, 69; V, 233; VIII, 20 (под 1373 г.); XV, 433; Ник. IV, 36; СГГД. I, № 31. Любутск — ныне село Калужского уезда (см. «Геогр. стат. слов. Росс. Империи», III, 123). Столкновение под Любутском летописи относят к 1372 г. Но если по тем же летописям взять в расчет месяцы, упоминаемые под 6879, 6880 и 6881 гг., то выйдет не 1372, а 1373 г. Перемирие заключено от «Спожина заговенья» (Госпожина, т. е. Пресвятой Богородицы), т. е. от кануна Успенского поста (31 июля) до Дмитриева дня (Димитрий Солунский — 26 октября), а потому в некоторых летописях, как, наир., в Новгородской 4-й, ошибочно ставится здесь месяц июнь. Упоминаемый в договоре князь Роман, по справедливому замечанию Д. И. Иловайского («Ист. Ряз. княж.», примеч. 160), не Рязанский, как он назван в договоре, а Новосильский. Думаем, что он назван Рязанским потому, что если не совсем, то до некоторой степени был подручным Олега. Но почему и он назван великим, объяснить трудно.

257

Там же.

258

Там же. VIII, 22; Ник. IV, 40–41; Татищев IV, 231. В Никоновской летописи, вероятно, по ошибке переписчика вместо Киш поставлено Кашин, откуда Н. И. Костомаров, в своей статье «Церковно-историческая критика» (Вестник Европы. 1870. № 4), делает серьезные заключения: он говорит, что тверской князь послал в Орду московских перебежчиков (Вельяминова и Некомата) поднять татар на враждебный ему Кашин. Но татары опустошали берега Киши (а не Кашин), впадающей в р. Суру, прежде отхода в Орду московских беглецов. Чтобы убедиться в этом, стоит только сравнить места разных летописей, относящихся к одному и тому же предмету.

259

Там же. IV, 69–70; V, 233; VIII, 22; XV, 434; Ник. IV, 40–42. Что такое сурожанин, до некоторой степени объясняет одно место Никоновской летописи (IV, 101): «Поят же тогда князь великий [Димитрий Иванович, когда шел на Мамая] с собою десеть мужей сурожан гостей видения ради, аще что Бог случит, имут поведатн в далных землях, яко сходницы суть с земли на землю, и знаеми всеми и во Ордах и в Фрязех» и пр.

260

Там же. I, 232; III, 90, 231 (под 1376 г.); IV, 70–71; V, 233–235; VIII, 22–23; XV, 434–435; Ник. IV, 43; Татищев IV, 234; СГГД. I, № 16, 17 и 28. Издатели относят грамоту № 28 к 1368 г. неверно: имеющиеся в ней указания на такие факты, как приход Димитрия Ивановича к Твери, и на таких лиц, как Иван Вельяминов и Некомат, точнее определяют время, когда и вследствие чего состоялся этот договор.

261

Ник. IV, 45–46; Татищев IV, 237.

262

ПСРЛ. I, 232; Ник. IV, 47; Татищев IV, 238.

263

Ник. IV, 46; Татищев IV, 237.

264

ПСРЛ. VIII, 24–25; Ник. IV, 47–48: «на Болгары, рекше на Казань»; Никоновская летопись говорит также, что казанские князья дали Димитрию Ивановичу 1000 рублей, Димитрию Константиновичу тоже 1000, а ратям 3000 рублей и что русские князья посадили в Болгарах дорогу и таможников — сборщиков податей. О монгольских чиновниках на Руси, как дорога, таможник и пр., см. статью И. Д. Беляева в первой книге «Архива историко-юридических сведений», изд. Н. Калачевым, и Березина об устройстве Улуса Джучиева в «Трудах воет. отд. археол. общ.», кн. VIII; ст. Березина была напечатана и в «Ж. м. и. пр.».

265

ПСРЛ. III, 91; IV, 71; V, 236; VIII, 25–26; Ник. IV, 47–48, 51–55. В Новгородской 4-й, как и в 1-й, дело на р. Пьяне отмечено под 1378 г. В том же 1377 г. митрополит Алексий перед своей кончиной призывал к себе Димитрия Ивановича и «дал ему мир и благословение».

266

Там же. III, 91; V, 287; VIII, 33; Ник. IV, 82.

267

Там же. I, 232; VIII, 32–33; XV, 439; по III, 91; IV, 74–73, и по V, 237 — в 1379 г. Ник. IV, 80–81 говорит, что на одном крыле стоял Даниил Пронский, а на другом — Андрей Ольгердович Полоцкий. Очень может быть, что Андрей Полоцкий вообще не участвовал в этой битве. Далее та же летопись передает, что тогда же поймали пришедшего из Орды попа тысяцкого Ивана Васильевича с мешком зелья; допрашивали, пытали этого попа и, наконец, сослали его на озеро Лаче, где был, поясняет летопись, Даниил Заточник. Вслед за тем в Серпухове пойман был пришедший также из Орды сам Иван Васильевич, который сложил голову при большом стечении народа на Кучковом поле — первая публичная казнь на Руси. Что касается Некомата, то он казнен в 1383 г. См. Ник. IV, 144 (назван Коматом, князем Литовским); Воскр. (т. VIII) 49. Небольшая речка Вожа, принимающая в себя еще меньшую речку Мечу, течет в Рязанском уезде и впадает в Оку в 20 верстах выше Рязани.

268

Там же. IV, 75; V, 238; VIII, 34; Ник. IV, 84. Кажется, в это самое время вышла размолвка между Димитрием Ивановичем и Новгородом, но неизвестно, по какой причине. В летописях есть известие, что в 1380 г. весь Новгород бил челом владыке своему Алексию, чтобы он поехал послом к великому князю; владыка с посадниками и боярами отправился в Москву, где с любовью принят был великим князем, который целовал к Новгороду крест на всей новгородской старине и на старых грамотах. ПСРЛ. III, 91; IV, 75; V, 238.

269

Там же. I, 232–233; II, 227; III, 91–92, 231; IV, 75, 79–82, 193; V, 16, 238; VI, 90–97; VIII, 34, 38–41; Ник. IV, 98–122; СГГД. I, № 32; Сахаров. Сказания русского народа. IV, 66. Тверская летопись, не сообщая никаких сведений о Куликовской битве, говорит о «писании» Софония-рязанца, брянского боярина, на похвалу великому князю Димитрию Ивановичу и брату его Владимиру Андреевичу. Очевидно, у летописца было под руками какое-нибудь отдельное сказание. В «Слове о в. кн. Димитрии Ивановиче» и пр. (иначе «Задонщина». Напечатано с предисловием Беляева во «Временнике МОИДР» кн. XIV. М., 1852, а также Срезневским в «Известиях 2-го отдела Акад. наук», т. VI, вып. V; наконец, архим. Варлаамом в «Ученых Записках 2-го отдела Акад. наук», V) неизвестный автор ссылается прямо на этого Софония, который, может быть, послужил образцом для других, почему до нас и дошло сравнительно большое число редакций Сказания о Куликовской битве. Об этих сказаниях см. ст. Хрущова в «Труд, третьего археол. съезда», II: «О памятниках, прославивших Куликовскую битву». Новгородская 2-я все события относит к 1381 г. Место засадного полка правдоподобно указывают на правом берегу речки Смолки, впадающей в Дон. Здесь этот полк, в случае необходимости, мог иметь и другое назначение — прикрывать переправу через Дон (см. Афремова. Куликово поле. М., 1849). Князь Голицын («Русская военная история». Ч. 1. СПб., 1877) указывает место этого полка за правым русским крылом у р. Непрядвы. Но едва ли мог так распорядиться Димитрий, потому что в случае отступления нужно было ретироваться к Дону, а не к Непрядве. В память убитых тогда же положено было поминовение, которое и до сих пор совершается в субботу (Дмитровская суббота), которая обыкновенно бывает между 18 и 26 октября. Упоминаемое в договоре Димитрия Ивановича Донского с Олегом Рязанским Жадене Городище принимается издателями государственных грамот и договоров в одних из последних за одно название, в других — за два отдельных селения.

270

Там же. I, 233; II, 227; III, 92, 133; IV, 83–85, 87–90; V, 23S; VI, 97–103; VIII, 41–48; XV, 441–443; Ник. IV, 131–138. У Татищева (IV, 295) говорится, будто Димитрий Иванович при нашествии Тохтамыша просил помощи у тверского князя.

271

Там же. III, 93; IV, 90; V, 238; VI, 103; VIII, 48–49; XV, 443; Троицк, у Карамзин V, примеч. 103; Ник. IV, 141–144. По некоторым летописям порядок, в котором изложенные здесь события шли одно за другим, совершенно иной. Так, например, сначала идет в Орду Василий Димитриевич, а потом уже Михаил Александрович и т. и.

272

Там же. VIII, 49, 51; Ник. IV, 147. Подробнее об этом см. в соответствующем месте под Олегом Ивановичем Рязанским. В Никоновской летописи говорится, что в то же время Димитрий Иванович послал рать на муромского князя, но при этом есть нечто непонятное, может быть, вследствие пропуска: «иную рать послал князь великии Дмитрий Иван, на Муром на князя безчестя». По Новгородской 4-й это было в 1366 г., а по Софийской 1-й (по списку Царского) тогда же, и притом после похода на Новгород. В VIII, 49 говорится о неудачном походе Владимира Андреевича на Олега под 1385 г. и под 1387 г. о браке Софии и Федора Олеговича, а в IV, 95 и V, 240, 242 говорится под 1386 г., что Димитрий сам пошел на Олега, взявшего Коломну, а другую рать послал на Муром. Очевидно, во всех указанных летописях говорится, хотя и под разными годами, об одном и том же походе.

273

Там же. III, 93–94, 182, 133; IV, 93–94, 138; V, 240–242; VIII, 50–31; XV, 444; Ник. IV, 149–150. В следующем году окольными путями прибыл в Москву Василий Димитриевич, тайно бежавший из Орды, о чем см. ниже, под Василием. С Димитрием шли на Новгород рати: московская, коломенская, звенигородская, можайская, волоцкая, ржевская, серпуховская, боровская, дмитровская, переяславская, владимирская, юрьевская, муромская, мещерская, стародубская, суздальская, городецкая, нижегородская, костромская, углицкая, ростовская, ярославская, моложская, галицкая, бежецкая, белозерская, вологодская, устюжская и новоторжская.

274

Там же. VIII, 52; Ник. IV, 159; СГГД. I, № 33. Предположение о том, что Владимир Андреевич не хотел уступить прав старшинства племяннику, см. у Вешнякова в его рассуждении «О причинах возвышения Московского княжества», 108; К. Н. Бестужев-Рюмин («Русская история», I, 403) утверждает это положительно.

275

Там же. II, 351; III, 95, 134; IV, 139, 531; V, 17; Ник. IV, 119, 184. По Троицкой (I, 233), Димитрий скончался в 1388 г.; по Новгородской 1-й — 9 мая 1389 г., а по Новгородской 4-й — в том же году, но 19 мая. Он погребен в Архангельском соборе.

276

Летописные известия о женитьбе Димитрия Ивановича, о смерти его супруги, о рождении и браках его детей см. в ПСРЛ. I, 232–233; IV, 65, 67; V, 90, 230, 232, 246; VII, 237; VIII, 14, 19, 21, 42, 49, 51–52, 64, 81; Ник. IV, 82, 147, 152, 184, 191; СГГД. I, 33, 34, 37, 46, 47 и пр. О старшинстве сыновей Димитрия Ивановича см. в биографии сына его Ивана в I приложении в конце этого тома.

277

До 1383 г. летописи сообщают следующие известия о Василии Димитриевиче: он родился 30 декабря 1371 г. (ПСРЛ. I, 232; IV, 67; V, 232; VIII, 19; Ник. IV, 32); в 1377 г. присутствовал при погребении митрополита Алексия (там же VIII, 28); в 1380 г. во время похода Димитрия Ивановича против Мамая он оставался в Москве с прочими членами великокняжеского семейства, которое поручено было Федору Андреевичу Свиблу (ibid. IV, 78; V, 238; VI, 92; VIII, 36).

278

ПСРЛ. III, 93–94; IV, 90–91, 95, 138; V, 238–239, 242–243; VIII, 48–49, 51–52; XV, 443–444; Ник. IV, 141, 143, 151 и др. По некоторым из указанных летописей, Витовт взял с Василия Димитриевича слово, что он женится на его дочери; Карамзин, напротив, думает, что Василий, предвидя недолгое пребывание Витовта в Пруссии и предполагая, что такой умный, энергичный и хитрый литвин возьмет на Литве перевес над своими родичами, сам скорее желал породниться с ним. Карамзин сомневается даже в том, что Василий пробрался в Москву чрез Пруссию. По Новгородской 1-й, Василия позвал в Орду хан; по остальным летописям, его послал туда отец. По той же Новгородской, Василий пошел в Орду «в то же лето» (6891 г.), а «той же осени» пошел в Орду Михаил Александрович Тверский. В Новгородской 4-й под 1385 г. сказано, что Василий в этом году ходил в Орду, между тем как он уже давно был там и в этом году бежал из Орды. О предложении Витовта проводить Василия на Русь говорит только одна Никоновская летопись. В Воскресенской летописи говорится, что Димитрий Иванович Донской послал бояр навстречу Василию в Подольскую землю. Кажется, вернее читать «в Полоцкую», как в Никоновской летописи.

279

Там же. I, 283 (под 1388 г.); II, 351; VI, 108; VIII, 56, 60; XV, 444; Ник. IV, 188, 191–192.

280

Там же. VIII, 60; XV, 444; Ник. IV, 192; СГГД. № 35; Соловьев. История России. IV, 5; Карамзин V, 72.

281

Там же. III, 95; IV, 97, 139; V, 244; VIII, 61; Карамзин V, 73.

282

Там же. II, 331; IV, 97; V, 244; VIII, 61; Ник. IV, 194–195. См. примеч. 279.

283

Подробности этого эпизода см. под Борисом Константиновичем; ПСРЛ. IV, 97; V, 244; VI, 122–128; VII, 237; VIII, 62–63. Первые две из указанных летописей под 1390 г. говорят, что царевич Улан посадил Василия на великое княжение. Карамзин (V, примеч. 143) опровергает это известие Степенной книгой (I, 518), по которой Улан посадил Василия на Нижегородский стол. Но здесь разные летописи разумеют, вероятно, Нижегородское княжение, которое также называлось великим. Сделаем здесь общую заметку, что хронология 6897–6901 гг. в летописях сильно перепутана.

284

ПСРЛ. I, 283; II, 851; III, 96; IV, 97, 99, 140; V, 243–245; VI, 119, 122–123; VII, 220, 237; VIII, 61–63; XV, 446; Ник. IV, 195, 198, 230–241, 251; Степенная книга I, 517–518. Мещера куплена была еще Донским у князя Александра Уковича; Таруса имела своих князей из рода князей Черниговских (СГГД. I, № 32); Городок Мещерский — впоследствии Касимов (см. Вельяминов-Зернов. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. 1).

285

Там же. III, 96; IV, 99–100, 140; V, 245; VI, 123; VIII, 62–63; Ник. IV, 125 и след, называет Максима боярином великого князя. Он убит «на Велик день», т. е. в Пасхальное воскресенье.

286

Там же. III, 96; IV, 100, 140; V, 245–246; VI, 123; VIII, 63–64; Ник. IV, 252–254; Архангел. 114; СГГД. II, № 13. Под тем же 1393 г. некоторые из летописей (IV, V, VI) отмечают свидание Василия Димитриевича с тестем его Витовтом в Смоленске; Софийская 2-я, сказав о свидании и походе Владимира Андреевича и Юрия Димитриевича на Новгородскую землю, оканчивает 1393 г. известием, что Василий Димитриевич воевал с Лугвением, который одолел, взял в плен князя Родослава (Олеговича Рязанского) и отправил его к Витовту, который досадил его в тюрьму. Не смешивается ли здесь Василий Димитриевич с кем-нибудь другим?

287

См. соответствующее место под Борисом Константиновичем Нижегородским, а также под Василием и Семеном Димитриевичами Суздальскими. У Татищева (IV, 375) также есть известие под 1394 г., что Василий Димитриевич ходил к Нижнему Новгороду на Василия Кирдяпу и на брата его Семена «и выведя их, даде им град Шую, а дядя кн. Борис Константинович Новаграда Нижняго и суздальский в Незинье преставися и положен бысть в его отчине в Суздале, майя в 6 день». Далее под тем же годом Татищев говорит уже о бегстве братьев Димитриевичей в Орду. По большинству летописей, Борис скончался в 1393 г.; кроме Татищева смерть его относит к 1394 г. Троицкая летопись у Карамзин V, примеч. 145: «В Незинье преставися…» Здесь, кажется, нужно читать не «в Незинье» (на Низу, в Низовской земле), а «в вязеньи», т. е. в заключении, в тюрьме.

288

ПСРЛ. IV, 99; VI, 124; VIII, 64; Ник. IV, 254, 256. В Софийской 2-й сказано только, что суздальские князья побежали, что за ними была безуспешная погоня, но не сказано, откуда и куда бежали; в Воскресенской — что побежали в Орду к Тохтамышу; в Никоновской — то же. Но ниоткуда не видно, были ли они тогда в Орде, где, кажется, не до них было, так как Тохтамышу угрожал тогда Тамерлан.

289

Там же. IV, 101; V, 247; VI, 128 (под 1395 г.), 130 (1399 г.); VIII, 72 (то же); Ник. IV, 267 (под 1396 г.). Соловьев и Карамзин относят это событие к 1399 г. То обстоятельство, что Софийская 2-я, как летописный сборник, одно и то же событие помещает и под 1395 г., и под 1399-м, говорит, кажется, о том, что в первом случае она пользовалась более древними летописями, может быть, новгородскими, а во втором — более поздними сборниками. Мы полагаем, что Семен Димитриевич привел татар казанских, а не из Орды, так как последняя, ввиду наступления на нее Тамерлана, сама нуждалась в силах. Притом же, во-первых, Юрий Димитриевич мстит Казанской земле, а во-вторых, в Никоновской летописи сказано, что татары, разграбив Нижний Новгород, возвратились «во свою землю, в Казань». Если же в некоторых летописях и говорится, что татары из Нижнего бежали в Орду, то это, кажется, не более как промах составителя летописнаго сборника, у которого понятие о татарах тесно связывалось с понятием об Орде.

290

Там же. IV, 101–102; V, 247; VI, 12S (под 1395 г.), 130; VIII, 72 (под 1399 г.); Ник. IV, 267. Ср. примеч. 290. О Семене и Василии Кирдяпе см. ниже примеч. 300 и текст к нему.

291

Там же. V, 243–249; VI, 124–127 (254 — под 1514 г.); VIII, 65–66, 68 (254 под 1514 г. воспоминается событие с указанием на 1395 г.); Ник. IV, 260 и след.

292

Там же. III, 97; IV, 101–102, 141, 194; V, 17, 246–248, 250; VI, 128–129; VII, 220; VIII, 68–70; Ник. IV, 273. Упомянув о свидании князей в Смоленске в 1396 г., Софийская 2-я говорит, будто Василий Димитриевич вместе с другими князьями послал Витовту разметные грамоты; и эта же летопись ниже говорит о приезде в том же году Витовта в Коломну, где он был принят великим князем с честью; а перед этим известием говорится о том, что Василий Димитриевич посылал в Любутск посла отговорить Олега Рязанского от войны с Литвой. Не беремся утверждать, насколько верны эти известия; в других летописях об этом не говорится. Отправка послов в Новгород Воскресенской летописью отнесена к 1396 г., Никоновской — к 1398-му, а всеми остальными — к 1397 г.

293

Там же. III, 97; IV, 141; Ник. IV, 257, напротив, говорит, что «дата ему новгородцы суд по старине».

294

Там же. III, 98; IV, 102; V, 260; VI, 129–130; VIII, 70; Ник. IV, 272 и след.

295

Там же. III, 98–101; IV, 102–103, 141–142, 195; V, 18, 250–251; VI, 130; VIII, 70–73; Ник. IV, 272 и след.; Карамзин V, 95 и примеч., сюда относящееся. О договоре Витовта с прусским магистром см. диссертацию А. Барбашева «Витовт и его политика до Грюнвальденской битвы» (СПб., 1885), гл. IV. Что касается посылки в Псков Ивана Всеволодовича Холмского, то летописи разнятся так, что примирить их трудно: одни говорят об этом под 1398 г., другие — под 1399-м, третьи — под 1400 г. Мы отдаем преимущество двум последним разрядам летописей, во-первых, как местным, а во-вторых, потому, что в них порядок событий идет естественнее и логичнее: из Пскова уезжает за две недели до Троицына дня князь Иван Андреевич, внук Ольгерда, сложив к псковичам крестное целование; зимой Витовт «разверз мир» с великим князем Московским, с Новгородом и Псковом; наконец, псковичи посылают за Иваном Всеволодовичем. Так представляется ход событий по Новгородской и Псковской летописям. Что же касается того, что они разнятся в годе (по одной — 6907 г., по другой — 6908 г.), то на самом деле могло быть так: в конце 1399 г. псковичи просили холмского князя, а в 1400 г. он приехал и в том же году уехал, так как — по этим же летописям — Михаил Александрович Тверской, к которому Иван Всеволодович сложил крестное целование, умер раньше отъезда князя Холмского из Пскова, — а по другим источникам мы знаем, что с преемником Михаила Иван Всеволодович начал переговоры и примирился; последним обстоятельством и надо объяснять отъезд его из Пскова (см. ПСРЛ. VI, 131; VIII, 74; XV, 461 и 470; Ник. IV, 297).

296

Там же. III, 101; IV, 143, 195; V, 18.

297

Там же. III, 101; IV, 104–105, 141, 143; V, 252; Ник. IV, 300–303; Архангел. 121. Известие Псковской 1-й о том, что Василий Димитриевич «разверз мир» с Новгородом, помещенное под 1402 г., должно, судя по ходу событий, относиться к предыдущему году. Татищев (IV, 404) передает, что великий князь выражал митрополиту Киприану неудовольствие на новгородского владыку, почему митрополит и послал в Новгород стольника своего Новосильца звать владыку в Москву.

298

Там же. VI, 131; VIII, 75 относят эти события к 1401 г.; IV, 108, 145 и V, 253 — к 1405 г., а Ник. IV, 303, 304 — к 1402 г. Послание игумена Кирилла в AH (I, № 12) и у Амвросия в «Росс. Иерархии» (IV, 403), но с подновленной орфографией. О походе Юрия Димитриевича к Казани на Семена говорится в V, 251; VI, 130; VIII, 72 под 1408 г.; в IV, 130 и V, 252 — в вариантах под 1409 г., причем редактор летописи отсылает читателя смотреть то же известие под 1405 г. в той же летописи, отождествляя, очевидно, события 1408 или 1409 г. с событиями 1401 или 1405 г. В Воскресенской летописи (VIII, 72) под 1408 г. говорится, что Василий посылал брата Юрия к Казани на князя Семена, а под 1409 г. — о приходе Семена в Нижний Новгород с царевичем Ейтяком. Разобраться здесь в хронологической последовательности событий очень трудно. Но, кажется, необходимо различать в отношении Семена Димитриевича и великого князя три момента в течении указанных лет: а) взятие Нижнего Новгорода Семеном и отнятие его у Семена войсками великого князя, посланными с Юрием; б) попытку поймать Семена Димитриевича, возложенная на того же Юрия, и в) поимку жены Семена.

299

Там же. IV, 106; V, 252; VIII, 76.

300

Там же. V, 252. См. примеч. 298.

301

Там же. IV, 196.

302

Там же. IV, 144.

303

Там же. IV, 144; в следующих летописях под 1404 г.: III, 102; IV, 106–107; V, 253; VI, 132; VII, 239; VIII, 76; а в Новгородской 4-й (IV, 145) — под 1405 г.

304

Там же. IV, 133–134; VI, 132; VIII, 81, 78; Ник. IV, 316.

305

Там же. IV, 109; V, 254; VI, 132; VIII, 78. По Троицкой (I, 233), это было в 1405 г., а по Псковской 1-й и 2-й (IV, 198; V, 19) — в 1407 г. В Ник. IV, 316 говорится, что посланные к Вязьме и Серпейску войска «не успеша ничто же».

306

Там же. V, 254; VI, 133; VIII, 78; Ник. V, 1. В Софийской 2-й говорится, что Василий Димитриевич пошел против Витовта «и ста на Павлове», очевидно, вместо нар. Плаве. Никоновская летопись говорит, что Василию присылали помощь князь Тверской Иван Михайлович и хан Шадибек.

307

Там же. III, 103; IV, 109; V, 256; VI, 132–133; VIII, 78–81; Ник. IV, 317.

308

Там же. Ill, 103; IV, 198; V, 19; VI, 134; VIII, 81. По Новгородской 1-й, Константин в первый раз пришел на помощь к псковичам в 1407 г., а на наместничество — в 1408 г. Псковская 1-я добавляет, что в 1407 г. он пришел в марте (15). Странно, почему в последней не говорится, что Константин был в Пскове на княжении.

309

Там же. IV, 110; V, 256–257; VI, 135. Летописи Троицкая и Воскресенская (I, 234; VIII, 81) относят этот поход к 1408 г. Некоторые из летописей, например Никоновская, говорят, что Василий Димитриевич выступил в поход 6 августа, а другие, как Троицкая, — 8 сентября. Так как перемирие до Петрова дня заключено именно 8 сентября, то, очевидно, войска должны были выступить в поход много раньше этого числа. По Софийской 2-й, перед этим походом Василий Димитриевич и Иван Михайлович Тверской пошли в Орду к Зелени-Салтану, а по Воскресенской, пошел только князь Тверской.

310

Там же. V, 257; VI, 136; VIII, 32; Ник. V, 16. Густинская летопись (I, 352) относит приход Свидригайла к 1406 г.

311

Там же. VI, 136; VIII, 82. Троицкая и Псковская 1-я и 2-я (I, 234; IV, 200; V, 21), а также Никоновская (V, 26–27) относят этот поход к 1409 г. Некоторые летописи, как Воскресенская и Никоновская, выступление Василия в поход относят к 1 сентября, другие — к 11-му, как Софийская 2-я, и третьи — к 14-му, как Троицкая. В большинстве летописей виновником вооруженного столкновения выставляется Витовт, — он первый выступает против Василия; а 1-я и 2-я Псковская и Никоновская летописи приписывают почин Василию. Последняя из указанных летописей прибавляет, что Василий обращался к татарскому царю с просьбой о помощи против Витовта, что хан Шадибек и князь Иван Михайлович Тверской присылали ему помощь.

312

Там же. III, 103; IV, 110; V, 257; VI, 136; VIII, 82–84; Ник. V, 17 и след. Троицк. (I, 234) относит это событие к 1409 г.; СГГД. II, № 15.

313

Там же. VI, 135; VII, 243; Ник. V, 14. Бой между рязанскими князьями произошел 1 июня.

314

Там же. VIII, 82.

315

Там же. VI, 136; VIII, 82; а по I, 234; IV, 200 и V, 21 поход на Угру был в 1408 г.

316

Там же. IV, 200–201; V, 21–22; Ник. V, 36. Псковская 1-я под одним 1409 г. помещает известия разных годов: поход Василия на Угру, нападение ливонского магистра на Псковскую землю в феврале, смерть Даниила Александровича в апреле и заключение мира с Витовтом также в апреле. Очевидно, к 1409 г. следует отнести только смерть Даниила и заключение мира с Витовтом, а все остальное — к предыдущему; и известия за июнь и сентябрь следующего, 1410 г., таким образом, следует отнести к 1409 г. По Псковской 2-й, псковичи выпросили себе князем Константина в 1411 г., а в Псков Константин приехал в 1412 г. 11 ноября; по Псковской же 1-й, все это случилось в 1412 г. Никоновская летопись (V, 35) под 1410 г. отмечает, что Василий Димитриевич «повеле рубити град Плесо».

317

Там же. I, 134; III, 105; IV, ИЗ, 201; V, 258; VI, 135, 139 (под 1407 г., а под 1412-м опять говорит, что великий князь поехал в Орду и что при нем был Иван Михайлович Тверской); VIII, 80; XV, 486.

318

Там же. I, 235; V, 261 (в вариантах); VI, 140–141; VIII, 88, 90.

319

Там же. I, 235; III, 100, 136; IV, 15, 202; V, 260; VI, 141 (в вариантах); VIII, 88. Смерть его в VI и VIII смешивается со смертью Ивана Васильевича Кирдяпина. Как об этом княжиче, так и о других детях великих князей, не занимавших почему-либо уделов, биографические сведения помещены в конце этого тома, в приложении 1.

320

Там же. III, 106–107; IV, 115; V, 260; VI, 141; Ник. V, 68.

321

Там же. III, 109; IV, 119 (под 1421 г.); V, 261 (в вариантах); VIII, 91; Ник. V, 73.

322

Там же. IV, 119; V, 23; VI, 141.

323

Там же. V, 24–25, 262; VI, 142; VIII, 91–92.

324

Там же. VIII, 92.

325

Там же. II, 354; III, 110 (под 1424 г.), 140 (в вариантах); IV, 120; V, 25, 263; VI, 53, 142; VII, 225; VIII, 2, 92, 248; Ник. V, 82. Одни из указанных летописей относят кончину Василия Димитриевича к 7 февраля, другие — к 17, третьи — к 27, а некоторые — к 28-му.

326

Там же. IV, 99; V, 245; VI, 119; но в II, 351; V, 244; VIII, 61 и XV, 445 (зимой) свадьба отнесена к 1390 г. По IV, 97; V, 244; VIII, 61 бояре Василия, выходившие встретить великокняжескую невесту, в 1390 г. через Новгород прибыли в Москву. Очевидно, в летописях смешаны два факта: приезд Софьи и свадьба.

327

Там же. VI, 124; VIII, 65, 74; Ник. IV, 257.

328

Там же. I, 235; III, 106, 136; IV, 116, 202; V, 260; VI, 141 (в вариантах); VIII, 70, 88.

329

Мальгин («Зерцало…») вместо Даниила дает Василию Димитрия. О Данииле известно только, что он родился 6 декабря 1401 г. «да недолго жил: толико 5 месяц, и умре»; Семен родился 13 января 1405 г. «да жил 12 недель и умре». См. Карамзин V, примеч. 254. Семен упоминается в первой духовной грамоте Василия Димитриевича. СГГД. I, № 39.

330

Там же. VII, 254. Имя ее известно по родословным.

331

Там же. V, 261 (в вариантах); VIII, 90; Ник. V, 73.

332

Там же. IV, ИЗ; V, 258; VI, 139; VIII, 86; Ник. IV, 250 и V, 41.

333

Там же. VI, 142; VIII, 91.

334

Там же. I, 234; VI, 140; VIII, 87; Ник. V, 56 везде под 1415 г. По одним летописям, Василий Васильевич родился 10, по другим — 15, по третьим — 21 марта. Само рождение Василия обставлено в летописях необыкновенными явлениями. В день рождения мать его до того стала изнемогать, что, казалось, скоро умрет. Великий князь послал в монастырь Иоанна Предтечи, что за р. Москвой, к известному ему святостью жизни старцу, которого просил помолиться о княгине. Старец сказал посланному, чтобы великий князь молился Богу и Его Пречистой Матери и покровителю рода великого князя св. Логину-сотнику, а о княгине не скорбел бы, потому что она будет здорова и в этот вечер родит сына-наследника, что и сбылось. Когда у великого князя родился сын, в келью великокняжеского духовника (в Спасском монастыре) кто-то стукнул и сказал: «иди, нарци имя великому князю Василию». Духовник, взяв все необходимое, вышел из кельи, но посланного не нашел; тем не менее он пошел в великокняжеский дворец и по дороге встретил посланного за ним от великого князя и спросил его, не он ли приходил за ним, но получил отрицательный ответ. По наречении имени новорожденному, духовник многих спрашивал, кто за ним присылал прежде, но ничего не мог добиться. «Мне же, — говорит летописец, — о сем Стефан диак сказа, а о прежнем проречении старца Дементей печатник, а сему, сказа, поведа великаа княгини Мариа».

335

Там же. III, 109; IV, 119; V, 261; VIII, 90.

336

СГГД. I, № 42.

337

Там же. № 34.

338

ПСРЛ. VII, 225; VIII, 2, 93; Ник. V, 82–85. По другим летописям (V, 263; VI, 143), не Константин, а Андрей Димитриевич Можайский ходил против Юрия, но от Суры возвратился ни с чем, «норовя» ему, т. е. Юрию (см. Карамзин V, примеч. 257).

339

Pudenda.

340

Там же. IV, 204–205; V, 26; VIII, 94; Ник. V, 93. В Псковской 1-й приход Витовта к Опочке, стычки здесь псковичей с литвой, татарами и пр. и псковское посольство к великому князю Московскому отмечены под 1420 г., начиная с 1 августа; последняя дата под указанным годом — 25 августа, когда псковичи еще до отправления в Москву посольства заключили с Витовтом мир под Вороначем, куда литовский князь отступил от Опочки. Изложение событий следующего, 1427 г. (заключение мира псковскими и великокняжескими послами) начинается с 5 сентября; есть между прочим даты апрельские. То же и в Псковской 2-й. В Воскресенской летописи под 1426 г. то же, что и в Псковских, но нет никаких месячных дат, а под 1427 г. сообщаются совершенно другие события, причем месячные даты встречаются такие: 9 июня, 18 октября и 13 апреля. В Никоновской летописи все совмещено под 1426 г.

341

Там же. IV, 205; V, 26. По Псковской 1-й, псковичи просили князя в 1429 г., и Александр Федорович прибыл в Псков 20 февраля; а по Псковской 2-й, это было в 1428 г.; Александр Федорович вперед себя прислал в Псков сына Димитрия, который, пробыв в Пскове в ожидании отца до полузимы и не дождавшись его, уехал в Москву. Под следующим, 1429 г. также говорится о том, что псковичи отправили в Москву послов (под 1428 г. упомянут посадник Федор Шибалкинич, а в 1429 г. послами были другие лица), которые выпросили князя Александра, — что последний прибыл во Псков с сыном Димитрием 20 февраля, что псковичи приняли его. «Се же буди ведомо, — прибавляет летописец, — яко сий князь Александр уже третиее приеха в Псков князем». (Два раза псковичи брали его при Василии Димитриевиче.)

342

СГГД. № 43–44.

343

ПСРЛ. V, 263; VI, 143; VIII, 94; Ник. V, 96.

344

Там же. V, 264; VI, 143; VIII, 2, 95; Ник. V, 96–97; Данилович. Skar-biec dyplomatov. № 1501 и след.

345

Там же. VI, 144; VIII, 95; Ник. V, 98; СГГД. I, № 43–44. Предположение С. М. Соловьева («История России». IV, 52), что Юрий разорвал мир с Василием потому, что ободрен был смертью Витовта и занятием Литовского великокняжеского стола Свидригайлом, его свояком, который мог в случае надобности поддержать своего побратима, правдоподобно, — хотя надо заметить, что и тогда в международных политических отношениях свойство часто не принималось в расчет… Впрочем, намек на возможность помощи Юрию со стороны Свидригайла есть в приводимой в тексте речи Всеволожского перед ордынскими князьями.

346

ПСРЛ. Ill, 111; IV, 131, 206; V, 264 (1482 г.); VI, 148; VIII, 95; Ник. V, 108. По Псковской 1-й Юрий пошел в Орду 14 сентября 1431 г., а по Воскресенской — 8 сентября 1482 г. Вероятно, в одной из этих летописей принят год мартовский, а в другой — сентябрьский.

347

О дороге или дараге см. примеч. 265.

348

Девтерь или дефтерь — слово турецко-татарское и значит: опись, реестр, инвентарий. См. Энц. леке. Плюшара XVI; Березина в его статье, указанной в примеч. 265.

349

ПСРЛ. V, 264; VI, 148; VIII, 95–96 (под 1432 г.); Ник. V, 109. О придаче Юрию Дмитрова говорят все указанные летописи; но одна из них, Воскресенская, кроме того, выставляет и причину этой передачи: когда Василий отказался от почести, чтобы Юрий вел под ним коня, Тегиня встал на сторону Василия и также не хотел Юрию бесчестья и хотел «отступити от него» (хана), потому что в то время на Махмета шел царь Кичим-Ахмет (или Кичи-Махмет?). Махмет, по слову Тегини, «убоявся того сотворити» (т. е. чтоб Юрий вел под Василием коня) и придал Юрию, по слову того же Тегини, Дмитров. См. след, примеч.

350

Там же. Ill, 111; IV, 121, 206; V, 264; VI, 148; VIII, 96. Некоторые из летописей, указанных в этом и предыдущем примечаниях, пребывание Василия в Орде и возвращение на Русь отмечают под одним и тем же 1431 г.; другие пребывание в Орде относят к 1431 г., а возвращение — к 1432 г.; третьи, наконец, или оба этих факта помещают под одним 1432 г., или первый факт — под этим годом, а второй — под следующим, притом одни, как Псковская 1-я, говорят, что Василий возвратился в Москву на Рождество Иоанна Предтечи (24 июня), а другие, как Воскресенская и Никоновская, указывают на Петров день (29 июня). По Софийской 2-й, ханский посол, царевич Мансыр-Улан, посадил Василия на княжение 5 октября, но не во Владимире, как сказано в Архангелогородском летописце, а в Москве. Псковская 1-я, говоря о возвращении князей на Русь, прибавляет, противореча другим, нечто непонятное: «А княженья не взяху оба». Общий вывод относительно хронологии рассматриваемых событий можно сделать только такой: поездка и возвращение князей совершились не в один год, а в два; одни летописи принимают год мартовский, а другие — сентябрьский; некоторые из них группируют факты, совершившиеся в два года, под одним, к которому относится начало их, а другие — под другим годом, к которому относится их конец.

351

Там же. V, 264; VI, 148; VIII, 97; Ник. V, 111.

352

Там же. Ill, 111, 141; IV, 121, 208; V, 27–28, 264–266; VI, 148–149; VII, 225; VIII, 2, 97–99; Ник. V, 111–113. Что Василий еще в Орде дал слово Всеволожскому жениться на его дочери, на это в летописях есть намеки: «О сем [о женитьбе] слово бысь с великим князем», — сказано в одной летописи; а что слово это было в Орде, на это есть другой намек: «И яко же бывшим им [Василию и Всеволожскому] на Москве, и не возхоте сего князь великии Василеи Васильевич и мати его Софья Витофтовна». Летописец как бы так хотел выразиться: Василий и Всеволожский рассуждали о браке первого с дочерью второго (и решили вопрос положительно); а когда прибыли в Москву и т. д. «Яко же бывшим им на Москве…» значит, «слово» было где-нибудь в другом месте, и где же, как не в Орде? Эти указания находятся в Никоновской летописи. Она же так передает историю с поясом. Дети Юрия, Василий и Димитрий Шемяка, были на свадьбе великого князя. Во время пира Петр Константинович (ростовский наместник?) увидел на Василии Юрьевиче и признал пояс, перешедший от Димитрия Константиновича к Димитрию Донскому в числе приданого за Евдокией, женой Донского, дочерью Димитрия Суздальско-Нижегородского. Во время свадьбы Донского этот пояс был подменен тысяцким Василием Вельяминовым, который отдал его сыну своему Николаю, женившемуся на дочери того же Димитрия Константиновича, Марии. Николай отдал этот пояс в приданое дочери, вышедшей за Ивана Димитриевича Всеволожского, а тот отдал его вместе с рукой своей дочери князю Андрею Владимировичу Радонежскому. По смерти Андрея Иван Димитриевич, отдавая дочь его, а свою внучку, за Василия Юрьевича Косого, дал за ней в приданое в числе прочего и этот пояс. По Софийской 2-й, «на той же свадьбе Захарья Иванович Кошкин [предок Романовых] имался за пояс у князя Василья у Косаго», а Архангельская летопись (с. 138) к этому добавляет: «а ркучи: тот пояс пропал у меня, коли крали казну мою».

353

Там же. IV, 207; V, 27, 265; VI, 148–149; VIII, 97–98; Ник. V, 113–115; СГГД. № 49–50; Соловьев. История России. V, 56–57, примеч. 60. По некоторым из указанных летописей, Василий выступил из Москвы и направился к Клязьме 25 апреля.

354

По Софийской 1-й, Юрий Димитриевич, пленив в Москве великих княгинь, отправил их не в Звенигород, а в Рузу. Арцыбашев (II, 134), ссылаясь на «Летой., содерж. Росс, историю от 6714/1206 до 7042/1534…» (М., 1784), говорит, что Борис Александрович Тверской дал Косому лошадей, одежду и доспехи, что Косой собрал 300 человек дружины и пр. Действительно, в указанном летописце говорится, что Василию Юрьевичу в Кашин Борис «приела… кони и порты и доспех, и собрася к нему дружины его триста человек». Насколько достоверно это известие, судить трудно, так как другие летописи ничего подобного не передают. О событиях этого времени см. ПСРЛ. Ill, 111, 141; IV, 121, 208–209; V, 27–28, 265–266; VI, 149 и след.; VIII, 98–99; Ник. V, 115–119; СГГД. № 45–46, 52–55; Акты арх. эксп. I, № 29. По Софийской 1-й, после того, как великий князь сжег Галич и отправился в обратный путь к Москве, на него пошел, в свою очередь, Юрий и разбил его у Переяславля. Это, конечно, не противоречит другим летописям, по которым Василий разбит «за Ростовом», «у Николы на горе», так как Юрий, двигаясь с севера на юг и перевалив за Ростов, естественно, должен был находиться неподалеку от Переяславля, лежащего к югу от Ростова. После этой битвы Василий, по одним известиям, удаляется в Великий Новгород, а оттуда чрез Молоту и Кострому — в Нижний Новгород; а по 1-й и 2-й Псковским — не в Нижний, а в Тверь, откуда, примирившись с братьями, отправляется в Москву. Псковская 1-я и отчасти 2-я вообще отличаются в известиях 1434–1435 гг. от других летописей. Среди прочего, по Псковской 1-й, Василий Косой, просидев в Новгороде на Городце, «поеха на Заволочье и оттоле взя мир с великим князем», чего нет в других летописях. В Софийской 2-й, о пребывании Косого в Кашине сказано: «и копився в Кашине», или, как в одном хронографе XVI в. (Попов Л. Изборник… С. 78), «окопися», т. е. скопился, собрался с силами, — а в летописи Львова (II, 275) сказано «окопался».

355

ПСРЛ. III, 112; Карамзин V, 157, примеч. 283.

356

Там же. IV, 207–208, 210; V, 27–29; VIII, 99.

357

Там же. III, 112; IV, 121, 210; V, 29 (под 1437 г.), 266–267; VI, 150; VIII, 99–100; Ник. V, 120–121; СГГД. № 56–57; AH. I. № 40. Поводом к ослеплению Василия Юрьевича Архангелогородская летопись (с. 147) называет следующее обстоятельство: когда Василий Юрьевич был совершенно разбит, вятичи, шедшие к нему на помощь, вернулись назад и по дороге схватили князя ярославского Александра Федоровича Брюхатого вместе с женой, с которого хотя и взяли откуп, но не отпустили, как обещали, а увезли с собой. Это-то обстоятельство будто бы и было причиной ослепления Юрьевича (21 мая — по тому же летописцу).

358

Там же. V, 267; VI, 150; VIII, 107 (под 1438 г.); Ник. V, 125–126; Арханг. лет. под 1437 г. В последней говорится об измене Протасьева и о том, что Улу-Махмет, остановившись у р. Белёвы (у теперешнего Белёва Тульской губ. на левом высоком берегу Оки), построил город и обвел его стенами из толстых кусков льда. Отсюда он совершал набеги на соседние земли, добывая жизненно необходимую провизию, почему Василий Васильевич и требовал, чтобы он удалился из русских пределов. Из-за этого требования посланы были и войска. Так называемый «Казанский летописец» (Рукой. Ими. П. Библ. № 1485; издан был Академией наук в 1791 г. под заглавием: «История о Казанском царстве» и пр.) приписывает Улу-Махмету основание Казани и относит это к тому времени, когда хан после победы под Белёвом перешел Волгу, т. е. к 1438 г. Но ни одна из летописей, подробно передавая сведения об Улу-Махмете после Белёвского боя, ничего не говорит о Казани, не говорит не только об основании ее Улу-Махметом, но и о том, чтобы он подходил когда-нибудь к ней. Напротив, летописи указывают на окрестности Нижнего Новгорода, откуда хан делал набеги на Москву и Муром. Одна из летописей («Царств, летописец», СПб., 1772. С. 266) даже прямо говорит, что «из Белева поиде царь к Новугороду к нижнему и засяде Новогород нижний старый». Далее тот же летописец передает, что хан из Нижнего пошел к Мурому, что великий князь, узнав об этом, отпраздновал Крещение во Владимире и вскоре пошел к Мурому, каковое обстоятельство заставило бежать Улу-Махмета опять в Нижний (ср. Татищев IV, 557). В Воскресенской летописи под 1445 г. говорится: «Тое же осени царь Мамотин, Улу-Махметев сын, взял город Казань, вотчина (?) Казанского князя Либея убил, а сам сел в Казани царствовати». То же находим и в «Русском временнике». Кроме Казанского летописца, наши летописи нигде не называют Улу-Махмета царем казанским, а его татар — казанскими; напротив, Мамутека и его татар называют казанскими (см., наир., ПСРЛ. VIII, 121; Ник. V, 288; Архангел, лет. под 1446 г.). Таким образом, основателем Казанского царства скорее можно считать вопреки Казанскому летописцу не Улу-Махмета, а его сына Мамутека. К тому же выводу приходит известный ориенталист В. В. Вельяминов-Зернов (см. его «Исследование о касимовских царях и царевичах», I, 5 и след.). Казанскому летописцу в данном вопросе трудно отдавать предпочтение пред другими летописями, так как он сам сознается, что не мог добиться сведений о времени основания Казани: «О первом же зачале царства Казанского, в кое время или како зачася, не обретох в летописях русских, не мало в казанских людех видах, много же и речию пытах от искуснейших казанских людей и от русских сынов, и глаголание ми тако, инии же инако, и не един же ведает истины…» Итак, Мамутек в 1445 г. сел в Казани, убив тамошнего владыку князя Либея. Но кто был этот Либей? В конце XIV в., когда Тимур, одолев Тохтамыша, провозгласил ханом Золотой Орды Урусова сына Карача-Аглема, Волжской Болгарией правил Абд-Уллах-хан, который, пользуясь замешательствами в Орде, объявил себя независимым владыкой. Новый хан послал Тимура смирить непокорного; болгары были разбиты; они заперлись в своем городе. Война продолжалась семь лет и кончилась тем, что город Болгары был взят и разрушен, Абд-Уллах был убит, убито много и других князей; жены их отданы были в рабство, а малолетние дети Абд-Уллаха, Алим-Бек и Алтун-Бек (9 и 7 лет), приверженцами хана уведены были в лес, где со временем возмужали. В 1402 г., по словам Ферген-Намега, они призваны были в Болгарию, которая отложилась тогда от Орды. Казань тогда была совершенно опустошена набегами русских. Младший брат, придя в Болгарию, отделился от брата и ушел к берегам Тобола, где и основал г. Тобольск, а старший, Алим-Бек, на месте старой Казани основал новую (см.: Бажанов Н. Казанская история. Казань, 1847; см. также Наумов П. Об отношениях росс, князей к монг. и татар, ханам от 1224 по 1480 г. СПб., 1823). Не этого ли Алим-Бека Воскресенская летопись называет Либеем?

359

ПСРЛ. VI, 169; VIII, 107; Ник. V, 125, 136; Карамзин V, 159 и соответств. примеч.; Соловьев. История России. IV, 64. См. пред, примеч.

360

Там же. III, 112; IV, 122; Ник. V, 123; ААЭ. I, № 32.

361

Там же. III, 113, 141; IV, 123, 211; V, 29–30, 267; VI, 170; VIII, 111; XV, 491 (под 1440 г.); Ник. V, 153; AH. I, № 258.

362

Там же. III, 113; V, 267; VI, 170; VIII, 111; Ник. V, 157 (говорит, что Шемяка просился в Новгород после примирения с великим князем, и мотивирует эту просьбу тем, что он боялся Василия Васильевича); Dlugosz, кн. XI.

363

Там же. IV, 212; V, 30.

364

Там же. VIII, 111; Ник. V, 192–193. Мордва и казаки шли нартах, по объяснению Карамзина (V, 179), на лыжах.

365

Там же. VI, 170; VIII, 111; Ник. V, 194–197 (под 1445 г.). Воскресенская летопись о походе Улу-Махмета к Мурому говорит под 1444 и 1445 гг. Может быть, и на самом деле хан два раза покушался напасть на Муром.

366

Там же. IV, 123.

367

Там же. IV, 123 (под 1446 г.); VIII, 112; Ник. V, 194–195. В Софийской 1-й (V, 267) говорится, что литовцы взяли с Калуги откуп, что Михаил Андреевич Можайский (собственно, Верейский) вышел против 7000 литовцев с тремя сотнями человек, был побит и бежал.

368

Там же. III, 141; IV, 125, 212–213; V, 267–268; VI, 170–172; VIII, 112–114; Ник. V, 196–202. По некоторым из указанных летописей (III, 141; IV, 125, 212), бой близ Суздаля происходил в 1446 г.; освобождение Василия, по одним летописям (V, 268; VI, 277), было в 1445-м, по другим (III, 141; IV, 213; VI, 172 и VIII, 114) — в 1446, а по некоторым (IV, 125) — даже в 1447 г. Сумма выкупа за великого князя в летописях указывается по-разному. Одни говорят, что Василий целовал крест хану и его сыну на том, что даст выкуп «сколько может»; другие, как Новгородская 2-я, определяют выкуп в 200 000 рублей; третьи, наконец, как Псковская 1-я, так говорят о выкупе: «Посулив на собе от злата и сребра и от портигца всякого и от копей и от доспехов пол — 30 тысягць», а Новгородская 4-я делает такой намек, который, упоминая о 200-тысячном выкупе, заставляет предполагать еще больший: «И взя на нем окупа двесте тысящ рублев, а иное Бог весть да они». Во всяком случае, откуп, надо предполагать, был громаден. Ко времени пребывания великого князя в плену некоторые (см. Соловьев. История России… IV, 115) относят договор великого князя с Иваном и Михаилом Андреевичами от 17 июля 1445 г. (СГГД. I, № 61). О нем см. под Иваном Андреевичем Можайским, во II томе.

369

Цитаты см. в след, примеч.

370

ПСРЛ. II, 141; IV, 123, 125–126, 131, 146, 213; V, 268–269; VI, 172–178; VII, 226; VIII, 115–121; XV, 493; Ник. V, 202. Некоторые из описываемых здесь событий переходят из одного года в другой: то, что в одних летописях находим под 1446 г., в других — под 1447-м и наоборот. Некоторые летописи, как Архангелогородская и «Летописец русский», изд.

Н. Львовым (1792 г.), передают отношения Василия с Борисом Тверским так: Василий пошел в Тверь и просил у Бориса помощи против Шемяки; Борис обещал помощь только при условии, если Василий женит своего сына на его, Борисовой, дочери. При этом «Летописец русский» (III, 342) влагает в уста Бориса такую речь: «А не женишь, то я выдам тебя опятъ(?) князю Димитрию… Он же (Василий), — продолжает летописец, — неволею обручи дщерь Марию у Бориса Александровича за сына своего, Ивана». Почти то же находим и в «Летоп. содерж. рос. ист. от 6360/872 до 7106/1598» (1781 г.). Трудно верить этим известиям. По Татищеву, Василий начал переговоры с Борисом еще до прибытия в Тверь. При чем же была бы тут угроза Бориса? Притом Василий так доверчиво не мог бы относиться к Борису, чтобы просить у него помощи, если бы Борис деятельно пристал, как передают некоторые летописи, к Шемяке. А Новгородские 2-я и 4-я (III, 141; IV, 125) передают даже, что Борис участвовал в ослеплении Василия, чему уж, кажется, никак нельзя поверить. В Тверской летописи (XV, 493) говорится, что Василий дал Борису г. Ржеву. Но неизвестно, почему Борису пришлось брать его силой, с пушками. Пацын упоминается в духовной Ивана III (СГГД. I, № 144): он дает своему сыну Юрию среди прочего «волости: Соловьевичи, Прикладки, Пацын».

371

СГГД. I, № 63. Такого же содержания договор под № 68. В последнем есть только одно отличие, то, что в начале договора прибавлено, что дети Василия будут целовать крест Шемяке, когда им исполнится по 12 лет. О первом договоре издатели говорят, что он написан около 1447 г., а о втором положительно утверждают, что он написан в 1448 г., хотя и ниоткуда не видно, на чем издатели основываются. Нам кажется, что это две редакции одного и того же договора, так как они, за исключением указанной выше прибавки в № 68, дословно сходны. То обстоятельство, что в посредники здесь берется тверской князь, заставляет думать, что договор состоялся вскоре по занятии Василием Москвы, которому предшествовало обручение детей Василия и Бориса.

372

Там же. № 65. Эта грамота написана 20 июля 1447 г. Дата в тексте не поставлена, потому что трудно определить хронологическое отношение этого договора к договору № 63. К той же поре должна относиться грамота № 69, но мы ее не помещаем, так как не находим в ней ничего особенного; в ней рисуются самые обыкновенные отношения князей. О других договорах Василия Васильевича с Иваном Можайским см. под этим последним.

373

ПСРЛ. IV, 131, 146; V, 269; VI, 178; VIII, 122; Ник. V, 215; АН. I, № 40.

374

Там же. IV, 131; V, 269–270; VI, 178–179; VIII, 122–123; Ник. V, 216–217.

375

Ник. V, 216.

376

ПСРЛ. V, 270; VI, 277; VIII, 123; Ник. V, 217.

377

Там же. IV, 131, 147; V, 270; 71, 179; VIII, 123–125; Ник. V, 218–221.

378

СГГД. I, № 62, 80–81, 75.

379

ПСРЛ. II, 141; IV, 126, 132, 147; V, 271; VI, 179–180; VIII, 125.,144; Ник. V, 221, 278. Об отравлении Шемяки говорят только Архангелогородская и Новгородская 4-я летопись. Р. Кокшенга — Вологодской губ., Вельского уезда; впадает в Вагу.

380

Там же. VI, 180; VIII, 144; Ник. V, 278; AH. I, № 56. К этому времени или, лучше сказать, к 1454 г. следует отнести договор (СГГД. № 78–79) великого князя с Василием Ярославичем Воровским. Издатели относят его ко времени около 1451 г. Но то обстоятельство, что в договорах говорится об уделах Шемяки и Ивана Можайского, которые, т. е. уделы, должны быть за великим князем, никак не позволяет думать, чтобы договор этот состоялся раньше 1454 г., так как только в этом году князь Можайский бежал в Литву. По этому договору великий князь и все его сыновья становятся по отношению к Василию Ярославичу «братьею старейшею»; Василий Ярославич отступается в пользу великого князя от Дмитрова; вместо недоданных ему великим князем городов деда Василиева, Владимира Андреевича, как Городец, Козельск, Алексин, купленный Пересветов, Лисин, Иван Васильевич дает Бежецкий Верх, Звенигород и пр.

381

Там же. IV, 147; V, 271; VI, 180 (под 1454 г.); VIII, 144; Ник. V, 279.

382

AH. I, № 53; Доп. к ААЭ. I, № 372.

383

ПСРЛ. III, 141; IV, 132, 147, 216–217; V, 31–32, 271–272; VI, 181; VIII, 145–147; Ник. V, 281–283; ААЭ. I, № 58. Василий Васильевич выступил в поход, по Никоновской и Воскресенской летописям, 19-го, а по другим — 2 февраля. В Новгородской 4-й сказано, что новгородский владыка «доби челом великому князю полдесяты [а не десятью, как в других летописях] тысящи рублев»; по другим известиям, он дал 8500 р. (Карамзин V, 203). Поход на Новгород был зимой, а Василий Ярославич схвачен, по одним летописям, 3-го, по другим — 5-го, по третьим — 10 июля. Оба факта один за другим помещены в летописях под одним и тем же годом.

384

Там же. IV, 132, 147; V, 272; VI, 181; VII, 244; VIII, 147; Ник. V, 283–284; Соловьев. История России. IV, примеч. 96; СГГД. I, № 78–79, 84–85.

385

Там же. IV, 147–148, 172; V, 272; VI, 181; VIII, 147–148; Ник. V, 284. По Софийской 2-й, на Вятку послан Иван Ряполовский, а по Воскресенской и Никоновской — Семен Ряполовский и Григорий Перхушков.

386

Там же. IV, 147–148; V, 272; VI, 182; VIII, 147; Ник. V, 285. Некоторые летописи говорят только о первом, другие — только о втором, третьи — об обоих набегах.

387

Там же. III, 141; IV, 127 (под 1461 г.), 132, 148, 219–220; V, 33 (под 1461 г.), 272; VI, 182; VIII, 148; Ник. V, 285. Странно, что из наших новейших историков один только К. Н. Бестужев-Рюмин («Русская история», II, 330) отмечает факт готовившегося покушения на великого князя.

388

Там же. IV, 220–221; V, 33 (под 1462 г.).

389

Там же. VIII, 149; Ник. V, 288.

390

Там же. IV, 148; V, 273; VI, 185; VIII, 150; Ник. V, 289.

391

Там же. IV, 132, 148; V, 273; VI, 185; VIII, 150; XV, 496 (умер 28 марта); Ник. V, 289 (умер 17 марта).

392

Там же. V, 264–265; VI, 148; VIII, 97.

393

С. М. Соловьев (т. IV, родосл. табл.) почему-то не отмечает Семена, хотя он упоминается в летописях.

394

СГГД. I, № 86 и 87.

395

Все известия, за исключением двух-трех до 1462 г., касающиеся Ивана Васильевича, настолько же касаются и его отца, почему и приведены в биографии последнего. Вот почему мы сочли за лучшее не приводить в тексте фактов из жизни Ивана Васильевича до 1462 г., а кратко, сжато, в хронологическом порядке перечислить их в настоящем примечании. При этом мы не будем выставлять обычной цитаты ПСРЛ., а будем давать только цифровые данные, указывающие на ПСРЛ. Иван Васильевич родился 22 января 1440 г. (VI, 50, 170); в 1446 г. с матерью и остальными членами семьи он встречал в Переяславле отца, вышедшего из плена (VI, 172–176; Ник. V, 201); в том же году с отцом и братом Юрием ездил в Троицкий монастырь, где отец по приказанию Шемяки был захвачен Иваном Можайским, а он с братом успел бежать в отчины Ряполовских, которые увезли его в Муром, откуда коварством Шемяки он был выдан владыке Ионе, с которым Юрьевич отправил его к отцу в заточение (VI, 172–176; Ник. V, 203, 205–207); в 1447 г. вместе с отцом и остальными членами семьи освобожден; идет в данную его отцу Вологду, оттуда — в Кириллов монастырь и, наконец, в Тверь, где обручен был с дочерью тверского князя Бориса, Марией (V, 269; Ник. V, 211); в 1443 г. был в походе против татар царя Мамутека, которым приказано было воевать Муром, а Владимир, где находился и Иван Васильевич (VI, 178; Ник. V, 215); в 1449 г. был в походе отца против Шемяки (Ник. V, 215–216); в 1451 г., при нашествии Мазовши выехал с отцом из Москвы (VI, 179; Ник. V, 218); в 1452 г. Василий Васильевич, преследуя Шемяку, отрядил его на р. Кокшенгу (VI, 179–180; Ник. V, 221); в том же году Иван Васильевич женился ва Марье Борисовне Тверской (V, 271; XV, 495; Ник. V, 221–222); в 1454 г. с братом Юрием был послан отцом на берег Оки против царевича Салгана, сына Седи-Ахмета (VI, 180); в 1456 г. перед провожанием в Смоленск Смоленской иконы Божией Матери присутствует со всеми другими членами семьи на молебне названной иконе (Ник. V, 280); в 1458 г. у него родился сын Иван (Ник. V, 284); в 1459 г. не пустил татар Седи-Ахмета чрез Оку (Ник. V, 285); в 1460 г. стоял на берегу Оки в то время, как на Рязанскую землю набежал Ахмат, сын Кичи-Ахмата (V, 272); в 1462 г. занял великое княжение (V, 278; VI, 185; XV, 496; Ник. V, 289–290).

396

ПСРЛ. IV, 222–228; V, 34–35 (все факты под одним 1464 г.).

397

Там же. IV, 148–149; V, 274; VI, 185; VIII, 150–151; Ник. V, 2.

398

СГГД. I, № 88–92.

399

ПСРЛ. IV, 132, 149; V, 274; VI, 187; VIII, 152; Ник. VI, 4. Ибрагим был сын Мамутека, вдова которого вышла за Касима; следовательно, Ибрагим приходился пасынком Касиму. См. Карамзин VI, примеч. 14.

400

Там же. VI, 187–188; VIII, 153–154; IV, 149; V, 274; Ник. VI, 4-С; Карамзин VI, примеч. 15.

401

Там же. IV, 132, 149; V, 274–275; VI, 188; VIII, 153–157; Ник. VI, 6–7.

402

Там же. IV, 132–133, 149; V, 274–275; VI, 188–190; VIII, 105–158; XV, 497, Ник. VI, 13; Архангел. 147. Годы здесь перепутаны, события перемешаны. Великий князь приказал воеводе Беззубцеву оставаться в Нижнем Новгороде и только небольшими отрядами из охотников тревожить татар по обеим берегам Волги, не подступая к Казани. Это распоряжение вышло, кажется, потому, что царевич Касим, по почину которого начата эта война, в то время умер, и жена его, Ибрагимова мать, взялась уладить дело к обоюдному удовлетворению сторон (Карамзин).

403

Там же. III, 141–142; IV, 127–128, 133, 150, 235–230, 239–240, 242; V, 35–30, 275; VI, 3–5, 8–15, 101–104; VIII, 150–169; Ник. VI, 17–20, 20–27; AH. I, № 280–281; ААЭ. I, № 87, 90–94; Опыт труд Вольн. Росс. Собр. I, 210 (где напечатан список бояр, в числе которых значится и Димитрий Борецкий). Для защиты Новгорода из его уездов собрано было много народа; после замирения эти люди числом 9000 осенью возвращались по домам на 180 судах, но во время бури погибли в Ильмене.

404

Там же. IV, 133, 150; VI, 190, 194; VIII, 150, 169; Продолж. Нест. 177; ААЭ. I, № 93–94. Однако в Перми и после того оставались еще свои, туземные князья; последнего из них, Матвея Михайловича, великий князь в 1505 г. взял в Москву, а в Пермь послал наместника, Василия Ковра из стародубских (см. Архангел, лет. 209–210). Великий князь получил известие о покорении Перми 26 июня. Карамзин говорит (в тексте), что в договоре 1471 г. Пермь включена была в число новгородских владений. Напротив, из приводимых (в примечаниях) им же грамот видно, что Пермь складывает крестное целование к Новгороду, так как по договору она отходит в числе других новгородских волостей к великому князю.

405

Там же. VI, 198; Ник. VI, 33; Карамзин VI, 34 и относящееся сюда примеч.

406

В Новгородской 4-й (IV, 150) сказано: «подшол [Ахмат] близ Руси ста, остави цариц и старых и болных и малых и поиде с проводницы не путьма» и т. д. В Софийской 2-й (VI, 195) и др. летописях о том же: «И подшед близь Руси остави у Царици (?) старых и болных и малых».

407

ПСРЛ. IV, 133, 150–151, 224; VI, 31–32, 195, 198, 278; VIII, 173–175, 180; Ник. VI, 45–48, 55. В Архангельской летописи рассказывается, что Ахмат, отойдя уже от Алексина версты две, полюбопытствовал у одного из русских пленных, почему так мало полона, тогда как алексинцев сгорело немного. Пленный, выговорив себе у хана свободу, открыл секрет: по его словам, более 1000 человек с имуществом скрылись в тайнике, ведущем к реке. Ахмат вернулся, полонил всех скрывавшихся в тайнике, а открывшего секрет отпустил на волю. Г. Карпов («История борьбы Моек, госуд-ва с Польско-Лит.», II, 2), по нашему мнению, неосновательно говорит, что исход к Любутску имел целью вмешательство в дела служебных князей: на это нет данных. Нападение на Любутск скорее можно объяснять местью за то, что Казимир подстрекал Ахмата к нападению на Русь.

408

СГГД. I, № 96, 97–98 (договор с Борисом 13 февраля 1473 г.), 99–100 (с Андреем Углицким 14 сентября).

409

ПСРЛ. IV, 149; V, 272, 274; VI, 186; VIII, 152; VI, 3. По Софийской 2-й, она умерла 25 апреля, по всем остальным — 22-го.

410

Там же. IV, 149.

411

Там же. III, 242; IV, 130, 133, 151, 244–246; V, 36; VI, 16, 32, 196–197, 278; VIII, 154–155, 169, 173, 175–177; Ник. VI, 7–8, 49–51. По Новгородской 4-й и Софийской 2-й, София приехала в Россию в 1472 г.

412

Ник. VI, 51–62; ПСРЛ. IV, 246; VI, 197 (под 1472 г.); VIII, 176, 179–180.

413

ПСРЛ. IV, 233, 243; V, 36; Соловьев. История России… V, 14–15.

414

Там же. IV, 243–244.

415

В летописи (IV, 250) сказано: «Рад есмь отчину свою устроен держати» и пр. Кажется, что С. М. Соловьев («История России…», V, примеч. 25) совершенно верно читает вместо устроен — по старине.

416

ПСРЛ. IV, 130, 246–250; V, 36; VI; 16, 32, 198; VIII, 178, 180; Ник. VI, 58.

417

Там же. III, 142–143; IV, 130, 133, 152, 250–252; VI, 16–18, 33, 200, 278, 201–205; VII, 227; VIII, 3, 181–182; Ник. VI, 62–67.

418

Там же. IV, 251.

419

Там же. IV, 252–256; V, 37; VIII, 185.

420

Там же. III, 143; IV, 252; VI, 18, 33, 205; VIII, 182; Ник. VI, 68.

421

Летописи по-разному передают этот эпизод: одни (VI, 18, 33, 205; VIII, 183; Ник. VI, 71 и след.) говорят, что новгородские послы назвали Ивана Васильевича государем без ведома Великого Новгорода по решению владыки, посадников и бояр; остальные передают только, что новгородцы, услышав речи московского посла, спрашивавшего от имени великого князя, какого государства хочет Новгород, пограбили заподозренных в измене посадников и бояр.

422

С. М. Соловьев («История России…», 37, примеч. 20), понимая, что слово мукобряне «до сих пор еще удовлетворительно не объяснено», вслед за Карамзиным (VI, 73, 77–78, примеч. 170) в русской версии передает его словами: «великокняжеские подданные». Но ведь и наместники были подданными великого князя! Когда Иван Васильевич стоял под Новгородом, его воеводы воевали Заволочье, ходили за Яму до моря, в Немецкую землю — за Ругодив (Нарву), под которым разбили немцев и много чуди привели в Москву (ПСРЛ. IV, 261; V, 37, 220).

423

См.: Спицын Л. Свод летописных известий о Вятском крае (Вятка, 1883). Здесь среди прочего есть указания на печатный материал для истории Вятки и указаны известные списки «Повести о стране Вятской», почему эта брошюра и цитируется здесь.

424

По некоторым известиям (Времени. II, 141), Ибрагим сам напал на Вятку, хотя и не взял ее; в Никоновской (VI, 105) прибавлено, что ему поддались многие города, а Архангельская летопись говорит, что Ибрагим хотел идти и на Устюг, но разлив реки, какой-то Моломы, задержал его.

425

ПСРЛ. VI, 220–221; VIII, 199; Ник. VI, 106. Те же известия и в Типографской летописи (продолжение Нестеровской, изд. 1784), и в Р. Времени.

426

Там же. VIII, 183; Ник. VI, 69–70.

427

Соловьев СМ. История России… V, 106–107; Карамзин VI, 89–90. Конечно, что-нибудь подобное рассказу о басме было; но чем же объяснить такую храбрость и последовавшую затем трусость великого князя? Храбрость не была ли следствием внушений Софьи? Во всяком случае, это проявление храбрости и трусости можно объяснить разве только психически или даже патологически.

428

Подробности об этой ссоре будут изложены ниже.

429

ПСРЛ. IV, 153–154; V, 231–232; VI, 20–21, 223–235; VIII, 205–213; Ник. VI, 110 и след.; Архангел. 187; Казанск. лет.; Карамзин V, 98 и примеч.; С. М. Соловьев («История России…», V, 110) как будто допускает, что великий князь не исполнил требований хана во время переговоров с ним Товаркова, вследствие послания к нему Вассиана; но послание Вассиана, как видно из некоторых мест летописей (VI, 226; VIII, 208), возникло именно вследствие контактов великого князя с ханом. По известиям Тверской летописи (с. 498), на Угре были и тверские полки под началом воевод Михаила Димитриевича Холмского (брат известного Даниила) и Осипа Андреевича Дорогобужского. Странно, что все другие летописи молчат об этом.

430

Там же. III, 143, 183, 243; IV, 133–134, 152, 262–263; V, 38; VI, 19, 34, 221 (под 1479 г.); VIII, 203–204; Ник. VI, 109; Соловьев С. М. История России… V, 44.

431

Там же. IV, 262–263; V, 38; VI, 19, 34–35; VIII, 203–204. О прежней ссоре по поводу удела Юрьева см. VIII, 180.

432

Подробности см. под Борисом Волоцким и Андреем Углицким. ПСРЛ. IV, 134, 152–153, 265; V, 39; VI, 19–20, 222 (под 1479 г.); VIII, 204; Ник. VI, 109–110; Акты, отн. к ист. Зап. Росс. I, № 71. Карамзин (VI, 91), говоря об этих событиях, почему-то называет Андрея не Углицким, а Суздальским.

433

ПСРЛ. IV, 134, 154, 265; V, 40; VI, 21, 223 (под 1479 г.), 231–232; VIII, 205; Ник. VI, 112; Архангелог. 186–187.

434

СГГД. I, № 96, 97, 99, 106 и 110. Подробности см. под Борисом и Андреем Васильевичами.

435

Там же. № 112; ПСРЛ. IV, 164; V, 261; V, 21, 35, 232; VIII, 213; Ник. VI, 115. По одним летописям, Андрей Васильевич скончался 5-го, по другим — 10 июля, по третьим — просто весной.

436

См. начало княжения Ивана III.

437

СГГД. I, № 88–89.

438

ПСРЛ. VI, 237; Ник. VI, 69.

439

Ак. Зап. Росс. I, 79. Нарбут (VIII, 234) говорит, будто бы тверский князь ездил в Краков для личных переговоров с Казимиром, и ссылается в числе прочего на «Сборник» Муханова № 35 (по ошибке, вм. № 33), но этот документ относится к 1486 г. и находится также в Ак. Зап. Р. под № 89.

440

ПСРЛ. III, 143, 184; IV, 134–135, 156–156, 267; V, 43–45; VI, 22, 36, 236–237; VIII, 216; XV, 499 и след.; Ник. VI, 120; СГГД. № 119–120.

441

Там же. VIII, 223.

442

Там же. IV, 265–266; V, 41; VI, 22, 35–36, 234; VIII, 214–125; Ник. 17, 115–116, 118; Карамзин V, примеч. 255 и текст к нему. Думаем, что под Вельядом здесь надо понимать Феллин: если войска опустошали Ливонию от Юрьева до Риги, на этом пути, кроме Тарваста, и есть только Феллин, которые следуют один за другим. Щекатов («Словарь геогр.», VI, 677) говорит, конечно не указывая на источник, из которого заимствовал это сведение, что Феллин в первый раз взят был войсками Ивана III в 1482 г. 1 марта, как раз в то время, о котором идет у нас речь.

443

Там же. IV, 265–267; V, 41, 48, 45; VI, 22, 35–36, 234; VIII, 214 (в двух последних под 1482 г.).

444

Там же. III, 243; IV, 155; V, 41; VI, 36, 235–236; VIII, 214–215; Карамзин VI, примеч. 198–199. В Воскресенской (VIII, 215) и Никоновской летописи (VI, 118) под тем же 1484 г. рассказывается то же самое, но несколько иначе: зимой великий князь «поймал» больших бояр новгородских и боярынь, казны их и села приказал отписать на себя, а им роздал поместья под Москвой; а некоторых бояр-крамольников приказал заключить в тюрьмы по разным городам. В Псковской 2-й (V, 42) ни о чем подобном не говорится; но под тем же годом после известий о приезде в Новгород новопоставленного владыки Сергия и делах литовских вставлено совершенно отдельное краткое известие о том, что весной великий князь прислал множество москвичей в Новгород «с всею ратною приправою», а потом других своих людей прислал в Ржев.

445

Ник. VI, 123–123; ПСРЛ. VI, 37, 238–239; VIII, 218–219.

446

ПСРЛ. VI, 188; VIII, 153.

447

Там же, под 1485 г.: V, 44; VI, 237–238; под 1487 г.: III, 144; IV, 135; VI, 36, 278; VIII, 217; Ник. VI, 123–124; Архангел. 195–198; AH. I, № 97–98. Арск и теперь есть в Казанской губернии на р. Казанке, в 56 верстах от губернского города. То, что в некоторых летописях о взятии Казани говорится под 1485 г., в других — под 1487-м, объясняется, может быть, тем, что начало этого предприятия вообще относится к первому из указанных годов, а окончание — к последнему; летописные же сводчики посчитали более удобным рассказать все событие: одни — под одним, другие — под другим годом.

448

Там же. IV, 155; VI, 35, 233–234, 278; VIII, 213.

449

Нижегор. лет. с. 72 в XVIII ч. Др. Росс. Вивлиоф., изд. 2; Нижегор. губ. вед. 1847. № 4; Мельников П. Очерки мордвы // Русский вестник. 1867. Ч. 6. С. 502.

450

См. текст к примеч. 448.

451

ПСРЛ. IV, 185, 156; VI, 237; VIII, 217; Ник. VI, 121–122; Архангел. 193.

452

Карамзин VI, примеч. 310; Соловьев V, примеч. 101.

453

СГГД. I, № 90–93, 113 и 114.

454

ПСРЛ. IV, 134, 155; VI, 36, 234–235; VIII, 214.

455

СГГД. I, № 118.

456

Там же. № 121–122. Подробности см. в биографии Михаила Андреевича Верейского, во II томе.

457

ПСРЛ. V, 44; VI, 30, 237; VIII, 215–216. По Ник. VI, 119, она умерла 24 июля.

458

СГГД. I, № 123 (20 августа 1486 г.) и 125 (30 ноября того же года).

459

ПСРЛ. VI, 238; VIII, 217–218; Ник. VI, 127.

460

Там же. IV, 159–160; VI, 38–39; VIII, 223; Архангел. 200; Ник. VI, 129. Подробности см. под Андреем Васильевичем Углицким во II томе.

461

Там же. IV, 135, 155; V, 42; VI, 35, 233–234; VIII, 214–215; Соловьев С. М. История России… V, 129, примеч. 156, 158; Карамзин VI, гл. 4.

462

«История России…» С. М. Соловьева, V, 129–130, который ссылается на крымские дела. Подробности о контактах Москвы с татарами см. в диссертации Г. Карпова «История борьбы Моек, госуд. с Польско-Литовским», 1462–1508, гл. III: «Степняки» (М., 1867); первоначально напечатана в ЧОИДР.

463

ПСРЛ. VI, 37, 289; VIII, 219; по IV, 268 и VIII, 225, Воротынский перешел в 1492 г., а по IV, 161 — в 1493 г.; Ник. VI, 124–125; Соловьев С. М. История России… V, 131–132 и примеч.

464

Там же. VI, 35, 233; VIII, 214; Ник. VI, 116–117.

465

Там же. IV, 162; VIII, 225.

466

Там же. II, 360; IV, 161–162, 268; VIII, 225–227; Карамзин VI, гл. 5.

467

Карамзин VI, гл. 5; ПСРЛ. IV, 157, 160; VI, 37, 39, 239–240; VIII, 218–219, 222–223.

468

ПСРЛ. IV, 157, 159–160; VI, 39, 240, 279; VIII, 219, 222, 224.

469

Там же. IV, 158; VI, 38, 240, 279; VIII, 220. Карамзин (VI, примеч. 367 и текст) относит это посольство почему-то к 1489 г. Орда называлась Чагатайской по имени второго сына Чингисхана, Чагатая или Джагатая; иначе она называлась Синей и занимала закаспийские земли по рекам Сырдарье и Амударье.

470

Там же. IV, 160; VI, 39, 240; VIII; 224; Карамзин VI, примеч. 370.

471

Там же. IV, 162, 164; VIII, 226, 228.

472

Там же. VIII, 226; Карамзин VI, гл. 5.

473

Там же. IV, 162–163; VIII, 226–227; Карамзин VI, примеч. 366.

474

Там же. VI, 42–44; VIII, 233, 236, 238; Карамзин VI, гл. 6.

475

Там же.

476

Там же. VIII, 221, 223; Карамзин VI, гл. 5.

477

Арханг. 141.

478

ПСРЛ. IV, 271; VI, 42–44; VIII, 237.

479

Там же. II, 390; IV, 39, 42, 163–165, 241, 269; VIII, 227–229, 233; Ник. VI, 142–143; Карамзин VI, примеч. 462.

480

Там же. III, 144; IV, 161; V, 52; VI, 39, 240; VIII, 224; Карамзин VI, примеч. 416.

481

Карамзин VI, примеч. 416–417 и текст к ним.

482

ПСРЛ. IV, 164–165; VIII, 228–229; Ник. VI, 141–142; продолж. Нест. 336; Карамзин там же.

483

Там же. III, 146; IV, 135, 165, 269–270; VI, 39–40, 240; VIII, 230–231; Ник. VI, 143–146, 149. В летописях Каянская, по р. Каяне, впадающей в Ботнический залив повыше Улеаборга, земля называется еще Камской (IV, 269) и Гамской (там же, 135). Названия Камская и Гамская, очевидно, неумело переделаны из слова Каянская.

484

ПСРЛ. VI, 40–41, 270; VIII, 231–232; Ник. VI, 146–148.

485

Там же. IV, 270; VI, 42–43, 241–243, 279; VIII, 234; Ник. VI, 151. Казнь совершена 27 декабря.

486

Там же. IV, 270–272; VI, 23, 43, 241–243, 279; VIII, 234–236; Ник. VI, 151–152, 156–157; Степ. Русск. ист. II, 160; Арханг. 173.

487

Там же. II, 262; III, 146–147; IV, 185, 272; VI, 24, 45–46, 48; VIII, 238–240, 242; Ник. VI, 160–163.

488

ПСРЛ. IV, 273–274; VI, 46; VIII, 240; Ник. VI, 163–166 и след.

489

Ник. VI, 166; Карамзин VI, примеч. 467 и 534 и текст к ним.

490

Ник. VI, 167; Карамзин VI, примеч. 537 и текст к нему.

491

Карамзин VI, примеч. 544.

492

ПСРЛ. VI, 60; VIII, 246; Казан., гл. 12.

493

Там же. II, 364 (под 1505 г.); IV, 136, 281; V, 261; VI, 49, 50, 52, 244; VIII, 243, 245, 248; Ник. VI, 173.

494

За каждым князем проставлены годы его княжения; если последний год княжения известного князя совпадает с его смертью, мы ставим между годами знак f, в противном же случае ставим тире (—). Из Ростовско-Суздальской земли образовалось самостоятельное княжество в XII в., и первым самостоятельным, но пока еще только удельным князем этого княжества был сын Владимира Всеволодовича Мономаха Юрий, по прозванию Долгорукий, умерший великим князем в Киеве в 1157 г.; первым же великим князем (Владимирским) Ростовско-Суздальской земли был сын и преемник Юрия Долгорукого, Андрей Юрьевич Боголюбский (f 1174 г.), за которым до Ярослава Всеволодовича следовали братья его, Михаил (Михалко) Юрьевич (f 1176 г.) и Всеволод Юрьевич Большое Гнездо (f 1212 г.), дети последнего Юрий Всеволодович (занимавший великокняжеский стол два раза: с 1212 по 1216 г. и с 1219 по 1238 г.) и Константин Всеволодович (занимавший Владимирский стол с 1216 г. до своей смерти, т. е. 1219 г., после чего его брат Юрий во второй раз занял великое княжение).

495

Юрий за указанное время, собственно, два раза занимал Москву: в 1433 г. и в том же году опять уступил ее Василию; во второй раз — в 1434 г., в котором и скончался. После него Москву занимал сын его Василий Косой; но последнего, как и брата его, Димитрия Шемяку, мы не помещаем в перечне великих князей по кратковременности занятия ими Москвы.

496

ПСРЛ. I, 188; VIII, 126 («тоя ж зимы»); XV, 329. Странное известие о каком-то Ярославиче находим в Троицкой и Воскресенской летописях (Там же. I, 223; VII, 141). В указанных местах говорится, что татары, взяв Владимир, рассеялись и взяли города: «Юрьев, Дмитров, Водок, Тверь, ту же и сына Ярославля убиша». Какого Ярослава и какого сына? Ярославу Ярославичу, впоследствии тверскому князю и великому князю Владимирскому, в год нашествия Батыя было лет 8–10; что же касается остальных сыновей Ярослава Всеволодовича, то годы смерти всех их известны, и ни один из них к данному случаю не подходит. Таким образом, приведенное известие остается для нас пока загадкой.

497

Там же. I, 219; III, 43; IV, 29; V, 173; VII, 134; в XV, 349–350 говорится о контактах Ярослава с псковичами и его неисполненном намерении идти на Псков под 1228 г., а под 1229 г. говорится, что он осенью ушел из Новгорода вместе с княгиней.

498

Там же. III, 44; XV, 351.

499

Там же. III, 47; IV, 29; XV, 357.

500

Там же. III, 48; XV, 360. См. выше, с. 12–14.

501

Подробности этого эпизода см. под Васильком Константиновичем Ростовским, во II томе.

502

ПСРЛ. I, 196, 220; III, 49 (10 июня); V, 173; VII, 138; XV, 361. Тело его найдено нетленным и перенесено в Софийский собор, где в приделе Рождества Богородицы положено поверх земли в 1614 г. Церковь отмечает его память 5 июня, хотя в некоторых летописях днем его кончины ставится 10 июня. См. «Словарь истор. о святых» (СПб., 1836). В 1244 г. скончалась мать Федора Феодосия Мстиславовна и положена была в том же Георгиевском монастыре подле Федора (ПСРЛ. III, 54; V, 182; VII, 152; XV, 385). Ср. примеч. 42.

503

Не все родословные в одинаковом порядке (по старшинству) перечисляют сыновей Ярослава Всеволодовича. Но вернее, кажется, те, которые считают Даниила шестым из восьми сыновей Ярослава, потому что если, как некоторые делают, считать его третьим, старшим — Федора, а вторым — Андрея, то почему еще при его жизни Александр (Невский) уже выступил на сцену, а он нет?

504

ПСРЛ. I, 200 (под 1239 г.), 225; V, 174; VII, 143; XV, 373; Ник. III, 3.

505

Там же. I, 201; VII, 156; Ник. III, 26–27.

506

Там же. IV, 38.

507

Если бы Василий Александрович родился раньше 1238 г., то, наверно, был бы упомянут в перечне князей, которых, по летописи, Господь спас от Батыева меча, но в этом перечне его нет.

508

ПСРЛ. III, 54; V, 182; XV, 386.

509

Там же. III, 55; IV, 38; XV, 39; Ник. III, 35.

510

Там же. I, 203; III, 55; V, 188; VII, 160; XV, 398; Ник. III, 35–36. См. также биографию Ярослава Ярославича Тверского во II томе.

511

Там же. Ill, 66; IV, 88; V, 189; VII, 161; Ник. Ill, 37. В Никоновской летописи из одного похода под одним и тем же годом сделано два. В летописях говорится, что в Новгороде не было князя. Вероятно, здесь имеется в виду не Василий, а сам Александр. Что касается вторичного сажания Василия новгородским князем, то это, вероятно, только подтверждение прежнего такого же акта. Во всяком случае, мы нигде не встречаем известий, чтобы перед тем Василий выезжал из Новгорода.

512

Т а м г а — род подати. Об этом и подобных ему терминах см. «Очерк внутреннего устройства улуса Джучиева» И. Березина в «Трудах воет. отд. Ими. Археол. общ.», ч. 8.

513

ПСРЛ. III, 56; IV, 38–39; V, 189; VII, 161; Ник. III, 38–39 (под 1258 г.).

514

Там же. VII, 170; Ник. III, 54. Александр Ярославич хотел устроить брак Василия с Христиной, дочерью норвежского короля Гакона. Отправляя в 1251 г. послов к последнему с представлением, что его финмаркские подданные грабят нашу Лопь и Корелию, что это должно быть им запрещено, Александр Ярославич вместе с тем наказал послам, чтобы они лично узнали Гаконову дочь. Такой изъявил согласие и на то и на другое, но по некоторым обстоятельствам (возмущения против татар) Невский должен был отложить это дело. Брак этот не состоялся. См. Карамзин IV, 44, примеч. 87.

515

Там же. I, 227; III, 65; V, 201; VII, 180.

516

Ник. III, 88. Мальгин («Зерцало…», 1794, с. 293) считает этого Ивана князем Костромским, говоря, что он и умер в Костроме. Но костромским князем был старший, Иван, сын Димитрия же Александровича, а этот, младший Иван, умер, надо полагать, вскоре по рождении. Последнего не следует смешивать с Иваном Костромским: по Никоновской летописи, младший Иван родился в 1290 г., а старший Иван, по Тверской летописи, в 1292 г. был женат. О последнем см. в разделе князей Переяславских во II томе.

517

Ник. III, 124. Не знаем, на каком основании М. Д. Хмыров (№ 653) говорит, что Даниил родился 11 декабря 1315 г. Старший брат, Семен, родился 7 сентября 1317 г., а Даниил считается вторым сыном Калиты.

518

ПСРЛ. VII, 295; Ник. III, 163; по IV, 53; он родился в 1338 г.

519

Ник. III, 175.

520

ПСРЛ. IV, 59 (под 1348 г.); VII, 214; Ник. III, 186.

521

Ник. III, 192.

522

ПСРЛ. III, 86; VII, 215, 217; Ник. III, 198 (под 1350 г.), 202. В Воскресенской летописи сказано, что митрополит Феогност скончался 1 марта и что на той же неделе умерли дети Семена Ивановича, Иван и Семен, а в Никоновской сказано, что Феогност умер 11 марта (далее — как в Воскресенской).

523

Там же; Ник. 200, 202.

524

Там же. IV, 854; V, 90; VI, 109; VIII, 58. Некоторые из новейших родословных (наир., Головина) считают Даниила одним из младших сыновей Донского. В «Слове», а также и в Никоновской летописи (IV, 191) действительно он считается седьмым, но не в смысле старшинства, почему тут же и прилагается к нему эпитет «старейший».

525

На это указал еще М. Д. Хмыров (№ 652). Действительно, ничем другим нельзя объяснить ошибки Строева, как одним местом (которое неверно понял Строев) духовной Юрия Димитриевича Галицкого, где говорится: «а благословляю сына своего Дмитрия (Шемяку): икона Спас окована, что мя ею благословила княгиня Марья Данилова» (т. е. жена Даниила). Здесь разумеется Марья, жена Даниила Борисовича Суздальского, по матери двоюродного дяди Юрия. Вот почему в указателе Строева и нет жены Даниила Борисовича Суздальского. Мальгин («Зерцало…»), неизвестно на каком основании, хотя и близко к истине, утверждает, что Даниил родился в 1369 г. (следующий сын, Василий, родился в 1371 г.), а умер 15 сентября 1379 г.

526

Относительно старшинства сыновей Донского существуют разногласия. Действительно, тут трудно разобраться. М. Д. Хмыров (№ 835) пытался восстановить их порядок по старшинству, но, кажется, неудачно. Предлагаем и свою комбинацию. Мы видели уже, что Даниил в «Слове» назван «старейшим», почему и ставим его на первое место. Вот в каком порядке должны следовать, по нашему мнению, сыновья Донского: Даниил «старейший», Василий (р. 1371 г.), Юрий (р. 1374 г.), Семен (f 1379 г.), Иван (начинает упоминаться с 1380 г.), Андрей (р. 1382 г.), Петр (р. 1385 г.) и Константин (р. 1389 г.). Таким образом, сомнение вызывают только Семен и Иван. Неизвестно, кто из них старше, но несомненно, что четвертое и пятое места принадлежат им, так что если четвертым сыном был не Семен, то — Иван, а Семен — пятым. См. примеч. 530.

527

ПСРЛ. IV, 78; VI, 92; VIII, 36.

528

СГГД. I, № 34. Головин в своей «Родословной» дает Ивану Димитриевичу в супруги Марию, в иночестве Анастасию, но откуда он почерпнул сведения об этом, не знаем.

529

ПСРЛ. VI, 123 (в вариантах); VIII, 63; Ник. IV, 251. В Ник., с. 191, где говорится о завещании Донского, читаем: «по преставлении же его (Донского) пятый, сын его Иван преставись». Следовательно, и в Воскресенской летописи не по ошибке, как то утверждает «Указатель к 8 тт. ПСРЛ», сказано, что Иван умер после отца. Напротив, в «Слове» неверно указано, что он умер раньше отца (см. ПСРЛ. IV, 354; VI, 109; VIII, 58, 60). Неизвестно, на каком основании и Головин считает его умершим в 1383 г. Пресловутый Мальгин в своем «Зерцале…» считает этого Ивана почему-то не сыном, а братом Димитрия Донского.

530

Ник. IV, 82; Карамзин V, примеч. с. 58.

531

ПСРЛ. VI, 124; VIII, 65, 74; Ник. IV, 257. По Софийской 2-й, он родился 30 мая, по Воскресенской — 30 марта, по Никоновской — 1 марта.

532

Там же. VI, 129; VIII, 70. По первой из указанных летописей, он родился 15 сентября 1397 г., по второй — 15 января 1396 г.

533

СГГД. I, № 39. Эта духовная писана между 13 января 1405 г. и 19 апреля 1406 г., так как в ней упоминается сын Василия Димитриевича Семен, родившийся 13 января 1405 г. и живший только 12 недель.

534

Тверск. 487.

535

ПСРЛ. I, 235; III, 106, 136; IV, 202; V, 260; VI, 141; VIII, 88. В двух последних летописях по ошибке Иван назван Нижегородским князем. Карамзин считает его отроком.

536

Карамзин V, примеч. 254.

537

Там же. Семен упоминается в первой духовной грамоте Василия Димитриевича. См. примеч. 534.

538

ПСРЛ. V, 267; VI, 169; VIII, 106; Ник. V, 125. «Тое же осени родися великому князю сын Юрьи Васильевич болший» («болшой», «превой», «болущей», очевидно, вм. «болшущий»). По Никоновской и Софийской 2-й, он родился осенью 1438 г.

539

Там же. V, 267; VI, 170; VIII, 111; Ник. V, 153.

540

Там же. V, 269; СГГД. I, № 80–81. В указанном договоре Василия Васильевича с безудельным князем Суздальско-Шуйским Иваном Васильевичем Горбатым упоминается старший из наличных сыновей Темного Иван, а также Андрей (Углицкий), Семен и Юрий младший (Дмитровский), но не упоминается Борис (Волоцкий), шестой сын Василия Васильевича, и Андрей (Вологодский). По старшинству сыновья Василия Темного идут в таком порядке: Юрий старший (р. 1437 г.), Иван (р. 1440 г.), Юрий-меньш (р. 1441 г.), Андрей Углицкий (р. 1446 г.), Семен (р. 1447 г.), Борис Волоцкий (р. 1449 г.) и Андрей Вологодский (р. 1452 г.). Таким образом, указанная грамота написана между 1447 г. (год рождения Семена Васильевича) и 21 июля 1449 г. (год рождения Бориса), так как в ней упоминается Семен, но не упоминается Борис, а тем более Андрей, родившийся позднее Бориса. Софья Витовтовна скончалась 15 июня 1453 г., к которому можно отнести и ее духовную грамоту (СГГД. I, № 83); в последней упоминаются Иван, Юрий, Борис и Андрей, тогда как Семен не упоминается. Таким образом, смерть Семена произошла между 1449 и 1453 гг.

541

Татищев I, 32–34.

542

Болотово упоминается под 1348 г.: «Реша новгородца: братье плесковичи! то перво мы вам дали жалобу на Болотове» (ПСРЛ. IV, 58).

543

См. его «Геогр. словарь», IV, 665. ГЦекатов полагает, что Новгород построен в одно время с Киевом возвратившимися с Дуная славянами.

544

И только, как сейчас увидим, в двух, если не считать Густинскую летопись, которая, впрочем, и не представляет из себя свода, а только выдержки из сводов с примесью личных рассуждений автора о некоторых летописных известиях. Странно, что сказание о Гостомысле не вошло даже в такой летописный свод, как Никоновская летопись.

545

ПСРЛ. II, 235; V, 83; VII, 231, 268.

546

Шлецер. Нестор (I, 303). Миллер, заметим, между прочим, недоумевал, собственное ли или, лучше сказать, личное имя Гостомысл, или это прозвище: Гостомил (он предполагает, что так было в подлиннике), т. е. любитель гостей, чужестранцев.

547

См. его «Монографии», т. VII, в котором заключается «История Новгорода, Пскова и Вятки», а в отдельном издании — «Северно-русские народоправства».

548

По мнению Миллера (S. Russ. Gesch. V, 383) о Славянске напоминает Старое Городище близ Новгорода. Эверс не признает ни Славянска, ни того мнения, что основанный осевшими около Ильменя славянами город назван новым, в отличие от старого (Славянска); город назван новым, по мнению Эверса, безотносительно, как и известные в древней географии восемь Неаполей. (См. Предвар. критич. исследования Густава Эверса для Росс, истории // Русск. ист. I, гл. 2, примеч. 1.)

549

См. его статью в «Вестнике Европы» (1864, № 8) «Великий Новгород и Белоруссия». Более подробный свод мнений об этом предмете см. в т. 1 «Русской истории» К. Н. Бестужева-Рюмина, в главе о Новгороде.

550

См. его «Рассказы из Русской истории».

551

«Северно-русские народоправства» I, 3–13 (отдельное издание), вошедшее в VII том его «Исторических монографий». Мнения Костомарова подробно рассмотрены А. Ф. Гильфердингом (Собр. соч. II, 407–412).

552

Указывая на то, что под весью и мерей следует понимать славянских колонистов — господствующий класс, Н. И. Костомаров (Исторические монографии. Т. VII, гл. 2) считает участниками в призвании князей и киевских славян. Как на доказательство своей мысли он указывает на то, что Аскольд и Дир, вероятно, обманули киевлян своим самозванством, так как по приходе Олега в Киев и заявлении им о настоящем князе киевляне не вступились за княживших у них братьев и легко позволили их умертвить. Догадка, может быть, и остроумная, но едва ли верная: почему же киевляне не должны были верить Аскольду и Диру, а Олегу верить? Скорее тут дело в силе, чем в праве: киевляне платили дань хазарам, но пришли Аскольд и Дир, меч которых оказался сильнее хазарского, и киевляне признали их своими владыками; в свою очередь, меч Олега оказался сильнее Аскольдова, и киевляне признали Олега и Игоря.

553

В Новгородской летописи (ПСРЛ. III, 208) под 1014 г. замечено, что Варяжская улица получила название от того, что на ней жили варяги, призванные Ярославом I, когда против него собирался отец его, Владимир (святой).

554

Беляев. Рассказы из русской истории. II, 2; Митрополит Евгений. Разговор о древнем Новгороде 2; Муравьев. Ист. исслед. о древнем Новгороде; Красов. О местоположении древнего Новгорода. Более подробный свод мнений по рассматриваемому вопросу см. в «Русской истории» К. Н. Бестужева-Рюмина (I, 309–310).

555

См. СГГД. I, № 1 и след.

556

ПСРЛ. I, 9.

557

Там же. 10.

558

Костомаров. Исторические монографии. (Далее — Истор. моногр.) VII, 32.

559

ПСРЛ. I, 12; II, 239; V, 93; VII, 272.

560

Там же. I, 25.

561

Там же. 29.

562

Там же. I, 29; V, 108; VII, 289.

563

«Моногр.» VII, 33.

564

Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 314.

565

ПСРЛ. I, 32–34 (II, 249 под 980 и 931 гг.); IV, 174 (под 972 г.); V, 2, 111–112; VII, 292–294.

566

Там же. I, 36; V, 114; VII, 296; IX, 58; в II, 250 под 986 г.

567

Что касается времени крещения новгородцев, то летописи в отношении хронологии представляют страшную путаницу, так что один из позднейших хроникеров (Густинская летопись, ПСРЛ. II, 256) заметил: «О сем конечном крещении русском… в летах не согласуют летописцы». Под 988 г. говорится, что Владимир взял у патриарха Фотия первого митрополита для Киева, Леона, а для Новгорода — епископа Иоакима Корсунянина. Это событие в разных летописях отмечено под разными годами (ПСРЛ. II, 256, а ниже с. 258 — под 990; III, 207; VI, 83; в III, 179 и IV, 175 под 989 г.; в III, 121; V, 121 и VII, 313 под 991 г.). Под разными же годами отмечена и деятельность Иоакима в Новгороде, как разорение капищ (там же. III, 207 под 988 г.; IV, 175 — под 989 г.; II, 258 — под 990 г.; V, 121; VII, 313 — под 991 г.). По II, 258 в 990 г. Владимир сам отправляется в страну Залесскую, ставит там город Владимир, в Ростове истребляет идола Волоса, а Новгороду в архиепископы дает Иоакима Корсунянина.

568

Цитаты в конце предыдущего примечания.

569

Татищев I, 38–40.

570

По известиям Иоакимовской летописи, еще до переправы Путяты на левый берег новгородцы убили жену Добрыни, разорили его дом и перебили некоторых из его родственников. И. И. Костомаров (Истор. моногр., VII, 39) приурочивает это известие ко времени разорения церкви Преображения, когда народ в ярости истреблял все ему ненавистное. Но странной кажется оплошность Добрыни, который, идя на Новгород с мечом и огнем, не постарался заблаговременно удалить из Новгорода свою семью и вообще родных.

571

ПСРЛ. III, 207.

572

Впадает с левой стороны в Волхов, ниже Новгорода.

573

ПСРЛ. I, 54–55; II, 260; V, 123; VII, 316.

574

Там же. I, 56; II, 201; III, 208; V, 124; VII, 317; Истор. моногр. Костомарова VII, 42 и след. Едва ли справедливо думает К. Н. Бестужев-Рюмин («Русская история», I, 314), что не платить дань в Киев Ярослава побуждали новгородцы. Зачем было бы в таком случае Ярославу бежать и искать помощи у варягов? Считая дело князя и своим делом, новгородцы, несомненно, взялись бы вместе с князем за оружие для защиты своего дела, а между тем этого мы не видим.

575

На правом берегу Ильменя.

576

Объясняя такое странное явление, как согласие новгородцев помогать Ярославу после того, как тот убил их сограждан, некоторые склонны видеть тут борьбу двух сторон: Торговой, которую разбил Ярослав, и боярской (Софийской), поддерживавшей князя. Но более правдоподобным считается мнение, согласно которому здесь надо видеть общность интересов князя и Новгорода. См. Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 314.

577

Разбив Ярослава, победители пришли в Киев; войска Болеслава были расквартированы по городам. Святополк, опасаясь измены поляков, приказал тайно их убивать, почему Болеслав и должен был удалиться из Русской земли. При этом он захватил с собой бывших в Киеве сестер Ярослава, из которых одну, Предславу, взял в наложницы (Нестор и Дитмар).

578

Они, собственно, не были братьями: мать Святополка, жена Ярополка Святославича, забеременев от него, стала наложницей Владимира после того, как он убил Ярополка, и уже в этом качестве, т. е. наложницы Владимира, родила Святополка.

579

ПСРЛ. III, 20; V, 134; VII, 328; IX, 77; XV, 141.

580

Костомаров. Истор. моногр. VII, 47.

581

«Об отнош. Новгорода», 33.

582

Бестужев-Рюмин К.Н… Русская история. I, 315.

583

Костомаров. Истор. моногр. VII, 47; Беляев. Расск. из русской ист., 229.

584

ПСРЛ. I, 154.

585

В Псковской губернии. Иначе эта река еще в древности называлась Судомерь.

586

Там же. I, 63; II, 264; III, 1; V, 134; VII, 320, 328.

587

С точностию, впрочем, нельзя сказать, в каком именно году Ярослав посадил в Новгороде Владимира, так как летописи разнятся в указании года: ПСРЛ. III, 120 — под 1030 г.; II, 266 и V, 136 — под 1034 г.; наконец, I, 65 и VII, 330 — под 1086 г.

588

ПСРЛ. I, 66; II, 267; III, 2; V, 137; VII, 331.

589

Там же. I, 66–67; II, 267; III, 2, 211; V, 137; VII, 331.

590

Там же. I, 67; II, 268; III, 2, 210 (под 1020 г.), 211; V, 121, 138; VII, 332.

591

Там же. I, 69; II, 268; III, 2, 212; V, 121, 138; VII, 332 (4 октября).

592

Там же. I, 69–70; II, 268–269; III, 2, 122 (под 1055 г.); V, 139; VII, 223, 232–233, 241. К 1054 г. некоторые летописи (V, 139; VII, 333) относят поход его на чудь, когда он взял какой-то город Осек Декинив, «сиречь Солнца рука». Карамзин (II, примеч. 114), объясняя это название, говорит, что солнце по-эстонски пяв и пяив, рука — кясси.

593

Карамзин (II, примеч. 118) приводит следующую летописную выписку 1066 г. из Синодальной рукописи XV в.: «В Новегороде Изяслав посади сына своего Мстислава, и победита (Всеслав с полочанами) и на Черехе, и бежа к Кыеву, и по взятии града преста рать». Странно, что ни Соловьев, ни Костомаров не отмечают этого акта. Мстислав посажен был потом (в 1069 г.) в Полоцке, где, кажется, в том же году и умер.

594

ПСРЛ. I, 72 (под 1066 г.); II, 270; V, 141; VII, 335–336.

595

Ист. Росс. II, примеч. 55 (по изд. 1870 г.).

596

ПСРЛ. I, 72–74 (под 1067 г.); II, 270–271; III, 2; V, 141–142; VII, 336. Что в 1068 г. Глеб был в Тмутаракани, видно из надписи так называемого Тмутараканского камня: «В лето 6576, индикта 6, Глеб князь мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева (Керчи) 10 000 и 4000 сажен». См. Карамзин II, примеч. 120.

597

Там же. I, 74–75 (под 1068 г.); И, 271–272; III, 2; V, 142–143; VII, 337.

598

Там же. III, 2; V, 143; VII, 337. Кземлей (по Никон, летописи Гзеня или Гзень), говорит Карамзин (II, примеч. 125), называлось урочище подле городского зверинца.

599

Там же. I, 77–78; V, 146; VII, 340; по II, 237, в 1070 г.

600

Там же. I, 78; III, 2; V, 147; VII, 341–342.

601

Там же. I, 85; II, 274–275; V, 148; в VII, 1–2 под 1077 г.

602

ПСРЛ. I, 85; II, 275; VII, 2; IX, 107 — во всех под 1078 г.; в III, 3 и V, 148 — под 1079 г. Почти все указанные летописи днем убийства Глеба считают 30 мая, даже те, которые говорят об этом под 1079 г. Н. И. Костомаров, отстаивая свободу новгородцев в избрании киязей и опровергая утверждение других историков, что в Новгороде обычно садился старший сын действующего великого князя, опирается на пример Глеба Святославича, отдавая преимущество тем известиям, по которым Глеб убит позднее великого князя Ярославина и, следовательно, занимал Новгородский стол помимо старшего сына Изяславова Святополка. Но большинство летописей, в том числе Лаврентьевская и Ипатьевская, относят смерть Глеба к 30 мая 1078 г., а смерть Изяслава — к 3 октября того же года (там же. I, 86; II, 275; VII, 2; IX, 107), и сначала передают факт убийства Глеба, а потом уже говорят о походе Изяслава к Чернигову и убийстве его на Нежатиной ниве. Только Новгородская говорит об убийстве Глеба под 1079 г., а об убийстве Изяслава — под 1078 г.; Софийская же говорит об убийстве обоих князей под 1079 г. и прежде упоминает убийство Изяслава (там же. III, 3; V, 148). Из этих актов, нам кажется, далеко нельзя вывести такого заключения, какое выводит Н. И. Костомаров. Притом же Лаврентьевская летопись так выражается: «Седящю же Святополку в него место [вместо Глеба] Новегороде», Олег и Борис Вячеславич привели на Русь половцев, в бою с которыми на Нежатиной ниве пал великий князь Изяслав. По третьем занятии Изяславом Киева, Глеб, надо полагать, изгнан был из Новгорода и ушел не в Тмутаракань, где распоряжался Олег, а в Заволочье, и сюда-то, вероятно, он звал на помощь Владимира Мономаха, который сам говорит об этом в своем «Поучении». Такого мнения придерживается и Карамзин (II, примеч. 134). Последний факт (приглашение Глебом Мономаха) невозможно приурочить к иному времени, кроме как к тому, когда Глеб был в Заволочье. Если бы Глеб в 1078 г. проживал в Заволочье как князь Новгородский, он, естественно, не обратился бы за помощью к Владимиру Мономаху: с ним были бы новгородцы. Наконец, в Новгородской летописи попа Иоанна (Карамзин II, примеч. 133) прямо сказано, что новгородцы выгнали Глеба, который бежал за Волок и был убит там чудью.

603

ПСРЛ. I, 98; II, 280; VII, 8; IX, 124. В летописи попа Иоанна {Карамзин II, примеч. 172) говорится о княжении Мстислава в Новгороде: «княжив пять лет (след., 1088 + 5 = 1093 г.) иде к Ростову». Здесь неверно только, что новгородцы «по двою лету выгнаша» от себя Давида; скорее нужно было бы сказать «по двою месяцу».

604

Там же. I, 97–98; II, 250 (Изяслав по ошибке назван здесь Ярославичем); III, 3; V, 150; VII, 8.

605

Там же. I, 117; II, 286; VII, 18; а в V, 154 под 1098 г.

606

Там же. II, 1, 288; III, 4; VII, 21–22; а в I, 127 и V, 155 — под 1112 г.

607

Там же. II, 4; IX, 143.

608

Там же. II, 5; III, 4 (под 1116 г.).

609

Там же. IX, 149.

610

Там же. I, 128; II, 8, 291 (по ошибке назван здесь Владимировичем, т. е. сыном Мономаха); III, 4, 123; IV, 2; V, 156; VII, 24.

611

Там же. III, 4.

612

Там же. III, 5; IV, 2–3.

613

Там же. I, 131; II, И (под 1128 г.); VII, 27. О поездке в Киев III, 5.

614

Там же. I, 132; II, 12, 393 (первый поход под 1131 г.); III, 6; IV, 3; VII, 29. Между первым и вторым походами, по Новгородской 1-й, Всеволод ездил зачем-то в Киев к отцу.

615

Там же. I, 132; III, 6; VII, 29 (под 1131 г.).

616

Там же. III, 6. Тогда же обновлен и мост чрез Волхов.

617

AH. I, № 3.

618

ПСРЛ. I, 132; VII, 29–30; по III, 6 «иде Кыеву» в 1134 г.

619

Там же. I, 183; II, 14; III, 6; IV, 4–5, 170–177; V, 8, 157; VII, 30. Указанные летописи относят эти события к разным годам, начиная с 1134 по 1136 г.

620

Там же. I, 183; II, 14; III, 7–8, 176; IV, 5–6, 176; V, 8, 157–158; VII, 30–31. И здесь летописи помещают события под разными годами, начиная с 1136 по 1138 г.

621

Там же.

622

Там же.

623

ПСРЛ. II, 17, 296; VII, 33.

624

Там же. II, 18, 296 (под 1142 г.).

625

Там же. I, 134, 135; II, 296; III, 9; IV, 7; V, 159; VII, 33.

626

Там же. I, 135; II, 19; VII, 34.

627

Там же. I, 139 (под 1149 г.); II, 39–40; III, 10; IV, 8; V, 159; VII, 45 (под 1149 г.).

628

Там же. I, 146; II, 74; III, 11; IV, 8; V, 160. В Никоновской летописи (IX, 198) по ошибке сказано, что новгородцы, изгнав Ярослава, посадили у себя Романа Ростиславича.

629

Там же. III, И; IV, 8; V, 160.

630

Там же. III, 12; V, 160.

631

Теперь село Орловской губернии на р. Десне.

632

ПСРЛ. И, 88 (под 1161 г.); III, 13 (под 1160 г.); Карамзин II, 176.

633

Там же. III, 12–13.

634

Там же. III, 13; IV, 11.

635

По Книге большому чертежу, впадает в Ладожское озеро между р. Пашей и Сасем.

636

ПСРЛ. III, 13; IV, 11; V, 162.

637

Дальше он не мог ехать, как показывают последующие события, по нездоровью.

638

ПСРЛ. III, 14.

639

«Налезоша собе путь на Вяцька и на Володяря», сказано в летописи.

640

ПСРЛ. III, 14; V, 163; VII, 82 (под 1169 г.); Карамзин II, примеч. 108.

641

Там же. III, 14.

642

Там же. I, 154; III, 15, 180 (где по ошибке сказано, что Андрей Боголюбский сам ходил на Новгород); IV, 12, 177; V, 9; в VII, 86 — под 1170 г.; в III, 125; IV, 12, 177 и в V, 9 по ошибке сказано, что Андрей послал на Новгород Романа; Степ. кн. I, 302 (об иконе Пресвятой Богородицы). Позднее, не раньше XIV в., была основана церковь Знамения Пресвятой Богородицы, и в эту церковь перенесена была икона, избавившая Новгород от суздальцев. В требниках и доселе есть служба этой иконе.

643

Там же. III, 15; IV, 13; V, 164; в II, 105, 313 — под 1173 г.

644

Там же. III, 15; в II, 107 — под 1173 г.; в I, 155, IV, 13, V, 164 и VII, 88 — под 1174 г.

645

Там же. III, 15; в I, 155; II, 109, 315; IV, 13; V, 164 и VII, 88 (где Юрий по ошибке назван Андреем Юрьевичем) — под 1174 г.

646

Там же. III, 16; IV, 13; V, 165.

647

А не сына, как сказано в Новгородской 1-й. См. Карамзин III, примеч. 48.

648

Цитаты см. в следующем примечании.

649

ПСРЛ. I, 161–162; II, 317; III, 16–17; IV, 14; V, 166–167; VII, 93–94. Надо заметить, что от 1175 до 1180 г. летописи относительно хронологии сильно разнятся между собой: разница в год и два. Мы придерживались здесь хронологии, принятой Карамзиным.

650

Там же. I, 164; II, 123–125; III, 18; IV, 16; V, 168; VII, 95–96; Карамзин III. Н. И. Костомаров (Истор. моногр., т. VII) занятие Ярославом Владимировичем Новгородского стола считает как будто необыкновенно хитрым дипломатическим обходом Всеволода: новгородцы вынуждены были силой обстоятельств смириться пред Всеволодом и изгнать от себя Святославова сына, но ухитрились поставить дело так, что взяли князя все-таки не из Суздальской земли: они взяли Ярослава Владимировича, внука Мстислава Великого, любимого памятью народною, так что в династическом вопросе Новгород удержал прежнее сочувствие к роду Мстислава. Так рассуждает Костомаров. Но в летописях говорится, что новгородцы просили князя у Всеволода (само собой разумеется, не зная, кого он даст), что Всеволод дал им своего свояка Ярослава Владимировича. Затем, по одним летописям (III, 18; V, 168; VII, 97 под 1184 г.) Всеволод сам выводит Ярослава из Новгорода, а по другим (I, 169 под 1186 г.) — его выгнали новгородцы. И в том и в другом случае мнения Н. И. Костомарова не вполне согласуются с известиями летописей. В последующих рассуждениях историк даже противоречит себе: указав на симпатии новгородцев к роду Мстислава, он говорит далее о борьбе двух партий в Новгороде, из которых одна тянула к Всеволоду, а другая — к Южной Руси, ив 1184 г. последняя одолела, в доказательство чего приводит тот факт, что в указанном году новгородцы выгнали Ярослава, того самого, которого, как явствует из предыдущих рассуждений историка, надо считать представителем южно-русских симпатий Новгорода к роду Мстислава!

651

ПСРЛ. I, 169–171; III, 16–19, 126–127; IV, 17; V, 168–169; VII, 97, 100–101; X, 9–12, 18. По Лаврентьевской летописи, новгородцы выгнали Ярослава в 1186 г., а по всем другим — в 1184 г.; поход на Полоцк, по Новгородской летописи, был в 1185 г., а по другим — в 1186 г.; вторичный призыв Ярослава в Новгород, по Новгородской летописи и Софийской 1-й, был в 1187 г., а по Лаврентьевской и Воскресенской — в 1188 г.

652

Там же. VII, 101; Карамзин III, 52 и след.

653

Там же. III, 20.

654

Там же. III, 22–23; V, 170; VII, 102; X, 23; в II, 150, 326 под 1196 г.

655

Там же. I, 174; III, 23; VII, 105. По Лаврентьевской летописи, новгородцы изгнали Ярослава в январе и привели к себе Ярополка из Чернигова, а Ярослава Всеволод посадил в Торжке.

656

Там же. III, 24; IV, 18; V, 170–171; VII, 106.

657

Там же.

658

Там же. III, 25; IV, 18; V, 171; VII, 107 (под 1200 г.). На события последующих годов до 1229 г. включительно мы будем указывать кратко, так как подробно о них уже рассказано в биографиях Ярослава и Святослава Всеволодовичей, куда и отсылаем читателя.

659

См. выше с. 21.

660

ПСРЛ. I, 193–194, 220; III, 45–47, 123–129, 219; IV, 29, 178; V, 10, 173; VII, 136–187; X, 98–102; XV, 354–355. Необходимо заметить, что хронология отдельных известий как этого года, так и последующих сильно перепутана; отдельные факты в разных летописях стоят в разной последовательности: так, например, в Новгородской 1-й 1230 г. начинается известием о землетрясении, а Новгородская 4-я сначала говорит о смутах и голоде в Новгороде, а потом уже о землетрясении. Некоторые летописи или отстают, или забегают вперед в известиях сравнительно с другими: так, об истреблении морозом посевов и последовавшем голоде Тверская летопись говорит под 1231 г. Принимая Новгородскую 1-ю летопись за местную, занимающуюся почти исключительно новгородскими событиями, мы берем ее за основу при погодной передаче новгородских событий и об отклонениях от нее других летописей или о единичных известиях, касающихся Новгорода и отсутствующих в ней, но имеющихся в немногих других летописях, будем сообщать в примечаниях, указывая на хронологическую обстановку этих исключительных известий. К данному году относится одно из подобных известий, которое передают Никоновская и Тверская летописи: первая после известия о Михаиле Черниговском, перед известием о землетрясении, после которого события в ней передаются как и в Новгородской 1-й, говорит, что литовцы воевали новгородские волости Любну, Мореву и Серегер (Селигер), но новгородцы их догнали, побили и отняли полон. Тверская летопись передает то же самое после известий, не касающихся Новгорода, но также перед известием о землетрясении, и относит нападение литовцев к зимнему времени.

661

См. с. 24.

662

ПСРЛ. I, 220; III, 47–48; IV, 29; V, 173; VII, 137; X, 102–103; XV, 359. Тверская летопись, говоря о пожаре в Новгороде и походе Ярослава, говорит и о том, о чем другие летописи говорят под 1230 г.: об истреблении посевов морозом, о голоде, о бегстве Водовика в Торжок и Чернигов, об изгнании Ростислава из Торжка и призвании в Новгород Ярослава; Лаврентьевская и Воскресенская летописи о походе Ярослава говорят под 1232 г. В Никоновской летописи есть известие под 1231 г., которого нет в других, о кончине сына Водовика в иноках.

663

См. с. 14. Святослав Трубчевский в Тверской летописи (XV, 359) назван Трубецким.

664

По Тверской летописи (там же 360) он скончался в 1233 г. В Новгородской 1-й о нем приводятся некоторые биографические подробности, которые мы опускаем.

665

ПСРЛ. I, 220; III, 48, 129; IV, 29; VII, 133; X, 103; XV, 359–360.

666

Подробности см. на с. 257.

667

ПСРЛ. I, 220; III, 48–49, 129; IV, 29–30, 178; VII, 138; X, 103; XV, 360–361. Не во всех летописях факты следуют один за другим в одном порядке: так, например, о нападении Борисовой чади на Изборск в Новгородской 4-й говорится в самом конце года после всех других известий.

668

Там же. I, 220–221; III, 49–50; IV, 30, 178; V, 173; VII, 138; X, ЮЗ-104; XV, 361–362.

669

Там же. III, 50. См. следующее примечание.

670

Там же. I, 221; II, 175; III, 50; IV, 30; V, 173; VII, 138; XV, 364. В I, IV, V и VII просто замечено, что Ярослав Всеволодович сел на столе в Киеве, а в Новгороде оставил сына Александра; в Ипатьевской же (II, 175) сказано, что Ярослав Суздальский пришел и взял Киев под Владимиром, но, «не мога его держати», ушел опять в Суздаль; Киев взял под ним Михаил Черниговский. Никоновская летопись (X, 104) передает это под 1235 г. в таком виде: Изяслав Мстиславич (по догадкам некоторых — Владимирович, см. примеч. 35) с половцами, Михаил Всеволодович Черниговский и Ярослав Всеволодович с новгородцами ходили на Киев и взяли его, после чего половцы увели к себе киевского князя Владимира Рюриковича (вскоре отпущенного за выкуп); Ярослав сел в Киеве, а в Новгороде посадил Александра. Воскресенская летопись, также передающая эти подробности, не упоминает Ярослава в числе князей, взявших Киев, а Тверская называет только Михаила Черниговского и говорит, что в Киеве сел Изяслав, а сам Михаил — в Галиче. См. с. 15 и примеч. 35.

671

Там же. III, 50; X, 105; XV, 364.

672

Там же. X, 105.

673

В некоторых летописях говорится, что Торжок взят 5 марта, что трудно себе представить, если предположить, что тут был не отдельный отряд татар, не участвовавших 4 марта в битве на р. Сити. Новгородская 1-я относит взятие Торжка к 23 марта, а Никоновская — к 15-му, что кажется более правдоподобным.

674

ПСРЛ. I, 225; III, 52; IV, 34; VII, 143; X, 112; XV, 371.

675

ПСРЛ. III, 52; V, 174; VII, 144; X, 114.

676

Там же. III, 52–53; IV, 35–36; V, 176–179; VII, 146–149; X, 119–125. Последняя из указанных летописей в этом и следующих двух годах опережает на год сравнительно с другими. См. с. 34.

677

Там же. III, 53; IV, 37; V, 179–180; VII, 149; X, 125 (под 1242 г.). Подробности см. на с. 35.

678

См. с. 31–32.

679

ПСРЛ. I, 201, 225; III, 53–54; IV, 37; V, 180–181; VII, 150–151; X, 125–128 (под 1243 г.).

680

Там же. V, 181; VII, 151; X, 129 (под 1243 г.).

681

Там же. III, 54, 129, 220; IV, 37; VII, 152; X, 128.

682

Там же. III, 54; V, 182 (скончалась 5 мая); VII, 152.

683

Подробнее см. на с. 36.

684

ПСРЛ. III, 54; IV, 37. Последняя под этим годом передает события предыдущего года.

685

Там же. III, 54.

686

Там же. I, 202; VII, 156; X, 133.

687

Там же. III, 54, 129, 229; IV, 38; V, 180.

688

Там же. III, 54.

689

Там же. I, 202 (митрополит приехал к Александру и поставил Далмата 25 мая); III, 54–55, 220; IV, 38; V, 186; VII, 159; X, 137.

690

Там же. III, 54–55, 220; X, 137.

691

Там же. I, 202; X, 138.

692

Там же. III, 55.

693

Там же. III, 55; IV, 38; X, 139 (под 1254 г.).

694

Там же. V, 188; VII, 161. Летописи Лаврентьевская, Троицкая (I, 202, 226) и Тверская (XV, 400), сообщая об этом под 1254 г., говорят, что Ярослав с боярами поехал в Ладогу, оставив свою отчину, и ладожане почтили его достойной честью. В Новгородской 1-й под этим годом читаем краткую заметку: «Добро бяше хрестьяном».

695

Там же. I, 203.

696

Там же. I, 203; III, 55–56; IV, 38; V, 188; VII, 161; X, 140; XV, 398. См. текст, с. 38–39.

697

Подробности см. на с. 39.

698

ПСРЛ. Ill, 56; IV, 38–39; V, 189; VII, 161; X, 141; XV, 401. Подробности см. на с. 39–40.

699

Там же. III, 56; IV, 39; V, 189; VII, 162.

700

Подробности см. на с. 40. По Лаврентьевской летописи, число взято в 1258 г.

701

ПСРЛ. III, 57; X, 142.

702

Там же. III, 57, 220; IV, 39.

703

Там же. III, 57–58; IV, 39; V, 190; VII, 163; X, 143.

704

Там же. III, 58; IV, 39, 180 (под 1264 г.); V, 191; VII, 163–164; X, 143; XV, 403.

705

Там же. III, 58; IV, 39; V, 191; VII, 164 (под 1263 г.). Новгородские 1-я и 4-я о занятии Ярославом стола 27 января говорят в самом начале следующего года.

706

Там же. III, 58 (см. предыдущее примеч.); IV, 39; VII, 167; X, 144. Воскресенская говорит об этом под 1263 г.

707

Там же. IV, 39; VII, 164 (под 1263 г.).

708

Цитаты следующего примечания.

709

ПСРЛ. III, 58–59; IV, 180; V, 10, 192–193; VII, 167 (под 1265 г.); X, 144–145.

710

Там же. VII, 167; X, 145. Об этом, впрочем, см. примеч. 123.

711

Там же. III, 59; IV, 40; V, 193, X, 145.

712

По-немецки — Вейссенберг или Везенберг, по-эстонски — Rakwerre.

713

Так назывался военный строй, похожий по фигуре на клин, треугольник, обращенный острым углом вперед, или на морду свиньи.

714

ПСРЛ. III, 60–61; IV, 40–41, 180–182; V, 193–195; VII, 167; X, 146. В Псковской 2-й (V, 10) под 1267 г. говорится кратко, что Довмонт ходил с псковичами к Раковору и победил немцев; Троицкая (I, 226) почин в этом деле приписывает Ярославу, говоря, что он послал Димитрия Александровича и других князей с новгородцами на немцев, не передавая никаких других подробностей.

715

Следующее за этим известие о мятеже содержится в Никоновской летописи.

716

Конечно, своего сына, а не Александровича, как сказано в Воскресенской летописи.

717

ПСРЛ. III, 61; IV, 41; V, 195; VII, 168–169; X, 147.

718

См. с. 44.

719

Селение при впадении Шелони в озеро Ильмень: «Олгерд… пришед и сташа на Шолоне на усть Пшаги реки… и взя Шолоню и до Голин» (ПСРЛ. V, 225; VII, 210).

720

ПСРЛ. III, 61–62, 230; IV, 41–42; V, 196; VII, 169–170; X, 148–149.

721

Там же. III, 62.

722

Там же. I, 227; III, 62; V, 198; VII, 172. По одному варианту Новгородской 1-й и некоторым другим летописям, Димитрий прибыл в Новгород в 1273 г.

723

Подробности см. на с. 45.

724

ПСРЛ. Ill, 63, 129, 220; IV, 43; V, 199; VII, 172; X, 152. По Никоновской летописи, посадничество дано Михаилу Михайловичу (Мишиничу) в 1275 г.

725

Там же. III, 63.

726

Там же. X, 152. По Новгородской 4-й (IV, 42), второе число было в 1278 г.

727

Там же. III, 63, 220; IV, 43; V, 199; VII, 173; X, 153; XV, 405.

728

Там же. III, 63; IV, 43; V, 199; VII, 173; X, 153.

729

Там же. III, 63; IV, 43; V, 199; X, 155. Воскресенская летопись (VII, 173) говорит об этом походе под 1277 г.

730

Там же. III, 63; VII, 174.

731

Там же. III, 63; IV, 43; V, 199.

732

Там же. III, 64; V, 199. В Троицкой летописи об этом говорится под 1282 г., а в Воскресенской и Никоновской — под 1280 г. с некоторыми подробностями. По последней, новгородский владыка Климент пришел к митрополиту Кириллу (значит, в Переяславль, где были тогда, по Воскресенской летописи: великий князь, епископ ростовский Игнатий и владимирский Феодор) и принял от него благословение, а потом пошел к великому князю «о мире и любви от новгородцев». Затем говорится о кончине митрополита Кирилла 7 декабря и, наконец, о походе Димитрия на Новгород, о принятии на р. Шелони даров от архиепископа Климента и заключении мира.

733

Подробности см. на с. 48.

734

Там же, с. 49.

735

ПСРЛ. III, 64; IV, 43; V, 200.

736

См. с. 48.

737

ПСРЛ. III, 64; V, 200–201; VII, 178. В Никоновской летописи (X, 165–166) об этом говорится под 1285 г.

738

Там же. III, 64; IV, 43; V, 201; VII, 178.

739

Там же. III, 65; IV, 44.

740

Там же. III, 65; IV, 44; V, 201.

741

См. подробности на с. 50.

742

ПСРЛ. III, 65, 129–130, 221; IV, 44.

743

Там же. III, 65, 221; IV, 44.

744

Там же. III, 65, 221; IV, 44; V, 201. «Корела изби своих» — здесь, конечно, под своими надо понимать тех шведов, которые пошли собственно на Корелу.

745

Подробности об этом и об отречении Димитрия от великокняжеского стола см. на с. 51–52.

746

ПСРЛ. I, 228; III, 65–66, 221; IV, 44; V, 201–202; VII, 180; X, 168–169 (под 1294 г.).

747

См. с. 51.

748

ПСРЛ. I, 228; III, 66, 221; IV, 44–45; VII, 180. Карамзин (IV, примеч. 93) и издатели Новгородской летописи (М., 1781) слово Титманович разделяют: Тит Майович. Основательнее, по нашему мнению, толкует это слово редактор Полного собрания русских летописей: под 1256 г. в Новгородской 1-й мы читаем, что пришли шведы, Емь, Сумь и Дидман с многочисленной ратью и начали ставить город на Нарове. Естественно предположить, что Титманович есть не кто иной, как сын Дидмана, Дидманович, который продолжает дело отца, ставит на Нарове город «отий», т. е. отний, отчий, отцовский.

749

Там же. III, 221. Разграбить, вероятно, по ошибке поставлено вместо разгрести (разметать, сравнять с землей), как и в следующем году говорится разгребоша о городке, поставленном также шведами.

750

Там же. III, 66; V, 202.

751

Там же. III, 66. Здесь говорится, без сомнения, о том же, о чем Новгородская 3-я говорит под 1294 г. См. этот год.

752

Там же. III, 66, 221; IV, 45; V, 202; VII, 181.

753

Там же. V, 202.

754

Там же. III, 66–67, 130, 221; IV, 45; V, 203; VII, 182 (под 1300 г.); X, 172.

755

Там же. III, 67, 222; IV, 46; V, 203; VII, 182–183; X, 172–173; в Тверской — и только в ней — под этим годом говорится, что Михаил Тверской сел в Новгороде на столе.

756

См. с. 55.

757

ПСРЛ. III, 68, 130, 222; IV, 46; V, 204; VII, 183; X, 174.

758

Там же. III, 68, 222; IV, 46.

759

Там же. III, 68, 222–223; V, 204; VII, 184; X, 175.

760

Там же. III, 68, 223; IV, 46.

761

В III, 223; в VII, 185 и X, 176 под этим годом говорится о том, о чем в Новгородской 1-й, 2-й и 3-й говорится под 1308 г., а в Софийской 1-й — под 1306 г. (о Феоктисте).

762

В Новгородской 3-й это же самое приписывается под 1310 г. самому Якиму Столбовичу, «новгородскому посаднику».

763

ПСРЛ. III, 68–69, 130, 131.

764

Там же. III, 69, 130, 223; IV, 47; V, 204 (в 1306 г.); VII, 185; X, 177.

765

Там же. III, 69, 130, 223; IV, 47; V, 205; VII, 185; X, 177.

766

Упоминаемые реки и город Ванай с точностью и сейчас еще не определены. Татищев, упоминая о реках, не упоминает о Ванае; Стриттер под последним понимал лифляндский город Вейден, а князь Щербатов все эти места искал вообще в Лифляндии. Но летописное известие определенно говорит о походе на Емь, а следовательно, в Финляндию. Ближе всех подошел к решению вопроса Лерберг. Река Нокия, впадающая в озеро Куловеси, на финском языке означает трубочист, и ее-то, надо полагать, новгородцы называли Черной рекой, по которой они могли проникнуть в обширные воды, называющиеся внизу Таммерфорса и в стороне Биркалы Пюггаярви, а далее на юго-восток — Ваная-веси… Тут, близ Тавастгуса, находится местечко Vano или Vaano, которое по-фински и теперь называется Ваная и, наверное, существовало уже в начале XIV в., так как из бумаг Абовского церковного архива известно, что у финляндского епископа был там в 1324 г. двор (Лерберг. Исследование древней русской истории. С. 149–150). Карамзин (IV, примеч. 214) говорит, что Ванай — это нынешний Бьёрнборг, но что он прежде стоял выше на р. Кумо, где ныне Улфсби, и это место называлось Ванакилъ, Wanhakyla.

767

ПСРЛ. III, 69–70, 223; IV, 47; V, 205; VII, 185; X, 178.

768

Там же. IV, 184; V. И.

769

Там же. III, 70; IV, 48, 184; V, 205; VII, 186. См. также выше с. 62.

770

Там же. III, 70; X, 178.

771

Там же. III, 71 (в самом конце года после других известий, между тем как в нижеследующих летописях этот факт описывается в самом начале года); IV, 48, 184; X, 178.

772

Там же. III, 70–71; V, 205; VII, 186; X, 178–179; XV, 408. По Никоновской летописи, новгородцы сами просили к себе Юрия. Подробности см. на с. 58–59.

773

Там же. III, 70–71; IV, 48; V, 206; VII, 186; IX, 179; XV, 408. См. выше с. 59. Здесь в летописях или хронология сбита, или события разных годов помещаются под одним годом: Новгородская 1-я и некоторые другие летописи начинают 1315 г. известием о поездке Юрия из Новгорода 15 марта в Орду, а вслед за этим без указания времени говорят о приходе Михаила Ярославина из Орды и о битве новгородцев с тверичами; Никоновская же и другие летописи говорят о поездке Юрия в Орду из Ростова (он действительно поехал чрез Ростов) и тоже 15 марта; но время прихода Михаила из Орды (с добавлением известия, что татары его много зла учинили Ростову), его похода против новгородцев и битвы с ними обозначают как осень; при этом последние летописи относят битву не к 10-му, а к 4 февраля.

774

Там же. III, 71; IV, 48; V, 206; VII, 187; X, 179–180; XV, 408. Никоновская летопись смешивает поход Михаила с его прошлогодним приходом к Торжку, при котором разбиты были новгородцы.

775

Там же. III, 72; V, 206. См. след, примеч.

776

Там же. III, 72; IV, 49; V, 207; X, 180; а IV, 48; VII, 187; XV, 409 говорят о войне Юрия с Михаилом под 1317 г. Подробности см. выше на с. 59–60. Шведские летописцы говорят, что тогда русские сожгли Або, где обычно жил епископ Финляндский. Лерберг замечает, что тогда финляндским префектом был Лидер и что от него-то и произошло название города Людерев. См. Карамзин IV, примеч. 228.

777

Там же. III, 72; а I, 229, IV, 49, V, 215–216 и X, 187 говорят об этом под 1320 г., причем, кроме Никоновской (= Новгородской 1-й), передают, что из Орды Юрий приехал в Ростов, а оттуда поехал в Новгород. При этом Новгородская 3-я заканчивает 1320 г. известием, что Лука (новгородский воевода) ходил «на Мурманы», а немцы убили ушкуи Игната Молыгина.

778

Там же. III, 72. См. пред, примеч.

779

Там же. III, 72; X, 188; XV, 414. См. с. 62. Никоновская и Тверская летописи под тем же годом передают то, что другие летописи передают под следующим.

780

Подробности см. на с. 63. Никоновская летопись (см. пред, примеч.) говорит, что новгородцы по приходе к ним Юрия «вмале с ним размолвиша», во вскоре потом примирились (в 1322 г.).

781

ПСРЛ. III, 73; IV, 50, 184; V, 11, 216; VII, 199. См. с. 63 и тот же год в 3-м приложении.

782

См. с. 64.

783

ПСРЛ. III, 73, 131; V, 216; VII, 199; X, 189; XV, 415. Новгородская 2-я о смерти Давида говорит во второй раз под 1326 г. Никоновская летопись под 1324 г. говорит сначала о походе к Выборгу (см. 1322 г.) и постройке города на Ореховом острове (см. 1323 г.), а потом уже о походе на Заволочье и смерти Давида.

784

Там же. VII, 199; XV, 415.

785

Там же. III, 73; V, 217; VII, 199; X, 189.

786

Там же. V, 217; VII, 199.

787

Там же. III, 73–74; IV, 50; V, 217; VII, 199; X, 190.

788

Дворянинцев был сначала тысяцким, а потом посадником.

789

См. с. 67.

790

Так по Новгородской 1-й и Воскресенской, а по Никоновской — 5000 рублей.

791

ПСРЛ. III, 74; IV, 50, 185; V, 217–218; VII, 200; X, 194.

792

Там же. III, 74; IV, 51; V, 218; VII, 201; X, 195. Подробности см. на с. 74.

793

См. с. 68.

794

ПСРЛ. III, 74–75, 224; IV, 51; V, 218 (об Иване Сыне, о походе к Пскову под 1330 г., как и в Новгородской 4-й); X, 201.

795

По Новгородской 2-й — 1 января, о чем свидетельствует, заметим, и само иноческое имя. Новгородцы, по Новгородской 1-й, были без владыки 8 месяцев.

796

Как увидим, те же Новгородские, 1-я и 2-я, повторят это и в следующем году.

797

ПСРЛ. III, 75, 224. См. примеч. 694.

798

По Воскресенской летописи — на Страстной неделе.

799

ПСРЛ. III, 75, 224; IV, 52; V, 219; VII, 202.

800

Там же. V, 219; VII, 202–203.

801

По V, 219, Василий выехал из Владимира также 1 сентября, на что указывает Новгородская 1-я в отношении Арсения.

802

ПСРЛ. III, 75–76, 224; V, 219; VII, 202–203; X, 204. (Приход владыки 8 ноября 1332 г.) В Новгородской 1-й замечено, что владыка пришел в Новгород при князе Иване (т. е. в княжение), посаднике Варфоломее и тысяцком Евстафии.

803

См. с. 69.

804

ПСРЛ. III, 76; IV, 53; V, 220; VII, 203; X, 205–206.

805

См. с. 69.

806

Ср. с известиями 1331 г., в верности которых Карамзин сомневается.

807

ПСРЛ. III, 76–77; IV, 53; V, 220; VII, 203–204; X, 206.

808

Там же. Ill, 77; IV, 53; VII, 204; X, 207.

809

См. с. 69.

810

Там же.

811

ПСРЛ. III, 77; IV, 53; V, 220; X, 207.

812

Там же. III, 77, 225.

813

См. с. 69.

814

См. тот же год в 3-м приложении.

815

ПСРЛ. III, 78.

816

Там же. V, 220.

817

По Новгородской 1-й и 4-й — в немецкий городок.

818

ПСРЛ. III, 78; IV, 53 (под 1338 г.); V, 220.

819

Там же. III, 78; V, 221.

820

В Софийской 1-й неверно сказано «Новгорода».

821

Вероятно, следует читать городскую, т. е. жившую в городах. Впрочем, летопись говорит ниже и о Городке; но в некоторых летописях (примеч. 817–818) слово «Городок» стоит во множественном числе.

822

ПСРЛ. III, 78; IV, 53; V, 221.

823

Там же. XV, 421; а в VII, 205 под 1339 г.

824

См. с. 71.

825

ПСРЛ. III, 79; IV, 54; V, 221; VII, 205; X, 208.

826

Другие летописи относят его смерть к 1341 г.

827

См. с. 75–76.

828

ПСРЛ. III, 80–81.

829

См. тот же год в 3-м приложении.

830

Там же.

831

ПСРЛ. III, 81–82; IV, 55; V, 14, 223; VII, 207. В Новгородской 4-й сначала передается известие о Луке Варфоломееве, а потом уже о просьбе псковичей помочь им против немцев.

832

Там же. III, 82.

833

Там же.

834

Там же.

835

Там же. III, 83, 225; IV, 57; V, 225; VII, 210. В Новгородской 3-й столкновение с Ольгердом и приезд Семена Ивановича в Новгород отнесены к 1347 г.; с Порховского городка (Опока не упоминается), по этой летописи, Ольгерд взял 300 рублей откупа, вече на Евстафия Дворянинцева собрано было на Ярославовом дворе. См. след, примеч.

836

ПСРЛ. III, 83, 132, 226. См. пред, примеч. В Новгородской 3-й, 4-й и Воскресенской летописях под этим годом говорится о контактах Новгорода с Магнусом.

837

Там же. IV, 58.

838

Там же. III, 83–84, 132 (под 1347 г.), 226–227 (то же); IV, 58, 189; V, 225; VII, 210–211; X, 218–220 (под 1347 и 1348 гг.). См. примеч. 836. Разница в годах, а также и разбивка этого эпизода в некоторых летописях по разным годам объясняется, конечно, тем, что все это совершилось не в один год.

839

Там же. Ill, 227; VII, 211.

840

Там же. III, 83–84, 226–227; IV, 189; VII, 210–211 (под 1347 г.); X, 220. Оказывается, новгородцам полгода пришлось стоять под Ореховцом. Возможно, этим и объясняется нежелание псковичей стоять под городом. Об этом только Никоновская летопись (X, 219 под 1347 г.) передает следующее оригинальное известие: псковичи не хотели стоять под Ореховцом; новгородцы, напомнив о данных им льготах, просили, чтобы они если уж хотят уходить, то уходили бы ночью незаметно для неприятеля; но псковичи не послушались: они с трубами, бубнами, сопелями и посвистелями двинулись в полдень, а немцы, глядя на это, смеялись.

841

Там же. IV, 59.

842

Там же. III, 84–85, 132; IV, 59–60; V, 226. Об обмене пленными и выборе нового посадника в Никоновской летописи (X, 222) говорится под 1351 г.

843

Там же. III, 85, 227; IV, 62, 192; VII, 217 (под 1352 г.); X, 224 (то же). В Новгородской 1-й это событие дано под 1351 г., в Новгородской 4-й — под 1353-м, в остальных — под 1352 г.

844

Там же. III, 227. См. предыдущий год.

845

Там же. III, 85, 227 (под 1352 г.); V, 228; X, 227.

846

Там же. III, 228 (под 1352 г.).

847

Там же. III, 85.

848

Там же. III, 86; X, 228 (под 1355 г.).

849

Там же. IV, 62.

850

Там же. III, 86.

851

Там же. III, 86, 228.

852

Там же. III, 86.

853

Там же. III, 86; IV, 63; V, 228; X, 231.

854

Там же. X, 231.

855

Там же. III, 87, 132, 228; IV, 63; V, 228–229; X, 232.

856

Там же. IV, 63; X, 232.

857

Там же. III, 87, 133.

858

Там же. IV, 64.

859

Там же. III, 88, 228; IV, 64.

860

Там же. III, 88; V, 229.

861

Там же. III, 228.

862

Там же. IV, 64.

863

Там же. III, 88.

864

Там же. III, 133; IV, 65; Ник. IV, 11.

865

Там же. III, 88; IV, 65; V, 230; VIII, 14; Ник. IV, 12–13. См. с. 96–97.

866

См. с. 86.

867

См. тот же год в 3-м приложении.

868

ПСРЛ. I, 231; III, 89; V, 231; VIII, 16 (под 1369 г.); Ник. IV, 23.

869

Там же. III, 89; VIII, 16. Ср. 1368 г.

870

Там же. IV, 66.

871

Там же. IV, 192. См. тот же год в 3-м приложении.

872

Там же. Ill, 89; IV, 66. В Псковской 2-й (V, 16) сказано, что новгородцы пошли на помощь Пскову против немцев, но с дороги воротились домой.

873

Там же. IV, 66; Ник. IV, 23–24 (под 1369 г. ходили к немецкому городу Орешку и новому городку немецкому).

874

Там же. III, 89; IV, 66.

875

Там же. VIII, 18; Ник. IV, 30.

876

Там же. I, 232 (под 1373 г.); III, 89; IV, 68; V, 232; VIII, 19–20 (то же); XV, 431; Ник. IV, 34. Подробности см. во II части в биографии Михаила Александровича Тверского.

877

Там же. III, 90; Ник. IV, 36.

878

Там же. X, 433; Ник. IV, 37.

879

Там же. III, 90.

880

Там же. IV, 69.

881

Там же. III, 90; IV, 70–71; V, 235; VIII, 23; XV, 434; Ник. IV, 43. Подробности см. на с. 94–95.

882

Там же. IV, 71; VIII, 23; XV, 435–436. Никоновская летопись, передавая этот эпизод под предыдущим годом (1374), описывает подобный же эпизод и также об ушкуйниках, не определяя, впрочем, какие это ушкуйники. Объединилось, говорится в летописи, девяносто ушкуев с ушкуйниками-разбойниками, которые пошли за Вятку; Вятку пограбили, пришли в Болгары и хотели зажечь город, но взяли только откуп в 300 рублей; оттуда пятьдесят ушкуев пошли вниз по Волге к Сараю, а сорок — вверх; последние пограбили все Засурье (в подлиннике — Зарусие) и Маркваш; перешли Волгу, суда все пожгли, а сами пошли на конях к Вятке и пограбили много сел и волостей по Ветлуге (Ник. IV, 38).

883

Там же. IV, 71.

884

Там же. III, 90; VIII, 24 (под 1376 г.).

885

Там же. III, 90–91; IV, 72; VIII, 25.

886

Там же. III, 91; V, 235.

887

Там же. III, 91.

888

Там же. III, 91.

889

Там же. III, 91.

890

Там же. III, 92; IV, 83.

891

Там же. III, 92; IV, 83.

892

Там же. III, 92.

893

Ник. IV, 130.

894

ПСРЛ. III, 93; IV, 90; Ник. IV, 143.

895

Там же. III, 93; IV, 90; V, 239; Ник. IV, 144.

896

Там же. III, 93.

897

Там же. V, 239. Вероятно, это объясняется тем, что митрополит хотел воспользоваться своим правом не вовремя: для митрополичьего суда были назначены определенные сроки.

898

Ник. IV, 144–146; ПСРЛ. VIII, 49.

899

Там же. III, 93, 133; IV, 93; V, 240–241; VIII, 50–51; XV, 444; Ник. IV, 149–150.

900

Ник. IV, 149. В этой летописи события 1386 г. перечисляются в обратном порядке.

901

ПСРЛ. III, 94; IV, 95; Ник. IV, 154.

902

Там же. III, 94, 133; IV, 95; VIII, 52; Ник. IV, 156.

903

Там же. IV, 95.

904

Там же. III, 95, 134, 232; IV, 90; VIII, 60; Ник. IV, 158 (под 1388 г.).

905

Там же. III, 95, 232; IV, 97; V, 244; VIII, 61. Ник. IV, 158 (под 1389 г.), 194.

906

Там же. V, 244; VIII, 61; Ник. IV, 194–195 (под 1391 г.).

907

Там же. III, 95–96; IV, 98; V, 244; XV, 446; Ник. IV, 200–202. Под этим годом в Никоновской летописи есть известие, которого нет в других летописях, о походе новгородцев и устюжан р. Вяткой к Жукотину и Казани, о чем в VIII, 61 говорится под 1392 г.; другие летописи об этом не говорят. См. примеч. 912.

908

Там же. IV, 194; V, 17. См. тот же год в 3-м приложении.

909

Там же. III, 96; IV, 99; Ник. IV, 241.

910

Там же. IV, 99.

911

Там же. III, 96.

912

Там же. IV, 99; V, 245 (под 1393 г.); VIII, 61; Ник. IV, 251 (под 1393 г.). В последней тут же говорится, что новгородцы, устюжане и пр. пошли Вяткой и взяли Жукотин и Казань, вышли в Волгу и пограбили всех гостей; далее говорится, что митрополит Киприан с рязанским владыкой Иоанном принимал в Новгороде дары и угощения и просил суда своего.

913

Там же. IV, 194.

914

Там же. V, 245. См. подробности о размирье на с. 128–129.

915

ПСРЛ. III, 96; IV, 99–100; VIII, 63. Во второй из указанных летописей говорится сначала о вокняжении Витовта, а потом уже о размирье Новгорода с великим князем.

916

Там же. III, 96; IV, 100, 194 (новгородцы пришли к Пскову 1 августа); V, 246; VIII, 64; Ник. IV, 255.

917

Там же. IV, 100.

918

См. с. 118.

919

ПСРЛ. IV, 194; Ник. IV, 255.

920

Там же. III, 97; Ник. IV, 257.

921

Там же. III, 97; Ник. IV, 266.

922

Подробности см. на с. 117–120.

923

См. там же.

924

Ник. IV, 271–272.

925

См. с. 120.

926

ПСРЛ. III, 100; Ник. IV, 278 говорит, что владыка Иоанн побудил новгородцев заключить мир с великим князем, который, примирившись, и прислал в Новгород брата Андрея. Та же летопись вслед за тем добавляет, не приводя никаких обстоятельств, что Роман Юрьевич (Литовский) убит на Шелони.

927

См. биографию Юрия Андреевича во II томе, в главе о князьях Ростовских.

928

ПСРЛ. IV, 195; V, 18 (под 1400 г.).

929

Там же. III, 101; Ник. IV, 298.

930

См. подробности на с. 122 и след. В Никоновской летописи (IV, 301) под тем же годом находим известие о бывшем в Москве соборе из 9 епископов. На этом соборе новгородский владыка Иоанн, как и луцкий Савва, «отписася… своея епискупьи». Митрополит Киприан запретил им уезжать из Москвы, «бе бо на них брань возложил Киприян митрополит за некия вещи святительския, да не точною сами полезное и спасеное обрящут, но и инем полезное и спасеное будет».

931

ПСРЛ. III, 101; IV, 144; Ник. IV, 207 (под 1403 г.).

932

Там же. IV, 196.

933

Там же. III, 101.

934

Там же. IV, 196.

935

См. с. 124.

936

ПСРЛ. III, 102, 134; IV, 106–107, 196; V, 252–253; XV, 471; Ник. IV, 310.

937

Там же. III, 102; IV, 18; V, 254; VI, 132; Ник. 310 (под 1404 г.).

938

Там же. IV, 18, 197 (под 1406 г.); V, 19, 254. Тверская летопись (XV, 471) под 1404 г. объясняет причину взятия псковского пригорода Коложе. Витовт, по этой летописи, жаловался Василию Димитриевичу, что он держит Юрия в подручном ему Новгороде; Василий ответил, что князь Смоленский живет там без его ведома. Тогда Витовт обратился к Новгороду с такими словами: «Живете со мною мирно, яко же преже, ибо Юрий много ми зла сотвори и враг ми, [ны]не же у вас есть; да ли [и]меете его у себе, или поставите на суде». И в том и в другом новгородцы отказали Витовту. Последний послал спросить псковичей, заодно ли они с новгородцами относительно Юрия, и получил ответ: «Едино есмы». Тогда-то разгневанный Витовт пошел на Новгород и Псков, взял псковские города, взял Коложе и многие места пленил. Это было в феврале. Из-за этого против Витовта повел военные действия великий князь Василий. Псковская 1-я (IV, 197), говоря под 1406 г. о разрыве Витовта с Новгородом и Псковом и взятии Коложе, добавляет, что новгородцы не оказали псковичам никакой помощи, что псковичи просили их идти на Литву, а они отговаривались тем, что их не благословил владыка, а Новгород не указал, и предлагали идти с псковичами на немцев. Псковская 2-я (V, 19), также под 1406 г., несколько иначе передает этот эпизод. Сказав о взятии Витовтом Коложе 5 февраля, она говорит, что 28 февраля посадник Юрий Козачкович, взяв с собой дружины охочих людей из Пскова, Изборска, Острова, Воронача и Вели, пошел с ними и повоевал Ржеву и Луки; в Великих Луках взял и стяг коложский; затем псковичи обращаются к новгородцам за помощью и пр.

939

Никоновская летопись (V, 8) говорит об отъезде Юрия под 1407 г. Та же летопись передает, что псковичи и новгородцы ездили к великому князю жаловаться на его тестя Витовта, и потому Василий послал к псковичам брата Петра.

940

ПСРЛ. III, 102–103; IV, 109; V, 156; VI, 133; VIII, 81.

941

Там же. IV, 109; Ник. V, 9. Юрий и Даниил Александровичи из князей Ростовских.

942

Там же. IV, 198.

943

Псковская 1-я (IV, 198) дает такой контекст появлению в Новгороде Семена Ольгердовича: новгородцы отказались помогать псковичам против немцев; псковичи пошли за Нарову, а новгородцы выпросили тогда у Витовта Лугвения, «а все то псковичем в перечину». То же самое эта летопись повторяет и под следующим годом.

944

ПСРЛ. III, 103; IV, 109, 198; V, 20 (под этим и 1409 гг.); Ник. V, 15 (под 1409 г.); в VI, 133 говорится о чуде прей. Варлаама, исцелившего от болезни Константина Димитриевича. Надо, впрочем, заметить, что другие летописи еще только под 1408 г. говорят о приезде в Новгород Константина.

945

Там же. IV, 199; Ник. V, 13 (под 1409 г. 3 октября).

946

Там же. III, 103; IV, 110, 199; V, 257; Ник. V, 13 (в декабре).

947

Там же. III, 103; IV, 111; Ник. V, 35 (под 1410 г.).

948

Там же. V, 257. Ср. следующий год.

949

Ник. V, 29.

950

ПСРЛ. IV, 201.

951

Там же. III, 104; IV, 112.

952

Там же. IV, 112; VIII, 85; Ник. V, 42 (под 1411 г.).

953

Там же. III, 104.

954

Там же. III, 104, 235 (под 1412 г.); IV, 113; V, 258; VI, 139; VIII, 86; Ник. V, 41–42. По одному варианту Софийской 1-й и по Воскресенской летописям, шведы взяли пригород Корельский, по всем другим — Тиверский, которого мы не знаем.

955

Там же. III, 104; IV, ИЗ (под 1412 г.); Ник. V, 47 (под 1413 г.).

956

Там же. III, 104; V, 258–259; VIII, 86; Ник. V, 47 (под 1413 г.).

957

Там же. V, 22.

958

Там же. IV, 22.

959

Ник. V, 47. Здесь имеется в виду, конечно, Юрий Александрович (из ростовских князей). См. выше 1407 г.

960

ПСРЛ. III, 105; IV, 114; V, 259; VI, 140; VIII, 87; Ник. 55 (об архиепископе под 1415 г.).

961

Там же. VIII, 87.

962

Там же. IV, 114; Ник. 56 (под 1415 г.).

963

Там же. III, 106; Ник. V, 56.

964

Там же. III, 106, 236 (под 1416 г.); IV, 114; V, 259; VIII, 88; Ник. V, 65 (под 1416 г.).

965

Там же. II, 235; III, 106, 236; IV, 202; V, 260; VI, 140; VIII, 88; Ник. V, 66.

966

См. с. 128.

967

ПСРЛ. Ill, 107, 135, 236 (о смерти архиепископа под 1416 г., а о моровом поветрии — под 1418 г., как и в IV, 202); IV, 115; VIII, 89; Ник. V, 67–68.

968

Ник. V, 68.

969

ПСРЛ. III, 107–108, 136; V, 261.

970

Там же. V, 22.

971

Там же. III, 108–109, 138; Ник. V, 71–74. См. биографию Константина во II томе в главе об углицких князьях. Что касается Варзуги, мы знаем, что впоследствии в XVI в. известна была «Патриарша и розных монастырей за морем волость Варзуга» на р. Варзуге, на Терском берегу. См.: Извлечения из переписных книг / Сост. Е. Е. Замысловский. СПб., 1888. С. 84.

972

Ник. V, 75.

973

ПСРЛ. III, 109; IV, 119; VI, 141; VIII, 90; Ник. V, 76 (под 1421 г.).

974

Там же. III, 109; IV, 119; VI, 141; Ник. V, 76.

975

Там же. VI, 141.

976

Там же. III, 109–110, 140, 237; IV, 203; V, 23; VI, 141–142; VIII, 91; Ник. V, 78 (избрание владыки под 1422 г.). Факты этого года в разных летописях передаются в разном порядке. Избрание владыки в одних летописях отнесено к 30-му, в других — к 1 сентября; очевидно, переписчики перепутали церковно-славянские числительные знаки Эи л, похожие по начертанию.

977

Там же. IV, 120.

978

Там же. III, 140; IV, 120; Ник. V, 78 (Иван Кумчан) под 1422 г.

979

Там же. III, 140, т. е. в Новгородской 2-й и в Никоновской (V, 80), а в Новгородской 1-й говорится о том же и так же неопределенно под 1421 г. вслед за известием о выборе владыки.

980

Там же. III, 140; V, 23–24; Ник. V, 79 (от голода ели кошек, псов, кротов, мертвых коней и даже людей).

981

Там же. III, 110.

982

Там же. III, 110, 140 (избрание владыки под 1424 г.), 238; IV, 120, 203 (избрание владыки и мор в Кореле под 1424 г.); Ник. V, 81 (то же).

983

Там же. III, 110; IV, 120 (откуп — 8000 белок).

984

Там же. III, 120 (24 сентября 1424 г.), 238; IV, 203.

985

См. тот же год в 3-м приложении.

986

ПСРЛ. III, 110; IV, 121, 204; V, 25; Ник. V, 92–93. См. также тот же год в 3-м приложении.

987

Там же. V, 24, 263 (под 1425 г.); VI, 143; VIII, 93; Ник. V, 92.

988

Там же. III, 110.

989

Там же. III, 110, 141, 238 (по ошибке сказано, что владыка дал за полон не шестую тысячу, как в других летописях, а шесть тысяч); IV, 121, 205 (Витовт разорвал мир в Петрово говенье, 16 июля пришел в Новгородскую волость, а 20-го к нему пришли с челобитьем); VI, 143; VIII, 94; Ник. V, 95. В последней из указанных летописей передаются некоторые подробности этого эпизода. Витовт пошел на Новгородскую землю с пушками, тюфяками и пищалями; в числе пушек была одна громадная под названием Галка, которую везли на сорока лошадях, переменявшихся три раза в день. Пришли под Порхов. Пушечный мастер Николай похвалялся пред Витовтом, что Галка разобьет не только городскую стрельницу, но и церковь Святого Николая. Действительно первый выстрел вырвал стрельницу из основания и пробил переднюю и заднюю стены алтаря «и тако [выстрел] изыде паки из града» на Витовтовы полки, в которых оказались убитыми: полоцкий воевода, множество воинов и коней, а от мастера Николая ничего не осталось, ни тела, ни костей.

990

Там же. III, 110, 141; IV, 206 (под 1430 г.); V, 263; Ник. V, 96 (под 1430 г.). По Никоновской летописи, вновь избран в архиепископы священно-инок Евфимий «Слиес Горкии».

991

Там же. III, 110; Ник. V, 93.

992

Там же. V, 27.

993

Там же. Ill, 111; Ник. V, 116 под 1433 г.

994

Там же. IV, 206–208.

995

Там же. Ill, 111; IV, 121.

996

Там же. Ill, 111, 141; IV, 208; V, 28 (31 марта), 266; VIII, 99; Ник. V, 117.

997

Там же. Ill, 111.

998

Там же. Ill, 111, 238; IV, 208 (Евфимий возвратился из Смоленска 26 мая).

999

Там же. IV, 207 (посадники Иван Сидорович и Яким), 208 (Степан назван сыном посадника); V, 28.

1000

Там же. Ill, 111; IV, 208; Ник. V, 118.

1001

Там же. Ill, 111; Ник. V, 119.

1002

Там же. III, 112; Ник. V, 119; в VIII, 92 об этом говорится под 1424 г.

1003

См. тот же год в 3-м приложении.

1004

ПСРЛ. III, 141; Ник. V, 120.

1005

Ник. V, 120.

1006

ПСРЛ. III, 112; Ник. V, 122.

1007

Там же. III, 112; IV, 121; Ник. V, 122 (о посольстве к Сигизмунду под 1437 г.).

1008

Там же. IV, 210; V, 29.

1009

Там же. III, 112; Ник. V, 123.

1010

Там же. III, 112; Ник. V, 124 (7 июня).

1011

Там же. III, 112; IV, 122; Ник. V, 127 (под 1438 г.).

1012

Ник. V, 128.

1013

ПСРЛ. III, 112; IV, 122; Ник. V, 128.

1014

Там же. III, 112.

1015

Там же. III, 113, 239.

1016

Там же. III, 113; Ник. V, 147. В Воскресенской летописи (VIII, 108) под этим годом передается следующий анекдот. 22 января у великого князя родился сын Иван, о чем предсказал в Великом Новгороде, в монастыре «на Веряже», святой старец по имени Михаил. Когда к этому старцу пришел архиепископ Евфимий, он сказал: «Ныне, отче, у великого князя на Москве радость». — «Какая радость, отче?» — спросил архиепископ. «У великого князя, — отвечал старец, — родился сын Тимофей, а имя ему дали Иоанн, и будет он наследником отцу своему, и разорит обычаи земли нашей Новгородской, погибель будет нашему граду, и многим землям страшен будет».

1017

Там же. III, ИЗ, 141; IV, 122, 211; V, 267; VI, 170; VIII, 111; Ник. V, 153.

1018

См. с. 146.

1019

ПСРЛ. III, 114, 240; Ник. V, 158.

1020

Там же. IV, 122.

1021

Там же. III, 141.

1022

Там же. III, 240. Под этим же годом здесь говорится о страшной дороговизне хлеба в Новгороде, о чем в других летописях, как увидим, говорится под 1446 г.

1023

Там же. IV, 123; Ник. V, 191 (под 1444 г.).

1024

Там же. IV, 123. Не то же ли самое повторяет та же летопись ниже (под 1446 г.).

1025

Там же. IV, 123; в Ник. V, 191–194 под 1444 г.

1026

Там же. IV, 123–124. Остров — псковский город на р. Великой.

1027

Там же. III, 240; IV, 124. См. примеч. 1020.

1028

В издающейся под редакцией проф. Е. Е. Замысловского «Летописи Археографической Комиссии», а именно в писцовых книгах Двинской земли (с. 18), говорится: «У моря посад Ненокса» и т. д. Надо полагать, таким образом, что Ненокса была у Белого моря, неподалеку от нынешнего Архангельска.

1029

Там же. IV, 124–125. См. примеч. 1022.

1030

Там же. IV, 213; V, 30.

1031

Далее в той же летописи передается странное известие, что 3 января град с дождем побил пшеницу, рожь и жито на поле и на лесе за 5 верст от города вдали от Волховца и до Меты на 15 верст.

1032

См. биографию галицкого князя Димитрия Юрьевича Шемяки, во II томе.

1033

Названный выше Сокорой.

1034

ПСРЛ. IV, 125–126.

1035

Там же. IV, 126; V, 30. В последней сначала говорится о заключении псковичами мира с Новгородом, а потом об отъезде из Пскова в Новгород Александра Васильевича.

1036

Подробности см. выше на с. 154–155.

1037

ПСРЛ. IV, 126.

1038

Там же. IV, 213; V, 31.

1039

Там же. IV, 213.

1040

Там же. IV, 131; V, 270; по VI, 179, в 1449 г.

1041

Там же. V, 271. Это краткое известие не подтверждается другими летописями. Впрочем, здесь, возможно, имеется в виду, что из двух отрядов Василия, преследовавших Шемяку, один, бывший под начальством великокняжеского сына Ивана (впоследствии Иван III), доходил до р. Ваги, принадлежавшей Новгороду (см. с. 180).

1042

Там же. IV, 126, 132, 215 (18 июля), 271; V, 31; в VI, 180 и VIII, 144 под 1454 г.

1043

Там же. IV, 215; V, 31.

1044

Там же. IV, 216; V, 31.

1045

См. с. 161–162.

1046

ПСРЛ. III, 141, 241 (И марта); IV, 127, 217; V, 272; Ник. V, 284.

1047

Там же. III, 241; IV, 148; V, 272; VIII, 147; Ник. V, 285.

1048

См. с. 164–165.

1049

ПСРЛ. IV, 220; в V, 33 под 1462 г.

1050

Там же. III, 141.

1051

См. тот же год в 3-м приложении.

1052

ПСРЛ. V, 274.

1053

Там же. III, 141; IV, 127, 132.

1054

Там же. IV, 127. См. тот же год в 3-м приложении.

1055

Там же. IV, 127; V, 35; в III, 141; IV, 235; V, 275 и Ник. VI, 16 под 1471 г.

1056

Там же. IV, 127; по другим, он прибыл в 1471 г., как III, 141; IV, 235 и V, 275.

1057

См. с. 175 и след.

1058

См. с. 183.

1059

ПСРЛ. III, 242; IV, 133, 245–246; V, 36; Ник. VI, 36.

1060

Там же. IV, 130, 249; VI, 200. См. тот же год в 3-м приложении.

1061

См. с. 192 и 198.

1062

ПСРЛ. IV, 253–256.

1063

См. с. 198–205.

1064

См. во 2-м приложении 1242 и 1266 гг.

1065

ПСРЛ. IV, 173–174.

1066

Там же. I, 12.

1067

Там же. I, 25.

1068

Там же. III, 7. В 1136 г.

1069

Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 364.

1070

Были и нравственные причины возвышения Пскова, о чем см. примеч. 1081.

1071

См. с. 297, 1198 г.

1072

ПСРЛ. IV, 231.

1073

Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 367.

1074

ПСРЛ. IV, 207; Т, 42.

1075

Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 368–369.

1076

Там же. V, 45.

1077

Кроме приведенных в начале этого приложения известий о Пскове, до Ярослава он, можно сказать, вовсе не упоминается в летописях.

1078

ПСРЛ. IV.

1079

Там же. I, 70; II, 269; IV, 176; V, 139; VII, 333.

1080

Карамзин (II, примеч. 114) говорит, что в некоторых летописях к этому слову прибавлено: колыванцы, т. е. жители Колывани, или Ревеля.

1081

ПСРЛ. IV, 176; V, 140; VII, 333.

1082

Там же. III, 7; IV, 5–6; V, 157–158; VII, 31 — во всех под 1137 г.; I, 133; II, 14; IV, 176; V, 8 — во всех под 1138 г. По двум последним из указанных летописей, в Вышгород приезжают и приглашают к себе на княжение только псковичи.

1083

В истории этой борьбы Пскова с Новгородом или, лучше сказать, по поводу этой борьбы из-за Всеволода рельефно выказался местный псковский патриотизм. Мощи Всеволода, сначала покоившиеся на том месте, где впоследствии была поставлена церковь во имя Димитрия Солунского, прославились чудесами и спустя 55 лет после кончины князя, т. е. в 1193 г., были перенесены в основанную им соборную церковь Святой Троицы. В житии князя говорится, что новгородцы, узнав о его кончине, велели своему протопопу по имени Полюду взять мощи Всеволода, но рака святого была неподвижна, и только один ноготь с его руки был привезен в Новгород (см. Пролог под 11 февраля и 7 ноября и Степ. Русск. кн. I, 254–264). Само собой разумеется, что псковичи гордились такой святыней, которой оказался недостоин сам Новгород. Это возвышало дух псковичей, возвышало их в их же собственном сознании. Впоследствии в черные годины как сами псковичи, так и их князья прибегают к заступничеству святого князя, приписывают его молитвам перед престолом Всевышнего избавление от врагов и победы над ними и т. и. То же самое нужно сказать и о святом Довмонте (Тимофее). Точно так же должно было ободрять и возвышать дух псковичей и сознание, что святая Ольга была родом из Пскова. В стремлениях Пскова к самостоятельности эти нравственные причины возвышения духа псковичей должны были играть не последнюю роль.

1084

ПСРЛ. III, 8; IV, 6; V, 158; VII, 31.

1085

См. с. 290.

1086

См. с. 294.

1087

ПСРЛ. II, 120.

1088

Там же. III, 20. См. с. 296–297.

1089

См. с. 297.

1090

ПСРЛ. III, 32; IV, 20, 117.

1091

Там же. III, 32; Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 365. После ухода Владимира в 1213 г. на Псков напала Литва и пожгла его, потому что, говорит летопись, тогда псковичи прогнали Владимира, а сами были на озере.

1092

Эти известия находятся в Хронике Генриха Латыша. См.: Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история. I, 36; Костомаров Н. И. Истор. моногр. VII, 258–259 (старое издание).

1093

ПСРЛ. I, 211–215; III, 34–35; IV, 21, 23–24, 26; VII, 120–122, 124.

1094

Там же. II, 219; III, 35, 42; IV, 28, 177.

1095

Там же. Ill, 42–43.

1096

См. во 2-м приложении 1232–1233 гг.

1097

ПСРЛ. V, 180; VII, 149–150.

1098

См. соответственное место в его биографии, во II томе.

1099

См. с. 259–260.

1100

ПСРЛ. III, 58; IV, 40, 180; V, 10, 192; VII, 165–166, 254. По одним из указанных летописей, все происходило в 1265 г., по другим — в 1266 г.

1101

Там же. III, 58–59; IV, 40, 180–181; V, 192–193; VII, 166.

1102

Там же. III, 59; V, 193; VII, 167.

1103

Там же. III, 59; IV, 41, 181; V, 10, 194–195; VII, 167–168. Хронология разнится в разных летописях на один год.

1104

Там же. IV, 41, 181–182; V, 195; VII, 168.

1105

Там же. IV, 42, 182; V, 10 (под 1167 г.), 197; VII, 171.

1106

3. Доленга-Ходаковский приписывает меч, висящий над гробницей святого Всеволода-Гавриила, не ему, как это делает Карамзин, а Довмонту. Сказать об этом можно только одно: конечно, надпись на мече Нопогет теит nemini dabo подходит скорее подвигам Довмонта, чем Всеволода, но кто может решить, что эта надпись сделана не до, а после подвигов владельца меча?

1107

ПСРЛ. IV, 42, 182; V, 198; VII, 171.

1108

См. с. 49.

1109

ПСРЛ. III, 66 (под 1298 г.); IV, 45–46, 180, 182–183; V, И, 203; VII, 182.

1110

Там же. III, 67, 130; IV, 46, 181, 183; V, 11, 203; VII, 182.

1111

Там же. III, 73; V, 216; VII, 199.

1112

Там же. V, 11, 216. До прибытия Давида и при прибытии его в Пскове некоторое время жил Юрий Данилович Московский. См. с. 68–69.

1113

См. биографию Александра Тверского во II томе, а также здесь, с. 314, 1331 г.

1114

ПСРЛ. III, 81 (под 1342 г.); IV, 55, 186; V, 12, 222.

1115

Там же. III, 81 (под 1342 г.); IV, 56 (то же), 186–189; V, 13, 223–224 (под 1342 г.); VII, 208 (то же).

1116

Там же. III, 82; IV, 57, 189; V, 13, 224.

1117

Там же. IV, 190; V, 14 (под 1349 г.).

1118

См. этот год во 2-м приложении.

1119

ПСРЛ. IV, 62; V, 14; см. примеч. 1115.

1120

Там же. IV, 62.

1121

Там же. III, 58, 132; IV, 62; V, 14.

1122

Там же. IV, 191.

1123

Там же. IV, 191.

1124

Там же. IV, 191. Об этом князе больше ничего не известно.

1125

Там же. V, 14.

1126

Там же. V, 14.

1127

Там же. III, 87; IV, 63–64, 191; V, 15.

1128

Там же. IV, 191; V, 15.

1129

Там же. IV, 191; V, 15.

1130

Там же. III, 88; V, 229.

1131

Там же. III, 88; V, 229.

1132

Там же. V, 15.

1133

Там же. III, 88, 229; VIII, 13. В Псковской 2-й под 1363 г. говорится, что «упаде верх церкви св. Троица, и приставиша засаду Изборскую, и выносиша камень и звук» (V, 15); там же под 1364 г. говорится, что псковичи дали наймитам пять рублей, «они же истребиша разбивше стены св. Троицы, и звук выносиша на Великую реку», а в Псковской 1-й говорится, что наймитам дали 200 рублей, но под 1365 г. говорится о закладке каменной церкви, за что, по Псковской 2-й, мастерам дано 400 рублей; может быть, Псковская 1-я под 1364 г. говорит о том же, о чем 2-я говорит под 1365 г.

1134

Ник. IV, И.

1135

ПСРЛ. III, 89; IV, 65; V, 231; VIII, 15.

1136

Там же. V, 231; VIII, 15.

1137

По Псковской 1-й, немцы пожгли у Пскова посад из Запсковья.

1138

По той же летописи, другая немецкая рать была «у Белья из Налесьи».

1139

Там же.

1140

ПСРЛ. IV, 192; V, 15. По первой из указанных летописей, Александр явился на место побоища Селилы с немцами, похоронил убитых, собрал разбежавшихся по лесу и возвратился домой.

1141

Там же. III, 89 (под 1368 г.); IV, 192; V, 15; VIII, 16. В Ник. IV, 23 это известие весьма кратко отмечено под 1368 г.; но перед ним в ней есть еще известие, что на помощь Пскову приходил Владимир Андреевич (Серпуховский) и пробыл там от «Собора» (26 марта?) до Петрова дня.

1142

Там же. V, 15.

1143

Там же. III, 89; IV, 192–193; V, 15–16, 231.

1144

Там же. IV, 193; в V, 16 церковь эта поставлена «на Всосе» (?).

1145

Там же. IV, 193; V, 16.

1146

Там же. V, 16.

1147

Там же. IV, 193; V, 16.

1148

Там же. III, 91; IV, 193 (под 1377 г.); в Ник. IV, 82 под 1379 г.

1149

Там же. V, 16.

1150

Там же. III, 93; IV, 88.

1151

Там же. IV, 193; V, 16.

1152

Там же. IV, 193.

1153

Там же. V, 16.

1154

Там же. IV, 193; V, 16.

1155

Там же. III, 93; IV, 91; по IV, 193 и V, 16. Псков погорел в 1386 г. 8 мая.

1156

Там же. IV, 193; V, 16.

1157

Там же. IV, 194; V, 17.

1158

Там же. IV, 96; Ник. IV, 158.

1159

Там же. Ill, 95; IV, 96; в IV, 194 и V, 17 под 1390 г.

1160

Там же. III, 95; IV, 97, 194 (под 1391 г.); V, 17 (то же), 244; VIII, 61.

1161

См. тот же год во 2-м приложении.

1162

ПСРЛ. IV, 194; V, 17.

1163

Там же. IV, 194; V, 17.

1164

Там же. IV, 194; V, 17.

1165

В 1387 г. Андрея Ольгердовича «пойма прелестию» в Полоцке его брат Скиргайло. См. ПСРЛ. V, 17.

1166

ПСРЛ. III, 96; IV, 100, 194; V, 17 (под 1393 г.), 246; VIII, 64.

1167

Там же. IV, 194.

1168

Там же. IV, 194; V, 17. Ср. 1399 г.

1169

Там же. III, 97; IV, 195; V, 194; в V, 17–18 и Ник. IV, 270–271 под 1398 г.

1170

Там же. IV, 195.

1171

Там же. IV, 195; V, 13 (под 1400 г.); в VI, 130 об Иване Всеволодовиче под 1398 г.

1172

Там же. III, 101; IV, 104. Ср. 1400 г.

1173

Там же. IV, 195; V, 20 (под 1401 г.). См. конец 1399 г.

1174

Там же. IV, 195; V, 20.

1175

Там же. V, 20.

1176

Там же. IV, 195; V, 20.

1177

Там же. IV, 195–196.

1178

Там же. IV, 196.

1179

Там же. IV, 196.

1180

Там же. IV, 106 (под 1403 г.), 196; V, 18.

1181

Там же. IV, 196. Далее в этой же летописи под тем же годом идут июньские даты.

1182

Там же. III, 102; IV, 108, 197 (под 1406 г.); V, 19 (под 1406 г.), 258–254; VI, 132; VIII, 78. В IV, 108 говорится, что псковичи жаловались Новгороду на действия Витовта, и новгородцы послали на помощь к ним воеводу Александра Константиновича и других бояр; когда последние пришли в Псков, псковичи отослали их обратно в Новгород, а сами поехали и «на крестном целовании» повоевали новгородские села, Луки и Ржеву. В III, 102 и V, 19 об истреблении Пскова пожаром говорится под 1406 г.

1183

Там же. IV, 132; VIII, 78.

1184

Под этими годами в разных летописях одно и то же событие берется, так сказать, в разных составных частях, в одних кратко, в других полно, что дает повод рассматривать его как два разных эпизода. Потому мы и соединяем оба года вместе.

1185

Здесь, вероятно, имеется в виду тот же поход, о котором в других летописях говорится под 1405 г.

1186

Конрад Фитингоф в старинных ливонских актах называется Кордтом.

1187

ПСРЛ. III, 102; IV, 109; V, 19, 254; VI, 132; VIII, 78.

1188

Там же. III, 102.

1189

Там же. Ill, 102–103; IV, 109, 196–199 (под 1407 г.; псковичи выступили в поход 7 октября); V, 256; VI, 132, 134; VIII, 81.

1190

Это, без сомнения, Константин Иванович, единственный бездетный сын белозерского Ивана Федоровича, павшего в Куликовской битве. В 1408 г., как сейчас увидим, он выехал из Пскова. См. его биографию во II томе, в главе о Белозерском княжестве.

1191

ПСРЛ. IV, 110, 196–199 (под 1407 г.); VI, 134; VIII, 81. В последних двух из указанных летописей сообщается только голый факт о назначении в Псков Константина. В VI, 135 и VIII, 81 под 1407 г. кратко говорится, что Константин Димитриевич ходил с псковичами на немцев и взял какой-то город Язвин или Явизну.

1192

Там же. IV, 199–200; V, 19–20, 257 (под 1409 г.); VI, 139 (то же); в III, 103 и V, 257 только о приходе Константина Димитриевича в Новгород, а в обеих Софийских — о мире с Витовтом и немцами (ср. конец 1409 г.). В Софийской 1-й сказано, что псковичи заключили мир с Витовтом и немцами «новгородьским повелением».

1193

Там же. IV, 111, 200; V, 20–21; в III, 103 и V, 21 (под 1410 г.), 257 о смерти Даниила.

1194

Там же. IV, 201; V, 21. В Псковской 1-й сначала говорится о заключении мира с немцами, а потом — об испрошении князя Александра; в Псковской же 2-й — наоборот.

1195

Там же. IV, 201.

1196

Там же. IV, 201.

1197

Там же. V, 21–22.

1198

Там же. IV, 201; V, 21 (под 1411 г., а под 1412 г. говорится о езде Константина в Псков).

1199

Там же. III, 105; IV, 201; V, 22.

1200

Там же. V, 22.

1201

Там же. IV, 202; V, 22.

1202

Там же. V, 22.

1203

Там же. V, 22.

1204

Там же. IV, 202.

1205

Там же. IV, 202 (только о прибытии в Псков Федора); V, 22.

1206

Там же. III, 107; IV, 115, 135; V, 260; VIII, 89.

1207

Там же. IV, 202; V, 22.

1208

Там же. III, 108; IV, 118, 202 (под 1419 г.); V, 23 (то же).

1209

Там же. V, 23.

1210

Там же. V, 23.

1211

Там же. IV, 119, 202 (под 1419 г.); V, 23.

1212

Там же. III, 110; IV, 202–203.

1213

Там же. V, 23–24.

1214

Там же. V, 23–24.

1215

Там же. V, 23–24.

1216

Там же. V, 23–24.

1217

Там же. III, 110; IV, 120; V, 24. Ср. конец 1420 г.

1218

Там же. V, 24.

1219

Там же. IV, 203; V, 24, 263; VI, 143 (под 1426 г.); VIII, 93 (то же).

1220

Здесь в Псковской 2-й говорится о появившемся море на людей.

1221

ПСРЛ. V, 24–25.

1222

См. подробнее на с. 133.

1223

ПСРЛ. IV, 205; V, 26.

1224

Там же. IV, 205.

1225

Там же. V, 26.

1226

Там же. IV, 205; V, 26.

1227

Там же. IV, 205–206.

1228

Там же. IV, 200; V, 26.

1229

Там же. IV, 206; V, 27. В последней под 1431 г., но то же повторяется и под 1432 г.

1230

Там же. IV, 206.

1231

Там же. IV, 207; V, 27.

1232

Там же. IV, 207–208; V, 27.

1233

Там же. IV, 208–209.

1234

Там же. IV, 209.

1235

По Псковской 2-й, когда ему посадники «приказаша сборовати» у Святой Троицы, он разгневался и 30 января выехал из Пскова.

1236

ПСРЛ. IV, 209–210; V, 28.

1237

Там же. IV, 210; V, 28.

1238

Там же. IV, 210.

1239

Там же. IV, 210; V, 29 (под 1436 г.).

1240

Там же. III, 112 (под 1437 г.); IV, 122 (то же), 210–211; V, 29.

1241

Там же. IV, 211; V, 29

1242

Там же. IV, 211; V, 29.

1243

Там же. IV, 211; V, 29. Подробности похода на Новгород см. на с. 145.

1244

Там же. IV, 212; V, 30.

1245

Там же. IV, 212; V, 30.

1246

Там же. IV, 212; V, 30.

1247

Там же. IV, 212; V, 30.

1248

См. тот же год во 2-м приложении.

1249

ПСРЛ. IV, 213.

1250

Там же. V, 30.

1251

Там же. IV, 213; V, 31.

1252

Там же. IV, 213; V, 31.

1253

Там же. IV, 213; V, 31 (под 1448 г.).

1254

Там же. IV, 214; V, 31 (под 1149 г.).

1255

Там же. IV, 214; V, 31 (под 1150 г.).

1256

Там же. IV, 215; V, 31.

1257

Там же. IV, 215; V, 31.

1258

Там же. IV, 215; V, 31.

1259

Там же. IV, 215; V, 31.

1260

Там же. IV, 215; V, 31.

1261

Там же. IV, 216.

1262

См. с. 161.

1263

ПСРЛ. IV, 216–217; V, 32.

1264

Там же. IV, 217; V, 32.

1265

Там же. IV, 217; V, 32.

1266

Там же. IV, 217; V, 32.

1267

Там же. IV, 218; V, 32 под 1460 г.

1268

Там же. IV, 220; V, 32–33 (под 1461 г.); VI, 182; VIII, 148. В последних двух кратко говорится только о приезде великого князя в Новгород.

1269

Там же. См. также с. 165.

1270

Там же. IV, 221–222; V, 34. В последней об изгнании Владимира говорится под 1463 г.

1271

Там же. IV, 222–226; V, 34–35.

1272

См. выше, с. 168.

1273

Там же. IV, 228–229.

1274

Там же. IV, 228–229.

1275

Там же. IV, 229; V, 35. В последней сказано, что псковичи «обложили стену древяну» около Полонища и Запсковья, «а блюдясь ратной силы Новгорода».

1276

Там же. IV, 229.

1277

Там же. IV, 230–231.

1278

Там же. IV, 231; V, 35, 274; VIII, 151; в IV, 127 под 1467 г. Мор продолжался и в следующем году.

1279

Там же. IV, 231.

1280

Там же. IV, 231–232.

1281

Там же. V, 35.

1282

Там же. IV, 232–233.

1283

Там же. V, 35.

1284

Там же. IV, 233–235.

1285

Там же. IV, 235.

1286

Там же. IV, 127, 235–242; V, 35–36; VIII, 161.

1287

Там же. IV, 242–244. Подробности см. на с. 190.

1288

См. с. 188.

1289

ПСРЛ. IV, 244–247; в VIII, 175 только о приезде в Псков Софьи Фоминичны.

1290

Подробности см. на с. 191.

1291

ПСРЛ. IV, 247–250; V, 36; VI, 198.

1292

См. подробности на с. 191–192.

1293

См. с. 195.

1294

Там же. С. 195–196.

1295

Там же. С. 199.

1296

ПСРЛ. IV, 262.

1297

См. с. 211 и 215.

1298

См. биографии этих князей во II томе.

1299

В начале года в Псковской летописи говорится о пребывании в Пскове братьев великого князя, о чем см. также во II томе. См. также выше, с. 215–216.

1300

См. с. 216.

1301

Там же.

1302

ПСРЛ. IV, 266.

1303

См. с. 216–217.

1304

См. с. 217.

1305

ПСРЛ. V, 42.

1306

См. с. 218.

1307

Там же.

1308

Там же.

1309

ПСРЛ. IV, 267.

1310

Там же. По другим вариантам — в 1487 г.

1311

ПСРЛ. IV, 268.

1312

Там же. IV, 268.

1313

Там же. IV, 268.

1314

Там же. IV, 267.

1315

ПСРЛ. IV, 269.

1316

Там же. IV, 270.

1317

Там же. IV, 270.

1318

См. с. 249.

1319

Там же. IV, 272.

1320

Там же. IV, 273–274; VIII, 240.

1321

Там же. 275–276; VIII, 241.

1322

Там же. IV, 276.

1323

Там же. IV, 281.

1324

Там же. IV, 281.

1325

Там же. IV, 282.

1326

Там же. IV, 282.

1327

Там же. IV, 282 и след. 137; VI, 245 и след.; VIII, 251. Подробности этого события известны более или менее всякому.

Content

Андрей Экземплярский
Великие князья Владимирские и Владимиро-Московские
Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.
Биографические очерки по первоисточникам и главнейшим пособиям. Том 1

Предисловие

Великое княжество Владимирское

Ярослав Всеволодович Род. в 1191 г. — ум. в 1246 г

Святослав Всеволодович Род. в 1196 г. — ум. в 1253 г

Михаил Ярославин Храбрый Род. в 1238 г. — ум. в 1248 г

Андрей Ярославин Род. в 1238 г. — ум. в 1264 г

Александр Ярославич Невский Род. в 1220 г. — ум. в 1263 г

Ярослав Ярославин Род. в 1263 г. — ум. в 1272 г

Василий Ярославич Род. в 1241 г. — ум. в 1276 г

Димитрий Александрович Переяславский Род. в 1250 г. — ум. в 1294 г

Андрей Александрович Городецкий Род. в 1263 г. — ум. в 1304 г

Михаил Ярославин Тверской Род. в 1271 г. — ум. в 1318 г

Юрий Данилович Московский Род. в 1281 г. — ум. в 1325 г

Димитрий Михайлович Тверской Род. в 1299 г. — ум. в 1325 г

Александр Михайлович Тверской Род. в 1301 г. — ум. в 1339 г

Великое княжество Владимиро-Московское

Иван Данилович Калита Род. в 1304 г. — ум. в 1341 г

Семен Иванович Гордый Род. в 1316 г. — ум. в 1353 г

Иван Иванович Род. в 1326 г. — ум. в 1359 г

Димитрий Константинович Суздальский Род. в 1323 г. (?) — ум. в 1383 г

Димитрий Иванович Донской Род. в 1350 г. — ум. в 1389 г

Василий Димитриевич Род. в 1371 г. — ум. в 1425 г

Великое княжество Московское

Василий Васильевич Темный Род. в 1415 г. — ум. в 1462 г

Иван III Васильевич Род. в 1440 г. — ум. в 1506 г

Хронологический список великих князей в преемственном порядке наследования ими великокняжеского стола

Приложение 1 Великокняжеские сыновья, не имевшие уделов

Федор Ярославин Род. в 1219 г. — ум. в 1233 г

Даниил Ярославич Род. в 1238 г. — ум. в 1256 г

Василий Александрович Род. после 1238 г. — ум. в 1271 г

Александр Димитриевич Ум. в 1292 г

Иван Димитриевич Род. в 1290 г

Даниил Иванович Род. в 1320 г

Василий Семенович Род. в 1337 г. — ум. в 1338 г

Константин Семенович Род. и ум. в 1341 г

Даниил Семенович Род. в 1347 г

Михаил Семенович Род. в 1348 г

Иван Семенович Род. в 1351 г. — ум. в 1353 г

Даниил Димитриевич Род. до 1371 г

Иван Димитриевич Род. в 1380 г. — ум. в 1393 г

Семен Димитриевич Ум. в 1379 г

Юрий Васильевич Род. в 1395 г. — ум. в 1400 г

Даниил Васильевич Род. в 1401 г

Семен Васильевич Род. в 1405 г. — ум. в 1406 г

Семен Васильевич Род. в 1447 г. — ум. в 1449 г

Приложение 2 Свод летописных известий о Новгородской земле в хронологическом порядке за период времени от 1230 г. до падения самостоятельности Новгорода

Приложение 3 Свод летописных известий о Псковской земле в хронологическом порядке от 1348 до 1510 г

Примечания