Морис Леблан

Арсен Люпен – джентльмен-грабитель (сборник)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Shutterstock.com \ CreativeHQ, Sibrikov Valery, Stocksnapper, LiliGraphie, обложка 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Предисловие

– Так поведайте же нам вы, столь прекрасный рассказчик, историю о ворах.

– Хорошо, – ответил Вольтер, или любой другой философ XVIII века, поскольку этот анекдот связывают со многими несравненными рассказчиками.

И он начал:

– Жил-был однажды генеральный откупщик…

Автор «Приключений Арсена Люпена», который тоже умеет хорошо рассказывать, начал по-другому:

– Жил-был однажды благородный грабитель…

Это столь парадоксальное начало заставило ошеломленных слушательниц встрепенуться. Приключения Арсена Люпена, столь же невероятные и увлекательные, как приключения Артура Гордона Пима, сделали свое дело. Они не только заинтересовали салоны, но и вызвали восторг толпы. С того самого дня, когда этот странный персонаж появился на страницах «Же сэ ту» («Я все знаю»), он продолжает пугать, очаровывать, забавлять сотни и тысячи читателей. А теперь, в виде нового сборника, триумфально войдет в библиотеки, предварительно покорив иллюстрированные журналы.

Эти истории детективов или светских и уличных апашей всегда удивительным образом притягивают к себе внимание. Бальзак, расставшись с госпожой де Морсо, жил драматической жизнью полицейского шпика. Он оставил лилию долины ради строптивого ручья. Виктор Гюго выдумал Жавера, охотившегося за Жаном Вальжаном точно так же, как другой «инспектор» преследовал Вотрена. И они оба думали о Видоке, этом странном хищнике, ставшем сторожевой собакой, о котором поэт «Отверженных» и романист «Рюбампре» сумел собрать сведения. Позднее господин Лекок пробудил любопытство страстных поклонников детективных романов, а господин Бисмарк и господин де Бейст – эти два противника, один неистовый, второй духовный – нашли до и после битвы при Садове то, что их меньше всего разделяло: рассказы Габорио.

Иногда писатель встречает на своем жизненном пути персонаж, которого он превращает в типаж. И этот типаж помогает своему творцу нажить литературное состояние. Счастлив тот, кто из кусочков создает существо, такое живое, как все живущие на земле: Делобеллу или Приолу! Английский романист прославил Шерлока Холмса. Господин Морис нашел своего Шерлока Холмса. Полагаю, после подвигов знаменитого английского сыщика никакие другие приключения не вызывали в мире такого же любопытства, как подвиги Арсена Люпена. И сегодня вереница поступков превратилась в книгу.

Успех рассказов господина Леблана имел, можно сказать, оглушительный успех у читателей, которые прежде довольствовались тривиальными интригами романа-фельетона, который публиковался в ежемесячном журнале. Теперь читатели откроют (весьма значимая эволюция) литературу, которая развлекает, оставаясь в то же время настоящей литературой.

Господин Леблан дебютировал лет десять назад, если я не ошибаюсь, в газете «Жиль Блаз», где его оригинальные, сдержанные и мощные новеллы сразу же поставили своего автора в ряд лучших рассказчиков. Выходец из Нормандии, уроженец Руана, автор, вне всякого сомнения, принадлежит к числу славных потомков Флобера, Мопассана, Альбера Сореля (который был тоже новеллистом). Его первый роман «Женщина» был сразу же замечен. После многих психологических этюдов «Дело Смерти», «Армель и Клод», «Энтузиазм», «Жалость» – пьеса в трех действиях, которой рукоплескали «У Антуана», пополнили список небольших произведений, вышедших из-под изящного пера Мориса Леблана.

Надо обладать особенным даром, живым воображением, чтобы отыскать эти драмы в миниатюре, эти новости, сказанные скороговоркой, в которых содержится полновесная субстанция для книг, равно как виньетки на полях заключают в себе готовые картины. Эти редкие качества рассказчика неизбежно должны были найти более широкое поле для выражения. И вскоре автор «Женщины» сконцентрировался на главном, после того как разбрасывал свой талант по оригинальным историям.

Именно тогда он познакомился с восхитительным, всегда непредсказуемым Арсеном Люпеном.

Нам известна история бандита XVIII века, который грабил людей с манжетами, как писал Бюффон в своей «Естественной истории». Арсен Люпен приходится внучатым племянником этому негодяю, который внушал страх, мило улыбаясь испуганным и соблазненным им маркизам.

– Можете сравнить, – сказал Марсель Л’Эрё, показывая мне корректуру своего собрата и номера «Же сэ ту», где были описаны подвиги Арсена Люпена, – да, вы можете сравнить Шерлока Холмса с Люпеном и Конан Дойла с Морисом Лебланом. Несомненно, у этих писателей есть много точек соприкосновения. Та же мощность письма, та же ловко закрученная интрига, та же таинственность, та же строгая цепь фактов, те же скромные средства. Но какое превосходство в выборе сюжетов, даже в самом качестве драмы! И заметьте: с Шерлоком Холмсом мы всегда сталкиваемся с новой кражей и новым преступлением. Здесь же мы заранее знаем, что Арсен Люпен виновен. Мы знаем, что, распутав таинственные нити интриги, окажемся лицом к лицу со знаменитым благородным грабителем! Разумеется, подводные камни всегда будут. Но их обойдут. И невозможно обойти их с большей ловкостью, чем это делает Морис Леблан. При помощи приемов, которых не замечает даже самый искушенный читатель, автор держит нас в напряжении вплоть до самой развязки каждого приключения. До самой последней строчки читатель пребывает в неуверенности, любопытстве, тревоге. И развязка всегда бывает неожиданной, потрясающей и смущающей. На самом деле Арсен Люпен – это типаж, типаж, уже ставший легендарным. И таковым он останется. Живой, молодой, веселый, неожиданный, ироничный. Вор и грабитель, мошенник и жулик – все, что вы хотите. Но какой он симпатичный, этот бандит! А с какой непринужденностью он действует! Сколько иронии, сколько очарования, какой ум! Он дилетант. Он артист! Запомните: Арсен Люпен не ворует; он забавляется, воруя. Он выбирает. В случае необходимости он возвращает. Он благородный и очаровательный, он рыцарь, он вежливый. И я вновь подчеркиваю: он симпатичный. Все, что он делает, кажется правильным. И мы вопреки всем своим ожиданиям желаем ему удачи, радуемся его успехам и считаем, что сама мораль переходит на его сторону. Хочу еще раз повторить: все это потому, что Люпен является созданием художника, потому что, создавая книгу, Морис Леблан давал волю своему воображению. Морис Леблан ни на минуту не забывал, что прежде всего был писателем во всех смыслах этого слова!

Так говорил господин Марсель Л’Эрё, судья, понимающий толк в деле, знающий цену роману, поскольку сам создал немало замечательных произведений. И я присоединился к его мнению, прочитав эти иронические, забавные страницы, отнюдь не аморальные, несмотря на парадокс, наделяющим таким очарованием джентльмена, грабящего своих современников. Разумеется, я не присужу премию Монтиона этому соблазнительному Люпену. Но разве не увенчали короной за добродетель Фра-Дьяволо, который очаровывал наших бабушек в «Опера-Комик» в те далекие времена, когда еще не были придуманы символы Ариана и Синей Бороды?

И вот он идет… С красным пером на шляпе…

Арсен Люпен – это Фра-Дьяволо, вооруженный не мушкетоном, а револьвером, одетый не в романтическую бархатную куртку, а в безукоризненный смокинг. И я хочу, чтобы он пользовался таким же более чем столетним успехом, каким пользуется неукротимый разбойник, воспетый господином Обером.

Ну что же! Мне нечего пожелать Арсену Люпену. Он при жизни стал знаменитым. И эта книга будет способствовать популярности, зародившейся на страницах иллюстрированного журнала.

Жюль Кларети

Посвящается Пьеру Лафиту

Мой дорогой друг!

Ты побудил меня ступить на путь, по которому, как мне казалось, я не должен был идти. И на этом пути я открыл для себя столько литературных удовольствий и увеселений, что мне представляется справедливым, если я напишу твое имя в самом начале этого произведения и выражу тебе свое искреннее признание и огромную благодарность.

М. Л.

Арест Арсена Люпена

Странное путешествие! А как хорошо оно началось! Что касается меня, то прежде я никогда не пускался в путь в столь счастливый час. «Прованс» был комфортабельным быстроходным трансатлантическим кораблем, управляемым самым любезным из людей. На корабле собралось избранное общество. Тут же стали завязываться знакомства, одно развлечение сменяло другое. У нас сложилось восхитительное впечатление, будто мы полностью отрезаны от остального мира, предоставлены самим себе, как на незнакомом острове, и поэтому просто обязаны сблизиться.

И мы сближались…

Задумывались ли вы когда-нибудь, что есть оригинального и неожиданного в этих сообществах людей, которые вчера еще не были знакомы друг с другом и которые в течение нескольких дней будут жить тесным мирком между бесконечным небом и бескрайним морем, бросать вызов разбушевавшемуся океану, ужасающему натиску волн, злобным бурям и подозрительному спокойствию спящей воды?

По сути, это сама жизнь, прожитая в своего рода трагической миниатюре, жизнь со своими бурями и своим величием, монотонностью и разнообразием. И поэтому, возможно, мы с лихорадочной поспешностью и неистовым сладострастием наслаждаемся коротким путешествием, конец которого видим в тот самый момент, когда оно начинается.

Но в течение последних лет кое-что происходит и странным образом усиливает чувства, рождающиеся во время путешествия. Маленький плавучий остров по-прежнему зависит от мирка, который считает себя освобожденным. Связь продолжает существовать, лишь немного ослабевая посреди океана, а потом, постепенно, посреди того же океана, снова заявляет о себе. Беспроволочный телеграф! Сообщение из другой вселенной, откуда можно получить новости самым таинственным образом! Воображению больше нет необходимости представлять железную проволоку, по которой передается невидимое послание. Какая непостижимая, какая поэтическая тайна! И, чтобы объяснить это новое чудо, нужно прибегнуть к помощи ветра.

Итак, в первые часы мы чувствовали, что за нами следит, нас сопровождает и даже опережает этот далекий голос, который время от времени нашептывал одному из нас слова, долетевшие оттуда. Со мной говорили два друга. Десять, двадцать других прислали всем сквозь пространство грустные или радостные слова прощания.

На второй день, когда мы находились в пятистах милях от французских берегов, к вечеру, когда разразилась буря, телеграф доставил нам депешу следующего содержания:

«На борту Арсен Люпен, первый класс, волосы светлые, шрам на правой руке, путешествует один под именем Р…»

В этот самый момент в темном небе прогремел оглушительный раскат грома. Электрические волны остановили свой бег. Конец депеши до нас не дошел. Нам стала известна только первая буква фамилии, под которой путешествовал Арсен Люпен.

Если бы речь шла о любой другой новости, то я нисколько не сомневаюсь, что служащие телеграфа, бортовой комиссар и капитан свято сохранили бы ее содержание в глубокой тайне. Но присутствие Арсена Люпена было одним из тех событий, которые заставляют напрочь забыть о сдержанности. В тот же день мы все знали, что знаменитый Арсен Люпен прячется среди нас. Правда, никто не мог сказать, каким образом эта новость получила огласку.

Арсен Люпен среди нас! Неуловимый грабитель, о смелых выходках которого на протяжении многих месяцев писали газеты! Загадочный персонаж, с которым старина Ганимар, наш лучший полицейский, вел смертельную дуэль, перипетии которой были такими захватывающими! Арсен Люпен, этот непредсказуемый джентльмен, который орудовал только в замках и салонах и который однажды ночью проник к барону Шорману и ушел оттуда с пустыми руками, оставив записку: «Арсен Люпен, благородный грабитель, вернется, когда мебель будет подлинной». Арсен Люпен, принимавший тысячи обликов: он был то шофером, то тенором, то букмекером, то сыном благородных родителей, то подростком, то стариком, то коммивояжером из Марселя, то русским врачом, то испанским тореадором!

Запомните это хорошенько: Арсен Люпен бродил по ограниченному пространству трансатлантического корабля! Это я вам говорю! По палубе, где находились каюты первого класса, где мы все в любой момент могли оказаться в столовой, салоне, курительной! Возможно, Арсеном Люпеном был вот этот господин… или вот этот… мой сосед по столу… мой сосед по каюте…

– И это будет длиться еще пять раз по двадцать четыре часа! – воскликнула на следующий раз мисс Нелли Андердаун. – Это невыносимо! Надеюсь, его скоро арестуют. – И, обратившись ко мне, она добавила: – Послушайте, господин д’Андрези, вы ведь в хороших отношениях с капитаном? Вы что-нибудь знаете?

Как бы мне хотелось что-либо знать, чтобы угодить мисс Нелли! Она была из тех очаровательных созданий, которые сразу, где бы ни находились, занимают видное место. Их красота, равно как и состояние, приводят в восторг. У них есть двор, поклонники, обожатели.

Она жила в Париже вместе с матерью-француженкой, а теперь ехала к отцу, богатейшему Андердауну из Чикаго. Сопровождала мисс Нелли одна из ее подруг, леди Джерланд.

С самой первой минуты я настроился на легкий флирт. Но в интимной обстановке путешествия ее очарование сразу же поразило меня. Я чувствовал себя немного взволнованным для флирта, когда ее огромные черные глаза ловили мой взгляд. Впрочем, мисс Нелли благосклонно относилась к тому, что я ухаживал за ней. Она изволила смеяться над моими шутками, проявляла интерес к анекдотам, которые я рассказывал. Казалось, ответом на услужливость, которую я свидетельствовал ей, была едва заметная симпатия.

Меня волновал, возможно, единственный соперник. Довольно красивый молодой человек, элегантный, собранный. Похоже, она, скорее, предпочитала его молчаливое настроение, чем мои немного «показные» выходки парижанина.

Этот молодой человек был в числе почитателей, окружавших мисс Нелли, когда она обратилась ко мне с вопросом. Мы находились на палубе, где удобно расположились в креслах-качалках. После вчерашней бури небо прояснилось. Стояла восхитительная погода.

– Я не знаю ничего конкретного, мадемуазель, – ответил я. – И разве мы не можем сами провести расследование, как это сделал бы старина Ганимар, личный враг Арсена Люпена?

– О! О! Вы слишком многого хотите!

– Почему? Разве это так уж сложно?

– Очень сложно.

– Но вы забываете, что у нас есть данные, которые помогут решить проблему.

– Какие данные?

– Во-первых, Люпен называет себя «господин Р…».

– Расплывчатая подсказка.

– Во-вторых, он путешествует один.

– Если бы этой особенности было достаточно!

– В-третьих, у него светлые волосы.

– И что?

– Нам надо просто свериться со списком и действовать путем исключения.

Этот список лежал у меня в кармане. Я вытащил его и пробежал глазами.

– Хочу обратить ваше внимание на то, что есть всего лишь тринадцать пассажиров, первая буква фамилии которых заслуживает нашего внимания.

– Только тринадцать?

– В первом классе – да. Из этих тринадцати господ девять, как вы сами можете убедиться, едут с женами, детьми и слугами. Остаются четыре человека. Маркиз де Равердан…

– Секретарь посольства, – перебила меня мисс Нелли. – Я его знаю.

– Майор Роусон…

– Это мой дядюшка, – раздался чей-то голос.

– Господин Риволта…

– Я здесь, – воскликнул один из нас, итальянец, лицо которого скрывала иссиня-черная борода.

Мисс Нелли рассмеялась.

– Да, этот господин явно не блондин.

– Тогда, – продолжал я, – мы должны сделать вывод, что последний в нашем списке и есть виновный.

– То есть?

– То есть господин Розен. Кто-нибудь знает господина Розена?

Все молчали. Но мисс Нелли, сверля взглядом молчаливого молодого человека, ухаживавшего за ней, что заставляло меня страдать, спросила:

– Ну, господин Розен, почему вы не отвечаете?

Все посмотрели на молодого человека. У него были светлые волосы.

Признаюсь, мне стало немного нехорошо. А воцарившееся тягостное молчание подсказало мне, что все остальные тоже почувствовали легкий шок. Впрочем, это было абсурдно, поскольку ничто в поведении молодого человека не позволяло его подозревать.

– Почему я не отвечаю? – сказал он. – Потому что, приняв во внимание мое положение одинокого путешественника и цвет моих волос, я тоже провел подобное расследование и пришел к такому же результату. Я уверен, что меня арестуют.

Произнося эти слова, он странно выглядел. Его тонкие губы, похожие на две прямые черты, стали еще тоньше и побелели. Белки глаз покрылись красными прожилками.

Разумеется, он шутил. Однако его лицо, да и весь внешний вид произвели на нас сильное впечатление. Мисс Нелли наивно спросила:

– Но у вас ведь нет шрама?

– Вы правы, – ответил он, – не хватает шрама.

Нервным жестом он засучил рукав, обнажив руку. И тут меня поразила одна мысль. Мои глаза встретились с глазами мисс Нелли: он показывал нам левую руку!

Честное слово, я уже собирался сказать об этом вслух, как один инцидент отвлек наше внимание. На палубу прибежала леди Джерланд, подруга мисс Нелли.

Она была взволнована до глубины души. Все столпились вокруг нее. Лишь после нескольких усилий ей удалось выговорить:

– Мои драгоценности, мой жемчуг… Их украли!

Нет, их не украли, как мы узнали впоследствии. Произошла более любопытная вещь: их выбрали!

Из бриллиантовой звезды, из кулона с рубином в форме кабошона, из колье и разбитых браслетов были украдены не самые крупные, а самые изящные, самые ценные камни, то есть те, которые стоят дороже, но при этом занимают мало места. Оправы лежали на столе. Я видел их. Мы все их видели. Эти оправы, из которых выпотрошили камни. Они походили на цветы, у которых оборвали яркие, сверкающие лепестки.

Чтобы совершить это преступление, в то время как леди Джерланд пила чай, надо было в разгар дня, когда по палубе прогуливаются пассажиры, взломать дверь каюты, найти маленькую сумочку, спрятанную на дне шляпной коробки, открыть ее и выбрать нужное!

Мы все вскрикнули, как один человек. Все пассажиры, узнав о краже, были единодушны: это дело рук Арсена Люпена. Это была его сложная, таинственная, непостижимая… и вместе с тем логичная манера, поскольку было очень трудно спрятать громоздкую груду драгоценностей, а вот маленькие камни, отделенные друг от друга, все эти жемчужины, изумруды и сапфиры, не доставляли лишних хлопот своему новому владельцу.

Во время ужина два места, справа и слева от Розена, оставались пустыми. Вечером мы узнали, что его вызвал к себе капитан.

Его арест, в котором никто из нас не сомневался, принес нам огромное облегчение. Мы наконец вздохнули спокойно. Вечером мы развлекались, танцевали. Мисс Нелли была особенно весела. По ее поразительной радости я понял, что она забыла об ухаживаниях Розена, которые, вероятно, вначале ей нравились. Я был окончательно покорен ее грациозностью. Около полуночи при безмятежном свете луны я засвидетельствовал ей свою преданность с чувством, которое пришлось ей по вкусу.

Но на следующий день мы с изумлением узнали, что Розен был освобожден, поскольку улик против него оказалось недостаточно.

Сын крупного торговца из Бордо, он представил документы, бывшие в полном порядке. К тому же на его руках не было шрамов.

– Документы! Свидетельство о рождении! – восклицали недруги Розена. – Да Арсен Люпен представит вам столько документов, сколько вы пожелаете! Что касается шрама… Значит, он не был ранен… Или уничтожил следы ранения!

Им возражали, что во время кражи Розен – а это было доказано – прогуливался по палубе. Но недруги упорствовали:

– Разве такой человек, как Арсен Люпен, обязан присутствовать при краже, которую он совершает?

К тому же, если отбросить все досужие рассуждения, был один пункт, который даже скептики не могли опровергнуть. Кто, кроме Розена, путешествовал в одиночестве, был блондином и носил фамилию, начинающуюся на букву «Р»?

Когда за несколько минут до завтрака Розен отважно направился в сторону нашей группы, мисс Нелли и леди Джерланд встали и удалились.

Они просто испугались.

Уже через час все находившиеся на корабле – обслуживающий персонал, матросы и пассажиры всех классов – передавали из рук в руки записку: господин Луи Розен обещал выплатить десять тысяч франков тому, кто разоблачит Арсена Люпена или найдет обладателя украденных камней.

– Если никто не поможет мне поймать этого бандита, – заявил Розен капитану, – я сам вступлю с ним в схватку.

Розен против Арсена Люпена или, как говорили между собой пассажиры, Сам Арсен Люпен против Арсена Люпена. Борьба обещала быть интересной.

Борьба продолжалась в течение двух дней. Все видели, как Розен рыскал направо и налево, бродил среди обслуживающего персонала, расспрашивал, вынюхивал. Ночью можно было заметить, как его тень кралась по палубе.

Капитан тоже развил бурную энергию. Он приказал обыскать «Прованс» сверху донизу, заглянуть во все уголки. Обыск был проведен во всех каютах без исключения под тем справедливым предлогом, что украденные драгоценности могли быть спрятаны где угодно, кроме каюты преступника.

– В конце концов они же найдут что-нибудь, правда? – спросила меня мисс Нелли. – Пусть он дьявол во плоти, но не может же он сделать бриллианты и жемчуг невидимыми.

– Может, – ответить я. – Или придется вспороть подкладки наших головных уборов и пиджаков, да и всего, что на нас надето.

И я показал мисс Нелли свой «кодак», 9×12, которым без устали фотографировал ее в разных позах.

– Знаете, все драгоценные камни леди Джерланд поместятся вот в таком аппарате. Нужно просто сделать вид, что фотографируешь, и дело сделано.

– Однако я слышала, что все воры оставляют за собой какие-нибудь следы.

– Все, кроме одного. Кроме Арсена Люпена.

– Почему?

– Почему? Потому что он думает не только о краже, которую совершает, но и обо всех обстоятельствах, которые могут его выдать.

– Вначале вы были более доверчивы.

– Но с тех пор я видел, как он работает.

– И что вы думаете?

– Я думаю, что мы зря теряем время.

Действительно, поиски не дали никаких результатов. Вернее, результаты, которые они дали, не соответствовали общим ожиданиям: у капитана украли часы.

Разгневанный капитан удвоил усилия и стал еще пристальнее следить за Розеном, с которым имел несколько бесед. А на следующий день по очаровательной иронии судьбы часы нашлись среди пристежных воротничков помощника капитана.

Все это было похоже на чудо и свидетельствовало о насмешливой манере Арсена Люпена, конечно, грабителя и в то же самое время дилетанта. Арсен Люпен работал не только по призванию, по влечению, но и ради удовольствия. Он был похож на господина, который забавляется, заставляя окружающих разыгрывать пьесу. А сам, стоя за кулисами, от души смеется над придуманными им самим шутками и ситуациями.

Безусловно, он был мастером своего дела. Когда я наблюдал за мрачным и упрямым Розеном, то думал о двойной роли, которую, вне всякого сомнения, играл этот тип, и не мог не думать о нем с восхищением.

Предпоследней ночью вахтенный офицер услышал какой-то шум в самом темном месте палубы и подошел ближе. Какой-то мужчина лежал там. Голова его была обмотана толстым серым шарфом, а руки связаны тонкой веревкой.

Несчастного освободили от пут, подняли и оказали ему необходимую помощь.

Этим мужчиной оказался Розен.

Во время очередных поисков кто-то напал на Розена, оглушил и ограбил его. На визитной карточке, приколотой булавкой к одежде, было написано:

«Арсен Люпен с благодарностью принимает десять тысяч франков от господина Розена».

На самом деле в украденном бумажнике лежали двадцать тысяч франков.

Разумеется, несчастного обвинили в симулировании нападения. Однако было просто невозможно связать себя подобным образом. К тому же почерк, каким были написаны слова на визитной карточке, разительно отличался от почерка Розена и походил – а в этом нельзя было ошибиться – на почерк Арсена Люпена, образец которого приводила старая газета, найденная на корабле.

Значит, Розен не был Арсеном Люпеном. Розен был Розеном, сыном крупного торговца из Бордо! А Арсен Люпен вновь заявил о своем присутствии, да еще самым преступным способом!

На корабле царил ужас. Никто не осмеливался оставаться в одиночку в каюте и уж тем более бродить по уединенным местам. Все старались держаться около надежных людей. И вновь инстинктивное недоверие разделило самых близких, ведь угроза исходила не от одинокого, находящегося у всех на виду персонажа, а следовательно, менее опасного. Теперь Арсеном Люпеном были… все. Наше возбужденное до крайности воображение приписывало Арсену Люпену чудесную безграничную власть. Его считали способным принимать самые неожиданные обличья, быть по очереди майором Раусоном или благородным маркизом де Раверданом или – в том случае, если никто не обращал внимания на уличающую первую букву, – тем или иным хорошо знакомым пассажиром, имеющим жену, детей, слуг.

Первые беспроводные депеши не принесли никаких новостей. По крайней мере капитан нам ничего не сообщил, и подобное молчание не могло нас успокоить.

Итак, последний день показался бесконечным. Мы жили в тревожном предчувствии беды. На этот раз мы ждали не кражу, не простое нападение. Это должно быть настоящее преступление, убийство. Никто не допускал мысли, что Арсен Люпен ограничится этими незначительными кражами. Абсолютный хозяин корабля, сделавший официальные власти совершенно беспомощными, ему стоило только пожелать. Все ему было позволено. Он располагал всем нашим имуществом и даже нашими жизнями.

Для меня это были восхитительные часы, должен признаться, поскольку они позволили мне завоевать доверие мисс Нелли. Испуганная происшедшими событиями, нервная от природы, она инстинктивно искала у меня защиты, безопасности, и я был счастлив ей это предоставить.

В глубине души я благословлял Арсена Люпена. Разве не он способствовал нашему сближению? Разве не благодаря ему я удостоился права предаваться самым прекрасным мечтам? Любовным грёзам и менее химерическим мечтам, почему бы не признаться? Андрези принадлежали к старинному славному роду из Пуатье, однако их герб немного потускнел. Мне казалось недостойным джентльмена думать о том, как бы вернуть нашему имени утраченный блеск.

Я чувствовал, что эти мечты отнюдь не оскорбляли мисс Нелли. Ее смеющиеся глаза позволяли мне мечтать. Ее нежный голосок заставлял меня надеяться.

До самого последнего момента мы, облокотившись о леер, стояли рядом. А вдали уже показалась линия американского побережья.

Обыски больше не проводились. Все ждали. Все пассажиры, от первого класса до нижней палубы, где ютились эмигранты, ждали минуты, когда наконец разрешится неразрешимая загадка. Кто был Арсеном Люпеном? Под каким именем, под какой личиной скрывался знаменитый Арсен Люпен?

И наконец эта минута наступила. Даже если мне придется прожить еще сто лет, я все равно не забуду эту историю.

– Какая вы бледная, мисс Нелли, – обратился я к своей спутнице, которая опиралась на мою руку.

– А вы! – ответила она. – Ах, как вы изменились!

– Разумеется. Какая знаменательная минута! Я счастлив быть рядом с вами! Мне кажется, что и ваша память…

Мисс Нелли, задыхающаяся, дрожащая, не слушала. Спустили сходни. Но прежде, чем мы получили право сойти на берег, на борт поднялись таможенники, какие-то люди в форме, почтальоны.

Мисс Нелли пробормотала:

– Сейчас выяснится, что Арсен Люпен сбежал во время плавания. И я не удивлюсь этому.

– Возможно, он предпочел смерть бесчестию и бросился в волны Атлантического океана, чтобы не быть арестованным.

– Не надо смеяться, – обиженно сказала она.

Я вздрогнул, а когда мисс Нелли спросила, что со мной, ответил:

– Видите пожилого господина, который стоит у сходней?

– С зонтиком и в оливковом рединготе?

– Это Ганимар.

– Ганимар?

– Да, знаменитый полицейский, поклявшийся лично арестовать Арсена Люпена. А-а, я так понимаю, на этом побережье никаких сведений о нем нет. И Ганимар приехал! Он не любит, когда вмешиваются в его делишки.

– Значит, Арсена Люпена наверняка арестуют?

– Кто знает? Ганимар никогда не видел Арсена Люпена, а тот, похоже, гримируется и переодевается. Если только он не знает его теперешнего имени…

– Ага! – сказала она с жестоким любопытством женщины. – Если бы я могла присутствовать при его аресте!

– Надо набраться терпения. Нет никаких сомнений, что Арсен Люпен уже заметил, что его враг здесь. И предпочтет сойти с корабля последним, когда глаз старика притупится.

Путешественники начали сходить на берег. Опираясь на зонтик, напустив на себя равнодушный вид, Ганимар, казалось, не обращал внимания на пассажиров, столпившихся между двумя поручнями. Я заметил, что офицер с корабля, стоявший за полицейским, время от времени что-то говорил ему.

Маркиз де Равердан, майор Раунсон, итальянец Риволта спокойно сошли на берег вслед за другими пассажирами… Наступила очередь Розена.

Бедный! Казалось, он так и не оправился от своих злоключений.

– Возможно, это все-таки он, – сказала мисс Нелли. – Как вы думаете?

– Я думаю, что будет очень интересно запечатлеть их вместе. Ганимар и Розен рядом. Возьмите фотоаппарат, у меня и так много вещей.

Я отдал ей фотоаппарат, но слишком поздно, чтобы она сумела им воспользоваться. Офицер что-то прошептал Ганимару на ухо, тот пожал плечами, и Розен спокойно сошел на берег.

Но, бог ты мой, кто же Арсен Люпен?

– Да, – громко сказала мисс Нелли, – кто же он?

Осталось человек двадцать. Мисс Нелли следила за ними, смутно опасаясь, как бы он не оказался среди них.

Я сказал:

– Мы не можем больше ждать.

Мисс Нелли пошла вперед. Я последовал за ней. Мы не сделали и десяти шагов, как Ганимар преградил нам дорогу.

– В чем дело? – воскликнул я.

– Минуточку, сударь, куда вы так торопитесь?

– Я сопровождаю барышню.

– Минуточку, – настойчиво повторил Ганимар и, глядя мне в глаза, произнес: – Арсен Люпен, не так ли?

Я рассмеялся.

– Нет, Бернар д’Андрези.

– Бернар д’Андрези умер три года назад в Македонии.

– Если бы Бернар д’Андрези умер, меня на этом свете не было бы. Вы ошибаетесь. Вот мои документы.

– Это его документы. Буду весьма признателен, если вы объясните, как сумели их заполучить.

– Вы сошли с ума! Арсен Люпен поднялся на борт под фамилией, начинающейся на букву Р.

– Это еще одна из ваших проделок, ложный след, по которому вы нас пустили. Да, это вам под силу, мой дорогой. Но на этот раз удача отвернулась от вас. Ну же, Люпен, покажите, что вы хороший игрок.

Я колебался лишь мгновение. И тут он резко ударил по моей правой руке. Я закричал от боли. Ганимар попал по еще не зажившей ране, о которой говорилось в телеграмме.

Оставалось смириться. Я повернулся к мисс Нелли. Она слушала наш разговор, мертвенно-бледная, едва держась на ногах.

Ее взгляд встретился с моим, потом перешел на «кодак», который я ей отдал. Мисс Нелли вздрогнула, и у меня сложилось впечатление, нет, я проникся уверенностью, что она все поняла. Да, между узкими стенками, обитыми черной шагреневой кожей, внутри этого небольшого предмета, который я так предусмотрительно отдал ей, лежали двадцать тысяч франков Розена, жемчуг и бриллианты леди Джерланд.

Ах! Готов поклясться, что в этот торжественный момент, когда Ганимар и его приспешники окружили меня, я вдруг стал равнодушен и к своему аресту, и к враждебности окружающих – ко всему, кроме одного: я хотел знать, какое решение примет мисс Нелли относительно того, что я ей доверил.

То, что это столь убедительное доказательство обернется против меня, не вызывало никаких сомнений. Но отважится ли мисс Нелли предоставить им его?

Предаст ли она меня? Погубит ли? Поступит ли как беспощадный враг или как женщина, которая помнит о моей симпатии, и способно ли это чувство смягчить ее, сделать чуть более снисходительной?

Мисс Нелли прошла мимо, и я беззвучно попрощался с ней. Смешавшись с другими пассажирами, она направилась к сходням с моим «кодаком» в руке.

Разумеется, думал я, она не решится сделать это при людях. Она отдаст фотоаппарат через час, через мгновение…

Но, дойдя до середины сходень, мисс Нелли вдруг, сделав неловкое движение, уронила его в воду, между парапетом набережной и бортом корабля.

Я смотрел, как она удалялась.

Ее милый силуэт то терялся в толпе, то вновь показывался и снова исчезал. Все было кончено. Кончено навсегда.

Минуту я стоял неподвижно. Мне было грустно, и в то же время я чувствовал невыразимую нежность. Потом, к великому удивлению Ганимара, я улыбнулся:

– Все же плохо не быть честным человеком…

Вот так однажды зимним вечером Арсен Люпен поведал мне историю своего ареста. Случайная череда происшествий, о которых я когда-нибудь напишу, помогла нам наладить отношения… Дружеские, могу ли я так сказать? Да, я склонен думать, что Арсен Люпен удостаивает меня дружбы и что именно во имя этой дружбы он порой неожиданно заходит ко мне, привнося в тишину моего кабинета юношескую веселость, сияние своей бурной жизни, здоровый юмор человека, которого судьба осыпает милостями и которому улыбается.

Его портрет? Но как я могу его описать? Двадцать раз я видел Арсена Люпена, и двадцать раз передо мной представал другой человек… Вернее, тот же самый, но отражавшийся в двадцати зеркалах, которые являли моему взору искаженные образы. И каждый раз у него были другие глаза, другой овал лица, другие жесты, другой силуэт и даже характер.

– Я сам, – однажды сказал он мне, – не знаю, кто я такой. Я больше не узнаю́ себя в зеркале.

Разумеется, это было остроумной шуткой, парадоксом, но сущей правдой для тех, кто встречал Арсена Люпена, ничего не зная о его бесконечных возможностях, терпении, искусстве гримироваться, удивительной легкости, с которой он изменял даже лицо, нарушая пропорции своих черт.

– Почему, – продолжал он, – я должен иметь неизменную внешность? Почему бы мне не избежать опасности быть всегда одним и тем же? Мои поступки и так выдают меня. – И он с гордостью уточнил: – Тем лучше, если никто никогда не сможет с уверенностью сказать: «Это Арсен Люпен». Главное, чтобы все, не боясь ошибиться, говорили: «Это дело рук Арсена Люпена».

Я попытаюсь восстановить некоторые его поступки и приключения, основываясь на откровениях, которыми Арсен Люпен удостоил меня зимними вечерами в тишине кабинета.

Арсен Люпен в тюрьме

Турист не достоин так называться, если не знает берегов Сены, если он, бредя от руин Жюмьера к руинам Сен-Вандриля, не заметил причудливый небольшой феодальный замок Малаки, так горделиво возвышающийся на скале посредине реки. Арочный мост связывает его с дорогой. Основания его темных башен сливаются с гранитом, на котором они стоят, с этой огромной глыбой, отколовшейся от неведомо какой горы и брошенной туда благодаря какому-то неимоверному толчку. Вокруг спокойные воды большой реки плещутся среди камышей, а трясогузки прыгают по влажным камням.

История Малаки так же сурова, как само название, такая же стойкая, как его силуэт. Она состоит из сражений, осад, приступов, грабежей и убийств. По вечерам на посиделках жители края Ко с содроганием вспоминают о преступлениях, совершенных здесь, и рассказывают множество таинственных историй. Люди судачат о знаменитом подземном ходе, который в былые времена вел в аббатство Жюмьер и в мануарий Агнессы Сорель, прекрасной подружки Карла VII.

В этом древнем логовище героев и разбойников жил барон Натан Каорн, барон Сатана, как некогда звали его на бирже, играя на которой он внезапно разбогател. Разорившиеся сеньоры Малаки были вынуждены продать ему за краюшку хлеба обитель своих предков. Там он разместил свои восхитительные коллекции мебели и картин, фаянса и резного дерева. Он жил один с тремя старыми слугами. Никто никогда не входил в его замок. Никто никогда не любовался в этих древних залах тремя полотнами Рубенса, двумя картинами Ватто, креслом с высокой спинкой работы Жана Гужона и многими другими чудесами, вырванными с помощью банковских билетов из рук самых богатых завсегдатаев публичных торгов.

Натан Каорн боялся. Не столько за себя, сколько за сокровища, накопленные с удивительно стойкой страстью и с такой прозорливостью любителя, что, говоря о бароне, даже хитрые торговцы не могли похвастаться, будто ввели его в заблуждение. Барон Сатана любил свои безделицы. Он любил их жадно, как скупец, ревностно, как влюбленный.

Каждый день перед заходом солнца четыре окованные железом двери, расположенные по краям моста и при входе во внутренний дворик, запирались на множество запоров и засовов. При малейшем шуме тишину разрывали электрические звонки. Со стороны Сены опасаться было нечего: там возвышалась остроконечная скала.

И вот однажды в пятницу сентября на мосту, как всегда, появился почтальон. И по заведенному правилу тяжелую дверь приоткрыл сам барон.

Барон внимательно оглядел почтальона с ног до головы, словно прежде никогда не видел добродушное лицо и насмешливые глаза крестьянина. Тот, смеясь, сказал:

– Это я, господин барон. И никто другой не мог взять мою куртку и фуражку.

– Кто знает? – пробормотал Каорн.

Почтальон вручил барону стопку газет. Потом добавил:

– А теперь, господин барон, у меня есть новость.

– Новость?

– Письмо… к тому же заказное.

Живущий уединенно, не имевший друзей или знакомых, которые могли бы проявить к нему интерес, барон никогда не получал писем. Ему это письмо сразу же показалось дурным предзнаменованием, и он встревожился. Кто был таинственный корреспондент, который побеспокоил его?

– Надо расписаться, господин барон.

Пробурчав что-то невнятное, барон расписался. Затем взял письмо, подождал, пока почтальон исчезнет за поворотом дороги, и, сделав несколько шагов, облокотился о парапет моста. Разорвав конверт, он вытащил квадратный лист бумаги, вверху которого было от руки написано: «Тюрьма Санте, Париж». Барон посмотрел на подпись: «Арсен Люпен». Ошеломленный Натан Каорн прочитал:

«Господин барон!

В галерее, соединяющей две гостиные, висит картина кисти Филиппа из Шампани, которая мне очень понравилась. Картины Рубенса тоже пришлись мне по вкусу, а также картины Ватто. В правой гостиной я хочу отметить сервант в стиле Людовика XIII, гобелены Бове, круглый столик в стиле ампир с подписью “Жакоб” и сундук в стиле Ренессанса. В левой гостиной стоит стеклянный шкаф с драгоценностями и миниатюрами.

На этот раз я довольствуюсь этими предметами, которые, по моему мнению, легко сбыть. Прошу вас упаковать их надлежащим образом и отослать на мое имя (оплаченным платежом) на вокзал Батиньоль не позднее чем через неделю… В противном случае мне придется самому заняться их перевозкой в ночь со среды 27 на четверг 28 сентября. И, желая вознаградить себя за труды, я не ограничусь указанными предметами.

Прошу простить за беспокойство, которые я вам причинил, и принять мои уверения в глубочайшем почтении.

Арсен Люпен

P.S. Главное, не присылайте мне самую большую картину Ватто. Хотя вы заплатили за нее тридцать тысяч франков на публичных торгах, это всего лишь копия. Оригинал сжег Баррас во время одной из оргий, при Директории. Посмотрите неизданные “Мемуары” Гара.

Тем более я не претендую на шейную цепь в стиле Людовика XV. Ее подлинность представляется мне сомнительной».

Письмо потрясло барона Каорна. Если бы под ним стояла другая подпись, барон и то встревожился бы. Но там стояла подпись Арсена Люпена!

Прилежный читатель газет, барон знал обо всем, что творится в мире воров и преступников, и, разумеется, о так называемых подвигах адского грабителя. Естественно, барон знал, что Люпен, арестованный в Америке его врагом Ганимаром, сейчас находится в тюрьме и вскоре должен состояться суд над ним.

Но барон знал также, что от Арсена Люпена можно было ждать чего угодно. Впрочем, точное знание замка, расположения картин и мебели уже само по себе было грозным признаком. Кто мог рассказать Люпену о вещах, которые тот никогда не видел?

Барон поднял глаза, любуясь суровым силуэтом Малаки, его крутым подножием, глубокой водой. Потом пожал плечами. Нет, решительно никакой опасности нет. Никто в мире не в состоянии проникнуть в неприкосновенное святилище, где хранились его коллекции. Никто, да. Но Арсен Люпен… Разве для Арсена Люпена существуют двери, подъемные мосты, стены? К чему самые невероятные препятствия и тщательно разработанные меры предосторожности, если Арсен Люпен решил достичь своей цели?

В тот же вечер барон написал в Руан, прокурору Республики. Он вложил в конверт письмо, полное угроз, и просил о помощи и защите.

Ответ не заставил себя ждать. Названный Арсен Люпен находится в настоящее время в Санте под строжайшим наблюдением. У него нет никакой возможности написать письмо, которое, скорее всего, было мистификацией. Об этом свидетельствовало все: логика, здравый смысл и реальность фактов. Тем не менее, желая перестраховаться, прокурор Республики назначил экспертизу почерка. И эксперт заявил, что, несмотря на несколько аналогий, почерк не принадлежал заключенному.

«Несмотря на несколько аналогий…» Барон запомнил только эти пугающие слова, в которых усмотрел признание в сомнениях. По его мнению, одного этого признания было достаточно, чтобы правосудие вмешалось. Его страхи усилились. Он то и дело перечитывал письмо: «В противном случае мне придется самому заняться их перевозкой». И эта точная дата: в ночь со среды 27 на четверг 28 сентября!..

Недоверчивый, скрытный барон не решался довериться даже своим слугам, преданность которых казалась ему вне всяких подозрений. Тем не менее впервые за многие годы он почувствовал необходимость поговорить с кем-нибудь, попросить совета. Брошенный на произвол судьбы правосудием своего края, он не надеялся защитить себя собственными средствами и собирался поехать в Париж, чтобы попросить помощи у какого-нибудь отставного полицейского.

Прошло два дня. На третий день, читая газеты, барон вздрогнул от радости. «Ревей де Кодебек» опубликовал короткую заметку:

«Скоро исполнится три недели, как мы имеем удовольствие принимать у себя главного инспектора Ганимара, одного из ветеранов служб Сюрте. Господин Ганимар, которому его последний подвиг, а именно арест Арсена Люпена, помог завоевать европейскую известность, отдыхает после трудов праведных, ловя пескарей и уклеек».

Ганимар! Вот в чьей помощи нуждается барон Каорн! Кто лучше, чем изворотливый и терпеливый Ганимар, сумеет расстроить планы Люпена?

Барон ни секунды не колебался. Его замок от небольшого городка Кодебека отделяли шесть километров. И он преодолел их, как человек, преисполненный надежды на спасение.

После нескольких безуспешных попыток узнать, где остановился главный инспектор, барон направился в редакцию газеты «Ревей», расположенную посредине набережной. Там он встретился с редактором заметки, который, подойдя к окну, воскликнул:

– Ганимар? Да вы наверняка встретите его на набережной с удочкой в руках! Именно там мы и познакомились. Я случайно прочитал его фамилию, вырезанную на удочке. Смотрите, это он, старичок под деревьями променада.

– В рединготе и соломенной шляпе?

– Совершенно верно! Ах! Странный тип, неразговорчивый, ворчливый.

Через пять минут барон подошел к знаменитому Ганимару, представился и попытался завязать разговор. Потерпев полное фиаско, он решил прямо изложить проблему.

Ганимар слушал неподвижно, не теряя из виду поплавок. Потом, повернувшись к барону, смерил его взглядом с головы до пят и с жалостью в голосе произнес:

– Сударь, воры не предупреждают людей, которых собираются ограбить. В частности, Арсен Люпен никогда не совершает подобных просчетов.

– Тем не менее…

– Сударь, если бы у меня были хоть малейшие сомнения, поверьте, удовольствие, с каким я бы засадил этого милейшего Люпена, одержало бы верх над всеми прочими моими чувствами. К сожалению, этот молодой человек уже сидит за решеткой.

– А если он сбежит?

– Из Санте нельзя сбежать.

– Но ему…

– Ни ему, ни кому-либо другому.

– Однако…

– Ну что же. Если он сбежит, тем лучше. Я его сцапаю. А пока спите спокойно и не пугайте уклеек.

Разговор был окончен. Барон вернулся в замок, немного успокоенный уверенностью Ганимара. Он проверил запоры и принялся исподтишка следить за слугами. Прошло еще два дня, в течение которых барону почти удалось убедить себя, что его страхи были сильно преувеличены. Нет, право же, как сказал Ганимар, людей, которых хотят ограбить, не предупреждают.

Назначенная дата приближалась. Во вторник утром, накануне 27 числа, ничего особенного не происходило. Но в три часа позвонил какой-то мальчишка. Он принес телеграмму:

«Никакой посылки на вокзале Батиньоль. Приготовьте все к завтрашнему вечеру. Арсен Люпен»

И вновь барон обезумел до такой степени, что начал спрашивать себя, не уступить ли требованиям Арсена Люпена.

Барон помчался в Кодебек. Ганимар, сидя на складном стуле, удил рыбу на том же месте. Не говоря ни слова, барон протянул ему телеграмму.

– И что? – спросил инспектор.

– Как что? Но ведь завтра…

– Что?

– Произойдет кража. У меня украдут мою коллекцию!

Ганимар отложил удочку, повернулся к барону и, скрестив руки на груди, нетерпеливо воскликнул:

– А-а, значит, вы думаете, что я буду заниматься этой глупой историей?

– Какое вознаграждение вы хотите получить за то, что проведете в моем замке ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое сентября?

– Ни су. Оставьте меня в покое.

– Назовите свою цену. Я богат, очень богат!

Грубое предложение оскорбило Ганимара, и он, стараясь не терять хладнокровия, продолжил:

– Я здесь в отпуске и не имею права вмешиваться…

– Никто ничего не узнает. Что бы ни случилось, я буду хранить молчание.

– О! Ничего не случится!

– Ладно. Допустим, три тысячи франков. Этого достаточно?

Инспектор понюхал щепотку табака, подумал и сказал:

– Будь по-вашему. Только я должен вас предупредить, что эти деньги будут выброшены на ветер.

– Мне все равно.

– В таком случае… Впрочем, никогда не знаешь, что ждать от этого чертова Люпена! Вероятно, он возглавляет целую шайку… Вы уверены в своих слугах?

– Бог ты мой…

– Значит, не стоит рассчитывать на них. Я пошлю телеграмму двум своим приятелям, эдаким крепким парням. Так будет надежнее… А теперь уходите, не надо, чтобы нас видели вместе. До завтра. Я приеду около девяти часов.

На следующий день при приближении часа, назначенного Арсеном Люпеном, барон Каорн взял со щита ружье, начистил его до блеска и принялся прогуливаться в окрестностях Малаки. Ничего подозрительного он не заметил. Вечером, в половине девятого, барон отпустил слуг. Они жили в крыле, фасад которого выходил на дорогу, но в самом конце замка. Оставшись один, он осторожно открыл все четыре двери и немного погодя услышал шаги.

Ганимар представил барону своих помощников, двух дюжих парней с бычьей шеей и мощными руками, а после обратился к нему с несколькими вопросами. Узнав о расположении замка, он тщательно закрыл и забаррикадировал все выходы, через которые можно было попасть в залы, которым грозила опасность быть обокраденными. Он постучал по всем стенам, приподнял гобелены и ковры, а затем оставил своих помощников в центральной галерее.

– Никаких глупостей, поняли? Вы здесь не для того, чтобы спать. При малейшей тревоге открывайте окна, выходящие во двор, и зовите меня. Обращайте внимание и на ту сторону, что выходит к воде. Таких дьяволов не остановят десять метров отвесной скалы.

Он запер их, взял ключи с собой и сказал барону:

– А теперь займем наши места.

Для этого он выбрал небольшое помещение в толще крепостной стены, между двумя главными дверьми. Прежде там находился пост часового. Одно смотровое окошечко выходило на мост, другое – во двор. В углу виднелось отверстие колодца.

– Вы сказали, господин барон, что некогда этот колодец был единственным входом в подземный ход, но, насколько вы себя помните, он был забит.

– Да.

– Значит, мы можем быть спокойными, если только нет другого хода, о котором не знает никто, кроме Арсена Люпена.

Ганимар составил три стула, удобно растянулся на них, раскурил трубку и вздохнул:

– Право, господин барон, я согласился на столь элементарную работу только потому, что мне очень хочется пристроить еще один этаж к дому, в котором я собираюсь закончить свои дни. Я расскажу об этой истории нашему славному Люпену, и он живот надорвет от смеха.

Барону было не до веселья. Он весь обратился во внимание, с все возрастающей тревогой вслушиваясь в тишину. Время от времени он склонялся над колодцем и с беспокойством всматривался в чернеющую дыру.

Одиннадцать часов… Полночь… Пробил час.

Вдруг барон схватил Ганимара за руку, и тот сразу же проснулся.

– Вы слышите?

– Да.

– Что это?

– Это я храплю!

– Да нет же, послушайте.

– А-а, в самом деле. Это клаксон автомобиля.

– И что?

– А то, что маловероятно, чтобы Люпен воспользовался автомобилем, как тараном, чтобы разрушить ваш замок. Так вот, господин барон, на вашем месте я бы поспал… чем я и собираюсь вновь заняться. Доброй ночи!

Это был единственный тревожный сигнал. Ганимар вновь погрузился в сон, и барон не слышал больше ничего, кроме его громкого, раскатистого храпа.

На рассвете они покинули наблюдательный пост. Замок был окутан безмятежностью, тишиной утра, зарождающегося на берегах прохладной реки. Каорн сиял от радости, Ганимар сохранял спокойствие. Они неторопливо поднялись по лестнице. Ни звука. Ничего подозрительного.

– Ну, что я вам говорил, господин барон? По сути, мне не надо было соглашаться… Мне так стыдно…

Вытащив из кармана ключи, он вошел в галерею.

На стульях, сгорбившись, спали помощники Ганимара.

– Разрази меня гром! – рявкнул инспектор.

И в тот же миг барон закричал:

– Мои картины! Мой сервант!

Он, задыхаясь, что-то бормотал, показывая дрожащей рукой на пустые места, на голые стены, где виднелись гвозди и висели ставшие бесполезными шнуры. Исчезла картина Ватто! Были украдены полотна Рубенса! Гобелены были сняты! Витрины лишились своих драгоценностей!

– Мои канделябры в стиле Людовика XVI! Подсвечник эпохи Регентства! А Мадонна XII века!

Барон, обезумевший, впавший в отчаяние, бегал из угла в угол. Он вспоминал цены, которые заплатил за свои сокровища, подсчитывал понесенные убытки, складывал цифры, и все это как-то вперемешку, бормоча под нос неразборчивые слова, незаконченные фразы. Он дрожал и судорожно изгибался. Он чуть с ума не сошел от ярости и боли. Он был похож на разорившегося человека, которому не осталось ничего другого, кроме как застрелиться.

Единственное, что немного утешало барона, так это вид оторопевшего Ганимара. В отличие от барона, инспектор застыл на месте. Он словно оцепенел. Обводя комнату рассеянным взором, он размышлял. Окна? Закрыты. Дверные замки? Не взломаны. Ни одной дыры на потолке. Никакого пролома в полу. Всюду царил совершенный порядок. Кража была совершена методично, в соответствии с логичным, безжалостным планом.

– Арсен Люпен… Арсен Люпен… – бормотал Ганимар.

Внезапно он набросился на своих помощников и в ярости принялся толкать их и трясти, осыпая проклятиями. Но они не просыпались!

– Черт возьми! Разве это случайно? – не мог успокоиться он.

Нагнувшись над дюжими парнями, Ганимар начал внимательно рассматривать их. Они спали, но каким-то неестественным сном.

– Их усыпили, – сказал он.

– Но кто?

– Он, черт возьми! Или шайка, которую он возглавляет. Это его стиль. Хищника по когтям видно.

– В таком случае, я проиграл. Ничего не поделаешь.

– Ничего не поделаешь.

– Но это ужасно, чудовищно!

– Подайте жалобу.

– Зачем?

– Черт возьми! Хотя бы попытайтесь… У правосудия есть возможности.

– Правосудие! Да это по вам видно… Даже сейчас, когда нужно искать улики, пытаться что-нибудь обнаружить, вы даже не шевелитесь.

– Обнаружить что-то, имея дело с Арсеном Люпеном?! Нет, уважаемый, Арсен Люпен не оставляет следов! С Арсеном Люпеном никаких случайностей просто не может быть! Я вот все думаю, уж не сознательно ли Арсен Люпен позволил мне арестовать себя?

– Значит, я должен отказаться от своих картин, от всего! Но он украл жемчужины моей коллекции. Я отдам состояние, чтобы их вернуть. Если с ним нельзя ничего сделать, пусть он назовет свою цену!

Ганимар пристально посмотрел на барона.

– Разумные слова. Вы не заберете их назад?

– Нет, нет и нет. Да и зачем?

– Мне в голову пришла одна мысль.

– Какая мысль?

– Мы обсудим ее, если следствие зайдет в тупик. Только ни слова обо мне, если хотите, чтобы я одержал победу. – И он сквозь зубы добавил: – К тому же мне нечем гордиться.

Оба помощника постепенно приходили в себя. Они выглядели одурманенными, только что очнувшимися от гипнотического сна. С удивлением открыв глаза, они пытались понять, что происходит. Ганимар принялся их расспрашивать, но они ничего не помнили.

– Но ведь должны же вы были кого-то видеть!

– Нет.

– Вспоминайте!

– Нет, нет, нет.

– Вы что-нибудь пили?

Они задумались, потом один из них ответил:

– Да, я выпил немного воды.

– Из этого графина?

– Да.

– Я тоже, – добавил второй.

Ганимар понюхал воду, попробовал ее на язык. У воды не было ни специфического запаха, ни особенного вкуса.

– Ну, – произнес Ганимар, – мы просто теряем время. За пять минут невозможно решить проблемы, созданные Арсеном Люпеном. Но, черт возьми, клянусь, я достану его! Он бросает мне вызов. Я принимаю его!

В тот же день барон Каорн подал жалобу, обвинив в квалифицированной краже Арсена Люпена, находящегося в тюрьме Санте!

Барон пожалел о поданной жалобе, едва увидел Малаки, отданный во власть жандармов, прокурора, судебного следователя, журналистов, всех любопытных, которые находились всюду, где их вообще не должно было быть.

Дело взбудоражило общество. Кража произошла при особенных обстоятельствах, а имя Арсена Люпена настолько возбуждало воображение, что самые невероятные истории мгновенно заполнили страницы газет, причем читатели верили им всем сердцем. Первое письмо Арсена Люпена, опубликованное в «Эко де Франс», – так и не было установлено, кто передал его газете, – то самое письмо, в котором барона Каорна дерзко предупреждали о нависшей над ним угрозе, вызвало всеобщее волнение. Выдвигались самые невероятные гипотезы и предположения. Разумеется, вспомнили о знаменитом подземном ходе. И прокуратура, поддавшись общим настроениям, начала расследование в этом направлении.

Замок тщательно обыскали, внимательно простучав каждый камень, изучив все деревянные панели и камины, рамы зеркал и потолочные балки. При свете факелов жандармы спустились в огромное подземелье, где в былые времена сеньоры Малаки хранили свои припасы. Не забыли даже о подводной скале. Все напрасно! Никаких намеков на существование подземного хода – которого, вероятно, просто не было!

Хорошо, возражали скептики, но мебель и картины не могут исчезнуть, словно привидения. Их выносят через двери и окна, а люди, которые этим занимаются, тоже входят и выходят через двери и окна. Что это за люди? Как они проникли в замок? Как они вышли оттуда?

Прокуратура Руана, признавшись в собственной несостоятельности, обратилась за помощью к парижским полицейским. Господин Дюдуа, начальник Сюрте, прислал лучших сыщиков и даже сам провел два дня в Малаки. Но и ему не удалось ничего выяснить.

Ганимар молча выслушал указания своего начальника, а потом, покачав головой, заявил:

– Думаю, мы на ложном пути и напрасно обыскиваем замок. Решение находится в другом месте.

– Где же?

– У Арсена Люпена.

– У Арсена Люпена?! Но в таком случае вы должны признать, что это он совершил кражу.

– Я это допускаю. Более того, я в этом совершенно уверен.

– Послушайте, Ганимар, но это глупо. Арсен Люпен сидит в тюрьме.

– Арсен Люпен сидит в тюрьме, согласен. За ним ведется пристальное наблюдение, в этом я тоже не сомневаюсь. Но даже если бы у него на ногах были кандалы, а руки связаны веревкой, я все равно не изменил бы своего мнения.

– Но почему вы так упорствуете?

– Потому что только Арсен Люпен способен провернуть подобное дело, разработав такой хитрый план, чтобы все прошло без сучка и задоринки… Впрочем, так оно и было.

– Ганимар, это все слова!

– Это реальность. Так вот, не стоит искать подземный ход, выворачивая камни, и заниматься другими подобными глупостями. Арсен Люпен не прибегает к столь устаревшим методам. Он живет настоящим, вернее, будущим.

– И какой вывод вы делаете?

– А вот такой. Я прошу вас разрешить мне провести с ним один час.

– В камере?

– Да. Мы вместе возвращались из Америки, и за время столь длительного плавания мне удалось установить с ним превосходные отношения. Осмелюсь вам сказать, что Арсен Люпен проникся симпатией к человеку, который сумел его арестовать. Если он сможет просветить меня, не ставя себя под удар, то без колебаний сделает это.

Было уже за полдень, когда Ганимар вошел в камеру. Люпен, лежавший на койке, повернул голову и вскрикнул от радости:

– А-а, вот уж настоящий сюрприз! Мой дорогой Ганимар, вы здесь!

– Да, я, собственной персоной.

– Я мечтал о многом в этом унылом пристанище, которое сам выбрал… Но никак не надеялся, что мне выпадет счастье принимать вас здесь.

– Вы очень любезны.

– Нет, нет, я действительно питаю к вам глубочайшее уважение.

– Весьма польщен.

– Я всегда утверждал, что вы, Ганимар, наш лучший детектив. Вы почти стóите – как видите, я честен! – Херлока Шолмса. По правде говоря, мне очень жаль, что я могу предложить вам только эту табуретку. И никаких напитков! У меня нет даже пива. Простите, но я тут проездом.

Ганимар, улыбнувшись, сел. Узник, довольный тем, что у него появился собеседник, продолжил:

– Боже мой! Как я рад, что моему взору предстал порядочный человек! Мне так надоели все эти рожи шпиков и фликов, которые десять раз в день обшаривают мои карманы и обыскивают эту скромную камеру, чтобы убедиться, что я не готовлю побег. Черт возьми, как высоко меня ценит наше правительство!..

– Для этого у правительства есть все основания.

– Нет же! Я был бы счастлив, если бы меня оставили в покое и позволили жить в каком-нибудь тихом уголке.

– На деньги других.

– Неужели? Это было бы хорошо! Но я разговорился. Несу всякий вздор, а вы, возможно, торопитесь. Так чем же я обязан такой чести?

– Делу Каорна, – без обиняков заявил Ганимар.

– Погодите! Минутку! У меня было столько дел! Сначала я должен отыскать в своей памяти досье с делом Каорна… А-а, вот! Дело Каорна, замок Малаки, департамент Нижняя Сена. Две картины Рубенса, одна картина Ватто и несколько других незначительных предметов.

– Незначительных?!

– О! Честное слово, все это не имеет особого значения. Там были вещи получше. Тем не менее этого вполне достаточно, чтобы дело заинтересовало вас… Рассказывайте, Ганимар.

– Должен ли я объяснять вам, на какой стадии находится расследование?

– Не стоит. Я читал утренние газеты. Позволю себе заметить, что вы не особо продвинулись.

– Именно по этой причине я обращаюсь к вашей любезности.

– Я целиком и полностью в вашем распоряжении.

– Скажите, ведь план разработали вы?

– От первой до последней буквы.

– Заказное письмо? Телеграмма?

– Их послал ваш покорный слуга. У меня даже где-то сохранились квитанции.

Арсен Люпен выдвинул ящик небольшого деревянного столика, который вместе с койкой и табуретом составлял всю обстановку камеры, вынул оттуда два листа бумаги и протянул их Ганимару.

– Прекрасно! – воскликнул Ганимар. – Я-то думал, что вас все время держат под наблюдением и обыскивают при малейшем подозрении! А вы читаете газеты, храните почтовые квитанции…

– Ба! Эти люди такие глупые! Они распарывают подкладку моего пиджака, отрывают подметки, простукивают стены… Но им и в голову не приходит, что Арсен Люпен слишком хитер, чтобы выбрать тайник, который так легко обнаружить. На это я и рассчитывал.

Ганимар, забавляясь, воскликнул:

– А вы странный парень! Вы изумляете меня. Ладно, расскажите об этом деле.

– О, вы слишком многого хотите! Чтобы я посвятил вас в свои секреты… Рассказал о своих маленьких проделках… Это слишком рискованно!

– Значит, я ошибся, рассчитывая на вашу любезность?

– Нет, Ганимар, и поскольку вы настаиваете…

Арсен Люпен прошелся по камере и, остановившись, сказал:

– Что вы думаете о моем письме барону?

– Я думаю, что вы хотели немного позабавиться, сыграть на публику.

– О, сыграть на публику! Уверяю вас, Ганимар, я был лучшего о вас мнения. Чтобы я, Арсен Люпен, занимался такими глупостями?! Никогда! Зачем писать барону письмо, если я мог и так его ограбить, без всякого предупреждения? Поймите же и вы, и все остальные, что это письмо было необходимой точкой отсчета, пружиной, которая привела в действие весь механизм. Ладно, обо всем по порядку. Если хотите, давайте вместе разработаем план ограбления Малаки.

– Я слушаю вас.

– Итак, представим себе замок, недоступный со всех сторон, хорошо защищенный, такой, каким был замок барона Каорна. Стал бы я отступать и отказываться от столь вожделенных сокровищ под тем предлогом, что в замок, где они находятся, невозможно проникнуть?

– Разумеется, нет.

– Попытаюсь ли я пойти на приступ, встав во главе шайки авантюристов, как в былые времена?

– Это ребячество!

– Попытаюсь ли я проникнуть туда тайком?

– Это невозможно.

– Остается один способ, единственный на мой взгляд. Я должен заставить владельца замка пригласить себя в гости.

– Весьма оригинальный способ.

– А какой простой! Предположим, в один прекрасный день владелец замка получает письмо, в котором говорится, что некий Арсен Люпен, известный грабитель, собирается обчистить его. Как поступит владелец замка?

– Он отошлет письмо прокурору.

– Который посмеется над ним, поскольку Люпен находится в настоящее время в тюрьме. Но владелец замка настолько обезумел от страха, что готов обратиться за помощью к первому попавшемуся, не так ли?

– Вне всякого сомнения.

– И тут он читает бульварный листок, в котором говорится, что знаменитый полицейский отдыхает в соседнем городке…

– Он непременно обратится за помощью к этому полицейскому.

– Вы сами это сказали. Но, с другой стороны, предположим, что Арсен Люпен, предвидевший этот неизбежный демарш, свяжется с одним из своих самых ловких приятелей, попросит его приехать в Кодебек, чтобы встретиться с редактором «Ревей», газеты, на которую подписывается барон, и дать ему понять, что он и есть тот самый знаменитый полицейский. Что тогда произойдет?

– Редактор опубликует в газете, что в Кодебек приехал этот самый полицейский.

– Замечательно. Из двух одно: либо рыба, то есть Каорн, не клюнет на приманку, и тогда ничего не произойдет, либо, а это наиболее вероятное предположение, он, дрожа от страха, примчится в Кодебек. И будет просить одного из моих друзей помочь ему в борьбе со мной!

– Очень оригинально.

– Разумеется, псевдополицейский сначала откажется. И тут приходит телеграмма от Арсена Люпена. Барон пугается еще сильнее, вновь умоляет моего приятеля помочь и даже предлагает определенную сумму за то, чтобы тот провел ночь в его замке. Мой приятель соглашается, приводит с собой двух молодцов из нашей шайки, которые ночью, когда Каорн находится рядом со своим так называемым охранником, через окно спускают на веревках предметы прямо в небольшую лодку, взятую напрокат. Все просто, как Люпен.

– И чертовски умно! – воскликнул Ганимар. – Невозможно перехвалить смелость и гениальность плана, тщательно продуманного в деталях. Однако я не знаю столь знаменитого полицейского, имя которого могло бы привлечь внимание барона.

– Есть такой полицейский. Один-единственный.

– И кто же это?

– Самый известный полицейский, личный враг Арсена Люпена, словом, инспектор Ганимар.

– Я?!

– Вы, Ганимар! И вот что самое восхитительное: если вы решите отправиться в замок и барон согласится с вами поговорить, то в конце концов вы поймете, что ваш долг заключается в том, чтобы арестовать самого себя, как вы арестовали меня в Америке. Э! Реванш превратился в комедию: я заставлю Ганимара арестовать Ганимара!

И Арсен Люпен от души рассмеялся. Оскорбленный инспектор поджал губы. Шутка не показалась ему смешной.

Появление надзирателя позволило Ганимару немного прийти в себя. Надзиратель принес Арсену Люпену, которому была сделана особая поблажка, обед из соседнего ресторана. Поставив поднос на стол, он удалился. Арсен Люпен сел, разломил хлеб на кусочки и, съев два-три из них, продолжил:

– Не волнуйтесь, мой дорогой Ганимар, вы не поедете туда. Сейчас я сообщу нечто, что изумит вас: дело Каорна скоро будет закрыто.

– Хм!

– Скоро будет закрыто, уверяю вас.

– Послушайте, но я только что встречался с начальником Сюрте…

– Ну и что? Разве господин Дюдуа знает обо мне больше, чем я? Скоро вы узнаете, что Ганимар – о, простите! – псевдо-Ганимар полюбовно расстался с бароном. Главная причина молчания барона заключается в том, что он попросил так называемого полицейского выполнить весьма деликатную миссию: связаться со мной и вступить в переговоры. Вполне вероятно, что в этот самый момент барон, заплативший определенную сумму, уже получил назад свои дорогие игрушки. А из этого следует, что он отзовет свою жалобу. Нет жалобы, нет кражи. И поэтому прокуратура прекратит…

Ганимар изумленно смотрел на узника.

– Но откуда вы обо всем этом знаете?

– Я только что получил телеграмму, которую ждал.

– Вы получили телеграмму?

– Только что, друг мой. Из вежливости я не стал читать ее в вашем присутствии. Но если вы позволите…

– Вы издеваетесь надо мной, Люпен!

– Будьте любезны, дорогой друг, осторожно разбейте это яйцо всмятку. И вы сами убедитесь, что я не издеваюсь над вами.

Ганимар машинально послушался, разбил яйцо ножом и тут же вскрикнул от изумления. В пустой скорлупе лежал голубой лист бумаги. По просьбе Люпена Ганимар развернул его. Это была телеграмма, вернее, часть телеграммы, от которой оторвали номер почтового отделения. Ганимар прочитал:

«Сделка состоялась. Сто тысяч франков получено. Все на мази».

– Сто тысяч франков? – переспросил он.

– Да, сто тысяч франков. Это мало, но сейчас настали трудные времена… И я тоже несу непосильные расходы! Вы же знаете мой бюджет… бюджет большого города!

Ганимар встал. Его плохое настроение улетучилось. Погрузившись в размышления, он мысленно перебирал все детали дела, пытаясь найти в нем слабое место, потом произнес тоном, в котором отчетливо слышалось восхищение знатока:

– К счастью, таких, как вы, не больше десятка. Иначе пришлось бы закрыть лавочку.

Арсен Люпен, скромно потупившись, ответил:

– Ба! Хотелось развлечься, занять себя чем-нибудь… Тем более что дело могло выгореть только в том случае, если бы я был в тюрьме.

– Как? – воскликнул Ганимар. – Ваш процесс, ваша защита, следствие – всего этого недостаточно, чтобы развлечь вас?

– Нет, я решил не присутствовать на своем процессе.

– О-о!

Арсен Люпен твердо повторил:

– Я не буду присутствовать на своем процессе.

– Правда?

– Ах, мой дорогой Ганимар! Неужели вы думаете, что я собираюсь гнить на этой сырой соломе? Вы оскорбляете меня. Арсен Люпен сидит в тюрьме столько, сколько ему угодно, и ни минутой больше.

– Возможно, было бы разумнее вообще не попадать в тюрьму, – заметил инспектор с усмешкой.

– Ах, господин полицейский изволит шутить? Разве господин полицейский забыл, что он имел честь арестовать меня? Знайте же, мой уважаемый друг, что никто – ни вы, ни кто-либо другой! – не схватил бы меня, если бы в тот критический момент мною не двигал более существенный интерес.

– Вы удивляете меня.

– На меня смотрела женщина, Ганимар, и я любил ее. Понимаете ли вы, что значит, когда на вас смотрит женщина, которую вы любите? Клянусь, все остальное не имело для меня никакого значения. И только поэтому я здесь!

– И уже давно, позвольте вам заметить.

– Сначала я хотел забыть… Не смейтесь! Приключение было очаровательным, и я до сих пор храню о нем самые нежные воспоминания… К тому же я в определенной мере неврастеник. В наши дни жизнь такая напряженная! Иногда надо делать то, что называется лечением одиночеством. Это место вполне подходит для подобного режима. Здесь всем прописывают курс лечения для поправки здоровья[1].

– Арсен Люпен, – заметил Ганимар, – вы смеетесь надо мной.

– Ганимар, – ответил Люпен, – сегодня у нас пятница. В следующую среду я приду к вам на улице Перголез в четыре часа дня, чтобы выкурить сигару.

– Арсен Люпен, я вас жду.

Они обменялись рукопожатием, словно добрые друзья, знающие друг другу цену. Полицейский направился к двери.

– Ганимар!

Тот обернулся.

– Что?

– Ганимар, вы забыли свои часы.

– Мои часы?

– Да, они случайно оказались в моем кармане. – Люпен с извинениями протянул ему часы. – Простите. Дурная привычка… Но я лишил вас часов вовсе не потому, что они забрали мои. Тем более что в моем распоряжении хронометр, на который мне нечего жаловаться. Он вполне удовлетворяет мои потребности.

И Люпен вытащил из ящика большие, толстые золотые часы на тяжелой цепочке.

– И из чьего кармана к вам попали эти часы? – спросил Ганимар.

Арсен Люпен небрежно посмотрел на инициалы.

– Ж. Б. Черт возьми, что это означает? А-а, вспомнил! Жюль Бувье, следователь, очаровательный человек…

Побег Арсена Люпена

В тот момент, когда Арсен Люпен, закончив обедать, вынул из кармана дорогую сигару с золотым ободком и стал с удовольствием ее рассматривать, дверь камеры отворилась. Люпен успел бросить сигару в ящик и закрыть его. В камеру вошел надзиратель. Это был час прогулки.

– Я ждал вас, мой дорогой друг! – воскликнул Арсен Люпен, пребывавший в хорошем настроении.

Они вышли. Едва Люпен и надзиратель исчезли за поворотом, как в камеру вошли двое мужчин и приступили к тщательному обыску. Одним из них был инспектор Дьёзи, вторым – инспектор Фоланфан.

Они хотели покончить со всем раз и навсегда, ведь никто не сомневался, что Арсен Люпен поддерживал связи с внешним миром и общался со своими сообщниками. Накануне в печатном издании «Гран Журналь» было опубликовано письмо, адресованное репортеру, ведущему раздел судебной хроники:

«Милостивый государь!

В статье, появившейся на днях, вы пишете обо мне в словах, которые нельзя ничем оправдать. За несколько дней до начала моего процесса я приду к вам и потребую сатисфакции.

С совершенным почтением,

Арсен Люпен»

Это был, безусловно, почерк Арсена Люпена. Значит, он отправлял письма. Значит, он получал их. Значит, можно было с уверенностью утверждать, что он готовит побег, о котором объявил в столь дерзкой манере.

Положение становилось невыносимым. С согласия следователя глава Сюрте господин Дюдуа приехал в Санте, чтобы лично изложить директору тюрьмы меры, которые было необходимо принять. Едва приехав, он послал двух своих людей провести обыск в камере задержанного.

Инспекторы разворотили все плиты, разобрали койку, сделали все, что положено делать в подобных случаях, но так ничего и не обнаружили. Они уже хотели отказаться от дальнейших поисков, как прибежавший надзиратель сообщил им:

– Ящик… Посмотрите в ящике стола. Когда я вошел, мне показалось, что он задвигал его.

Они посмотрели, и Дьёзи воскликнул:

– Боже, на этот раз мы возьмем его, нашего клиента.

Фоланфан остановил коллегу:

– Подожди, малыш, пусть начальник сам обыщет.

– Но эта дорогая сигара…

– Оставим «Гавану» и предупредим начальника.

Через две минуты господин Дюдуа осматривал ящик. Он нашел стопку статей, вырезанных из газеты «Аргюс де ла Пресс», в которых говорилось об Арсене Люпене, кисет с табаком, трубку, фиолетово-розовую бумагу и две книги.

Дюдуа прочитал названия. Это были английское издание «Культа героев» Карлайла и очаровательный эльзевир в старинном переплете – «Учебник» Эпиктета, немецкий перевод, опубликованный в Лейдене в 1634 году. Все страницы пестрели пометками, комментариями. Были ли эти записи условными знаками или доказательствами усердия, с которым Люпен читал?

– Потом посмотрим внимательнее, – сказал господин Дюдуа.

Он осмотрел кисет с табаком, трубку, а затем, схватив сигару с золотым кольцом, воскликнул:

– Черт возьми, да наш приятель ни в чем себе не отказывает! Это «Анри Клет».

Машинально, жестом заядлого курильщика господин Дюдуа поднес сигару к уху, слегка сжал ее и вскрикнул от удивления. Сигара рассыпалась. Он принялся внимательно рассматривать ее и вскоре между листьями табака увидел нечто белое. Осторожно, с помощью иголки, он вытащил рулончик очень тонкой бумаги, едва ли толще зубочистки. Это была записка. Развернув ее, господин Дюдуа прочитал слова, выведенные миниатюрным женским почерком:

«Одна корзина заняла место другой. Восемь из десяти готовы. Если нажать на внешнюю подножку, планка поднимается. Л.-С. будет ждать каждый день с двенадцати до шестнадцати. Но где? Ответьте немедленно. Не волнуйтесь, подруга следит за вами».

Немного поразмыслив, господин Дюдуа сказал:

– Это достаточно ясно… Корзина… Восемь отделений… С двенадцати до шестнадцати, то есть с полудня до четырех часов вечера…

– Но этот Л.-С., который будет ждать?

– В данном случае под Л.-С. должен подразумеваться автомобиль. Разве на языке спортсменов Л.-С. не означает лошадиную силу, то есть мощность мотора? Двадцать четыре часа Л.-С. – это автомобиль мощностью в двадцать четыре лошадиные силы. – Поднявшись, господин Дюдуа спросил: – Задержанный обедал?

– Да.

– А поскольку он не прочитал записку, о чем свидетельствует состояние сигары, вполне вероятно, что он только что ее получил.

– Как?

– Вместе с продуктами. Например, в хлебе или в картошке, откуда мне знать?

– Это невозможно. Нам разрешили приносить ему пищу только для того, чтобы заманить в ловушку. И мы ничего не нашли.

– Сегодня вечером мы будем искать ответ Люпена. А пока подержите его где-нибудь в другом месте, не в камере. Записку я отнесу господину следователю. Если он придерживается того же мнения, что и я, мы сфотографируем ее, и через час вы сможете положить в ящик такую же сигару, содержащую оригинал записки. Надо сделать так, чтобы у подозреваемого не возникло никаких подозрений.

Не без любопытства господин Дюдуа явился вечером вместе с инспектором Дьёзи в каптерку Санте. В углу, на плите, стояли три тарелки.

– Он ужинал?

– Да, – ответил директор тюрьмы.

– Дьёзи, будьте любезны, разрежьте на очень тоненькие кусочки остатки макарон и разломите этот хлебный мякиш… Что?

– Ничего, шеф.

Господин Дюдуа внимательно осмотрел тарелки, вилку, ложку, нож. Это был обыкновенный нож с закругленным верхом. Он повернул рукоятку налево, потом направо. И тут она поддалась и отвалилась. Рукоятка оказалась полой. Нож служил футляром для записки.

– Уф! – удивился он. – Вообще-то, это слишком просто для такого хитреца, как Арсен Люпен. Но не будем терять время. Дьёзи, отправляйтесь в ресторан и все выясните.

Потом он прочитал:

«Полностью полагаюсь на вас. Л.-С. будет каждый день следовать на небольшом расстоянии. Я пойду вперед. До скорой встречи, дорогая и обожаемая подруга».

– Ну, – воскликнул господин Дюдуа, потирая руки, – полагаю, дело в шляпе. Небольшое усилие с нашей стороны, и побег удастся… Это поможет нам сцапать его сообщников.

– А если Арсен Люпен ускользнет от вас? – с сомнением спросил директор.

– Мы задействуем как можно меньше людей. Однако если он проявит ловкость… Честное слово, тем хуже для него! Что касается шайки, то если главарь отказывается говорить, значит, заговорят другие.

В самом деле, Арсен Люпен не был разговорчивым. Вот уже в течение многих месяцев господин Жюль Бувье, следователь, старался изо всех сил, но напрасно. Допросы свелись к лишенным всякого интереса беседам между следователем и мэтром Данвалем, звездой адвокатуры, который знал об обвиняемом ровно столько, сколько знал о нем первый встречный.

Время от времени Арсен Люпен ронял:

– Да, господин следователь, мы согласны: ограбление банка «Лионский кредит», кража на улице Бабилон, выпуск фальшивых банковских билетов, дело о страховых полисах, ограбление замков Армениль, Гуре, Эмблевен, Грозелье, Малаки – все это на совести вашего покорного слуги.

– Тогда можете ли вы объяснить…

– Бесполезно. Я признаюсь сразу во всем. И даже в десять раз больше, чем вы предполагаете.

Это была вялотекущая война. Следователь прекратил набившие оскомину допросы, но, ознакомившись с двумя перехваченными записками, возобновил их. Каждый день в полдень Арсена Люпена привозили из Санте в прокуратуру в тюремной карете вместе с другими заключенными, и все они возвращались в тюрьму около трех или четырех часов.

Но однажды возвращение происходило в особенных условиях. Допрос других заключенных еще не закончился, и было принято решение отвезти сначала Арсена Люпена. Так он оказался в карете один.

В тюремных каретах, называемых в народе корзинками для салата, было десять отделений – пять справа и пять слева, двери которых открывались в общий проход. В каждом из них было сиденье, рассчитанное на одного узника. Таким образом, пять заключенных находились рядом друг с другом, но разделенные перегородкой. Сидевший в конце прохода стражник наблюдал за порядком.

Арсена Люпена посадили в третье отделение справа, и карета тронулась с места. Он понял, что они покинули набережную Орлож и сейчас проезжают мимо Дворца правосудия. Когда тюремная карета оказалась посредине моста Сен-Мишель, он осторожно надавил правой ногой на заднюю стенку своего отделения. Раздался щелчок, и она чуть сдвинулась в сторону. Он увидел, что находится как раз между двух колес.

Арсен Люпен застыл в напряженном ожидании. Карета медленно ехала по бульвару Сен-Мишель. На перекрестке Сен-Жермен она остановилась – там упала лошадь, запряженная в грузовую повозку. Движение застопорилось, возникла пробка из фиакров и омнибусов.

Арсен Люпен выглянул в образовавшуюся дыру. Рядом стояла другая тюремная карета. Он еще больше расширил проем, опустил ногу на колесо и спрыгнул на землю.

Кучер, увидев беглеца, сначала рассмеялся, потом попытался позвать на помощь, но его голос утонул в уличном гуле.

Арсен Люпен пробежал несколько метров по тротуару, затем остановился, перевел дыхание и осмотрелся, словно человек, который не знает, куда идти. Потом, решившись, сунул руки в карманы и с беззаботным видом прогуливающегося прохожего продолжил путь по бульвару.

Стояла прекрасная погода, благословенная осенняя пора. Кафе были переполнены. Арсен Люпен присел за столик на одной из террас, заказал кружку пива и пачку сигарет. Выпив пиво и не спеша выкурив сигарету, он закурил вторую, а после, поднявшись, попросил официанта позвать управляющего.

Когда управляющий пришел, Арсен Люпен громко, чтобы все слышали, сказал:

– Мне очень жаль, сударь, но я забыл бумажник дома. Возможно, мое имя настолько хорошо известно, что вы согласитесь выделить мне кредит на несколько дней? Меня зовут Арсен Люпен.

Управляющий уставился на посетителя, решив, что тот его разыгрывает. Но Арсен Люпен продолжал:

– Люпен, содержавшийся в тюрьме Санте, сбежал. Осмелюсь думать, это имя внушает вам полнейшее доверие.

И под громкий смех присутствующих он удалился. Управляющий даже не пытался его задержать.

Арсен Люпен пересек улицу Суфло и вышел на улицу Сен-Жак. Он шел спокойно, останавливаясь перед витринами и покуривая сигареты. На бульваре Пор-Рояль он, оглядевшись, направился прямиком к улице Санте. Вскоре показалось мрачное здание тюрьмы. Идя вдоль стены, Арсен Люпен добрался до дежурившего муниципального гвардейца и, сняв шляпу, спросил:

– Это и есть тюрьма Санте?

– Да.

– Я хотел бы вернуться в свою камеру. Тюремная карета потеряла меня по дороге, и я не хотел бы злоупотреблять…

– Послушайте, дружище, идите своей дорогой, и побыстрее, – проворчал гвардеец.

– Простите, еще раз простите, но моя дорога лежит через эту дверь. И если вы помешаете Арсену Люпену войти, вас ждут крупные неприятности, друг мой.

– Арсен Люпен?! Да что вы такое говорите?!

– Очень жаль, но у меня нет с собой визитной карточки, – сказал Люпен, роясь в карманах.

Изумленный гвардеец смерил его недоверчивым взглядом с ног до головы. Потом, не говоря ни слова, потянул за шнур звонка. Металлическая дверь приоткрылась.

Через несколько минут разъяренный директор тюрьмы ворвался в каптерку, возмущенно размахивая руками. Арсен Люпен улыбнулся.

– Полно, господин директор, не стоит лукавить. Сами посудите! Вы предусмотрительно поместили меня одного в карету и устроили дорожную пробку, видимо, решив, что я сломя голову помчусь к своим друзьям. А двадцать агентов Сюрте, которые сопровождали нас пешком, в фиакрах и на велосипедах? Нет, они хорошенько отделали бы меня! Из такой передряги я бы живым не вышел! Скажите, господин директор, может быть, вы на это и рассчитывали? – Пожав плечами, он добавил: – Прошу вас, господин директор, не стоит больше заниматься мной. В тот день, когда я захочу совершить побег, посторонняя помощь мне не понадобится.

На следующий день газета «Эко де Франс», которая, право же, становилась официальным летописцем подвигов Арсена Люпена (можно было подумать, что он стал одним из ее основных акционеров), во всех подробностях описала эту попытку бегства. Она сообщила буквально обо всем: о содержании записок, которыми обменялись заключенный и его таинственная подруга, о способах передачи этой корреспонденции, о пособничестве полиции, о прогулке по бульвару Сен-Мишель и даже об инциденте в кафе на улице Суфло. Как выяснилось, все усилия инспектора Дьёзи, который подверг официантов ресторана пристрастному допросу, ни к чему не привели. Зато стало известно об одной удивительной вещи, свидетельствовавшей о бесконечном разнообразии средств, к которым прибегал этот человек: карета, в которой везли Арсена Люпена, была ненастоящей. Члены шайки Люпена подменили одну из тех шести, что обычно обслуживали тюрьмы.

Теперь никто не сомневался в том, что Арсен Люпен действительно собирается бежать. Впрочем, он сам недвусмысленно заявил об этом господину Бувье. Когда следователь принялся высмеивать его поражение, Арсен Люпен посмотрел на него и холодно сказал:

– Послушайте меня, сударь, и поверьте на слово: эта попытка была частью моего плана побега.

– Не понимаю вас, – усмехнулся следователь.

– А вам и не надо понимать.

Когда следователь во время допроса, протокол которого мгновенно был опубликован в «Эко де Франс», вновь принялся задавать вопросы, Арсен Люпен устало воскликнул:

– Боже мой, боже мой, зачем все это? Все эти вопросы не имеют никакого значения!

– Как это не имеют значения?

– Разумеется, не имеют, поскольку я не буду присутствовать на своем процессе.

– Вы не будете присутствовать?

– Не буду. Это окончательное решение. И ничто не заставит меня отказаться от него.

Подобная уверенность, необъяснимые утечки информации в прессу, происходившие каждый день, раздражали блюстителей правопорядка и выводили из себя. Но разгадку этих тайн знал только Арсен Люпен. Никто, кроме него, не мог предавать факты огласке. Но с какой целью он это делал? И как?

Арестованного перевели в другую камеру. Однажды вечером он спустился этажом ниже. Следователь завершил расследование и передал дело в Обвинительную палату.

Наступила тишина, которая длилась два месяца. Арсен Люпен провел их, лежа на кровати, почти всегда повернувшись лицом к стене. Казалось, перевод в другую камеру подействовал на него угнетающе. Он по-прежнему отказывался встречаться с адвокатом и едва обменивался несколькими словами с надзирателями.

За две недели до начала процесса Арсен Люпен повеселел, но начал жаловаться, что ему не хватает воздуха. Его стали ранним утром выводить во двор в сопровождении двух надзирателей.

Тем не менее любопытство публики не ослабевало. Каждый день все ждали сообщения о бегстве Арсена Люпена. Все даже хотели этого, настолько он нравился толпе благодаря своему остроумию, веселости, изобретательности и таинственной жизни. Арсен Люпен должен был убежать. Это казалось неизбежным. Все даже удивлялись, почему он медлит. Каждое утро префект полиции спрашивал у своего секретаря:

– Ну, он еще не сбежал?

– Нет, господин префект.

– Значит, это произойдет завтра.

Накануне процесса какой-то господин пришел в редакцию «Гран Журналь», попросил проводить его к редактору отдела судебной хроники и, бросив ему в лицо визитную карточку, удалился. На карточке было написано: «Арсен Люпен всегда держит свои обещания».

Вот в каких условиях начались судебные прения.

Зал судебных заседаний был переполнен. Все хотели видеть знаменитого Арсена Люпена и уже заранее радовались шутке, которую тот сыграет с председателем суда. Адвокаты и магистраты, хроникеры и репортеры, артистический мир и светские женщины, – словом, весь Париж заполонил скамьи зала.

Шел дождь, день был сумрачным. Публика плохо разглядела Арсена Люпена, когда его ввели в зал. Однако походка, то, как он грузно опустился на стул, полное равнодушие и безразличие не свидетельствовали в его пользу. Несколько раз адвокат – один из секретарей мэтра Данваля, считавший себя недостойным той роли, которую ему навязали, – обращался к Арсену Люпену. Но тот лишь качал головой и молчал.

Секретарь суда зачитал обвинительное заключение, потом председатель суда произнес:

– Обвиняемый, встаньте. Назовите вашу фамилию, имя, возраст и профессию. – Не получив ответа, он повторил: – Ваша фамилия? Я спрашиваю, как ваша фамилия?

Уставший густой голос произнес:

– Бодрю Дезире.

По залу прокатился шепот. Но председатель суда продолжал:

– Бодрю Дезире? Хорошо. Это восьмое имя, каким вы себя называете и которое, несомненно, такое же вымышленное, как и все остальные, но мы присоединим его, если вы так уж настаиваете, к имени Арсена Люпена, под которым вы более известны. – Председатель суда сверился со своими записями и произнес: – Несмотря на все усилия, следствию не удалось установить вашу личность. В современном обществе вы являете собой весьма оригинальный случай, не имеющий аналогов в прошлом. Мы не знаем, кто вы, где родились, где проходило ваше детство, – короче, ничего. Три года назад вы неожиданно возникли неизвестно откуда и сразу стали Арсеном Люпеном, то есть странным сочетанием ума и извращенности, аморальности и щедрости. Данные, которыми мы располагаем о вас до этого периода, можно назвать скорее предположениями. Вполне возможно, что некий Роста, который восемь лет назад работал у иллюзиониста Диксона, и есть Арсен Люпен. Также вполне возможно, что Арсеном Люпеном является русский студент, который шесть лет назад посещал лабораторию доктора Альтье в больнице Святого Людовика и удивлял наставника своими гениальными прогнозами в области бактериологии и смелыми экспериментами при лечении кожных заболеваний. Арсеном Люпеном может быть и тренер по японской борьбе, который обосновался в Париже задолго до того, как здесь заговорили о джиу-джитсу. Мы также предполагаем, что Арсен Люпен – это велосипедист, выигравший Гран-при Всемирной выставки, получивший десять тысяч франков, а затем исчезнувший. Или человек, который спас во время пожара множество народу через окно универсального магазина «Базар де ла Шарите», а затем… обчистил их карманы. – Сделав паузу, председатель суда добавил: – Мне представляется, что описанное время было лишь тщательной подготовкой к борьбе, которую вы повели против общества, методичной учебой, благодаря которой вы довели свою силу, энергию и ловкость до совершенства. Вы признаете изложенные мною факты?

Во время речи председателя суда обвиняемый сидел прямо, положив ногу на ногу, безвольно опустив руки. При более ярком освещении стали заметны его худоба, впалые щеки, странно выступающие скулы, лицо землистого цвета с небольшими красными пятнами, редкая неопрятная бородка. В тюрьме он заметно состарился и потерял прежний лоск. В нем невозможно было распознать элегантную фигуру и молодое лицо, хорошо известные по портретам, которые так часто публиковали газеты.

Можно было подумать, что обвиняемый не слышал вопроса. Председатель суда дважды повторил его. Тогда мужчина поднял голову, на мгновение задумался, а потом, сделав неимоверное усилие, прошептал:

– Бодрю Дезире.

Председатель суда рассмеялся.

– Арсен Люпен, я не совсем понимаю систему защиты, которую вы выбрали. Если вы хотите и впредь валять дурака и строить из себя сумасшедшего, пожалуйста. Я же, не обращая внимания на ваши причуды, перейду прямо к делу.

И председатель суда принялся подробно рассказывать о кражах, мошенничестве и жульничестве, вменяемых в вину Арсену Люпену. Иногда он задавал обвиняемому вопросы. Тот либо ворчал, либо вовсе не отвечал.

Потом начали выступать свидетели. Одни свидетельские показания были незначительными, другие более серьезными, но все они противоречили друг другу. Прения протекали как-то вяло, но когда для дачи показаний был вызван главный инспектор Ганимар, публика вновь оживилась.

Однако старый полицейский, едва появившись, вновь вызвал некое разочарование. Нет, он не оробел, ведь ему приходилось видеть на своем веку многое, но выглядел взволнованным и смущенным. Несколько раз он с явным недоумением бросал взор на обвиняемого. Тем не менее, вцепившись двумя руками в барьер, отделяющий публику от судьи, он рассказал обо всех инцидентах, к которым был причастен обвиняемый, о его поездке по Европе и о прибытии в Америку. Публика с жадностью ловила каждое его слово. Так слушают рассказ о самых невероятных приключениях. Но перейдя к своим беседам с Арсеном Люпеном, Ганимар дважды умолкал, словно в нерешительности. Было очевидно, что ему не давала покоя какая-то мысль.

Председатель суда даже сказал:

– Если вам плохо, можете прервать дачу показаний.

– Нет, только… – Ганимар помолчал и наконец заявил: – Я прошу разрешения посмотреть на обвиняемого вблизи. Тут есть некая тайна, которую необходимо прояснить.

Он подошел ближе и, сосредоточившись, принялся рассматривать подсудимого, а после, вернувшись к барьеру, торжественным тоном заявил:

– Господин председатель суда, я утверждаю, что человек, находящийся здесь, не является Арсеном Люпеном.

В зале воцарилась тишина.

Председатель суда опешил, а едва придя в себя, воскликнул:

– Да что вы такое говорите! Вы сошли с ума!

Главный инспектор степенно повторил:

– С первого взгляда небольшое сходство может ввести в заблуждение, я это признаю. Однако если присмотреться внимательнее… Нос, рот, волосы, цвет кожи… Да что там говорить, это не Арсен Люпен! А глаза? Разве у него когда-нибудь были глаза алкоголика?!

– Допустим, но давайте разберемся. Итак, свидетель, что вы хотите этим сказать?

– Если бы я знал! Вероятно, Арсен Люпен заменил себя на этого бедолагу, которому должны были вынести приговор вместо него… Если только это не его сообщник…

Заявление полицейского произвело настоящий фурор. Со всех сторон слышались крики, смех, восклицания. Председатель суда велел вызвать следователя, директора Санте, надзирателей и объявил перерыв.

При очной ставке с обвиняемым господин Бувье и директор Санте заявили, что между Арсеном Люпеном и этим человеком есть лишь легкое сходство.

– Тогда, – раскричался председатель суда, – кто этот человек? Откуда он взялся? Как он оказался в руках правосудия?

Были вызваны два надзирателя Санте. И они тут же узнали в этом человеке заключенного, за которым по очереди наблюдали. Председатель суда вздохнул с облегчением.

Но тут один из надзирателей сказал:

– Да, я думаю, что это он.

– Что значит «я думаю»?

– Черт возьми, да я его только мельком видел. Мне его передали вечером, и он в течение двух месяцев лежал лицом к стене.

– А до этого?

– А до этого он не занимал камеру номер двадцать четыре.

Директор тюрьмы уточнил:

– После попытки побега мы перевели заключенного в другую камеру.

– Но вы, господин директор… вы видели заключенного в течение этих двух месяцев?

– У меня не было повода прийти к нему… Он вел себя спокойно.

– Так этот человек – не заключенный, которого передали вам?

– Нет.

– Тогда кто это?

– Не могу знать.

– Таким образом, мы столкнулись с заменой, которая произошла два месяца назад. Как вы это можете объяснить?

– Это невозможно.

– Следовательно?

В отчаянии председатель суда повернулся к заключенному и ласково спросил:

– Послушайте, обвиняемый! Вы можете объяснить нам, как и когда попали в руки правосудия?

Похоже, благожелательный тон обезоружил неизвестного, развеял его подозрительность, и он попытался ответить. Председатель суда умело и ненавязчиво принялся задавать вопросы. В конце концом мужчине удалось произнести несколько фраз, из которых следовало, что два месяца назад его доставили в тюрьму предварительного заключения при префектуре. Там он провел ночь и утро. При себе у него было семьдесят пять сантимов, и его отпустили. Но когда он шел по двору, двое охранников взяли его под руки и посадили в тюремную карету. С тех пор он жил в камере № 24, причем неплохо. Его хорошо кормили. Он крепко спал. Словом, он не протестовал.

Все это выглядело вполне правдоподобно. Под громкий смех председатель суда отправил дело на доследование с тем, чтобы рассмотреть его на другом заседании.

Следствие сразу же установило факт, занесенный в тюремную книгу: восемь недель назад некий Дезире Бодрю провел ночь в тюрьме предварительного заключения при префектуре. Освобожденный на следующий день, он покинул тюрьму в два часа. Но в тот же день в два часа Арсен Люпен вышел с последнего допроса и уехал в Санте в тюремной карете.

Допустили ли тюремщики ошибку и, введенные в заблуждение внешним сходством, по невнимательности подменили своего узника этим человеком? Мысль о потворстве была недопустима, ведь их должностные обязанности просто не допускали этого.

Планировалось ли совершить подмену заранее? Само место делало подмену почти невозможной, если только Дезире Бодрю не был сообщником и не позволил арестовать себя, преследуя вполне конкретную цель: занять место Арсена Люпена. Но каким чудом этот план, основанный исключительно на серии неправдоподобных удач, неожиданных встреч и неслыханных ошибок, мог быть реализован?

Дезире Бодрю передали сотрудникам антропометрической службы, но они не нашли карточки, соответствующей его описанию. Впрочем, следы его отыскали легко. Бодрю хорошо знали в Курбевуа, Аньере и Левалуа. Он жил на подаяния и спал в одной из халуп старьевщиков, которые теснились на границах Тернской заставы. Год назад он исчез.

Нанял ли его Арсен Люпен? Ничто не позволяло поверить в это, но, как бы то ни было, о побеге больше ничего не удалось узнать. Чудо оставалось чудом. Из двадцати предположений, пытавшихся его объяснить, ни одно не могло считаться удовлетворительным. Сомнений не вызывал лишь сам побег, непонятный и впечатляющий. Не только слуги правосудия, но и публика чувствовала, что побег готовился давно, что череда чудесным образом следовавших друг за другом событий была тщательно обдумана, поскольку развязка оправдывала горделивое предсказание Арсена Люпена: «Я не буду присутствовать на своем процессе».

Через месяц тщательных поисков загадка по-прежнему оставалась неразгаданной. Однако этого чертова Бодрю нельзя было держать в тюрьме до бесконечности. Его процесс был бы смешным: какие улики против него имелись? Следователь подписал ордер на освобождение, однако начальник Сюрте решил установить за ним активное наблюдение.

Эту мысль подал Ганимар. По его мнению, здесь не было ни сообщничества, ни случайности. Бодрю служил инструментом, которым Арсен Люпен виртуозно воспользовался. Оказавшись на свободе, он невольно поможет полиции выйти на Арсена Люпена или какого-то другого члена шайки. В помощь Ганимару дали двух инспекторов – Фоланфана и Дьёзи.

И вот однажды январским туманным утром перед Бодрю Дезире распахнулись двери тюрьмы.

Сначала Бодрю выглядел озадаченным. Он шел, как человек, который не знает, чем себя занять. Он миновал улицу Санте, потом улицу Сен-Жак. Дойдя до лавки старьевщика, он снял пиджак и жилет, продал жилет за несколько су, надел пиджак и зашагал дальше.

Он перешел через Сену. Около Шатле его догнал омнибус. Он хотел сесть в него, но свободных мест не было. Контролер посоветовал ему взять талон. Бодрю вошел в зал ожидания.

Ганимар тут же подозвал своих людей и, не спуская глаз с зала ожидания, торопливо распорядился:

– Остановите автомобиль… нет, лучше два. Я последую за ним с кем-то из вас.

Инспекторы остановили машины, однако Бодрю все не появлялся. Ганимар зашел в зал ожидания. Никого.

– Какой же я идиот! – прошептал полицейский. – Я забыл о втором выходе.

Действительно, внутренний коридор соединял этот зал ожидания с залом ожидания на улице Сен-Мартен. Ганимар бросился бежать. Он успел вовремя и заметил Бодрю на империале омнибуса, следовавшего по маршруту «Батиньоль – Ботанический сад». Омнибус поворачивал на улицу Риволи. Ганимар догнал его, но при этом потерял своих инспекторов. Теперь ему приходилось продолжать преследование в одиночку.

Разгневанный главный инспектор был готов схватить Бодрю за шиворот без всяких формальностей. Разве этот так называемый полоумный, прибегнув к хитрости, не разлучил его с полицейскими агентами?

Ганимар посмотрел на Бодрю, который дремал на скамье. Голова его покачивалась из стороны в сторону, рот был приоткрыт, что придавало лицу глупое выражение. Нет, он не был противником, способным обвести старого Ганимара вокруг пальца! Ему просто помог случай, вот и все.

На перекрестке Галери-Лафайет Бодрю вышел из омнибуса и сел в трамвай, идущий к Мюэт. Трамвай ехал по бульвару Осман, затем по авеню Виктора Гюго. Бодрю сошел только на остановке Мюэт и беззаботно углубился в Булонский лес.

Он бродил по аллеям, возвращался назад и снова шел вперед. Что он искал? Была ли у него какая-то цель?

После часа прогулки Бодрю, казалось, чуть не падал с ног от усталости. Увидев скамью, он сел. Место недалеко от Отея, на берегу небольшого озера, окруженного деревьями, было безлюдным. Сгоравший от нетерпения Ганимар решил вступить с преследуемым в разговор.

Он подошел, сел рядом с Бодрю и, закурив сигарету, принялся концом трости чертить на земле круги, а потом сказал:

– Не слишком-то жарко.

Ответом ему было молчание. И вдруг это молчание разорвал смех. Радостный, счастливый смех – смех человека, которому вдруг стало безумно весело и он не смог сдержаться. Ганимар явственно почувствовал, как его волосы встали дыбом. Смех, этот адский смех, который он так хорошо знал!

Ганимар резко схватил Бодрю за отвороты пиджака и стал пристально, жадно, еще внимательнее, чем в зале судебных заседаний, вглядываться в него. Нет, это был не тот человек, которого он видел. Вернее, тот, но одновременно другой, подлинный.

Словно силой воли он сбросил маску дряхлости, вызвал к жизни плоть под увядшей кожей, вновь обрел сверкающие глаза и возродил прежние губы, уничтожив оскал, уродовавший их. Это были глаза другого, губы другого… Но главное, пронзительное, живое, насмешливое, одухотворенное, такое светлое, такое молодое выражение!

– Арсен Люпен, Арсен Люпен… – пробормотал главный инспектор.

И вдруг, охваченный яростью, схватил Люпена за горло и попытался повалить его на землю. Несмотря на свои пятьдесят лет, Ганимар еще обладал незаурядной силой. Казалось, его противник в незавидном положении. И если Ганимару удастся взять Люпена, какой это будет удачей!

Борьба длилась недолго. Арсен Люпен едва сопротивлялся, но вдруг ударил Ганимара настолько сильно, что тот ослабил хватку. Правая рука его стала какой-то тяжелой и безжизненно повисла.

– Если бы на набережной Орфевр учили приемам джиу-джитсу, – заявил Люпен, – то вы знали бы, что по-японски этот прием называется уди-си-ги. – И холодно добавил: – Еще секунда, и я сломал бы вам руку. Впрочем, вы получили бы то, что заслужили. Как вы, старый друг, которого я уважаю, перед которым открылся, как вы могли злоупотребить моим доверием? Это плохо… Ну, что там у вас?

Ганимар молчал. Побег, за который он считал себя ответственным, – разве не он ввел в заблуждение суд своим сенсационным заявлением? – этот побег стал постыдным клеймом на его карьере. Слеза скатилась по щеке к седым усам.

– Ох, Ганимар, не расстраивайтесь! Если бы вы не заговорили, я сделал бы так, чтобы заговорил кто-нибудь другой. Послушайте, разве я мог допустить, чтобы Дезире Бодрю вынесли приговор?

– Значит, – прошептал Ганимар, – значит, это вы были там? И здесь… это тоже вы!

– Я, всегда я, только я.

– Разве такое возможно?

– Для этого не надо хватать звезд с неба. Достаточно, как сказал славный председатель суда, готовиться в течение лет десяти-двенадцати, чтобы уметь противостоять любым случайностям.

– Но ваше лицо, ваши глаза…

– Поймите же, если я работал восемнадцать месяцев в больнице Святого Людовика у доктора Альтье, то вовсе не ради любви к искусству. Я полагал, что тот, кто в один прекрасный день удостоится чести называть себя Арсеном Люпеном, не должен подчиняться обычным законам внешности и идентичности. Внешность? Да ее изменяют по собственному усмотрению! Подкожная инъекция парафина приподнимает кожу до нужного уровня. Пирогаллол превращает вас в могиканина. Сок большого чистотела самым действенным образом украшает всевозможными лишаями и язвами. Одно химическое вещество действует на рост волос и бороды, другое изменяет голос. Прибавьте к этому два месяца диеты в камере номер двадцать четыре, упражнения, которые я делал тысячу раз, чтобы мой рот искажался в оскале, голова клонилась вниз, а спина горбилась. Наконец, пять капель атропина, чтобы сделать взгляд блуждающим, и делу конец!

– Я не понимаю, как надзиратели…

– Изменения происходили постепенно. Они не могли их заметить.

– Но Дезире Бодрю?

– Дезире Бодрю существует. Это невиновный бедолага, которого я встретил в прошлом году. Он действительно немного похож на меня. Предвидя, что меня могут арестовать в любой момент, я поместил его в надежное место и сразу же принялся подмечать различия, чтобы сгладить их у себя, насколько это возможно. Мои друзья устроили так, что он провел ночь в камере предварительного заключения при префектуре и вышел оттуда примерно в то же время, что и я. Надо было, чтобы наше сходство все заметили. Обратите внимание, я хотел, чтобы вы легко обнаружили его следы, иначе правосудие задумалось бы над вопросом: а кем же был он? Представив правосудию этого столь примечательного Бодрю, я знал, что оно непременно – понимаете, непременно! – набросится на него. Причем, несмотря на непреодолимые трудности подмены, правосудие предпочтет поверить в нее, но уж никак не распишется в своем бессилии.

– Да, в самом деле, – прошептал Ганимар.

– К тому же, – воскликнул Арсен Люпен, – у меня на руках был восхитительный козырь, карта, которую я подсунул с самого начала: все ждали моего будущего бегства. И вот вы и все остальные допустили грубейшую ошибку в азартной игре, которую я вел с правосудием, поставив на кон свою свободу: вы в очередной раз предположили, что я действую из бахвальства, что я, словно желторотый юнец, ослеплен своими победами. Но чтобы я, Арсен Люпен, так мелко плавал! И так же, как в деле Каорна, вы сказали себе: «Раз Арсен Люпен кричит на весь мир о своем побеге, значит, у него есть весомые причины для этого». Но, черт возьми, поймите же: чтобы убежать… не убегая, необходимо заставить всех без исключения поверить в это бегство. Мой побег должен был стать абсолютной догмой, истиной, непреложной, как солнце. Так оно и произошло благодаря моей воле. Арсен Люпен сбежит, Арсен Люпен не будет присутствовать на своем процессе. А когда вы встали и сказали: «Этот человек не является Арсеном Люпеном», было бы противоестественно, если бы хоть один человек тут же не поверил, что я и Арсен Люпен – разные люди. Если бы хоть у кого-то возникли сомнения, если бы кто-нибудь сказал: «А вдруг это действительно Арсен Люпен?», в ту же минуту я бы погиб. Достаточно было наклониться ко мне, но не с уверенностью, что я не Арсен Люпен, как это сделали вы и прочие, а с мыслью, что я мог бы быть Арсеном Люпеном, несмотря на все меры предосторожности, меня узнали бы. Но я был спокоен. Логически и психологически эта простая мысль не могла никому прийти в голову. – Вдруг Арсен Люпен схватил Ганимара за руку. – Послушайте, признайтесь, что всю неделю после нашей беседы в Санте вы ждали меня у себя дома в четыре часа, как я и обещал?

– Но тюремная карета? – спросил Ганимар, избегая ответа.

– Блеф! Мои друзья починили списанную и заменили ею настоящую. Они хотели выручить меня. Но я понимал, что без благоприятного стечения обстоятельств это ни к чему не приведет. Однако я счел полезным изобразить попытку побега и придать ей широкую огласку. Дерзкий первый побег придавал реальность второму.

– Таким образом, сигара…

– Я сам вложил в нее записку, равно как и в нож.

– Но кто писал записки?

– Я.

– А таинственная корреспондентка?

– Мы с ней составляем одно целое. Я могу писать любым почерком.

Ганимар немного поразмыслил и возразил:

– Но как получилось, что сотрудники антропометрической службы, достав карточку Бодрю, не заметили, что она в точности соответствует карточке Арсена Люпена?

– Карточки Арсена Люпена не существует.

– Надо же!

– Или она фальшивая. Я долго изучал этот вопрос. Система Бертильона основывается прежде всего на визуальном описании. Как вы сами видите, этот метод не безупречен. Затем идут различные измерения: головы, пальцев, ушей и так далее. Здесь уж ничего не поделаешь.

– И что?

– Пришлось заплатить. Еще до моего возвращения из Америки один из сотрудников службы согласился занести ложные данные в мою карточку прежде, чем меня обмеряли с ног до головы. Этого оказалось достаточно, чтобы вся система рухнула и карточка попала в другой ящик, а не в тот, куда должна была попасть. Таким образом, карточка Дезире Бодрю не могла соответствовать карточке Арсена Люпена.

Вновь воцарилось молчание. Затем Ганимар спросил:

– И что же вы теперь собираетесь делать?

– Теперь, – воскликнул Арсен Люпен, – я собираюсь хорошенько отдохнуть, отъесться и постепенно стать самим собой. Конечно, хорошо побыть Бодрю или кем-нибудь другим, изменить личность, как меняешь рубашку, выбрать новую внешность, новый голос, новый взгляд, новый почерк. Но порой после всего этого бывает очень трудно узнать самого себя, что весьма прискорбно. Сейчас же я испытываю нечто подобное тому, что испытывает человек, потерявший свою тень. Я собираюсь отправиться на поиски… и найти самого себя.

Дневной свет угасал, сменяясь сумерками. Арсен Люпен прошелся взад-вперед и, остановившись перед Ганимаром, спросил:

– Полагаю, нам больше не о чем разговаривать?

– Почему же? – ответил инспектор. – Я хотел бы знать, откроете ли вы всю правду о своем побеге. Ошибка, которую я допустил…

– О, никто и никогда не узнает, что на свободе оказался Арсен Люпен. У меня есть достаточно веских причин для того, чтобы окружить свою особу самыми невероятными тайнами. И поэтому я хочу, чтобы этот побег был подобен чуду. Не бойтесь, дружище. И прощайте. Сегодня вечером я ужинаю в городе. Мне еще надо переодеться.

– А я думал, что вы мечтаете об отдыхе.

– Увы! Есть светские обязанности, от которых невозможно увиливать. Отдых начнется завтра.

– И где же вы ужинаете?

– В английском посольстве.

Таинственный пассажир

Накануне я распорядился, чтобы мой автомобиль отогнали в Руан по шоссе. Сам же я собирался поехать туда на поезде, а потом должен был отправиться к друзьям, жившим на берегах Сены.

В Париже, за несколько минут до отправления поезда, мое купе буквально захватили семеро мужчин, пятеро из которых курили. И какой бы короткой ни была поездка в скором поезде, перспектива провести все это время в подобном обществе не представлялась мне заманчивой, тем более в этом вагоне старой конструкции не было коридора. Взяв пальто, газеты и путеводитель, я перешел в другое купе.

Это купе занимала дама. Увидев меня, она так поморщилась от досады, что я не мог этого не заметить. Потом она наклонилась к мужчине, стоявшему на подножке вагона. Наверно, это был муж дамы, который проводил ее до вокзала. Мужчина внимательно посмотрел на меня. Видимо, осмотр закончился благоприятно для меня, поскольку он тихо заговорил с женой, ласково улыбаясь, словно успокаивая испуганного ребенка. Дама тоже улыбнулась и дружески посмотрела на меня, будто внезапно поняла, что я принадлежу к тому типу галантных мужчин, с которыми женщина может находиться в запертой каморке площадью в шесть квадратных футов, ничего не опасаясь.

Муж сказал даме:

– Не сердись, дорогая, у меня срочная встреча. Я не могу больше задерживаться.

Он нежно поцеловал ее и ушел. Жена послала ему в окно несколько воздушных поцелуев и промокнула глаза носовым платком.

Раздался свисток, и поезд тронулся.

В этот момент, несмотря на протесты железнодорожных служащих, дверь открылась и в наше купе ворвался мужчина. Моя спутница, раскладывавшая свои вещи в сетке, вскрикнула от ужаса и упала на сиденье.

Я не из трусливых, но, признаюсь вам, подобные вторжения в последнюю минуту производят на меня тягостное впечатление. Они кажутся мне двусмысленными, неестественными. В них кроется какой-то подвох, иначе почему…

Тем не менее внешность нового пассажира и его манеры немного сгладили первое неприятное впечатление. Корректный, даже элегантный, хорошо подобранный галстук, чистые перчатки, волевое лицо… Но, черт возьми, где же я видел это лицо?! У меня не было ни малейших сомнений: я его видел. Вернее, в моей памяти всплыло нечто похожее на воспоминание. Обычно такие ощущения оставляет многократное созерцание портрета, оригинал которого так и не удалось увидеть. В то же время я чувствовал, что рыться в памяти бесполезно, настолько расплывчатым и смутным было это воспоминание.

Но, посмотрев на даму, я поразился ее бледности. Даже черты ее лица исказились. Она смотрела на своего соседа, сидевшего рядом, с нескрываемым ужасом. Я заметил, что дрожащая рука дамы потянулась к небольшому саквояжу, который лежал в двадцати сантиметрах от нее. В конце концов она схватила его и нервно прижала к себе.

Наши взгляды встретились. В ее глазах я прочел такую боль и тревогу, что не выдержал и спросил:

– Вам плохо, сударыня? Может, открыть окно?

Ничего не ответив, она испуганно взглянула на нашего спутника. Я улыбнулся той же улыбкой, что и муж дамы, пожал плечами и знаками показал, что ей нечего бояться, что я рядом. Впрочем, этот господин казался мне вполне безобидным.

В эту минуту он обернулся к нам, оглядел нас по очереди с ног до головы и забился в угол. Больше он не шевелился.

Воцарилась тишина. Но дама, видимо, собрав все силы перед решительным поступком, едва слышно прошептала:

– Знаете ли вы, что он в нашем поезде?

– Кто?

– Он… Он… Уверяю вас.

– Но кто?

– Арсен Люпен.

Она не сводила глаз с пассажира. И это ужасное имя, сказанное по слогам, было адресовано скорее ему, чем мне.

Пассажир надвинул шляпу на лицо. Хотел ли он скрыть свое смущение или просто решил поспать?

Я возразил:

– Вчера Арсена Люпена заочно приговорили к двадцати годам каторжных работ. Поэтому маловероятно, что уже сегодня он проявит неосторожность, показавшись на людях. К тому же, насколько мне известно, газеты писали, что после знаменитого побега из Санте его видели этой зимой в Турции.

– Он едет в нашем поезде, – повторила дама чуть громче, явно для того, чтобы наш спутник ее услышал. – Мой муж является заместителем начальника Службы исполнения наказаний, и сам комиссар вокзала сообщил нам, что Арсена Люпена ищут.

– Это еще не доказывает…

– Его видели в зале ожидания. Он купил билет до Руана, в первый класс.

– Но ведь тогда его было легко арестовать…

– Он исчез. Контролер, стоявший при входе в зал ожидания, не видел его. Полагают, что он прошел по перронам, где останавливаются пригородные поезда, и поднялся в экспресс, который отходит на десять минут позже нашего поезда.

– Вот там его, вероятно, и сцапали.

– А если в последний момент он выпрыгнул из экспресса и сел в наш поезд? Это вполне возможно… даже вполне вероятно…

– В таком случае его сцапают здесь. Железнодорожные служащие и полицейские не могли не заметить человека, перебежавшего из одного поезда в другой. Когда мы прибудем в Руан, его возьмут тепленьким.

– Его? Да никогда! Он найдет способ сбежать.

– Тогда я желаю ему приятного путешествия.

– Но до Руана он многое может натворить!

– Что именно?

– Откуда мне знать? Надо быть готовыми ко всему!

Дама была крайне взволнована. Сама обстановка в определенной степени способствовала этому нервному возбуждению. Я машинально заметил:

– Действительно, бывают любопытные совпадения… Но успокойтесь. Даже если предположить, что Арсен Люпен едет в нашем поезде, держаться он будет осмотрительно. Ему незачем навлекать на себя новые неприятности, поэтому он будет думать только о том, как бы избежать опасности.

Мои слова не убедили даму, тем не менее она промолчала, не желая, несомненно, показаться бестактной.

Я развернул газеты и принялся читать отчеты о процессе Арсена Люпена. Поскольку в них не содержалось ничего нового, они не вызвали у меня особого интереса. К тому же я устал и не выспался. Я чувствовал, как мои веки смыкаются, а голова падает на грудь.

– Нет, сударь, не надо спать!

Дама вырвала из моих рук газеты и с возмущением посмотрела на меня.

– Разумеется, не надо, – ответил я. – Я и не собираюсь спать.

– Это было бы крайне неосмотрительно, – заявила она.

– Крайне неосмотрительно, – повторил я.

Я отчаянно боролся со сном, цепляясь взглядом за пейзаж, за облака, плывшие по небу. Но вскоре все это словно растворилось, образы взбудораженной дамы и дремлющего господина исчезли из моего сознания, и меня окутала полнейшая, глубокая сонная тишина.

Вскоре эту тишину нарушили легкие смутные сны, в которых определенное место занимал некий субъект по имени Арсен Люпен, игравший в них не последнюю роль. Вот он уходил за горизонт, неся на спине мешок с драгоценностями, перелезал через стены и выносил мебель из замков…

И тут силуэт этого человека, который больше не был Арсеном Люпеном, обозначился яснее. Он шел мне навстречу, становясь все больше и больше, с невероятной ловкостью заскочил в вагон и повалился прямо на меня.

Острая боль… Пронзительный крик… Я проснулся. Этот человек, пассажир, сжимал мне горло, придавив коленом грудь.

Я видел все это смутно, поскольку мои глаза были налиты кровью. Я также видел даму, корчившуюся в углу в нервном припадке. Я даже не пытался оказать сопротивление. Впрочем, у меня на это не было сил. Кровь стучала в висках, я задыхался… Я хрипел… Еще минута… И я задохнулся бы.

Вероятно, мужчина это почувствовал, поскольку ослабил хватку. Не отходя от меня, он правой рукой вытащил веревку с заранее приготовленной скользящей петлей и резким движением связал мне руки. В одну минуту я оказался связан, обездвижен и с кляпом во рту.

Все это он проделал самым естественным образом, с ловкостью, выдававшей знатока, профессионала, поднаторевшего в кражах и прочих преступлениях. Ни одного слова, ни одного лишнего движения. Хладнокровие и смелость. И вот я лежал на скамье, словно мумия. Я, Арсен Люпен!

По правде говоря, ситуация выглядела комичной. Несмотря на серьезное положение дел, я не мог не признать, что тут попахивало пикантной иронией. Арсена Люпена провели, как новичка! Арсена Люпена обчистили, как первого встречного, поскольку бандит, разумеется, избавил меня от кошелька и бумажника! Арсен Люпен стал жертвой! Его одурачили, победили… Какое приключение!

Оставалась дама. Но на нее он даже не обратил внимания, только поднял сумочку, валявшуюся на ковре, вытащил оттуда драгоценности, портмоне, золотые и серебряные безделушки. Дама, приоткрыв один глаз, задрожала от ужаса, сама сняла с пальцев кольца и протянула их мужчине, словно хотела избавить его от лишних усилий. Он взял кольца и посмотрел на даму – она тут же лишилась чувств.

По-прежнему молчаливый и спокойный, не обращая на нас внимания, он сел на свое место, закурил сигарету и принялся рассматривать похищенные сокровища. Похоже, осмотр его полностью удовлетворил.

Я же отнюдь не был удовлетворен. Я не говорю о двенадцати тысячах франков, которых меня столь дерзко лишили. С этой утратой я смирился, поскольку рассчитывал, что эта сумма вернется ко мне в самое ближайшее время, как и очень важные бумаги, лежавшие в моем бумажнике: планы, расчеты, адреса, списки корреспондентов, компрометирующие письма. В данный момент у меня был более насущный и серьезный повод для беспокойства.

Что произойдет дальше?

Как вы понимаете, суматоха, вызванная моим появлением на вокзале Сен-Лазар, не ускользнула от моего внимания. Будучи приглашенным к друзьям, которых я посещал под именем Гийома Берла и для которых мое сходство с Арсеном Люпеном служило поводом для беззлобных шуток, я не мог хорошенько загримироваться. Разумеется, меня заметили. К тому же все видели мужчину, несомненно, Арсена Люпена, который перебежал из экспресса в скорый поезд. Значит, комиссар полиции Руана, предупрежденный телеграммой, неизбежно, фатально явится в сопровождении многочисленных полицейских на вокзал к приходу поезда, будет допрашивать всех подозрительных пассажиров и прикажет тщательно обыскать вагоны.

Все это я предвидел, но не особенно волновался, уверенный в том, что полиция Руана не проницательнее парижской полиции. Я не сомневался, что сумею пройти незамеченным. Разве недостаточно будет небрежно показать при выходе депутатскую карточку, благодаря которой я уже внушил полное доверие контролеру вокзала Сен-Лазар? Но как все изменилось! Меня лишили свободы. Я не мог применить ни один из своих обычных трюков. В одном из вагонов комиссар обнаружит господина Арсена Люпена, которого ему преподнесет счастливый случай, да еще связанного по рукам и ногам, кроткого, как агнец Божий, упакованного, готовенького. Комиссару останется только получить груз, как получают на вокзале почтовые посылки, корзины с дичью, овощами или фруктами.

Но как я, опутанный веревкой, мог избежать столь прискорбной развязки?

Скорый поезд, проскочив мимо Вернона и Сен-Пьера, мчался в сторону Руана, единственной и уже такой близкой остановки.

Была еще одна проблема, интриговавшая меня. Ко мне она прямого отношения не имела, но ее решение вызывало у меня профессиональный интерес. Что намеревался делать наш спутник?

Если бы я был один, то в Руане он успел бы спокойно покинуть поезд. Но дама? Едва он откроет дверь, как дама, в данный момент столь послушная и тихая, наверняка закричит, начнет метаться и звать на помощь.

Вот это меня и удивляло. Почему он не обездвижил ее, как и меня? Ведь это позволило бы ему незаметно исчезнуть до того, как будет обнаружено это двойное преступление.

Пассажир по-прежнему курил, уставившись в окно, по которому косыми линиями медленно стекали капли дождя. Один раз он все же обернулся, схватил мой путеводитель и что-то проверил по нему.

Дама старательно изображала обморок, чтобы обмануть врага. Но кашель, вызванный табачным дымом, выдавал ее.

Мне же было очень плохо, тело ныло от боли. И я все размышлял… прикидывал…

Пон-де-л’Арш, Уассель… Скорый поезд мчался, словно опьянев от скорости.

Сент-Этьен… Мужчина встал и сделал два шага в нашу сторону, на что дама поспешила ответить новым вскриком и непритворным обмороком.

Но что он задумал? Пассажир опустил окно с нашей стороны, дождь яростно хлестал. Мужчина был явно раздражен тем, что у него нет ни зонтика, ни пальто. Бросив взгляд на сетку, он увидел там дамский зонтик и взял его. Потом надел мое пальто.

Поезд мчался по мосту через Сену. Мужчина закатал брюки, затем, перегнувшись, поднял щеколду с наружной стороны.

Уж не собирается ли он прыгать? При такой скорости прыжок означает верную смерть. Поезд ворвался в туннель под холмом Сен-Катрин. Мужчина приоткрыл дверцу и нащупал ногой верхнюю ступеньку. Какое безумие! Темнота, дым, грохот – все это делало его попытку бредовой. Но вдруг поезд замедлил ход, тормоза сдерживали стремительное движение колес. Через минуту состав шел уже еле-еле. Вне всякого сомнения, в этой части туннеля велись ремонтные работы. Вероятно, они начались несколько дней назад, и наш спутник знал об этом.

Ему оставалось только поставить другую ногу на верхнюю ступеньку, спуститься на вторую, а затем спокойно уйти. Правда, он не забыл закрыть дверь и опустить щеколду.

Едва он исчез, в окно хлынул дневной свет. Поезд выехал в долину. Еще один туннель, и мы прибудем в Руан.

Дама тут же пришла в себя и первым делом принялась оплакивать свои украденные драгоценности. Я взглядом молил ее о помощи. Она поняла и вытащила кляп, мешавший мне нормально дышать. Она также хотела распутать веревку, но я остановил ее:

– Нет, нет! Пусть полиция увидит все, как есть. Я хочу, чтобы полицейские поняли, какой он негодяй!

– А если я нажму «тревожную кнопку»?

– Поздно! Надо было об этом подумать, когда он напал на меня!

– Но тогда он убил бы меня! Ах, сударь, разве я не предупреждала вас, что он едет в нашем поезде? Я сразу же узнала его по портрету. И вот он сбежал с моими драгоценностями…

– Не волнуйтесь, его найдут.

– Найдут Арсена Люпена? Да никогда!

– Все зависит от вас, сударыня. Когда мы прибудем в Руан, встаньте около двери и зовите на помощь, кричите как можно громче. Полицейские и железнодорожные служащие сразу же прибегут. Вы должны рассказать им обо всем, что видели, в нескольких словах, о том, что я стал жертвой нападения, и о бегстве Арсена Люпена. Опишите его. Он в мягкой шляпе, с зонтиком, с вашим зонтиком, и в приталенном пальто…

– В вашем пальто, – уточнила она.

– В моем? Нет, в своем. У меня не было пальто.

– Мне показалось, что он, когда вошел, тоже был без пальто.

– Да, конечно… Возможно, кто-нибудь забыл это пальто. Но он убежал в пальто, и это главное… В сером приталенном пальто, запомните… А-а, чуть не забыл! Сначала скажите, как вас зовут. Должность, занимаемая вашим мужем, усилит рвение этих господ.

Поезд прибыл в Руан. Дама уже стояла около двери. Я заговорил твердым, почти повелительным тоном, чтобы мои слова хорошенько запечатлелись у нее в памяти:

– Назовите и мое имя: Гийом Берла. При необходимости скажите, что вы знаете меня… Это позволит нам выиграть время… Необходимо, чтобы они как можно скорее начали предварительное расследование… Сейчас самое важное – не упустить Арсена Люпена… Ваши драгоценности… Вы не ошибетесь, не так ли? Гийом Берла, приятель вашего мужа.

– Договорились… Гийом Берла…

Она уже звала на помощь, отчаянно жестикулируя. Едва поезд остановился, как в купе поднялся какой-то мужчина в сопровождении еще нескольких человек. Наступил критический момент.

Задыхаясь, дама воскликнула:

– Арсен Люпен… Он напал на нас… Украл все мои драгоценности… Я госпожа Рено… Мой муж – заместитель директора Службы исполнения наказаний… А вот и мой брат, Жорж Ардель, директор «Руанского кредита»… Вы должны его знать. – Дама поцеловала подошедшего молодого человека, с которым поздоровался комиссар, и плачущим голосом продолжила: – Да, Арсен Люпен… Пока этот господин спал, он схватил его за горло… Это господин Берла, друг моего мужа…

Комиссар спросил:

– Но где же Арсен Люпен?

– Он выпрыгнул из поезда в туннеле, за Сеной.

– Вы уверены, что это был он?

– Уверена ли я? Я прекрасно его узнала! Впрочем, его видели на вокзале Сен-Лазар. Он был в мягкой шляпе…

– Нет… В жесткой фетровой шляпе, как вот эта, – поправил ее комиссар, указывая на мою шляпу.

– В мягкой шляпе, я это утверждаю! – повторила мадам Рено. – И в сером приталенном пальто.

– Действительно, – пробормотал комиссар, – в телеграмме говорилось о сером пальто с черным бархатным воротником.

– Именно так, с черным бархатным воротником! – торжествующе воскликнула мадам Рено.

Я с облегчением вздохнул. Ах, моя славная, моя прелестная спутница!

Полицейские освободили меня от пут. Я искусал себе губы так, что потекла кровь. Согнувшись вдвое, поднеся носовой платок ко рту, как и подобает человеку, долгое время занимавшему неудобное положение и хранящему на лице кровавые следы от кляпа, я слабым голосом сказал комиссару:

– Сударь, это был Арсен Люпен, тут нет сомнений… Если вы поторопитесь, то поймаете его… Полагаю, я могу оказаться вам полезным…

Вагон, которому предстояло стать объектом расследования, отцепили. Поезд отправился в Гавр. Сквозь толпу любопытных, собравшихся на перроне, нас проводили в кабинет начальника вокзала.

И тут я заколебался. Под каким-нибудь благовидным предлогом я мог уйти, найти свой автомобиль и скрыться. Ждать было слишком опасно. Если произойдет что-либо неожиданное или из Парижа придет телеграмма, я погиб.

Конечно, но грабитель? Вынужденный рассчитывать лишь на собственные силы, да еще в незнакомом месте, я вряд ли смогу его разыскать.

«Ба, попытаем удачу, – сказал я сам себе, – и останемся. Партию трудно выиграть, но она такая увлекательная! И ставки того стоят».

Нас попросили еще раз повторить показания, но тут я воскликнул:

– Господин комиссар, сейчас Арсен Люпен опережает нас! Мой автомобиль стоит во дворе. Если вам будет угодно сесть в него, мы попытаемся…

Комиссар хитро улыбнулся.

– Неплохая мысль… Настолько неплохая, что уже осуществляется.

– Вот как!

– Да, сударь, двое полицейских уже отправились на велосипедах… какое-то время назад.

– Но куда?

– К выходу из туннеля. Там они соберут улики, снимут показания и нападут на след Арсена Люпена.

Я не удержался и пожал плечами.

– Ваши полицейские не соберут никаких улик и не найдут ни одного свидетеля.

– Да что вы?

– Арсен Люпен устроит так, что никто не увидит, как он выходит из туннеля. Он доберется до ближайшей дороги, а оттуда…

– А оттуда направится в Руан, где мы его и схватим.

– Он не направится в Руан.

– Значит, останется в окрестностях города, где мы чувствуем себя еще увереннее…

– Он не останется в окрестностях.

– О! И где же он будет прятаться?

Я вытащил свои часы.

– В настоящее время Арсен Люпен бродит недалеко от вокзала Дарнеталя. Без десяти одиннадцать, то есть через двадцать две минуты, он сядет в поезд, который с Северного вокзала Руана отправится в Амьен.

– Вы полагаете? Но почему вы так в этом уверены?

– О, все очень просто. В купе Арсен Люпен рассматривал мой путеводитель. Зачем? Не проходила ли другая ветка недалеко от того места, где он исчез? Не было ли на этой ветке вокзала? Останавливался ли на этом вокзале какой-нибудь поезд? Я тоже сверился с путеводителем и все понял.

– Право же, сударь, – заметил комиссар, – какой великолепный вывод! Какая осведомленность!

Но, увлекшись, я допустил оплошность, продемонстрировав свою осведомленность. Комиссар с удивлением смотрел на меня. Мне показалось, что у него возникли кое-какие подозрения. О, очень смутные, потому что на фотографиях, разосланных прокуратурой по всей стране, Арсен Люпен разительно отличался от человека, стоявшего сейчас перед ним. Комиссар никак не мог меня узнать. И все же он сомневался, испытывал смутную тревогу.

Воцарилась тишина. Какая-то двусмысленность, неуверенность мешали продолжить разговор. Я даже вздрогнул, настолько мне стало не по себе. Неужели удача отвернулась от меня? Взяв себя в руки, я рассмеялся.

– Боже мой, неужели вы не понимаете, что я хочу вернуть украденный бумажник? Мне представляется, что если бы вы соизволили дать мне в помощь двух полицейских, то вместе мы, вероятно, смогли бы…

– О, прошу вас, господин комиссар, – воскликнула госпожа Рено, – послушайте господина Берла!

Вмешательство моей замечательной спутницы сыграло решающую роль. Произнесенная женой влиятельного чиновника фамилия «Берла» становилась действительно моей и удостоверяла мою личность настолько убедительно, что не оставалось места никаким подозрениям. Комиссар встал.

– Господин Берла, поверьте, я был бы рад, если бы вам сопутствовал успех. Я, как и вы, крайне заинтересован в аресте Арсена Люпена.

Комиссар проводил меня до автомобиля. Полицейские, которых он мне представил, Оноре Массоль и Гастон Деливе, заняли свои места. Я сел за руль. Механик крутанул ручку, заводя мотор. Через несколько минут мы покинули вокзал. Я был спасен.

Ах! Признаюсь, проезжая по бульварам, опоясывавшим старинный нормандский город, на огромной скорости, которую развили тридцать пять лошадиных сил моего «моро-лептона», я испытывал определенную гордость. Мотор ровно урчал. Справа и слева от нас проносились деревья. Свободный, вне опасности, я думал только о том, как при помощи двух достойных представителей власти уладить свои личные дела. Арсен Люпен отправлялся на поиски Арсена Люпена!

Скромные защитники общественного порядка, Гастон Деливе и Оноре Массоль, как я высоко ценил вашу помощь! Что бы я делал без вас? Не будь вас, сколько бы раз я свернул на перекрестках не туда? Не будь вас, Арсен Люпен заблудился бы, а тот, другой, убежал!

Но это был еще не конец. Далеко нет. Сначала мне предстояло догнать этого типа, а потом завладеть бумагами, которые он украл у меня. Ни за что на свете мои помощники не должны были хотя бы краем глаза видеть эти документы, а уже тем более брать их в руки. Использовать полицейских, но действовать без них – вот чего я хотел. Но это было не так просто.

В Дарнеталь мы прибыли через три минуты после ухода поезда. Правда, я немного успокоился, узнав, что тип в сером приталенном пальто с черным бархатным воротником купил билет до Амьена в купе второго класса и сел на поезд. Решительно, мои первые шаги в качестве полицейского были многообещающими.

Деливе сказал:

– Это экспресс, он остановится только в Монтеролье-Бюши через девятнадцать минут. Если мы не опередим Арсена Люпена, он может добраться до Амьена, затем пересесть в поезд, идущий в Клер, и уехать в Дьепп или в Париж.

– Сколько километров до Монтеролье?

– Двадцать три.

– Двадцать три километра за девятнадцать минут… Мы приедем раньше, чем он.

Захватывающая гонка! Никогда прежде верный «моро-лептон» не откликался на мое нетерпение с таким пылом и чуткостью. Мне казалось, что я напрямую передавал ему свою волю, без посредничества рычагов и тумблеров. Он разделял все мои желания, одобрял мое упорство. Он понимал мою злость на этого мерзавца Арсена Люпена. Негодяй! Предатель! Сумею ли я одолеть его? Посмеется ли он еще раз над авторитетом, воплощением которого я был?

– Направо! – кричал Деливе. – Налево! Прямо!

Мы летели над землей. Дорожные указатели казались маленькими зверушками, которые при нашем появлении испуганно падали в обморок. И вдруг на повороте показалось облако дыма. Это был Северный экспресс.

На протяжении километра шла борьба, бок о бок. Неравная борьба, исход которой был предрешен. К моменту прибытия мы обогнали его на двадцать корпусов.

Через три секунды мы уже стояли перед купе второго класса. Двери открылись. С поезда сошли несколько пассажиров. Но моего вора не было. Мы осмотрели купе. Никаких следов Арсена Люпена.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Вероятно, он заметил меня в автомобиле и узнал, когда мы ехали рядом. Он спрыгнул!

Начальник поезда подтвердил мое предположение. Он видел человека, скатившегося по насыпи в двухстах метрах от вокзала.

– Смотрите, вон туда… Он переходит железнодорожный переезд.

Я бросился вперед, помощники поспешили за мной, вернее, один помощник, поскольку Массоль оказался великолепным бегуном, не только быстрым, но и выносливым. За несколько секунд расстояние, отделявшее его от беглеца, заметно сократилось. Тот заметил преследователя, перепрыгнул через изгородь, помчался к холму и взобрался на него. Мы издалека видели, как он бросился в небольшой лесок.

Мы добрались до леса. Массоль уже ждал нас. Он решил, что не стоит углубляться туда, иначе может потерять нас.

– Поздравляю вас, мой дорогой друг, – обратился я к нему. – После подобной гонки наш молодчик наверняка выдохся. Мы схватим его.

Я осмотрел окрестности, размышляя, как бы самому настигнуть беглеца, чтобы отобрать у него похищенные вещи, чего не допустили бы стражи правопорядка без предварительных многочисленных и к тому же неприятных расспросов. Затем вернулся к своим спутникам.

– Все очень просто. Вы, Массоль, стойте слева. А вы, Деливе, справа. И следите за дальней опушкой. Он не сможет пройти незамеченным, если только не выберет овраг, но там буду я. Если он не выйдет, мне придется углубиться в лес и выгнать его к одному из вас. Вам остается лишь ждать. Да, чуть не забыл! В случае тревоги я выстрелю.

Массоль и Деливе заняли свои места. Как только они скрылись, я углубился в лесок, стараясь идти крайне осторожно, чтобы меня не было ни видно, ни слышно. Я пробирался через густые заросли, где были проложены узкие охотничьи тропы. Идти там можно было лишь согнувшись, словно по зеленому подземному ходу.

Одна из тропинок вывела меня на поляну. На мокрой траве еще сохранились чьи-то следы. Я пошел по ним, пробираясь через подлесок. Следы привели меня к подножию небольшого холма, на вершине которого стояла полуразвалившаяся лачуга, возведенная из строительных отходов.

«Он должен быть здесь, – подумал я. – Хороший наблюдательный пункт».

Я пробрался ближе к лачуге. Легкий шорох выдал чье-то присутствие. Действительно, через дверной проем я увидел мужчину. Он стоял ко мне спиной.

В два прыжка я набросился на него. Мужчина попытался наставить на меня револьвер, который держал в руке, но я помешал этому, повалив его на пол. Потом я скрутил ему руки за спиной и надавил коленом на грудь.

– Послушай, малыш, – шепнул я ему на ухо, – я Арсен Люпен. Ты немедленно и добровольно вернешь мой бумажник и сумочку дамы. За это я вырву тебя из лап полиции и зачислю в разряд своих друзей. Только одно слово: да или нет?

– Да, – прошептал он.

– Тем лучше. Сегодня утром ты красиво сделал свое дело. Мы договоримся.

Я встал. Он сунул руку в карман, выхватил нож и попытался меня ударить.

– Идиот! – воскликнул я.

Одной рукой я парировал удар, другой же изо всех сил ударил по сонной артерии… Он упал как подкошенный.

Открыв свой бумажник, я увидел, что все документы и банковские билеты целы. Из любопытства я взял его кошелек и на конверте, который обнаружил там, прочитал имя: Пьер Онфрэ.

Я вздрогнул. Пьер Онфрэ, убийца с улицы Лафонтена в Отёе! Пьер Онфрэ, перерезавший горло госпоже Дельбуа и двум ее дочерям. Я склонился над ним. Да, это было то самое лицо, которое в купе вызвало у меня смутное воспоминание о чертах, которые я когда-то мельком видел.

Но время шло. Я положил в конверт две банкноты достоинством в сто франков и визитную карточку, на которой написал: «Арсен Люпен – своим славным коллегам Оноре Массолю и Гастону Деливе в знак признательности». Конверт я оставил на видном месте посредине комнаты, а рядом – сумочку мадам Рено. Как я мог не вернуть сумочку своей замечательной спутнице, которая оказала мне огромную помощь? Однако, каюсь, я все же вынул из сумочки все, что представляло определенный интерес, оставив лишь черепаховый гребень, губную помаду фирмы «Дорин» и пустой кошелек. Черт возьми, дело есть дело. К тому же ее муж занимается постыдным ремеслом!

Но что делать с этим человеком? Он начал шевелиться. Как поступить? У меня не было никакого желания ни спасать его, ни выносить приговор.

Я отобрал у него нож и револьвер и выстрелил в воздух.

«Сейчас примчатся те двое, – подумал я, – и пусть он сам выкручивается! Все произойдет так, как предначертано судьбой».

И я пустился бежать по тропинке на дне оврага.

Через двадцать минут проселочная дорога, которую я заметил во время преследования, вывела меня к автомобилю.

В четыре часа дня я телеграфировал своим друзьям в Руан, что непредвиденные обстоятельства вынудили меня отложить визит. Между нами говоря, я боюсь, что после того, как они узнают подробности, его придется отложить на неопределенное время. Какое жестокое разочарование их ждет!

В шесть часов я вернулся в Париж через Иль-Адам, Энгиен и ворота Бино.

Из вечерних газет я узнал, что полицейским удалось схватить Пьера Онфрэ.

На следующий день – не стоит пренебрегать достоинствами умной рекламы – газета «Эко де Франс» опубликовала следующую сенсационную заметку:

«Вчера в окрестностях Бюши после многочисленных инцидентов Арсен Люпен организовал арест Пьера Онфрэ. Убийца с улицы Лафонтена ограбил в поезде «Париж – Гавр» госпожу Рено, жену заместителя директора Службы исполнения наказаний. Арсен Люпен вернул госпоже Рено сумочку, в которой лежали ее драгоценности, и щедро наградил двух полицейских Сюрте, которые помогли ему осуществить столь драматический арест».

Колье королевы

Два-три раза в год по случаю грандиозных торжеств, таких как балы в австрийском посольстве или суаре леди Биллингстоун, графиня де Дрё-Субиз украшала свою белоснежную грудь «Колье королевы».

Это было то самое знаменитое, легендарное колье, которое придворные ювелиры Бёмер и Бассанж сделали для фаворитки короля дю Барри. Потом кардинал де Роан-Субиз намеревался преподнести колье королеве Франции Марии-Антуанетте, а авантюристка Жанна де Валуа, графиня де Ламот, вместе со своим мужем и их сообщником Рето де Вилетом разобрала его в один из февральских вечеров 1785 года.

По правде говоря, подлинной оставалась лишь оправа. Ее сохранил Рето де Вилет, в то время как господин де Ламот и его супруга промотали столь варварским образом вынутые камни, эти великолепные камни, так тщательно подобранные Бёмером. Позднее, в Италии, Рето де Вилет продал оправу Гастону де Дрё-Субизу, племяннику и наследнику кардинала, который спас дядю от разорения во время скандального банкротства дома Роан-Гемене и в память о нем выкупил несколько бриллиантов, оказавшихся у английского ювелира Джеффриса, дополнил их другими, такого же размера, но менее ценными, и сумел воссоздать чудесное колье-эсклаваж таким, каким оно вышло из рук Бёмера и Бассанжа.

Почти целый век род Дрё-Субизов гордился этим историческим колье. И хотя в силу различных обстоятельств состояние Дрё-Субизов значительно уменьшилось, они предпочли сократить расходы на дом, чем расстаться с королевской драгоценной реликвией. Последний граф де Дрё-Субиз дорожил колье, как дорожат наследием предков. Из предосторожности он арендовал сейф в «Лионском кредите» и хранил его там. Когда жена собиралась надевать колье, он лично ходил за ним, а на следующий день возвращал обратно.

В тот вечер на приеме в Кастильском дворце графиня пользовалась огромным успехом. Сам король Кристиан, в честь которого было устроено торжество, обратил внимание на ее ослепительную красоту. На изящной шее сверкали, обвивая ее, драгоценные камни. Тысячи граней бриллиантов сияли, переливаясь, как языки пламени в лучах света. Казалось, никто, кроме графини, не сумел бы с такой непринужденностью и благородством носить столь драгоценную тяжесть.

Это был двойной триумф. Граф де Дрё насладился им в полной мере, а когда они вошли в спальню их старинного особняка в Сен-Жерменском предместье, он откровенно торжествовал. Он гордился своей женой и, наверно, ничуть не меньше колье, овевавшим славой вот уже четыре поколения их рода. Графиня немного по-детски выражала свою радость. Впрочем, это было свидетельством ее гордого нрава.

Не без сожаления она сняла колье и протянула его мужу, который с восхищением принялся его разглядывать, словно прежде никогда не видел. Затем, положив колье в красный кожаный футляр с гербом кардинала, граф вошел в соседний кабинет, вернее, небольшой альков, полностью изолированный от спальни. Единственный вход в этот альков находился у подножия супружеского ложа. Как всегда, граф спрятал футляр на довольно высокой полке, среди шляпных коробок и стопок белья. Затем он закрыл дверь и разделся.

Утром граф встал около девяти часов, намереваясь до завтрака посетить «Лионский кредит». Он оделся, выпил чашечку кофе и прошел в конюшню. Здесь он отдал несколько распоряжений. У него вызывала беспокойство одна из лошадей, и он приказал вывести ее во двор и пустить рысью. Потом он вернулся к жене.

Графиня еще не покидала спальни. При помощи горничной она укладывала волосы.

– Вы уходите?

– Да… По этому делу…

– Ах, в самом деле… Так будет надежнее.

Граф вошел в кабинет. Через несколько секунд он спросил, впрочем, без всякого удивления:

– Вы взяли его, дорогая?

Графиня ответила:

– Что? Нет, я ничего не брала.

– Вы его переложили?

– Вовсе нет… Я даже не открывала эту дверь.

В смятении чувств граф появился на пороге и еле слышно пробормотал:

– Вы не брали его? Это не вы? Тогда…

Графиня подбежала к мужу, и они лихорадочно принялись за поиски, бросая на пол шляпные коробки и белье. Граф все повторял:

– Бесполезно… Все, что мы делаем, бесполезно… Вот сюда, я положил его вот сюда, на эту полку…

– Вы могли ошибиться.

– Я положил его вот сюда, на эту полку, и ни на какую другую.

Они зажгли свечу, поскольку в помещении было довольно темно, и вынесли все белье и вещи, мешавшие им. Когда в кабинете больше ничего не осталось, они были вынуждены с отчаянием признать, что знаменитое колье, «Колье королевы», исчезло.

Будучи женщиной решительной, графиня, не теряя времени на напрасные причитания, послала за комиссаром, господином Валорбом, проницательность и здравый смысл которого они уже имели возможность оценить. После того как его во всех подробностях ввели в курс дела, комиссар спросил:

– Вы уверены, господин граф, что ночью никто не проходил через вашу спальню?

– Абсолютно уверен. Я чутко сплю. Более того, дверь спальни была заперта на засов. Сегодня утром, когда жена звонком вызвала горничную, я отодвинул его.

– А нельзя ли проникнуть в кабинет каким-нибудь другим путем?

– Это невозможно.

– Там есть окно?

– Есть, но оно загорожено.

– Я хотел бы сам в этом убедиться.

Зажгли свечи. Господин Валорб тут же заметил, что окно было загорожено лишь наполовину комодом, который к тому же не касался рамы.

– Комод стоит достаточно близко к окну, – возразил господин де Дрё. – Его невозможно сдвинуть с места без грохота.

– А куда выходит это окно?

– Во внутренний дворик.

– И ниже есть еще этаж?

– Два этажа. Но на окнах этажа, отведенного для прислуги, установлены густые решетки. Именно поэтому у нас темновато.

Впрочем, когда комод отодвинули, все убедились, что окно было закрыто, а этого не могло быть в том случае, если бы кто-то проник в помещение снаружи.

– Если только, – заметил граф, – этот кто-то не прошел через нашу спальню.

– Но в таком случае дверь спальни не была бы заперта на засов.

Немного подумав, комиссар обратился к графине:

– Знали ли в вашем окружении, сударыня, что вы собирались надеть это колье вчера вечером?

– Разумеется, я этого не скрывала. Но никто не знал, что мы запираем его в кабинете.

– Никто?

– Никто… Если только…

– Прошу вас, сударыня, уточните. Это очень важный момент.

– Я подумала об Анриетте, – сказала графиня мужу.

– Об Анриетте? Да ей, как и другим, ничего об этом не известно.

– Ты уверен?

– Кто эта дама? – спросил господин Валорб.

– Подруга по монастырю. Она порвала со своей семьей, чтобы выйти замуж чуть ли не за рабочего. После смерти ее мужа я приютила Анриетту вместе с сыном и предоставила им жилье в особняке. – И с некоторым смущением графиня добавила: – Она мне оказывает кое-какие услуги. Руки у нее просто золотые.

– На каком этаже она живет?

– На нашем… Чуть дальше… В конце коридора… Я даже думаю… окно ее кухни…

– Выходит в этот же дворик, не так ли?

– Да, как раз напротив нашего окна.

После этих слов воцарилось молчание.

Потом господин Валорб попросил отвести его к Анриетте.

Они застали подругу графини за шитьем. Рядом читал книгу ее сын Рауль, мальчуган лет шести-семи. Комиссар удивился, увидев жалкое жилье, состоявшее из одной комнаты без камина и закутка, служившего кухней. Потом он принялся расспрашивать женщину. Казалось, она была потрясена, узнав о краже. Вчера вечером она помогала графине одеваться и сама застегнула колье.

– Господи! – воскликнула она. – Кто бы мог подумать…

– У вас есть какие-нибудь подозрения? Или сомнения? Вполне возможно, что преступник прошел через вашу комнату.

Анриетта искренне рассмеялась, даже не допуская мысли, что на нее могут пасть подозрения.

– Но я никуда не выходила из своей комнаты! Я никогда никуда не выхожу. Впрочем, посмотрите сами.

Анриетта открыла окно кухонного уголка.

– Смотрите, до подоконника напротив никак не меньше трех метров.

– Но кто вам сказал, что, по нашей версии, кража совершена именно так?

– Но… Разве колье находилось не в кабинете?

– Откуда вы это знаете?

– Господи! Я всегда знала, что на ночь его прячут там… Об этом столько раз говорили в моем присутствии…

Ее лицо, еще молодое, но поблекшее от страданий и переживаний, выражало глубочайшую нежность и смирение. Но вдруг при полном молчании на этом лице отразился страх, словно женщина почувствовала грозившую ей опасность. Анриетта прижала сына к себе. Ребенок взял ее за руку и нежно поцеловал.

– Надеюсь, – сказал господин де Дрё комиссару, когда они остались одни, – надеюсь, вы ее не подозреваете? Я ручаюсь за нее. Она воплощение порядочности.

– О, я целиком разделяю ваше мнение, – подтвердил господин Валорб. – Я лишь подумал о неосознанном сообщничестве. Но, признаюсь, эту гипотезу придется отбросить… Тем более что она никак не поможет решить проблему, с которой мы столкнулись.

Комиссар больше не занимался расследованием, которое продолжил и дополнил в последующие дни следователь. Были опрошены слуги, проверено состояние засова, проведены эксперименты с окном кабинета, тщательным образом обследован внутренний дворик… Все было напрасно. Засов был исправен. Окно снаружи нельзя было ни открыть, ни закрыть.

Особенно пристрастно проверяли Анриетту, поскольку, несмотря ни на что, все сводилось к ней. Ее жизнь исследовали, словно под микроскопом. Было установлено, что за последние три года она выходила из особняка лишь четыре раза и всегда за покупками, о которых было хорошо известно. На самом деле она служила горничной и портнихой госпожи де Дрё, которая обращалась с ней чрезвычайно строго, о чем тайком сообщили остальные слуги.

– Впрочем, – говорил следователь, который через неделю пришел к тому же выводу, что и комиссар, – даже если бы мы нашли виновного, а мы его не нашли, нам все равно не удалось бы узнать, каким образом была совершена кража. И справа, и слева мы наталкиваемся на две преграды: запертая дверь и закрытое окно. Двойная загадка! Как вор мог проникнуть в помещение и как он мог покинуть его – что гораздо труднее, – оставив за собой запертую на засов дверь и закрытое окно?

Через четыре месяца у следователя возникла тайная мысль. Он решил, что супруги де Дрё, испытывавшие финансовые трудности, причем весьма значительные, продали «Колье королевы», и закрыл дело.

Кража столь ценного украшения нанесла супругам де Дрё-Субиз удар, от которого они долго не могли оправиться. Своеобразный резерв в виде сокровища больше не обеспечивал им кредита. Заимодавцы стали более требовательными и менее благосклонными. Супругам пришлось принимать срочные меры, отчуждать собственность, закладывать имущество. Словом, они разорились бы, если бы их не спасли два крупных наследства, полученных от дальних родственников.

Гордость супругов также пострадала, словно они лишились одного колена в своей дворянской родословной. Как ни странно, но графиня ополчилась на свою бывшую подругу по пансиону. Она испытывала к Анриетте настоящую ненависть и открыто обвиняла ее в краже. Сначала Анриетту переселили на этаж, отведенный слугам, а затем и вовсе указали на дверь.

Жизнь текла своим чередом. Никаких особенных событий не происходило. Супруги много путешествовали.

Но один факт, имевший место в этот период, заслуживает внимания. Через несколько месяцев после ухода Анриетты графиня получила от бывшей подруги письмо, вызвавшее у нее чрезвычайное удивление:

«Сударыня!

Не знаю, как благодарить Вас. Ведь это Вы, не правда ли? Вы прислали мне это? Это могли быть только Вы. Никто другой не знает, что я веду уединенный образ жизни в этой маленькой деревушке. Если я ошибаюсь, прошу простить меня. По крайней мере примите уверения в моей признательности за Вашу прошлую доброту…»

Что Анриетта хотела сказать этим письмом? Настоящая или прошлая доброта графини к ней сводилась к многочисленным несправедливым поступкам. Что означали эти уверения в признательности?

От Анриетты потребовали объяснений, и она ответила, что получила по почте обычным, не заказным и не ценным, письмом две банкноты достоинством в тысячу франков. На конверте, который Анриетта приложила к своему письму, стоял парижский штемпель, а ее адрес был написан явно измененным почерком. Больше на конверте не было никаких пометок.

Откуда взялись эти две тысячи франков? Кто их послал? Делом заинтересовалось правосудие. Но разве можно отыскать хотя бы какой-нибудь след в таких потемках?

Через двенадцать месяцев произошло то же самое. Потом в третий, четвертый раз. Все повторялось каждый год в течение шести лет, с той лишь разницей, что на пятый и шестой раз сумма оказалась вдвое больше, что позволило Анриетте, внезапно заболевшей, лечиться должным образом.

Существовала еще одна особенность: когда администрация почты задержала одно из писем под тем предлогом, что не была объявлена его ценность, два последних письма были отправлены как положено. Первое – из Сен-Жермена, второе – из Сюрени. Сначала отправитель подписался фамилией Анкети, потом Пешар. Обратные адреса, указанные на конвертах, оказались ложными.

Через шесть лет Анриетта умерла. Загадка осталась неразгаданной.

Публике хорошо известны эти события. Эта кража не могла не взбудоражить общественное мнение. Странная судьба этого колье, история которого потрясла Францию в конце восемнадцатого века, вызвала небывалый всплеск эмоций и столетие спустя. Но я собираюсь поведать о том, что не известно никому, кроме главных заинтересованных лиц и нескольких особ, которых граф настоятельно попросил хранить все в глубочайшей тайне. Но поскольку велика вероятность, что рано или поздно они нарушат клятву, я без малейших угрызений совести срываю завесу. Вместе с тем мы получим и ключ к разгадке, и раскроем тайну письма, опубликованного в газетах позавчера утром, этого удивительного письма, которое только усилило – если таковое еще возможно – путаницу и таинственность, окутывавшую эту драму.

Произошло это пять дней назад. В числе гостей, обедавших у господина де Дрё-Субиза, были две его племянницы и кузина, а из мужчин – президент парламента Эссавиля депутат Боша, шевалье Флориани, с которым граф познакомился на Сицилии, и генерал маркиз де Рузьер, старый друг семьи.

После обеда дамы пили кофе, а мужчинам позволили выкурить по сигарете при условии, что они не покинут гостиную. Завязалась беседа. Одна из молодых девиц в шутку предложила погадать на картах и предсказать будущее. Потом речь зашла о громких преступлениях. В связи с этим господин де Рузьер, никогда не упускавший случая поддразнить графа, напомнил ему об истории с колье. Господин де Дрё ненавидел эту тему.

Все принялись высказывать свое мнение, излагать собственную версию. Разумеется, все гипотезы противоречили друг другу, все они были несостоятельными.

– А вы, сударь, – обратилась графиня к шевалье Флориани, – что вы думаете по этому поводу?

– О, сударыня, я ничего не думаю.

Все разом запротестовали. Дело в том, что шевалье только что красноречиво поведал им о различных происшествиях, которыми занимался со своим отцом, магистратом Палермо. Его умение разбираться в подобных историях и тяга к ним были очевидны.

– Признаюсь, – сказал шевалье, – мне случалось добиваться успеха в делах, от которых отказывались знатоки. Но не стоит считать меня Херлоком Шолмсом… К тому же я толком не представляю, о чем идет речь…

Гости посмотрели на хозяина дома. Тот с неохотой изложил факты. Шевалье внимательно выслушал рассказ, задумался, задал несколько вопросов, а потом прошептал:

– Странно… но на первый взгляд загадка кажется мне не такой уж сложной.

Граф пожал плечами. Гости же окружили шевалье, и он продолжил немного категоричным тоном:

– Как правило, чтобы добраться до виновника преступления или кражи, надо понять, каким образом были совершены это преступление или эта кража. Или, по крайней мере, как они могли бы быть совершены. Данный случай представляется мне весьма простым, поскольку перед нами не множество версий, а единственно верное предположение. Оно заключается в следующем: человек мог проникнуть туда только через дверь спальни или через окно кабинета. Но дверь, запертую на засов, невозможно открыть с другой стороны. Значит, он проник через окно.

– Окно было закрыто, и следствие в этом убедилось, – возразил господин де Дрё.

– Для этого, – продолжал Флориани, не обращая внимания на реплику графа, – необходимо перекинуть мостик – доску или лестницу – между балконом кухни и подоконником окна. И как только футляр…

– Но я повторяю: окно было закрыто! – нетерпеливо воскликнул граф.

На этот раз Флориани пришлось ответить. Что он и сделал с величайшим спокойствием, как человек, которого столь несущественные замечания не могут смутить.

– Я допускаю, что оно было закрыто, но разве там не было форточки?

– Откуда вы знаете?

– Во-первых, почти во всех окнах особняков того времени были форточки. Во-вторых, не было бы форточки, не было бы кражи. Иначе кражу никак не объяснишь.

– Действительно, форточка есть, но она была закрыта, как и окно. На форточку никто не обратил внимания.

– Это ошибка. Если бы форточку осмотрели, то сразу же увидели бы, что ее открывали.

– Но как?

– Полагаю, эта форточка, как и все остальные, открывается с помощью плетеной металлической проволоки, к нижнему концу которой прикреплено кольцо?

– Да.

– И это кольцо висело между окном и комодом?

– Да, но я не понимаю…

– Вот. Через щель, проделанную в окне, можно при помощи какого-нибудь инструмента, например железной палочки с крючком на конце, подцепить кольцо, нажать на него и открыть форточку.

Граф рассмеялся.

– Замечательно! Замечательно! Как у вас все легко и просто! Вы только забыли об одном, сударь: в окне не было щели.

– Щель была.

– Да будет вам! Ее бы увидели.

– Чтобы увидеть, надо смотреть, вот только никто не смотрел. Щель существует, практически исключено, чтобы ее не было… между оконным стеклом и замазкой… по всей вертикали, разумеется.

Граф встал. Он был крайне взволнован. Нервно пройдясь два-три раза по гостиной, он подошел к Флориани.

– С того дня наверху ничего не изменилось… В кабинет никто не входил.

– В таком случае, сударь, вы можете убедиться сами, что мое объяснение полностью соответствует действительности.

– Оно не соответствует ни одному факту, установленному следствием. Вы ничего не видели, вы ничего не знаете, но ваши слова противоречат всему, что мы видели и что нам известно.

Казалось, Флориани не замечает раздражения графа. Улыбаясь, он сказал:

– Боже мой, сударь! Я попытался воочию представить себе, как произошла кража. Если я ошибаюсь, докажите.

– Я сделаю это безотлагательно. Признаюсь, ваша самоуверенность…

Господин де Дрё неразборчиво пробормотал еще несколько слов, а затем порывисто направился к двери и вышел.

Больше не было произнесено ни слова. Все замерли в тревожном ожидании, словно вот-вот должна была открыться частичка истины. Стояла гнетущая тишина.

Наконец в дверном проеме показался граф, бледный, чрезвычайно возбужденный. Дрожащим голосом он произнес, обращаясь к своим друзьям:

– Прошу простить меня… Открытия, сделанные господином Флориани, столь неожиданные… Я никогда бы не подумал…

Жена нетерпеливо перебила его:

– Скажи… Умоляю тебя… Что там?

Граф пробормотал:

– Трещина существует… в указанном месте… вдоль оконного стекла… – Он схватил шевалье за руку и повелительным тоном сказал: – А теперь, сударь, продолжайте… Признаю́, до сих пор вы были правы, но теперь… История не окончена… Отвечайте… Что, по вашему мнению, произошло?

Флориани осторожно высвободил руку и через мгновение сказал:

– Так вот, по-моему, произошло следующее. Человек, зная, что госпожа де Дрё, отправляясь на бал, наденет колье, перебросил мостик во время вашего отсутствия. Он следил за вами через окно и видел, как вы прячете драгоценность. Как только вы ушли, он вынул стекло и потянул за кольцо.

– Предположим. Но расстояние слишком велико, чтобы он смог через форточку дотянуться до ручки окна.

– Если он не смог открыть окно, значит, он пролез через форточку.

– Это невозможно. Нет таких худых мужчин, чтобы пролезть через форточку.

– Значит, это был не мужчина.

– Как?!

– Ну, разумеется. Если отверстие слишком узкое для мужчины, значит, это был ребенок.

– Ребенок?!

– Но разве вы не говорили, что у вашей подруги Анриетты был ребенок?

– Действительно… Сын по имени Рауль.

– Вполне возможно, что Рауль и совершил кражу.

– У вас есть доказательства?

– Доказательства? Доказательств хватает. Вот, например… – Флориани замолчал, погрузившись на несколько секунд в размышление, потом продолжил: – Вот, например, этот мостик. Трудно представить, чтобы ребенок мог притащить его откуда-то и унести так, чтобы никто этого не заметил. Он должен был использовать то, что находилось у него под рукой. В уголке, где Анриетта готовила, несомненно, у стены была полка из досок, на которую она ставила кастрюли.

– Двух досок, если я не ошибаюсь.

– Нужно проверить, действительно ли эти доски прикреплены к деревянным консолям. В противном случае придется предположить, что ребенок открепил их, а затем связал друг с другом. Возможно также, что около плиты найдется кочерга, с помощью которой он открыл окно.

Не говоря ни слова, граф вышел. Сейчас присутствующие уже не ощущали такого сильного волнения, как в первый раз, ожидая развязку. Они знали, знали абсолютно точно, что все предположения Флориани справедливы. От этого человека исходила столь непреклонная уверенность, что все слушали его затаив дыхание. Казалось, он не выводит один факт из другого, а излагает события так, что их подлинность легко проверить.

Никто не удивился, когда граф заявил:

– Это ребенок. Это точно он, все свидетельствует об этом.

– Вы видели доски… кочергу?

– Я видел… оторванные доски… кочергу…

Госпожа де Дрё-Субиз воскликнула:

– Это он! Вернее, его мать. Анриетта, она единственная виновна. Она заставила сына…

– Нет, – прервал ее шевалье, – мать тут ни при чем.

– Да полно вам! Они жили в одной комнате, ребенок не мог ничего сделать без ведома Анриетты.

– Да, они жили в одной комнате, но все произошло в соседнем помещении, ночью, когда мать спала.

– А колье? – спросил граф. – Тогда его нашли бы в вещах ребенка.

– Прошу прощения! Но он-то выходил. Утром, когда вы застали его за рабочим столом, он уже вернулся из школы. Возможно, правосудие, вместо того чтобы тратить силы на допросы невинной матери, должно было поискать там, в парте ребенка, среди его книг и учебников.

– Допустим. Но разве две тысячи франков, которые Анриетта получала каждый год, не служат лучшим доказательством ее сообщничества?

– Если бы она была сообщницей, разве стала бы она благодарить вас за эти деньги? Кроме того, за ней следили, правда? А ребенок был свободен. Он совершенно спокойно мог добраться до соседнего города, договориться там с каким-нибудь перекупщиком и продать ему по смехотворной цене бриллиант или, в случае необходимости, два бриллианта… при одном условии: деньги должны быть посланы из Парижа, тогда он на следующий год принесет ему еще один бриллиант.

Супругам де Дрё-Субиз и их гостям вдруг стало неловко. Право, тон и манеры Флориани изменились. В них больше не было той уверенности, которая вначале так раздражала графа. В них чувствовалась ирония, скорее злая, чем добродушная и дружеская, какой она должна была бы быть.

Граф деланно рассмеялся.

– Ваша гениальность восхищает, примите мои поздравления. Какое блестящее воображение!

– Нет, вовсе нет! – воскликнул Флориани. – Я ничего не выдумал, просто изложил события, которые происходили так, как я их себе представлял.

– Но что вам известно?

– Только то, о чем вы мне рассказали. Я представил себе, как жилось матери с ребенком в глухой провинции. Мать заболевает, и малышу приходится изворачиваться, прибегать к различным уловкам, чтобы продать драгоценные камни и спасти мать или, по крайней мере, облегчить последние мгновения ее жизни. Но болезнь уносит мать. Она умирает. Проходят годы. Ребенок вырастает, становится мужчиной. И вот тут, признаюсь, я даю волю своему воображению. Предположим, этот человек почувствовал необходимость вернуться в те места, где прошло его детство. Он хочет увидеть их, встретиться с теми, кто подозревал его мать, выдвигал против нее нелепые обвинения… Только представьте, какой жгучий интерес могла пробудить в нем встреча в старинном доме, где разыгрались перипетии той драмы!

Несколько секунд слова Флориани звучали в тревожной тишине. На лицах супругов де Дрё-Субиз читалось отчаянное желание понять, что происходит, но вместе с тем и страх, что они вот-вот все поймут. Граф прошептал:

– Кто вы, сударь?

– Я? Я шевалье Флориани, с которым вы познакомились в Палермо и которого любезно неоднократно приглашали к себе.

– Но тогда что означает вся эта история?

– О-о, ничего! Это просто игра. Я пытаюсь представить себе, с какой радостью сын Анриетты, если он еще жив, сказал бы вам, что он единственный виновный, что он совершил кражу, потому что его мать была несчастна, боялась потерять место… прислуги, которое давало ей средства к существованию, и ребенок страдал, видя, как мучается его мать.

Флориани говорил со сдержанным волнением, слегка привстав и наклонившись к графине. Все сомнения развеялись. Шевалье Флориани был не кем иным, как сыном Анриетты. Все в его поведении и словах буквально кричало об этом. Впрочем, разве быть узнанным именно таким образом не входило в его очевидные намерения, не было его твердой волей?

Граф колебался. Как следовало повести себя с этим отважным человеком? Позвать слуг? Устроить скандал? Разоблачить того, кто некогда обокрал его? Но прошло столько времени! И кто поверит в эту абсурдную историю о виновном ребенке? Нет, лучше уж оставить все как есть, притвориться, будто он не понимает истинного смысла сказанного. И граф, подойдя к Флориани, с наигранной веселостью произнес:

– Какую забавную, любопытную историю вы поведали нам. Уверяю вас, она меня захватила. Но как по-вашему, что стало с этим славным молодым человеком, этим примерным сыном? Надеюсь, он не остановился на столь достойном пути.

– О нет, разумеется!

– Еще бы! После столь успешного дебюта! Украсть в шесть лет «Колье королевы», самое знаменитое колье, о котором мечтала Мария-Антуанетта!

– И украсть его, – заметил Флориани, – вступив в борьбу с графом, украсть, не причинив себе никаких неприятностей. Ведь никому не пришло в голову осмотреть оконные стекла или обратить внимание на то, что подоконник был слишком чистым, поскольку мальчик вытер его, уничтожая свои следы, оставшиеся на толстом слое пыли… Согласитесь, у ребенка его возраста голова могла пойти кругом. Разве это легко? Неужели надо просто захотеть и протянуть руку? Честное слово, он захотел…

– И он протянул руку.

– Две руки, – поправил графа смеющийся шевалье.

Граф вздрогнул. Какую тайну хранил этот так называемый Флориани? Какой невероятной, судя по всему, была жизнь этого авантюриста, уже в шесть лет гениального вора, который сегодня в поисках изощренного наслаждения или, вернее, ради удовлетворения чувства злобы пришел в дом своей жертвы, чтобы бросить ей вызов, отважно, безумно и одновременно корректно, как галантный гость!

Флориани встал и подошел к графине, чтобы откланяться. Она невольно отпрянула. Он улыбнулся:

– О сударыня, вы боитесь! Неужели я зашел слишком далеко, разыгрывая роль салонного колдуна?

Графиня совладала со своими чувствами и ответила с такой же немного насмешливой непринужденностью:

– Нисколько, сударь. Напротив, легенда об этом добром сыне вызывала у меня неподдельный интерес. Я рада, что мое колье положило начало столь блестящей карьеры. Но не думаете ли вы, что сын этой… женщины, Анриетты, просто следовал своему призванию?

Он вздрогнул, задетый за живое, и ответил:

– Я в этом уверен и даже считаю, что, не будь его призвание столь серьезным, ребенок потерял бы к нему интерес.

– Почему же?

– Понимаете ли, большинство камней оказались фальшивыми. Настоящими были только бриллианты, купленные у английского ювелира. Остальные владельцы продавали по одному камню, когда оказывались в стесненных жизненных обстоятельствах.

– И все же, сударь, это было «Колье королевы», – высокомерно сказала графиня. – И мне кажется, что сын Анриетты не мог этого не осознавать.

– Он, вероятно, осознавал, сударыня, что, подлинное или фальшивое, колье служило прежде всего для того, чтобы выставлять его напоказ, было парадной вывеской.

Господин де Дрё нетерпеливо махнул рукой, но графиня опередила его.

– Сударь, – сказала она, – если у человека, на которого вы намекаете, осталась хотя бы капля совести…

Она замолчала, смущенная спокойным взглядом Флориани.

Он повторил:

– Если у этого человека осталась хотя бы капля совести…

Графиня почувствовала, что ничего не добьется, говоря таким тоном. И, несмотря на гнев и возмущение, дрожа от унижения, почти вежливо продолжила:

– Сударь, по легенде Рето де Вилетт, заполучивший «Колье королевы», вынул из него при помощи Жанны де Валуа все бриллианты, но не осмелился тронуть оправу. Он понял, что бриллианты были только дополнением, что главным в изделии была оправа, настоящее произведение искусства, и он сохранил ее. Как вы думаете, тот человек тоже это понял?

– Я не сомневаюсь, что оправа существует. Ребенок сохранил ее.

– Так вот, сударь, если вы встретитесь, скажите ему, что он не имеет никакого права хранить у себя одну из реликвий, которые являются собственностью и славой отдельных семей. Он, конечно, сумел вынуть камни, но из-за этого «Колье королевы» не перестало принадлежать дому де Дрё-Субизов. Оно принадлежит нам, как наше имя, как наша честь.

Шевалье просто ответил:

– Я скажу ему, сударыня.

Он поклонился графине, простился с графом и остальными гостями и вышел.

Через четыре дня госпожа де Дрё нашла на своем столике в спальне футляр из красной кожи с гербом кардинала. Она открыла футляр. Там лежало колье-эсклаваж королевы.

Но поскольку в жизни человека, следующего законам единства и логики, все должно подчиняться одной цели, а реклама никогда не наносит вреда, на следующий день газета «Эко де Франс» опубликовала следующую сенсационную заметку:

«“Колье королевы”, знаменитая историческая драгоценность, украденная некогда у семьи Дрё-Субизов, была найдена Арсеном Люпеном. Арсен Люпен поспешил вернуть его законным владельцам. Можно лишь приветствовать столь деликатный и рыцарский поступок».

Семерка червей

Мне часто задают вопрос, как я познакомился с Арсеном Люпеном.

Никто не сомневается, что мы знакомы. Известные только мне подробности жизни этого удивительного человека, приводимые мною достоверные сведения, новые доказательства, которые я время от времени представляю, моя собственная интерпретация его поступков, о которых прежде судили лишь по внешним проявлениям, не вникая в тайные причины и невидимый механизм, – все это свидетельствует о том, что мы с ним если не близкие друзья, что при образе жизни Арсена Люпена было бы невозможно, то, во всяком случае, нас связывают дружеские и доверительные отношения.

Но как я с ним познакомился? Почему мне была оказана честь стать его биографом? Почему мне, а не кому-либо другому?

Ответ прост: только случай определил этот выбор, и моей заслуги тут нет. Именно случай вывел меня на путь, по которому шел Арсен Люпен. Именно волею случая я оказался причастен к одной из его самых странных и самых таинственных авантюр и так же случайно стал действующим лицом в драме, поставленной этим замечательным режиссером, в таинственной и запутанной драме, настолько богатой перипетиями, что даже теперь я чувствую растерянность, приступая к рассказу о них.

Первый акт разыгрался в ту пресловутую ночь с 22 на 23 июня, о которой так много говорили. Хочу оговориться сразу: свое не совсем нормальное поведение в тех обстоятельствах я объясняю необычным умонастроением, в котором я пребывал, возвращаясь домой. Мы с друзьями ужинали в ресторане «Каскад» и весь вечер, покуривая и слушая, как цыганский оркестр исполнял меланхолические мелодии, говорили лишь о преступлениях и кражах, о жутких и запутанных историях. А они никоим образом не способствуют хорошему сну.

Сен-Мартены уехали на автомобиле. Ночь была темной и теплой. Мы с Жаном Даспри, с этим очаровательным и беззаботным Даспри, которому через полгода было суждено погибнуть при трагических обстоятельствах на границах Марокко, возвращались домой пешком. Когда мы подошли к небольшому особняку на бульваре Майо, где я жил вот уже год после переезда из Нёйи, он спросил меня:

– Вам никогда не бывает страшно?

– Что за странная мысль!

– Черт возьми! Но ведь ваш особняк стоит на отшибе! Соседей у вас нет… кругом одни пустыри… Право, я не трус, тем не менее…

– Разумеется! Вы же весельчак!

– О! Я сказал об этом просто так. Рассказы Сен-Мартенов о разбойниках произвели на меня неприятное впечатление.

Пожав мне руку, он ушел. Я вынул ключ и открыл дверь.

– Ох, надо же! – прошептал я. – Антуан забыл зажечь свечу.

И тут я вспомнил, что Антуана в доме нет, я сам отпустил его.

И сразу темнота и тишина неприятно поразили меня. Я на ощупь как можно быстрее поднялся в свою спальню и, вопреки обыкновению, тут же повернул ключ в замочной скважине и запер дверь на засов.

Пламя свечи вернуло мне хладнокровие. Тем не менее я предусмотрительно вынул из кобуры свой большой дальнобойный револьвер и положил его рядом с кроватью. Эта мера предосторожности окончательно успокоила меня. Я лег и, как всегда, чтобы заснуть, взял с ночного столика книгу, которая каждый вечер ждала меня там.

И тут меня постигло удивление. Вместо разрезного ножа, который я накануне использовал вместо закладки, я обнаружил конверт с пятью красными восковыми печатями. Я тут же схватил его. На конверте были указаны мои фамилия и имя, а также имелась пометка «Срочно».

Письмо! Письмо на мое имя! Но кто мог положить его сюда? Занервничав, я разорвал конверт и прочитал:

«С того момента, как вы распечатали это письмо, что бы ни случилось, что бы вы ни услышали, не шевелитесь, не делайте никаких движений, не кричите. В противном случае вы погибли».

Нет, я тоже не трус и, как любой другой человек, умею противостоять реальной опасности или смеяться над призрачными страхами, поражающими наше воображение. Но, повторяю, в голове моей все смешалось, мысли путались, нервы были напряжены до предела. И разве не было во всем этом чего-то тревожного и необъяснимого, что могло бы внести сумятицу в душу самого отважного человека?

Мои пальцы лихорадочно сжимали лист бумаги, а глаза вновь и вновь перечитывали пугающие строки: «Не делайте никаких движений… не кричите… в противном случае вы погибли».

«Ну, хватит! – подумал я. – Это просто шутка, дурацкий розыгрыш».

Я едва не рассмеялся, мне очень хотелось громко рассмеяться. Но что меня остановило? Какой смутный страх сдавил мне горло?

По крайней мере я должен задуть свечу. Нет, я не мог этого сделать. Ведь в письме было написано: «никаких движений… в противном случае вы погибли».

Да и зачем бороться с предчувствиями, порой более настойчивыми, чем реальные факты? Надо просто закрыть глаза. И я закрыл глаза.

В тот же миг в тишине раздался легкий шорох, потом скрип. Мне показалось, что эти звуки доносились из большой соседней комнаты, которую я превратил в рабочий кабинет. От спальни ее отделяла только прихожая.

Приближение настоящей опасности взбудоражило меня. Казалось, я сейчас встану, схвачу револьвер и брошусь в ту комнату. Но я даже не привстал: одна из занавесок левого окна, напротив меня, зашевелилась.

Сомнений не оставалось. Занавеска шевелилась. Вот она опять шевелится! И я увидел – о, я отчетливо увидел – в узком пространстве между занавесками и окном человеческую фигуру, слишком большую, отчего ткань топорщилась.

Этот человек тоже видел меня сквозь крупное плетение ткани. И тогда я все понял. В то время как другие уносили добычу, этот человек стоял на страже и следил за мной. Встать? Схватить револьвер? Невозможно… Он был здесь! Малейшее движение, малейший крик – и я пропал!

От неистового толчка дом содрогнулся, затем последовали удары послабее, по два-три подряд, словно кто-то стучал молотком по гвоздям. По крайней мере именно такая картина возникла в моем разгоряченном мозгу. К ударам молотка примешивались другие громкие звуки. Стоял настоящий грохот, свидетельствующий о том, что воры, ничего не опасаясь, действовали без всякого стеснения.

Они оказались правы: я не двигался. Было ли это с моей стороны трусостью? Нет, скорее всего, я просто оцепенел, был не в состоянии пошевелить рукой или ногой. И, конечно, я прислушался к здравому смыслу. В конце концов, зачем бороться? Этот человек действовал не один. На его зов примчались бы десять других. Стоило ли рисковать жизнью, чтобы спасать ковры и безделушки?

Эта пытка длилась всю ночь. Невыносимая пытка, жуткая тревога! Шум стих, но я все время ждал, что он возобновится. А этот человек! Человек, который следил за мной с оружием в руках! Я не сводил с него испуганных глаз. А как билось мое сердце! Пот ручьями тек по моему лбу, да и всему телу!

И вдруг меня охватило невыразимое блаженство: по бульвару проехала повозка молочника. Я узнал ее по скрипу колес. В то же самое время мне показалось, что забрезжили первые утренние лучи, пробиваясь сквозь закрытые жалюзи, что уже начало светлеть.

И тут день ворвался в мою спальню. По мостовой проехали другие повозки. Все ночные фантомы исчезли.

Тогда я медленно, с опаской протянул руку к ночному столику. Напротив ничто не шевельнулось. Я впился глазами в складку занавески, в то самое место, куда надо было целиться. Я хладнокровно рассчитал движения и, схватив быстро револьвер, выстрелил.

С радостным криком облегчения я вскочил с кровати и бросился к занавеске. Ткань была пробита, стекло тоже. Что касается человека, то я не мог попасть в него… по той простой причине, что его там не было.

Никого! Значит, это складка занавески гипнотизировала меня всю ночь! А в это время злоумышленники… В яростном порыве, который ничто не могло остановить, я повернул ключ в замочной скважине, распахнул дверь, пересек прихожую, открыл вторую дверь и хотел уже устремиться в соседнюю комнату.

Но от удивления застыл на пороге. Я чуть не задохнулся от волнения и оторопел, увидев то, что поразило меня гораздо сильнее, чем отсутствие того человека: ничего не пропало. Все вещи, которые я считал украденными, – мебель, картины, старинный бархат и шелк, – все они находились на своих местах!

Непонятное зрелище! Я не верил своим глазам! Но этот грохот, этот шум, словно кто-то переставлял мебель… Я обошел комнату, осмотрел стены, пересчитал все предметы, которые так хорошо знал. Ничего не пропало! Но больше всего меня озадачило то, что я не нашел никаких следов, оставленных злоумышленниками, никаких улик, ни одного сдвинутого стула, ни одного отпечатка ног.

– Ну полно, полно! – говорил себя я, обхватив руками голову. – Я же не сумасшедший! Я все отчетливо слышал!..

Дюйм за дюймом я скрупулезно осмотрел комнату. Мои поиски ничего не дали. Вернее… Но можно ли считать это находкой? Под небольшим персидским ковром, лежащим на полу, я нашел карту, игральную карту. Это была семерка червей, похожая на все семерки червей из любой французской колоды. Однако мое внимание привлекла довольно странная особенность. На острие каждого из семи красных знаков в форме сердечка была проделана дырочка, ровная, круглая дырочка, какую оставляет жало шила.

Вот и все. Игральная карта и письмо, обнаруженное в книге. Больше ничего. Было ли этого достаточно, чтобы утверждать, что все это мне не приснилось?

Весь день я вел поиски в гостиной. Это была непропорционально большая для такого скромного особняка комната, декор которой свидетельствовал о странном вкусе ее создателя. Пол был выложен мозаикой из маленьких разноцветных камней, образовывавших широкие симметричные орнаменты. Такая же мозаика украшала стены, но в виде панно: это были аллегории в стиле фресок Помпеи, византийские композиции, средневековые фрески. Вакх сидел на винной бочке. Император в золотой короне и с пышной бородой держал меч в правой руке.

В потолке было сделано широкое окно, словно в мастерских художника. По ночам это окно всегда было открыто. Вероятно, через него и проникли злоумышленники, воспользовавшись лестницей. Но и этого я не мог утверждать с полной уверенностью. От лестницы должны были остаться следы на утоптанной земле двора. Но следов не оказалось. Трава на пустыре, окружавшем двор, тоже должна была бы быть примятой, но она оказалась нетронута.

Признаюсь, я и не думал обращаться в полицию, настолько факты, которые предстояло мне изложить, выглядели безосновательными и абсурдными. Надо мной просто посмеялись бы. Но через день настала моя очередь писать в раздел «Хроника» газеты «Жиль Блаз», где я тогда работал. Преследуемый мыслью о своем злоключении, я подробно описал его.

Заметка не осталась незамеченной. Однако я понял, что ее не приняли всерьез и считали скорее выдумкой, чем реальной историей. Сен-Мартены подняли меня на смех. Но Даспри, немного разбиравшийся в делах подобного рода, пришел ко мне, попросил изложить все в деталях, попытался разобраться… однако тоже безрезультатно.

А как-то утром у калитки зазвенел колокольчик. Антуан сообщил, что пришедший господин хотел бы поговорить со мной. Имени своего он не назвал. Я велел Антуану провести незнакомца к себе.

Это был мужчина лет сорока, жгучий брюнет с волевым лицом. Его опрятная, но поношенная одежда свидетельствовала о претензии на элегантность, которая контрастировала с его вульгарными манерами.

Без лишних слов он сказал хриплым голосом, с интонациями, выдававшими его социальное положение:

– Сударь, я здесь проездом… В кафе мне на глаза попалась газета «Жиль Блаз». Я прочитал вашу заметку, и она… заинтересовала меня.

– Благодарю вас.

– И вот я пришел к вам.

– А-а…

– Да, чтобы поговорить с вами. Ведь все факты, приведенные вами, точны?

– Абсолютно точны.

– И вы не выдумали ни одну подробность?

– Ни одну.

– В таком случае я могу вам кое-что сообщить.

– Слушаю вас.

– Нет.

– Что это значит «нет»?

– Прежде чем сообщить вам эти сведения, я должен проверить, достоверны ли они.

– А как вы сможете это сделать?

– Мне необходимо побыть одному в этой комнате.

Я с изумлением посмотрел на него.

– Я вас не понимаю…

– Эта мысль пришла мне в голову, когда я читал вашу заметку. Несколько деталей удивительным образом совпадают с другим приключением, о котором я узнал случайно. Если я ошибаюсь, то будет лучше, если я промолчу. И единственный способ проверить свои догадки, это остаться одному…

Что скрывалось за этим предложением? Позднее я вспомнил, что, излагая свою просьбу, мужчина заметно волновался, а лицо его приняло встревоженное выражение. Но в тот момент, хотя меня и удивила его просьба, все же я не нашел в ней ничего сверхнеобычного. К тому же меня распирало от любопытства.

И я ответил:

– Хорошо. Сколько времени вам понадобится?

– О, минуты три, не больше. Через три минуты я вернусь к вам.

Я вышел из комнаты. Спустившись вниз, я достал часы. Прошла минута, две минуты… Но что же меня беспокоит? Почему эти мгновения показались мне такими торжественными?

Две с половиной минуты… Две минуты и три четверти… И вдруг раздался выстрел.

Перескакивая через несколько ступенек, я взбежал по лестнице и ворвался в комнату. Из моей груди вырвался крик ужаса.

Посредине комнаты на левом боку неподвижно лежал человек. Кровь с кусочками мозга текла из его головы. Рядом с его рукой валялся еще дымившийся револьвер.

Тело содрогнулось в конвульсиях, и все было кончено.

Но гораздо сильнее, чем это ужасное зрелище, меня поразило другое обстоятельство, из-за которого я не принялся тут же звать на помощь, не упал на колени, чтобы проверить, дышит ли еще человек. В двух шагах от него на полу лежала семерка червей!

Я поднял карту. Семь острых кончиков семи красных знаков были проколоты.

Через полчаса прибыл комиссар полиции Нёйи, потом судебный медик, за ним глава Сюрте господин Дюдуа. Я, разумеется, не дотрагивался до трупа. Ничто не должно было мешать первичному осмотру.

Осмотр длился недолго, поскольку сначала ничего не нашли. Вернее, почти ничего. В карманах покойного не было обнаружено никаких документов, на одежде не было меток, на белье не стояли инициалы. Словом, ни одного признака, который мог бы помочь установить личность погибшего. В комнате все оставалось в прежнем порядке. Мебель не была сдвинута, все предметы находились на своих местах. Однако не пришел же ко мне этот человек с единственным намерением покончить с собой, посчитав, что мой дом лучше всего подходит для этой цели! Наверняка какая-то причина толкнула его на этот отчаянный поступок, и этой причиной стал некий новый факт, который он обнаружил за те три минуты, что оставался в комнате один!

Какой факт? Что он увидел? Что вызвало у него удивление? В какую жуткую тайну он проник? У меня не было никаких предположений.

Но в последний момент произошел инцидент, показавшийся нам чрезвычайно важным. Когда два полицейских нагнулись, чтобы поднять труп и унести его на носилках, они заметили, что левая ладонь, до сих пор сжатая в кулак, разжалась. И из нее выпала помятая визитная карточка.

На визитной карточке было написано: Жорж Андермат, улица Берри, 37.

Что это означало? Жорж Андермат был крупным парижским банкиром, основателем и президентом Металлургического банка, немало способствовавший развитию металлургической промышленности во Франции. Он жил на широкую ногу, имел собственную почтовую карету, владел несколькими автомобилями и скаковой конюшней. Посещать его приемы считалось большой честью, а госпожа Андермат славилась своим изяществом и красотой.

– Так звали покойного? – прошептал я.

Глава Сюрте нагнулся над ним.

– Это не он. У господина Андермата бледная кожа и волосы с проседью.

– Но визитная карточка?..

– Сударь, у вас есть телефон?

– Да, в вестибюле. Если хотите, я покажу.

Глава Сюрте нашел нужную фамилию в справочнике и попросил соединить его с номером 415-21.

– Господин Андермат дома? Будьте любезны сказать ему, что господин Дюдуа просит его немедленно приехать на бульвар Майо, 102. Это очень срочно.

Через двадцать минут господин Андермат вышел из своего автомобиля. Ему изложили причины, потребовавшие его присутствия, затем подвели к трупу.

Его лицо на мгновение исказилось от сильного волнения, затем он тихо, словно неохотно, произнес:

– Это Этьен Варен.

– Вы его знаете?

– Нет… Вернее, да… но только в лицо. Его брат…

– У него есть брат?

– Да, Альфред Варен… Он приходил ко мне, что-то просил… Но я уже и не помню что…

– Где он живет?

– Братья жили вместе… на улице Прованс, кажется…

– И вы не догадываетесь, почему он покончил жизнь самоубийством?

– Нет, совершенно не догадываюсь.

– Но как ваша визитная карточка оказалась у него? Ваша карточка с вашим адресом!

– Ничего не понимаю. Очевидно, случайно. Полагаю, следствие разберется.

Я подумал, что это была весьма любопытная случайность, и тут же почувствовал, что у всех присутствующих сложилось аналогичное мнение.

На следующий день эту же мысль высказали газеты и все мои друзья, которым я рассказал о происшествии. Дело выглядело таинственным и запутанным. Но после того, как были найдены так поразившие всех две семерки червей с семью проколами, а в моем доме, словно в театре, разыгрались две загадочные драмы, эта визитная карточка казалась открытием, способным пролить немного света на столь непонятные события. С ее помощью можно было докопаться до истины.

Однако вопреки нашим предположениям господин Андермат не дал никаких объяснений.

– Я сказал все, что мне известно, – повторял он. – Чего вы от меня хотите? Я больше других удивлен, что моя визитная карточка оказалась у этого человека. И я, как и все остальные, надеюсь, что данное обстоятельство прояснится.

Но этого не произошло. Следствие установило, что братья Варен, швейцарцы по происхождению, под разными именами вели довольно бурную жизнь, посещали притоны, поддерживали контакты со многими иностранцами. За братьями вела наблюдение полиция, но они бесследно исчезли после серии краж. Впрочем, их причастность к этим преступлениям была установлена намного позднее. В доме № 24 по улице Прованс, где братья Варен действительно жили шесть лет назад, ничего не было известно об их дальнейшей судьбе.

Признаюсь, дело казалось настолько запутанным, что я не верил, что оно когда-нибудь будет раскрыто. И поэтому старался не думать о нем. Однако Жан Даспри, с которым я тогда часто встречался, напротив, с каждым днем все больше и больше увлекался им.

Именно Даспри показал мне заметку в иностранной газете, которую перепечатали и прокомментировали все наши печатные издания:

«Скоро в присутствии императора состоятся первые испытания подводной лодки, которая произведет революцию в тактике морского боя. Место испытаний до последнего момента будет держаться в тайне. Но утечка информации позволила нам узнать название подводной лодки: “Семерка червей”».

Семерка червей! Неужели это случайное совпадение? Или все же есть связь между названием подводной лодки и происшествиями, о которых мы говорили? Но что за связь? То, что произошло здесь, никоим образом не могло быть связано с тем, что происходило там.

– Откуда мне знать? – говорил Даспри. – Часто самые несопоставимые события вызваны одной и той же причиной.

На следующий день в газетах появилась еще одна заметка:

«Предполагают, что конструкция “Семерки червей”, подводной лодки, испытания которой пройдут в самое ближайшее время, была разработана французскими инженерами. Эти инженеры, тщетно искавшие поддержки у своих соотечественников, видимо, обратились за помощью – впрочем, тоже безрезультатно – в английское Адмиралтейство. Мы сообщаем эти новости, не ручаясь за их достоверность».

Я не считаю необходимым долго останавливаться на этих столь деликатных фактах, вызвавших, насколько я помню, широкий общественный резонанс. Однако теперь, когда больше нет опасности все усложнять, мне хочется рассказать о статье в «Эко де Франс», которая наделала тогда много шума и внесла в дело «Семерки червей», как его называли, определенную ясность… правда, тоже вызвавшую путаницу.

Вот эта статья, появившаяся за подписью некого Сальватора:

«Дело о “Семерке червей”

Завеса тайны немного приоткрылась.

Мы будем коротки. Десять лет назад молодой горный инженер по имени Луи Лакомб, мечтавший посвятить свое время и состояние исследованиям, которыми занимался, подал в отставку и снял на бульваре Майо, 102 небольшой особняк, незадолго до этого построенный и обставленный одним итальянским графом. Благодаря посредничеству двух братьев Варен из Лозанны, один из которых ассистировал при проведении опытов в качестве лаборанта, а второй искал коммандитистов, он познакомился с господином Жоржем Андерматом, недавно основавшим Металлургический банк.

После нескольких встреч инженеру удалось заинтересовать господина Андермата проектом подводной лодки, над которым он работал. Они договорились, что, как только проект будет полностью завершен, господин Андермат воспользуется своим влиянием и постарается убедить министерство военно-морского флота провести серию испытаний.

В течение двух лет Луи Лакомб регулярно посещал особняк Андермата, знакомя банкира с улучшениями, которые он вносил в свой план. Так продолжалось вплоть до того дня, когда инженер, удовлетворенный собственной работой, нашел окончательную формулу и попросил господина Андермата предпринять обещанные шаги.

В тот день Луи Лакомб ужинал у Андермата. Вечером, около половины двенадцатого, он ушел. Больше его никто не видел.

Перечитывая газеты того времени, можно узнать, что семья молодого человека обратилась за помощью к правосудию и что этим делом заинтересовалась прокуратура. Однако это не привело к каким-либо результатам. Все пришли к выводу, что Луи Лакомб, считавшийся большим оригиналом и фантазером, отправился в путешествие, никого не поставив в известность.

Примем на веру эту гипотезу… хотя и неправдоподобную. Однако встает вопрос, имеющий первоочередное значение для нашей страны: что стало с чертежами подводной лодки? Увез ли их с собой Луи Лакомб? Были ли они уничтожены?

Проведенное нами серьезное расследование показало, что чертежи существуют. Они попали в руки братьев Варен. Но каким образом? Мы не смогли этого установить. Точно так же мы не знаем, почему они не попытались их как можно скорее продать. Может, они боялись, что их спросят, как эти чертежи оказались у них? В любом случае подобные страхи удерживали их недолго. И мы со всей уверенностью можем утверждать следующее: чертежи Луи Лакомба стали собственностью иностранной державы. Мы имеем возможность опубликовать переписку, которую вели братья Варен с представителем этой державы. В настоящее время “Семерка червей”, разработанная Луи Лакомбом, построена нашими соседями.

Оправдает ли действительность оптимистические прогнозы тех, кто был причастен к этому предательству? У нас есть все основания надеяться на противоположное. Мы многого ждем от события, которое не замедлит произойти».

В постскриптуме сообщалось:

«Новость последнего часа. Мы не зря надеялись. Наши специальные информаторы разрешили нам сообщить, что испытания “Семерки червей” оказались неудачными. Вполне возможно, что в чертежах, переданных братьями Варен, не хватало последнего документа, который Луи Лакомб принес господину Андермату в вечер своего исчезновения, документа, необходимого для целостного понимания проекта, своего рода резюме, где содержатся окончательные выводы, расчеты и измерения, содержащиеся в других бумагах. Без этого документа планы остаются незаконченными, так же как без чертежей этот документ теряет свою ценность.

Итак, еще есть время, чтобы приступить к решительным действиям и вернуть себе то, что нам принадлежит. В этом довольно щекотливом деле мы рассчитываем на помощь господина Андермата. Он, скорее всего, посчитает своим долгом объяснить необъяснимую позицию, которую занял с самого начала. Он не только расскажет, почему умолчал о том, что ему было известно в момент самоубийства Этьена Варена, но также о том, почему никогда не заявлял об исчезновении известных ему документов. Он, наконец, объяснит, почему в течение шести лет нанятые им сыщики следили за братьями Варен.

Мы ждем от него не слов, а действий. В противном случае…»

Угроза была бесцеремонной. Но в чем она заключалась? Какими средствами для устрашения господина Андермата располагал Сальватор… вернее, анонимный автор статьи?

Толпы репортеров осаждали банкира. Из десяти интервью становилось понятно, с каким презрением банкир относился к этой угрозе. На что корреспондент «Эко де Франс» отреагировал следующими строчками:

«Хочет того господин Андермат или нет, но с настоящего момента он является нашим соратником в проводимом расследовании этого дела».

В тот день, когда появилось это сообщение, я обедал вместе с Даспри. Вечером, разложив газеты на столе, мы обсуждали дело и рассматривали его со всех сторон с тем раздражением, которое охватывает людей, вынужденных брести в потемках и постоянно наталкиваться на одни и те же препятствия.

И вдруг, хотя слуга не докладывал, а колокольчик не звонил, дверь открылась. В комнату вошла дама, лицо ее было скрыто под густой вуалью.

Я тут же встал и подошел к даме. Она сказала:

– Сударь, это ваш дом?

– Да, сударыня, но, признаться, я…

– Калитка, выходящая на бульвар, оказалась не запертой, – объяснила она.

– Но входная дверь?

Дама ничего не ответила. Я подумал, что она, вероятно, обогнула дом и вошла через черный ход. Но, значит, она знала дорогу?

Воцарилось неловкое молчание. Дама посмотрела на Даспри. Машинально, как сделал бы в любой гостиной, я представил его. Потом предложил даме сесть и объяснить цель своего визита.

Дама подняла вуаль. Я увидел, что она брюнетка, с правильными чертами лица, если не красавица, то, по крайней мере, весьма очаровательная женщина. И это очарование исходило в основном из ее глаз, таких серьезных и печальных.

– Я госпожа Андермат, – просто сказала она.

– Госпожа Андермат! – повторил я, не переставая удивляться.

Вновь воцарилось молчание. Она тихо продолжила, постепенно обретая спокойствие:

– Я пришла по поводу этого дела… ну, вы знаете… Я подумала, что, вероятно, смогу получить от вас определенные разъяснения…

– Боже мой, сударыня, я знаю не больше, чем написано в газетах. Извольте уточнить, как именно я могу быть вам полезен.

– Не знаю… Не знаю…

И только тогда я почувствовал, что ее спокойствие было наигранным, что под этой личиной полнейшего самообладания скрывается бесконечное волнение. Мы оба, смутившись, замолчали.

Но Даспри, не сводивший с дамы глаз, подошел к ней и сказал:

– Вы позволите, сударыня, задать вам несколько вопросов?

– О да, да! – воскликнула она. – Так я смогу вам все рассказать.

– Вы будете говорить… какие бы вопросы вам ни задавали?

– Я отвечу на любые вопросы.

Даспри подумал и произнес:

– Вы знали Луи Лакомба?

– Да, через своего мужа.

– Когда вы видели его в последний раз?

– В тот вечер, когда он ужинал у нас.

– В тот вечер ничто не наводило вас на мысль, что вы его больше не увидите?

– Нет. Он действительно намекнул на путешествие в Россию, но так ненавязчиво!

– Значит, вы рассчитывали его вновь увидеть?

– Через день за ужином.

– И как вы объясняете его исчезновение?

– Никак не объясняю.

– А господин Андермат?

– Не знаю.

– Тем не менее…

– Не спрашивайте меня об этом.

– Похоже, в статье, опубликованной в «Эко де Франс», говорится…

– Там говорится о том, что братья Варен причастны к его исчезновению.

– И вы тоже так думаете?

– Да.

– На чем основано ваше убеждение?

– Уходя от нас, Луи Лакомб держал в руках портфель, в котором лежали все документы, касающиеся его проекта. Через два дня мой муж встретился с одним из братьев Варен, с тем, что жив. И во время этой встречи получил доказательство того, что документы попали в руки братьев.

– И он не выдал их полиции?

– Нет.

– Почему?

– Потому что в портфеле находились не только бумаги Луи Лакомба.

– И что же?

Дама немного поколебалась, хотела было ответить, но в конце концов промолчала. Даспри продолжал:

– Вот, значит, почему ваш муж, ничего не сообщая в полицию, установил слежку за обоими братьями. Он надеялся вернуть бумаги и одновременно эту вещь… нечто компрометирующее, что позволило бы братьям манипулировать им, прибегнув к своего рода шантажу…

– Да, шантажировать… его и меня.

– А-а, и вас тоже?

– Главным образом меня.

Эти три слова дама произнесла сдавленным голосом. Даспри прошелся по комнате и вернулся к ней.

– Вы писали Луи Лакомбу?

– Разумеется… Мой муж был связан…

– А кроме официальных писем вы не писали Луи Лакомбу… другие? Простите меня за настойчивость, но я должен знать правду. Вы писали письма иного содержания?

Покраснев до корней волос, она прошептала:

– Да.

– И именно эти письма оказались в руках братьев Варен?

– Да.

– Значит, господин Андермат знает об этом?

– Он не видел писем, но Альфред Варен сообщил ему об их существовании, угрожая опубликовать письма, если мой муж предпримет против них какие-либо меры. Мой муж запаниковал… И отступил, испугавшись скандала.

– Однако он решил использовать все средства, чтобы вернуть письма.

– Да. Он пустил в ход все средства, чтобы вернуть письма… По крайней мере я так предполагаю, поскольку с той последней встречи с Альфредом Вареном, после того как он в весьма грубых словах изложил мне суть разговора, между мной и мужем больше нет никакой близости, никакого доверия. Мы живем как посторонние друг другу люди.

– В таком случае вам нечего терять. Но чего вы боитесь?

– Пусть теперь он относится ко мне безразлично, но я по-прежнему остаюсь той, которую он любил, которую еще смог бы вновь полюбить. О, я уверена, – страстно прошептала она, – что он до сих пор любил бы меня, если бы ему в руки не попали эти проклятые письма.

– Как! Ему удалось… Но ведь братья действовали очень осторожно!

– Разумеется, они даже хвастались тем, что у них есть надежный тайник.

– И что же?

– У меня есть все основания полагать, что муж нашел этот тайник!

– Надо же! И где же он находится?

– Здесь.

Я вздрогнул.

– Здесь?!

– Да, я всегда это подозревала. Луи Лакомб был гениальным человеком, страстно увлекающимся механикой. И в свободное время для развлечения он делал различные потайные сейфы и замки с секретом. Вероятно, за этим занятием его как-то раз и застали братья Варен, а потом решили использовать один из тайников для хранения писем… и, несомненно, других вещей.

– Но они же здесь не жили! – воскликнул я.

– Вы поселились здесь четыре месяца назад, а до этого особняк стоял пустым. Вполне возможно, они приходили сюда. Более того, они полагали, что ваше присутствие нисколько не помешает им в тот день, когда у них возникнет необходимость забрать бумаги. Но они не принимали в расчет моего мужа. А он в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня взломал потайной сейф, взял… то, что искал, и оставил свою визитную карточку, чтобы показать братьям, что он их больше не боится и что они поменялись местами. Через два дня Этьен Варен, прочитавший статью в газете «Жиль Блаз», поспешил прийти к вам, остался один в гостиной, нашел тайник пустым… и покончил с собой.

Через секунду Даспри спросил:

– Это простое предположение, не так ли? Господин Андермат ничего вам не рассказывал?

– Нет, ничего.

– Не изменилось ли его отношение к вам? Не кажется ли вам, что он стал более угрюмым, более озабоченным?

– Нет.

– И вы думаете, что он мог бы вести себя подобным образом, если бы нашел письма?! По моему мнению, писем у него нет. И я уверен, что приходил сюда вовсе не он.

– Но кто же тогда?

– Таинственный человек, который управляет этим делом и держит в своих руках все нити. Он преследует цель, о которой мы только начинаем догадываться, преодолевая множество препятствий. Таинственный человек, очевидное влияние и могущество которого мы заметили с самого начала. Это он с друзьями проник в особняк двадцать второго июня, это он обнаружил тайник, это он оставил визитную карточку господина Андермата, наконец, это он завладел письмами и нашел доказательства предательства братьев Варен.

– Но кто он? – нетерпеливо спросил я.

– Корреспондент «Эко де Франс», черт возьми! Этот самый Сальватор! Когда все так очевидно, мы становимся слепыми! Разве он не упоминает в своей статье подробности, которые может знать только человек, проникший в тайны братьев?

– В таком случае, – прошептала госпожа Андермат в ужасе, – мои письма тоже находятся у него. И теперь он угрожает моему мужу! Боже, что делать?

– Написать ему, – твердо заявил Даспри, – полностью довериться ему, рассказать обо всем, что вы знаете и что можете узнать.

– Да что вы такое говорите!

– Ваши интересы совпадают. Вне всяких сомнений, его действия направлены против брата, оставшегося в живых. Он ищет оружие, чтобы сразиться не с господином Андерматом, а с Альфредом Вареном. Так помогите же ему!

– Но как?

– У вашего мужа есть документ, который позволит дополнить и использовать чертежи Луи Лакомба?

– Да.

– Сообщите об этом Сальватору. В случае необходимости попытайтесь достать для него этот документ. Словом, вступите с ним в переписку. Чем вы рискуете?

Совет был дерзким и даже, на первый взгляд, опасным, но у госпожи Андермат не было выбора. Впрочем, как и говорил Даспри, чем она рисковала? Если незнакомец был врагом, подобный демарш не мог осложнить положение. Если же он был посторонним человеком, преследующим собственные цели, он не должен был придавать этим письмам особого значения.

Как бы там ни было, появилась хрупкая надежда, и госпожа Андермат в смятении чувств с радостью ухватилась за нее. Поблагодарив от всей души меня и Даспри, она пообещала держать нас в курсе событий.

И в самом деле, вскоре она прислала нам записку, которую получила в ответ на свое письмо:

«Писем там не было. Но я разыщу их, не беспокойтесь. Я слежу за всем. С.»

Я взял записку. Она была написана тем же почерком, что и письмо, которое я нашел в книге вечером 22 июня.

Значит, Даспри был прав. Великим организатором этого дела был Сальватор.

По правде говоря, мы начали различать слабые проблески в окружавшей нас тьме. Более того, отдельные детали предстали перед нами в неожиданном свете. Но сколько оставалось еще неразгаданного, например две семерки червей! Что касается меня, то я все время думал о них. Возможно, меня даже сильнее, чем надо, интриговали эти две карты, поскольку семь дырочек в семи маленьких знаках бросились мне в глаза при столь волнующих обстоятельствах. Какую роль играли карты в этой драме? Какое значение следовало им придавать? Какие выводы напрашивались из того факта, что подводная лодка, построенная по чертежам Луи Лакомба, называлась «Семерка червей»?

Даспри же мало занимали эти две карты. Он с головой погрузился в изучение другой проблемы, решение которой казалось ему более важным: он без устали искал пресловутый тайник.

– Кто знает, – говорил он, – вдруг я найду там письма, которые не обнаружил Сальватор… возможно, по недосмотру! Вряд ли братья Варен убрали из места, которое они считали недоступным, столь грозное оружие, ведь они понимали всю его ценность.

И Даспри искал. Вскоре в большом зале для него не осталось больше тайн, и он перенес свои поиски в другие комнаты особняка. Он обследовал их снаружи и изнутри, тщательно осмотрел каменную и кирпичную кладку стен, приподнял черепицу на крыше.

Однажды Даспри пришел с киркой и лопатой. Лопату он вручил мне, оставив себе кирку, и сказал, показывая рукой на пустырь:

– Идем туда.

Я последовал за ним без особого восторга. Он разделил пустырь на несколько участков и один за другим обследовал их. Вдруг его внимание привлекло нагромождение бутовых камней и булыжников, покрытое зарослями ежевики и густой травы. И Даспри принялся раскидывать камни.

Мне пришлось ему помогать. В течение целого часа под лучами палящего солнца мы трудились не покладая рук, но безрезультатно. Но когда, раскидав камни, мы все же добрались до земли и начали копать ее, кирка Даспри наткнулась на кости, человеческие останки, вокруг которых еще болтались куски одежды.

И вдруг я почувствовал, что бледнею. Я заметил вдавленную в землю небольшую железную прямоугольную пластинку. Мне показалось, что я различаю на ней красные пятна. Я нагнулся. Так и есть. Пластинка была размером с игральную карту, а красных пятен, этих пятен цвета сурика, местами проржавевших, было семь. Расположены они были как знаки семерки червей, причем на каждом острие сердечка имелась небольшая дырочка.

– Послушайте, Даспри, Мне уже осточертели все эти истории. Если они вам интересны, тем лучше. Но я больше вам не помощник.

Может, всему виной было нервное напряжение? Или усталость, вызванная тяжелой работой под жаркими лучами палящего солнца? Так или иначе, но на обратном пути меня шатало из стороны в сторону. Дома я был вынужден лечь в постель и провести в ней двое суток. Меня лихорадило, я весь горел, упорно отбиваясь от скелетов, которые кружили вокруг меня и бросали друг другу в головы свои окровавленные сердца.

Даспри оказался преданным другом. Каждый день он посвящал мне три-четыре часа. Правда, проводил он их в большом зале. Он по-прежнему рыскал по всем углам, простукивал стены.

– Письма здесь, в этой комнате, – время от времени сообщал он мне. – Они здесь, готов дать руку на отсечение!

– Оставьте меня в покое, – с раздражением отвечал я.

На утро третьего дня я встал. Я был еще очень слаб, но чувствовал себя здоровым. Плотный завтрак придал мне свежих сил. Но небольшое послание, полученное около пяти часов, позволило мне окончательно выздороветь, поскольку мое любопытство опять, несмотря ни на что, разыгралось.

В письме, пришедшем по пневматической почте, сообщалось:

«Милостивый государь!

Драма, первый акт которой был разыгран в ночь с 22 на 23 июня, близится к развязке. Сложившиеся обстоятельства даже вынуждают меня предстать перед лицом обоих действующих лиц этой драмы. Крайне необходимо, чтобы эта встреча состоялась у вас. Я был бы вам бесконечно благодарен, если бы вы предоставили свой дом в мое распоряжение сегодня вечером. Было бы также желательно, чтобы ваш слуга отсутствовал с десяти до одиннадцати часов. Вас же я прошу оказать мне чрезвычайную любезность, предоставив противникам свободу действий. Как вы смогли убедиться в ночь с 22 на 23 июня, я весьма щепетильно отношусь ко всему, что принадлежит вам. Со своей стороны я счел бы оскорбительным для вас малейшее подозрение в том, что вы можете обмануть доверие нижеподписавшегося лица.

Преданный вам Сальватор»

Послание было написано с такой куртуазной иронией, а изложенная просьба казалась мне настолько забавной, что я пришел в восторг. Какая очаровательная бесцеремонность! Как твердо был уверен корреспондент в моем согласии! Ни за что на свете я не хотел бы разочаровать его или заплатить за его доверие неблагодарностью.

В восемь часов мой слуга, которому я подарил билет в театр, ушел. Мгновением позже появился Даспри. Я показал ему письмо.

– И что? – спросил он.

– Как что? Я оставлю калитку сада открытой, чтобы он смог войти.

– А сами уйдете?

– Ни за что!

– Но вас же просят…

– Меня просят не мешать. И я не буду мешать. Но я непременно хочу увидеть, что произойдет.

Даспри рассмеялся.

– Честное слово, вы правы. Я тоже останусь. У меня такое ощущение, что скучать нам не придется.

И тут зазвенел колокольчик.

– Они уже здесь? – прошептал он. – На двадцать минут раньше! Немыслимо!

Пройдя в вестибюль, я потянул за шнур, открывавший калитку. По саду шла женская фигура. Это была госпожа Андермат.

Казалось, она была чем-то глубоко взволнована и, задыхаясь, пробормотала:

– Мой муж… он идет… у него назначена встреча… ему должны отдать письма…

– Но как вы об этом узнали? – спросил я.

– Случайно. Из записки, которую мой муж получил во время ужина.

– По пневматической почте?

– Нет, это была телефонограмма. Слуга по ошибке отдал ее мне. Муж выхватил ее из моих рук, но слишком поздно… Я успела ее прочитать.

– Вы прочитали…

– Там было написано примерно так: «Сегодня вечером в девять часов будьте на бульваре Майо вместе со всеми документами, имеющими отношение к делу. В обмен получите письма». После ужина я поднялась к себе, а затем вышла из дома.

– Без ведома господина Андермата?

– Да.

Даспри посмотрел на меня.

– Что вы об этом думаете?

– То же самое, что и вы: господин Андермат является одним из вызванных противников.

– Кем? С какой целью?

– Именно это нам и предстоит узнать.

Я проводил их в большой зал.

В крайнем случае мы могли разместиться втроем под колпаком камина и спрятаться за бархатными занавесями. Мы так и сделали. Госпожа Андермат села между нами. Сквозь просветы в занавесях мы могли видеть всю комнату.

Пробило девять часов. Через несколько секунд заскрипели петли садовой калитки.

Признаюсь, я испытывал некую тревогу, разжигаемую доселе незнакомым мне трепетным волнением. Я должен был вот-вот узнать разгадку! Сбивающая с толку авантюра с удивительными перипетиями, свидетелем которых я был на протяжении нескольких недель, должна была наконец приобрести свой истинный смысл. И решающее сражение произойдет на моих глазах!

Даспри схватил госпожу Андермат за руку и прошептал:

– Главное, не двигайтесь! Что бы вы ни увидели и ни услышали, сидите тихо.

Кто-то вошел. Я тут же узнал Альфреда Варена по удивительному сходству с его братом Этьеном. Та же тяжелая походка, то же землистое лицо, заросшее бородой.

Варен вошел, тревожно озираясь, как человек, который привык бояться расставленных всюду ловушек и поэтому нутром чует и избегает их. Он окинул комнату взглядом, и у меня сложилось впечатление, что камин, загороженный бархатными занавесями, показался ему подозрительным. Он сделал три шага в нашу сторону. Но какая-то мысль, несомненно более важная, отвлекла его внимание. Он повернулся к стене и остановился около мозаичного старого короля с пышной бородой и сверкающим мечом. Взобравшись на стул, он долго рассматривал его, обводя пальцем контуры плеч и лица, простукивая отдельные части изображения.

Вдруг он резко спрыгнул со стула и отскочил от стены. Раздались шаги. На пороге появился господин Андермат.

Банкир вскрикнул от изумления:

– Вы? Вы! Так это вы меня вызвали?

– Я? Вовсе нет, – возразил Варен хриплым голосом, напоминающим голос брата. – Я пришел сюда из-за вашего письма.

– Из-за моего письма?!

– Из-за письма, подписанного вами, в котором вы мне предлагаете…

– Я не писал вам.

– Как? Вы мне не писали?!

Инстинктивно Варен насторожился, опасаясь, видимо, не банкира, а неизвестного врага, который и заманил его в эту ловушку. Он второй раз посмотрел в нашу сторону, а потом стремительно направился к двери.

Господин Андермат преградил ему дорогу.

– Что вы собираетесь делать, Варен?

– Мне не нравятся эти штучки. Я ухожу. До свидания.

– Минуточку!

– Послушайте, господин Андермат, не стоит настаивать. Нам нечего сказать друг другу.

– Мы должны многое сказать друг другу, да и случай подходящий.

– Позвольте пройти.

– Нет, нет и нет! Не позволю!

Варен отступил, напуганный решительным поведением банкира, и пробормотал:

– Хорошо, давайте поговорим. Только побыстрее, и дело с концом!

Но одно обстоятельство вызывало у меня удивление. Я не сомневался, что мои спутники тоже были разочарованы. Почему здесь не оказалось Сальватора? Неужели в его планы не входило вмешаться? Неужели он просто хотел столкнуть банкира с Вареном? Неужели этого ему казалось достаточным? Я пребывал в полной растерянности. Из-за отсутствия Сальватора эта дуэль, подстроенная им, придавала трагическую окраску событиям, которые возникают и следуют друг за другом по непреклонной воле судьбы, и сила, сведшая этих людей лицом к лицу, производила особенно сильное впечатление оттого, что не зависела от них.

Через минуту господин Андермат подошел к Варену вплотную и, глядя ему в глаза, сказал:

– Теперь, когда прошло столько лет и вам больше нечего бояться, ответьте мне честно, Варен. Что вы сделали с Луи Лакомбом?

– Ну и вопрос! Словно я могу знать, что с ним стало!

– Вы знаете это! Знаете! Вы с братом ходили за ним по пятам, вы жили чуть ли не в его доме, том самом доме, где сейчас мы с вами находимся. Вы были в курсе всех его работ, всех планов. И в последний вечер, Варен, когда я провожал Луи Лакомба до дверей, я заметил два силуэта, притаившихся в тени. Я готов в этом поклясться.

– И что будет потом, после того как вы поклянетесь?

– Это были ваш брат и вы, Варен.

– Докажите.

– Лучшим доказательством служит тот факт, что через два дня вы сами показали мне бумаги и чертежи, которые нашли в портфеле Лакомба, и предложили купить их. Как эти бумаги оказались у вас?

– Я уже говорил вам об этом, господин Андермат. Мы нашли их на столе Луи Лакомба на следующее утро после его исчезновения.

– Неправда.

– Докажите.

– Правосудие могло бы доказать.

– Так почему же вы не обратились за помощью к правосудию?

– Почему? Ах, почему…

Господин Андермат замолчал, лицо его помрачнело. Варен продолжил:

– Видите ли, господин Андермат, будь вы хотя бы чуточку уверены в том, что говорите, вам наверняка не помешала бы ничтожная угроза…

– Какая угроза? Эти письма? Неужели вы думаете, что я хоть на мгновение мог поверить…

– Если вы не верили в существование этих писем, почему тогда предлагали мне сотни и тысячи за то, чтобы я отдал их вам? И почему с тех пор вы травили меня с братом, словно диких зверей?

– Чтобы получить чертежи, которыми я очень дорожу.

– Да будет вам! Вы хотели получить письма. А едва заполучив их, вы бы нас выдали. В тот же миг, когда я выпустил бы их из своих рук! – Варен расхохотался, но вдруг резко оборвал свой смех. – Но довольно. Не стоит повторять одни и те же слова, мы ни о чем не сможем договориться. А раз так, остановимся на этом.

– Мы не остановимся на этом, – возразил банкир. – И поскольку вы заговорили о письмах, вы не уйдете отсюда до тех пор, пока не отдадите их мне.

– Нет, уйду!

– Нет, нет и нет!

– Послушайте, господин Андермат, я советую вам…

– Вы не уйдете.

– Это мы еще посмотрим, – произнес Варен с такой яростью, что госпожа Андермат тихо вскрикнула.

Вероятно, Варен услышал этот крик, поскольку силой попытался проложить себе дорогу. Господин Андермат оттолкнул его. И тут я увидел, что Варен опустил руку в карман своего пиджака.

– В последний раз!

– Сначала письма!

Варен вытащил из кармана револьвер и направил его на господина Андермата.

– Да или нет?

Банкир резко нагнулся.

Раздался выстрел. Револьвер выпал из руки Варена.

Я был поражен. Пуля просвистела совсем рядом со мной. Это Даспри, выстрелив из пистолета, выбил оружие из руки Альфреда Варена!

Даспри, проворно встав между противниками лицом к Варену, усмехнулся:

– Вам повезло, друг мой, чертовски повезло. Я целился в вашу руку, но попал в револьвер.

Банкир и Варен остолбенели, растерянно глядя на Даспри. Он обратился к банкиру:

– Прошу прощения, сударь, за то, что вмешиваюсь не в свои дела. Но, право, вы неумело ведете свою игру. Позвольте мне перетасовать колоду. – Потом Даспри повернулся к Варену. – Сыграем вдвоем, приятель. И без глупостей, прошу вас. Козырь – черви, я хожу семеркой.

И Даспри помахал перед носом Варена железной пластинкой с семью красными знаками.

Никогда прежде мне не приходилось видеть такого потрясения. Мертвенно-бледный, выпучив глаза, с лицом, исказившимся от животного страха, Варен, казалось, был заворожен человеком, стоявшим перед ним.

– Кто вы? – пробормотал он.

– Я уже сказал: господин, который вмешивается в чужие дела… и который пристально ими занимается.

– Что вы хотите?

– Все, что ты принес.

– Я ничего не принес.

– Принес, иначе ты не пришел бы сюда. Сегодня утром ты получил записку, в которой тебя приглашали прийти сюда в девять часов. Ты должен был захватить с собой все бумаги, имеющиеся в твоем распоряжении. И ты пришел. Где бумаги?

В голосе и поведении Даспри появилась властность, которая повергла меня в недоумение. Этот человек, обычно столь беззаботный и мягкий, теперь держался совершенно иначе. Смирившись с неизбежным, Варен указал на один из своих карманов.

– Бумаги там.

– Все?

– Да.

– Все бумаги, которые ты нашел в портфеле Луи Лакомба, а затем продал майору фон Лебену?

– Да.

– Копии или оригиналы?

– Оригиналы.

– Сколько ты за них хочешь?

– Сто тысяч.

Даспри расхохотался.

– Ты сошел с ума! Майор заплатил тебе только двадцать тысяч. Двадцать тысяч, которые были выброшены на ветер, поскольку испытания прошли неудачно.

– Они не сумели воспользоваться чертежами.

– Там были не все чертежи.

– Тогда зачем вы требуете их у меня?

– Они мне нужны. Я предлагаю тебе пять тысяч. И ни су больше.

– Десять тысяч. И ни су меньше.

– Договорились.

Даспри повернулся к господину Андермату.

– Будьте любезны выписать чек, сударь.

– Но… дело в том, что у меня нет…

– Вашей чековой книжки? Вот она.

Ошеломленный господин Андермат дотронулся до чековой книжки, которую протянул ему Даспри.

– Да, это моя книжка… Но как?..

– Не надо лишних слов, прошу вас, сударь. Просто поставьте свою подпись.

Банкир достал ручку и подписал чек. Варен протянул руку.

– Убери лапы, – велел Даспри. – Это еще не конец. – Обратившись к банкиру, он продолжил: – Кажется, речь шла о письмах, которые вы хотели вернуть?

– Да, о пачке писем.

– Варен, где они?

– У меня их нет.

– Где они, Варен?

– Не знаю. Письмами занимался мой брат.

– Они спрятаны здесь, в этой комнате.

– В таком случае вы сами знаете, где они.

– Откуда мне знать?

– Черт возьми, разве это не вы добрались до тайника? Вы кажетесь таким же осведомленным… как и Сальватор.

– В тайнике писем нет.

– Они там.

– Открой тайник.

Варен недоверчиво посмотрел на Даспри. Неужели Даспри и Сальватор – одно и то же лицо, как все позволяло думать? Если да, он ничем не рисковал, показывая уже известный тайник. Если нет, было бесполезно…

– Открой тайник, – повторил Даспри.

– У меня нет семерки червей.

– Есть. Вот она, – ответил Даспри, протягивая пластинку.

Варен в ужасе отпрянул назад.

– Нет… Нет… Я не хочу…

– Ну, была не была…

Даспри направился к старому монарху с пышной бородой, встал на стул и приложил семерку червей к основанию меча около гарды так, что края пластинки точно совпали с краями меча. Затем шилом, вставленным поочередно в каждую из семи дырочек, сделанных на кончиках сердечек, он нажал на семь маленьких камешков мозаики. Едва он нажал на седьмой камешек, как что-то щелкнуло, и фигура короля стала поворачиваться, открывая большое отверстие, сделанное в виде сейфа, с железной обшивкой и двумя блестящими стальными полками.

– Сам видишь, Варен, тайник пуст.

– В самом деле. Значит, письма забрал мой брат.

Даспри опять подошел к Варену и сказал:

– Не думай, что ты хитрее меня, существует и другой тайник. Где он?

– Другого тайника не существует.

– Ты опять хочешь денег? Сколько?

– Десять тысяч.

– Господин Андермат, десять тысяч – приемлемая для вас цена за эти письма?

– Да, – громко ответил банкир.

Варен закрыл сейф, не без видимого отвращения взял семерку червей и приложил ее к мечу, на этот раз к гарде. Он последовательно нажал шилом на семь дырочек, проделанных у кончиков сердечек. Опять что-то щелкнуло, но на этот раз случилось неожиданное: повернулась лишь часть сейфа, открывая небольшой тайник, обустроенный в толще дверцы, закрывавший большой сейф.

Пачка писем, перевязанная и запечатанная, лежала там. Варен протянул ее Даспри. Тот спросил:

– Господин Андермат, чек готов?

– Да.

– И у вас есть последний документ, переданный вам Луи Лакомбом, тот самый, который дополняет чертежи подводной лодки?

– Да.

Состоялся обмен. Даспри положил документ и чек в карман и передал письма господину Андермату.

– Вот то, что вы хотели получить, сударь.

Банкир немного поколебался, словно ему было страшно дотрагиваться до этих проклятых страниц, которые он с таким упорством разыскивал. Потом нервным движением он схватил их.

Рядом со мной послышался тихий стон. Я сжал руку госпожи Андермат. Рука была ледяной.

– Полагаю, сударь, наш разговор окончен, – сказал банкиру Даспри. – О, не стоит благодарностей, прошу вас. Просто случаю было угодно, чтобы я оказался вам полезен.

Господин Андермат ушел, унося письма, которые его жена писала Луи Лакомбу.

– Замечательно! – с восторгом воскликнул Даспри. – Все уладилось как нельзя лучше. Теперь нам остается лишь завершить дело, приятель. Бумаги с тобой?

– Вот они все.

Даспри проверил, все ли документы в наличии, внимательно просмотрел их и спрятал в карман.

– Замечательно, ты сдержал слово.

– Но…

– Что «но»?

– Два чека… Деньги…

– Какой же ты настырный, уважаемый! Да как ты смеешь требовать?

– Я требую то, что мне причитается!

– Причитается за бумаги, которые ты украл?

Но Варен уже потерял над собой контроль. Он дрожал от ярости, глаза налились кровью.

– Деньги… Двадцать тысяч… – заикаясь, повторял он.

– Это невозможно. Я сам знаю, как их потратить.

– Деньги!

– Да полно тебе! Будь благоразумен! И не надо размахивать кинжалом.

Даспри так резко схватил Варена за руку, что тот завопил от боли.

Потом он добавил:

– Убирайся, приятель. Свежий воздух приведет тебя в чувство. Если хочешь, я провожу тебя. Мы пойдем через пустырь, и я покажу тебе груду камней, под которыми…

– Это неправда! Это неправда!

– Нет, это правда! Эта небольшая железная пластинка с семью красными знаками найдена именно там. Луи Лакомб с ней никогда не расставался, припоминаешь? Вы с братом зарыли ее вместе с трупом… и с другими вещами, которые очень заинтересуют правосудие.

Варен закрыл лицо двумя яростно сжатыми кулаками. Потом он произнес:

– Пусть так. Меня облапошили. Не будем больше об этом говорить. Впрочем, одно слово… Одно-единственное слово… Мне хотелось бы знать…

– Я слушаю.

– Была ли в тайнике, в том, что побольше, шкатулка?

– Да.

– Когда вы пришли сюда, в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня, шкатулка там была?

– Да.

– И в ней лежали…

– Все, что спрятали туда братья Варен… Весьма милую коллекцию драгоценностей, бриллиантов и жемчуга, которые упомянутые братья стащили отовсюду, откуда могли.

– И вы ее взяли?

– Черт возьми! Поставь себя на мое место!

– Тогда… мой брат убил себя, обнаружив, что шкатулка пропала?

– Вероятно. Исчезновения переписки с майором фон Лебеном было бы для этого недостаточно. Но исчезновение шкатулки… И это все, что ты хочешь у меня спросить?

– Я еще хочу спросить, как вас зовут.

– Ты произнес это так, словно хочешь взять реванш.

– Черт возьми! Удача переменчива. Сегодня вы оказались сильнее. Завтра…

– Сильным будешь ты.

– Я на это очень рассчитываю. Как вас зовут?

– Арсен Люпен.

– Арсен Люпен?!

Варен чуть не упал, словно оглушенный дубиной. Можно было подумать, что эти два слова лишили его последней надежды. Даспри рассмеялся.

– Ну и ну! Неужели ты думаешь, что некий Дюран или Дюпон провернул подобное дельце? Нут, брось! Для этого требуется Арсен Люпен. А теперь, когда ты все узнал, малыш, отправляйся готовить реванш. Арсен Люпен будет ждать тебя.

И Даспри вытолкал Варена прочь, не прибавив больше ни слова.

– Даспри, Даспри! – закричал я, невольно назвав его именем, к которому привык.

Я раздвинул занавеси. Он прибежал.

– Что? Что случилось?

– Госпоже Андермат плохо.

Даспри засуетился, дал ей понюхать соль. Хлопоча вокруг госпожи Андермат, он спросил:

– Но что произошло?

– Письма, – ответил я, – письма к Луи Лакомбу, которые вы передали ее мужу…

Даспри хлопнул себя по лбу.

– Она решила, что я сделал это? Да, конечно, она вполне могла так подумать! Какой же я дурак!

Госпожа Андермат, придя в себя, внимательно слушала Даспри. Он вытащил из бумажника небольшую пачку, ничем не отличавшуюся от той, что унес господин Андермат.

– Вот ваши письма, сударыня, подлинные.

– Но… те, другие?

– Те почти такие же, как эти. Только этой ночью я переписал их и кое-что исправил. Ваш муж будет необычайно счастлив, прочитав их. Он не догадается о подмене, поскольку все происходило на его глазах…

– Но почерк…

– Нет такого почерка, которого нельзя было бы подделать.

Госпожа Андермат поблагодарила Даспри, произнеся слова признательности, с которыми обратилась бы к любому человеку своего круга. Я понял, что она явно не расслышала последних фраз, которыми обменялись Варен и Арсен Люпен.

Я же не без замешательства смотрел на него, не зная, что сказать своему давнему другу, который предстал передо мной в столь неожиданном свете. Арсен Люпен! Это был Арсен Люпен! Мой приятель по клубу оказался не кем иным, как Арсеном Люпеном! Я не мог прийти в себя от изумления. Он же, ничуть не смущаясь, сказал:

– Вы можете попрощаться с Жаном Даспри.

– А-а…

– Да, Жан Даспри отправляется в путешествие. Я отправляю его в Марокко. Вполне возможно, там он найдет конец, достойный его. Признаюсь даже, таково его намерение.

– Но Арсен Люпен остается с нами?

– О, разумеется! Арсен Люпен только начинает свою карьеру и рассчитывает…

Я больше не мог сдерживать свое любопытство. Бросившись к Даспри, я отвел его на некоторое расстояние от госпожи Андермат.

– Значит, вы все-таки нашли второй тайник, тот самый, где лежали письма?

– Да, пришлось потрудиться! Я нашел его только вчера вечером, когда вы спали. Хотя, боже мой, до чего все было просто! Но о самых простых вещах всегда думаешь в последнюю очередь!

Показывая мне семерку червей, он добавил:

– Я сразу догадался, что открыть большой сейф можно, нажав картой на меч этого мозаичного старичка…

– Но как вы догадались?

– Очень просто. От своих информаторов я знал, придя сюда ночью двадцать второго июня…

– После того как расстались со мной…

– Да, и после того, как, направив разговор в нужное мне русло, привел вас в определенное состояние духа, чтобы такой нервный и впечатлительный человек, как вы, безропотно позволил мне действовать по своему усмотрению и не вставал с кровати.

– Ваш расчет оказался верным.

– Итак, я, придя сюда, знал, что в сейфе с секретным замком спрятана шкатулка, что ключом к этому замку, его отмычкой служит семерка червей. Мне оставалось только наложить эту семерку на предназначенное ей место. Мне хватило часа поисков.

– Одного часа!

– Посмотрите внимательно на мозаичного старичка.

– На старого императора?

– Этот старый император, Карл Великий, является точной копией червового короля из любой колоды.

– В самом деле… Но почему семерка червей открывает то большой сейф, то маленький? И почему вы сначала открыли большой сейф?

– Почему? Да потому, что я упорно накладывал семерку червей в одном и том же положении. И только вчера я заметил, что если перевернуть ее, то есть когда острие седьмого сердечка, того, что в середине, окажется вверху, а не внизу, расположение всех семи знаков изменится.

– Черт возьми!

– Вот именно «черт возьми»! Но до этого надо было додуматься.

– И вот еще что. Вы не знали о письмах до тех пор, пока госпожа Андермат…

– Заговорила о них при мне? Да, не знал. В сейфе помимо шкатулки я нашел переписку братьев, из которой узнал об их предательстве.

– Словом, вы по чистой случайности восстановили сначала историю братьев, а затем занялись поисками чертежей и документов, относящихся к подводной лодке?

– Да, по чистой случайности.

– Но какую цель вы преследовали?

Даспри прервал меня, рассмеявшись:

– Господи, как же вас заинтересовало это дело!

– Оно захватило меня.

– Ну хорошо. Чуть позже, после того как я провожу госпожу Андермат и отнесу в «Эко де Франс» заметку, которую сейчас собираюсь написать, я вернусь и мы подробно все обсудим.

Он сел и написал одну из тех коротеньких заметок, где автор дает волю фантазии. Все помнят, какая шумиха поднялась после ее опубликования:

«Арсен Люпен разгадал загадку, которую недавно поставил Сальватор. Разыскав оригиналы документов и чертежей инженера Луи Лакомба, он передал их министерству военно-морского флота. В связи с этим он объявляет подписку, чтобы передать государству первую подводную лодку, построенную по этим чертежам. И сам первым подписывается на сумму в двадцать тысяч франков».

– Двадцать тысяч франков, полученных по чекам господина Андермата? – спросил я, когда он дал мне прочитать заметку.

– Совершенно верно. Будет справедливо, если Варен частично компенсирует свое предательство.

Вот так я познакомился с Арсеном Люпеном. Вот так я узнал, что Жан Даспри, мой приятель по клубу, светский знакомый, был не кем иным, как Арсеном Люпеном, благородным грабителем. Вот так я завязал весьма приятные дружеские отношения с нашим великим человеком и постепенно благодаря доверию, которого он удостоил меня, стал его покорнейшим, вернейшим и признательнейшим историографом.

Сейф госпожи Эмбер

В три часа утра перед одним из особнячков художников, образовывавших единственную сторону бульвара Бертье, еще стояло с полдюжины экипажей. Дверь особняка открылась, и на улицу вышла группа гостей – мужчины и женщины. Четыре экипажа разъехались направо и налево. На авеню остались лишь два господина. На углу улицы Курсель, где жил один из них, они расстались. Второй решил идти пешком до ворот Майо.

Он пересек авеню Вилье и зашагал по тротуару, шедшему параллельно крепостной стене. В эту прекрасную зимнюю ночь, такую холодную и свежую, прогулка доставляла истинное удовольствие. Дышалось легко. Звук шагов весело раздавался в ночной тишине.

Но через несколько шагов у мужчины возникло неприятное ощущение, что за ним кто-то идет следом. Обернувшись, он заметил тень человека, мелькнувшую между деревьев. Он был не из трусливых, однако ускорил шаг, чтобы как можно быстрее добраться до Тернской заставы. Но тот, другой, пустился бегом. Разволновавшись, он решил дать отпор преследователю и вытащил револьвер.

Но выстрелить он не успел. Мужчина набросился на него. На безлюдном бульваре завязалась борьба, рукопашная схватка. Он сразу почувствовал, что сила на стороне нападавшего, и принялся звать на помощь. Он отчаянно отбивался, но противник повалил его на груду камней, схватил за горло и заткнул рот носовым платком. Его глаза закрылись, в ушах зазвенело. Он чуть не потерял сознание, но вдруг хватка ослабела. Мужчина, всем телом навалившийся на него, вскочил, чтобы в свою очередь защититься от неожиданного нападения.

Удар тростью по запястью, удар сапогом по щиколотке… Мужчина дважды взвыл от боли и убежал, хромая и ругаясь.

Незнакомец, не собиравшийся преследовать его, наклонился и спросил:

– Вы ранены, сударь?

Он был не ранен, а сильно оглушен и не мог держаться на ногах. К счастью, на крики прибежал один из служащих заставы. Нашли экипаж. Господин сел в него вместе со своим спасителем. Экипаж отвез их до особняка на улице Великой Армии.

На пороге хозяин особняка, полностью пришедший в себя, рассыпался в благодарностях.

– Я обязан вам жизнью, сударь. Поверьте, я никогда об этом не забуду. Сейчас я не хочу пугать жену, но я настаиваю, чтобы она сегодня же могла выразить вам нашу признательность.

И он, пригласив незнакомца на обед, назвал свое имя: Людовик Эмбер. Потом добавил:

– Могу ли я узнать, с кем имею честь…

– Разумеется, – ответил незнакомец и представился: – Арсен Люпен.

В то время Арсен Люпен еще не обладал широкой известностью, которую принесли ему дело Каорна, побег из тюрьмы Санте и множество других не менее громких подвигов. Он даже не был Арсеном Люпеном. Это имя, которому будущее готовило ослепительную славу, специально придумал для своего спасителя господин Эмбер. Можно сказать, что именно в этом деле оно получило боевое крещение. Всегда готовый к борьбе, полностью вооруженный, но, по правде говоря, без средств к существованию, без власти, которую приносит успех, Арсен Люпен был всего лишь учеником в профессии, которой вскоре мастерски овладеет.

Как же он дрожал от радости, когда, проснувшись, вспомнил о ночном приглашении! Наконец-то он приблизился к своей цели! Наконец-то он займется делом, достойным его сил и таланта! Миллионы Эмберов! Какая восхитительная добыча для его аппетитов!

Он оделся должным образом: потертый редингот, поношенные брюки, немного порыжевшая шелковая шляпа, обтрепанные манжеты и пристежные воротнички. Одежда была чистой, но от нее так и веяло бедностью. Вместо галстука он надел черный бант, заколотый булавкой с большим фальшивым бриллиантом, который ювелиры называют «крупный орех». Облачившись таким образом, он спустился по лестнице дома на Монмартре, где и жил. На четвертом этаже, не останавливаясь, он постучал набалдашником трости по створке закрытой двери. Выйдя на улицу, он направился к внешнему кольцу бульваров. Мимо шел трамвай. Он взобрался в салон. Некто, шедший следом, а именно жилец с четвертого этажа, сел рядом.

Через секунду мужчина спросил:

– Как дела, патрон?

– Прекрасно, дело сделано.

– Как?

– Я у них обедаю.

– Вы обедаете у них?!

– Надеюсь, тебе не хотелось бы, чтобы я тратил свое драгоценное время впустую? Я вырвал господина Людовика Эмбера из лап смерти, которую ты ему уготовил. Господин Людовик Эмбер – человек признательный, и он пригласил меня отобедать у них.

Воцарилось молчание, потом мужчина спросил:

– Так вы не отказались от этой затеи?

– Малыш, – ответил Арсен, – если сегодня ночью я подстроил это жалкое нападение, если я взял на себя труд в три часа утра недалеко от крепостной стены огреть тебя тростью по запястью и дать пинка по ноге, рискуя нанести увечье своему единственному другу, то делал это, разумеется, не для того, чтобы сейчас отказываться от преимуществ, которые сулит мне столь хорошо организованное спасение.

– Но об их состоянии ходят нехорошие слухи…

– Ну и пусть ходят. Я занимаюсь этим делом вот уже на протяжении шести месяцев, и все это время собираю сведения, изучаю, расставляю сети, расспрашиваю слуг, заимодавцев и подставных лиц. Все эти шесть месяцев я живу в тени супружеской четы. И знаю, какой линии поведения мне следует придерживаться. Неважно, досталось ли им это состояние от старика Брофорда, как они утверждают, или происходит из другого источника. Я пребываю в полной уверенности, что оно существует. А раз оно существует, значит, принадлежит мне.

– Черт, сто миллионов!

– Положим, десять или даже пять, велика важность! В сейфе лежат толстые пачки ценных бумаг. Разрази меня гром, если в один прекрасный день я не доберусь до ключа.

Трамвай остановился на площади Звезды. Мужчина прошептал:

– А что сейчас делать?

– Пока ничего. Я дам тебе знать. У нас есть еще время.

Через пять минут Арсен Люпен поднимался по величественной лестнице особняка Эмберов. Людовик представил его жене. Жервеза оказалась добродушной дамой, пухленькой, очень болтливой. Она приняла Арсена Люпена с сердечной любезностью.

– Я настояла, чтобы на торжестве, устроенном в честь нашего спасителя, больше никого не было, – сказала она.

С самого начала они относились к «нашему спасителю», как к старинному другу. Арсен Люпен рассказал им о своей жизни и о жизни отца – неподкупного магистрата, о детских горестях, о трудностях, которые ему ныне приходится преодолевать. Жервеза же вспоминала о своей молодости, о замужестве, о доброте старика Брофорда, об унаследованных ею ста миллионах, о препятствиях, мешавших незамедлительно вступить в права наследства, о займах, которые она была вынуждена взять под баснословные проценты, о бесконечных тяжбах с племянниками Брофорда. А все эти конфликты! Секвестры! И тому подобное…

– Представьте себе, господин Люпен, бумаги здесь, рядом, в кабинете моего мужа, но если мы возьмем хотя бы один купон, то потеряем все! Они там, в нашем сейфе, а мы не имеем права дотрагиваться до них!

Господин Люпен слегка вздрогнул, услышав о таком соседстве. И явственно осознал, что душа господина Люпена никогда не поднимется до таких высот, чтобы испытать щепетильность, свойственную этой славной даме.

– А-а, они здесь, – прошептал он. Во рту у него пересохло.

– Да, они здесь.

Отношения, начавшиеся при столь благоприятных обстоятельствах, не могли не завязаться в более прочный узел. После нескольких деликатных вопросов Арсен Люпен признался, что живет в нищете. И тут же несчастный молодой человек получил должность личного секретаря обоих супругов с ежемесячным жалованьем в сто пятьдесят франков от каждого из них. Он будет жить у себя дома, но ему вменяется в обязанность приходить каждый день за распоряжениями. Для удобства ему выделят одну из комнат третьего этажа под рабочий кабинет.

Комнату он выбрал сам. По какой-то невероятной случайности она оказалась над кабинетом Людовика.

Арсен Люпен сразу же заметил, что должность секретаря сильно смахивает на синекуру. За два месяца он переписал два незначительных письма, и только один раз патрон вызвал его к себе в кабинет, что позволило молодому человеку на законных основаниях рассмотреть сейф. Кроме того, он также заметил, что обладатель этой синекуры считался недостойным чести находиться в обществе депутата Анкети или председателя коллегии адвокатов Грувеля, поскольку его забывали приглашать на знаменитые светские приемы.

Однако он на это не жаловался, предпочитая не предавать огласке свое скромное положение и держаться в тени. Впрочем, даром времени он не терял. Прежде всего, он несколько раз тайком наведывался в кабинет Людовика, чтобы засвидетельствовать свое почтение сейфу, который, к сожалению, так и оставался наглухо закрытым. Сейф представлял собой огромную, с виду неприступную, глыбу из чугуна и стали, которую нельзя было одолеть ни напильником, ни буром, ни фомкой.

Но Арсен Люпен не был ограниченным человеком.

– Где сила терпит поражение, там побеждает хитрость, – сказал он себе. – Главное, надо навострить глаза и уши.

И Арсен Люпен принял все необходимые меры. После тщательного, трудоемкого осмотра пола в своей комнате он просунул свинцовую трубку в отверстие между двумя лепными узорами на потолке кабинета. Через эту трубку, служившую ему слуховой и одновременно подзорной трубой, он надеялся все видеть и слышать.

Отныне Арсен Люпен жил, распластавшись на полу. Он часто видел, как Эмберы что-то обсуждали, стоя около сейфа, проверяли регистровые книги, перебирали бумаги. Когда они последовательно поворачивали четыре рукоятки, закрывающие замок, он старался угадать цифры, считая количество перемещающихся рисок. Он вглядывался в жесты Эмберов, вслушивался в их слова. Но куда они девали ключ? Где прятали его?

Однажды Арсен Люпен, увидев, что Эмберы вышли из кабинета, не закрыв сейф, поспешно спустился вниз и решительным шагом вошел. Но они уже вернулись.

– О, простите! – извинился он. – Я ошибся дверью.

Но Жервеза бросилась к нему, увлекая за собой.

– Входите же, господин Люпен, входите же. Разве вы не у себя дома? Вы сможете дать нам совет. Какие ценные бумаги лучше продать? Акции иностранных компаний или правительственные облигации?

– Но запрет? – удивившись, возразил Арсен Люпен.

– О, он касается не всех бумаг.

Жервеза приоткрыла створку. На полках лежали папки, перевязанные ремешками. Жервеза схватила одну из папок. Но муж возразил:

– Нет, нет, Жервеза! Это безумие – продавать акции зарубежных компаний! Они еще повысятся в цене. А вот правительственные облигации достигли своего потолка. Что вы об этом думаете, дорогой друг?

Дорогой друг ничего не думал, но посоветовал пожертвовать правительственными облигациями. Тогда Жервеза взяла другую связку и наугад вытащила оттуда лист бумаги. Это была трехпроцентная акция стоимостью в 1374 франка. Людовик положил ее в карман. Во второй половине дня он вместе со своим секретарем продал ее маклеру и получил сорок шесть тысяч франков.

Но что бы ни говорила Жервеза, Арсен Люпен не чувствовал себя как дома. Напротив, его не переставало удивлять положение, которое он занимал в особняке Эмберов. Много раз ему приходилось убеждаться, что слуги не знают его имени. Они называли его просто господином. Людовик всегда говорил так: «Предупредите господина… Господин пришел?» К чему такая загадочность?

Впрочем, утихли и первоначальные восторги. Эмберы почти не разговаривали с ним. Конечно, они обращались с ним учтиво, как и подобает обращаться с благодетелем, но практически не обращали на него внимания. Складывалось впечатление, что они считают его оригиналом, который не любит, когда ему надоедают. Они уважали его уединение, словно он сам установил такие правила игры, словно это было его прихотью. Однажды, проходя по вестибюлю, Арсен Люпен услышал, как Жервеза говорила каким-то двум мужчинам:

– Он такой дикарь!

«Ну и пусть! – подумал Арсен Люпен. – Да, дикарь».

Не собираясь докапываться до сути столь странного поведения этих людей, Арсен Люпен продолжал претворять в жизнь свой план. Он убедился, что не стоит рассчитывать ни на случай, ни на забывчивость Жервезы, которая всегда носила ключ от сейфа с собой. Более того, Жервеза никогда не уносила ключа, не переставив буквы в замке. Значит, ему надо было действовать.

Но тут произошло событие, ускорившее ход событий: газеты развернули яростную кампанию против Эмберов. Их обвиняли в мошенничестве. Арсен Люпен пристально наблюдал за перипетиями драмы и поведением супругов. И понял, что потеряет все, если будет медлить.

Пять дней подряд Арсен Люпен запирался в своей комнате, вместо того чтобы, как обычно, уходить домой в шесть часов. Но все думали, что он ушел. Он же, распластавшись на полу, следил за кабинетом Людовика.

За все эти пять дней благоприятного случая, на который так надеялся Арсен Люпен, не представилось, и он ночью уходил через маленькую дверь, ведшую во двор. Ключ от нее у него был.

Но на шестой день Арсен Люпен узнал, что Эмберы, в ответ на злобные инсинуации своих врагов, решили открыть сейф, чтобы составить полную опись его содержимого.

«Все решится сегодня вечером», – подумал он.

И действительно после ужина Людовик ушел в свой кабинет. К нему присоединилась Жервеза. Они вместе начали листать регистрационные книги.

Прошел час, другой… Арсен Люпен слышал, как слуги ложились спать. Теперь на втором этаже никого не осталось. Пробила полночь. Эмберы продолжали заниматься своим делом.

– Пора, – прошептал Арсен Люпен.

Он открыл окно, выходившее во двор. На небе не было ни луны, ни звезд. Двор окутывала кромешная темнота. Арсен Люпен вытащил из шкафа веревку с узлами и привязал к балконной ограде, перелез через нее и медленно спустился, держась одной рукой за водосточный желоб, до окна, расположенного под окном его комнаты. Это было окно кабинета, зашторенное плотными шерстяными занавесями. Несколько минут он неподвижно стоял на балконе, чутко прислушиваясь и всматриваясь в темноту.

Все было тихо. Успокоившись, он слегка толкнул створки окна. Если никто не удосужился проверить, заперто ли окно, оно должно было открыться, поскольку вечером он повернул шпингалет так, чтобы тот не вошел в паз.

Окно поддалось. Тогда с величайшей осторожностью Арсен Люпен растворил его шире. Просунув голову в проем, он замер. Через щель между неплотно сдвинутых занавесей струился слабый свет. Он увидел Жервезу и Людовика, сидящих около сейфа.

Они изредка очень тихо обменивались словами, поглощенные своей работой. Арсен Люпен прикинул расстояние, отделявшее его, точно рассчитал движения, которые ему понадобится сделать, чтобы обездвижить обоих, не дать возможности позвать на помощь. Он уже собирался броситься вперед, как Жервеза сказала:

– Как вдруг холодно стало! Пойду, пожалуй, лягу. А ты?

– Мне хотелось бы закончить.

– Закончить? Да тут работы на целую ночь!

– Да нет, на один час, не больше.

Жервеза ушла. Прошло двадцать минут, тридцать. Арсен Люпен распахнул окно шире. Занавеси заколыхались. Он сильнее толкнул створки. Людовик обернулся и, увидев раздувшиеся от ветра занавески, встал, чтобы закрыть окно…

Не было ни криков, ни даже подобия борьбы. Несколькими точными ударами, не причинив своему сопернику никакой боли, Арсен Люпен оглушил его, замотал голову занавеской и связал. И он все это проделал так ловко, что Людовик даже не успел заметить лица нападавшего.

Затем Арсен Люпен быстро направился к сейфу, схватил две папки, сунул их под мышку, спустился по лестнице, пересек двор и открыл заднюю калитку. На улице стоял экипаж.

– Возьми это, – обратился Арсен Люпен к кучеру, – а потом иди за мной.

Он вернулся в кабинет. Они вместе опустошили сейф за два приема. Затем Арсен Люпен поднялся в свою комнату, отвязал веревку и уничтожил следы своего присутствия. Все было кончено.

Через несколько часов Арсен Люпен с помощью сообщника принялся разбирать папки. Он не испытал ни малейшего разочарования, удостоверившись, что состояние Эмберов было не так велико, как считалось. Он это предвидел. Миллионы не исчислялись сотнями и даже десятками. Но в целом состояние Эмберов оценивалось в кругленькую сумму. Деньги были вложены в ценные бумаги, облигации железнодорожных компаний, государственные облигации, фондовые бумаги Парижской биржи, акции Суэцкого канала, рудников Севера и так далее.

Арсен Люпен удовлетворенным тоном заметил:

– Разумеется, убытки будут значительными, когда придет время торговаться. Мы столкнемся с трудностями, нам не раз и не два придется продавать бумаги по смешным ценам. Но это не имеет значения. Благодаря этому первоначальному капиталу я смогу жить так, как хочу… и воплотить в жизнь кое-какие мечты, столь любезные моему сердцу.

– А остальное?

– Можешь сжечь, малыш. Эта груда бумаг производила впечатление лишь в сейфе. Нам же они не нужны. Что касается акций, то мы спокойненько запрем их в стенному шкафу и будем ждать благоприятного момента.

На следующий день Арсен Люпен подумал, что ему ничто не мешает вернуться в особняк Эмберов. Но из газет он узнал совершенно неожиданную новость: Людовик и Жервеза исчезли.

Сейф открывали в торжественной обстановке. Магистраты нашли в нем то, что оставил Арсен Люпен… практически ничего.

Таковы факты и объяснение некоторых из них в интерпретации Арсена Люпена. Этот рассказ я услышал из его собственных уст в день, когда он разоткровенничался.

В тот день он ходил взад-вперед по моему кабинету, и в его глазах сверкали гневные искорки, которых я прежде не замечал.

– Одним словом, – спросил я, – это ваше самое блестящее дельце?

Уклонившись от прямого ответа, он сказал:

– В этом деле есть неразгаданные загадки. И даже после моих объяснений остается столько темных мест! Почему они сбежали? Почему не воспользовались помощью, которую я невольно им предоставил? Было ведь так легко сказать: «Сто тысяч миллионов лежали в этом сейфе. Сейчас их там нет, потому что их украли»!

– Эмберы потеряли голову.

– Да, вот именно, потеряли голову… С другой стороны, правда…

– Что?

– Нет, ничего.

Что скрывалось за этой недомолвкой? Арсен Люпен не говорил всей правды, это было очевидно. И ему было трудно признаться в том, что он недоговаривал. Я был заинтригован. Вероятно, речь шла о чем-то очень серьезном, если такой человек, как Арсен Люпен, засомневался.

Я стал наугад задавать ему вопросы.

– Вы с ними больше не встречались?

– Нет.

– А вы не испытываете нечто вроде жалости к этим несчастным?

– Я?! – воскликнул он, так и подскочив.

Его возмущение удивило меня. Неужели я попал в цель? Тогда я продолжил:

– Разумеется. Если бы не вы, они, возможно, сумели бы противостоять опасности… или, по крайней мере, уехать с полными карманами.

– Угрызения совести… Именно этого вы добиваетесь от меня, не правда ли?

– Разумеется!

Арсен Люпен с силой ударил кулаком по столу.

– И я, по вашему мнению, должен испытывать угрызения совести?

– Называйте это угрызениями или сожалением… словом, хотя бы какое-нибудь чувство…

– Какие-нибудь чувства к людям…

– К людям, у которых вы отняли целое состояние.

– Какое состояние?

– Ну… Эти две-три пачки акций…

– Две-три пачки акций! Я украл у них пачки акций, так? Часть их наследства? В этом моя вина? В этом мое преступление? Но, черт возьми, мой дорогой, вам не приходило в голову, что они были фальшивыми, эти акции?.. Понимаете? ОНИ БЫЛИ ФАЛЬШИВЫМИ!

Я с изумлением посмотрел на Арсена Люпена.

– Фальшивые… четыре или пять миллионов…

– Фальшивые! – в ярости закричал он. – Сверхфальшивые! Фондовые бумаги Парижской биржи, государственные облигации, все это было обыкновенной бумагой! Простой бумагой! Ни одного су, я не получил ни одного су за все эти пачки! И вы требуете, чтобы я терзался угрызениями совести? Да это они должны терзаться! Они провели меня, как последнего простофилю! Обобрали до нитки, одурачили меня!

Арсен Люпен не на шутку взбесился. Он был раздосадован, его самолюбие было задето за живое.

– Да я проиграл с самого начала! С самой первой минуты! Знаете, какую роль я играл в этой комедии? Вернее, какую роль они заставили меня играть? Роль Андре Брофорда! Да, мой дорогой, а я за деревьями не увидел леса! И только потом, читая газеты, сопоставляя отдельные детали, я все понял. В то время как я изображал из себя благодетеля, господина, который, рискуя жизнью, вырвал Эмбера из когтей апаша, они выдавали меня за одного из Брофордов! Восхитительно, не правда ли? Благодаря мне, благодаря доверию, которое я внушал под фамилией Брофорд, банкиры давали им ссуды, а нотариусы убеждали своих клиентов открывать им кредиты! О, какая школа для новичка! Да, клянусь вам, урок пошел мне на пользу!

Арсен Люпен внезапно замолчал, а потом отчаянным тоном, в котором, впрочем, было легко уловить нотки иронии и восхищения, произнес эту немыслимую фразу:

– Мой дорогой, в настоящее время Жервеза Эмбер должна мне полторы тысячи франков!

На этот раз я не смог удержаться от смеха. Вот уж действительно остроумная выходка! Арсен Люпен тоже развеселился от души.

– Да, мой дорогой, полторы тысячи франков! Я не только не получил ни су из обещанного жалованья, но еще дал ей в долг полторы тысячи франков! Все сбережения, которые я скопил в юности. И знаете, на что предназначались эти деньги? Ни за что не угадаете… На помощь беднякам! Да, именно так! На помощь так называемым обездоленным людям, которым она помогала тайком от Людовика! И я попался на удочку. Смешно, не правда ли? У Арсена Люпена увели полторы тысячи франков, и сделала это славная дама, у которой он украл фальшивые ценные бумаги на сумму в четыре миллиона франков! И к каким только комбинациям, усилиям и гениальным хитростям мне пришлось прибегнуть, чтобы добиться столь блестящего результата! Это был единственный раз, когда я потерпел поражение. Черт возьми! Они ловко обвели меня вокруг пальца, поставив все на кон!

Черная жемчужина

Настойчивый звон колокольчика разбудил консьержку дома № 9 по авеню Ош. Она дернула за шнур, проворчав:

– Я думала, что все уже вернулись. Ведь уже три часа ночи, не меньше!

Ее муж пробормотал:

– Может, пришли к доктору.

И действительно кто-то спросил:

– Доктор Арель… на каком этаже?

– Четвертый налево. Но доктор просит не беспокоить его по ночам.

– Придется побеспокоить.

Мужчина вошел в вестибюль, поднялся на второй, затем на третий этаж и, не остановившись на лестничной площадке, где жил доктор Арель, добрался до шестого этажа. Там он опробовал два ключа. Первым он открыл замок, вторым отодвинул задвижку.

– Прекрасно, – прошептал он, – это значительно облегчает дело. Но прежде чем действовать, надо обеспечить путь к отступлению. Так, посмотрим… Если рассуждать логически, было ли у меня время позвонить доктору, чтобы он выпроводил меня? Нет… Наберемся терпения.

Минут через десять мужчина спустился и постучал в окошко привратницкой, ругая доктора. Ему открыли, и он хлопнул за собой дверью. Однако дверь не закрылась, поскольку мужчина ловко вставил железку в личинку замка, чтобы язычок не вошел внутрь.

Мужчина снова вошел – тихо, бесшумно, так, что консьержи его не заметили. В случае тревоги путь к бегству был свободен.

Он спокойно поднялся на шестой этаж. В прихожей, при свете электрического фонарика, он положил пальто и шляпу на один стул, сел на другой и надел на ботинки толстые фетровые домашние туфли.

– Уф! Готово… И как легко! Интересно все-таки, почему мало кто выбирает столь удобную профессию грабителя? При наличии ловкости и здравого смысла нет ничего более приятного. Профессия любого бездельника… Профессия отца семейства… Даже слишком удобная… так что со временем надоедает.

Он развернул подробный план квартиры.

– Сначала надо сориентироваться. Здесь я вижу прямоугольник. Это прихожая, где я, собственно, и нахожусь. Со стороны улицы – гостиная, будуар и столовая. Не стоит терять время даром, похоже, вкус у графини отвратительный… ни одной стóящей вещицы! Итак, идем прямо к цели… А-а, вот план коридора, который ведет в комнаты. Через три метра я должен наткнуться на дверь гардеробной, сообщающейся со спальней графини.

Он свернул план, погасил фонарик и пошел по коридору, отсчитывая вслух:

– Метр… Два метра… Три метра… Вот дверь. Боже, как все удачно складывается! Простая задвижка, такая маленькая задвижка, отделяет меня от спальни. Более того, я знаю, что эта задвижка находится на высоте в один метр сорок три сантиметра от пола. Таким образом, надо немного надрезать вокруг, и я от нее избавлюсь…

Он вытащил из кармана нужные инструменты, но вдруг его осенило:

– А что, если по чистой случайности дверь не заперта на задвижку? Стоит попытаться… И будь что будет!

Он повернул ручку, и дверь открылась.

– Мой славный Люпен, решительно удача тебе улыбается. Что еще нужно? Ты знаешь топографию места, где будешь действовать, знаешь, где графиня прячет черную жемчужину… Следовательно, чтобы завладеть жемчужиной, надо быть просто тише тишины и слиться с темной ночью.

Арсену Люпену понадобилось полчаса, чтобы открыть вторую дверь, ту самую стеклянную дверь, которая вела в спальню. Но он действовал так осторожно, что даже если бы графиня не спала, она все равно бы не встревожилась, поскольку не услышала никаких непривычных звуков.

Согласно плану ему оставалось только обогнуть шезлонг. Маршрут вел к креслу, а затем к небольшому столику, стоявшему около кровати. На столике находилась шкатулка для почтовой бумаги, и в этой коробке, не запертой, лежала черная жемчужина.

Он распластался на ковре и пополз, огибая шезлонг. Но вдруг замер, пытаясь сдержать биение сердца. Хотя он не испытывал ни капли страха, все же никак не мог совладать с некой нервной тревогой, которую люди обычно испытывают в мертвой тишине. Он удивился, поскольку ему приходилось переживать и более торжественные мгновения. Никакая опасность ему не угрожала. Но почему сердце билось, словно набатный колокол? Неужели на него так подействовала спящая женщина, жизнь, протекавшая рядом с его жизнью?

Он прислушался. Ему показалось, что он расслышал ритмичное дыхание. Это его успокоило, как присутствие друга.

Он нашел кресло, потом едва заметными движениями пополз к столику, шаря в темноте. Наконец его правая рука коснулась ножки столика.

Свершилось! Теперь ему оставалось лишь приподняться, взять жемчужину и ретироваться. Какое счастье! А то его сердце было готово выпрыгнуть из груди, словно загнанный зверь, и билось так громко, что, казалось, его стук может разбудить графиню.

Невероятным усилием воли он заставил сердце успокоиться. Но в тот момент, когда он собирался привстать, его левая рука наткнулась на ковре на какой-то предмет. По очертаниям он сразу понял, что это подсвечник. Кто-то явно его уронил. И тут же он нащупал другой предмет – часы, маленькие дорожные часы в кожаном футляре.

Но что все это означает? Что здесь произошло? Он ничего не понимал. Подсвечник… Часы… Почему эти предметы не на своих обычных местах? Что же произошло в этой кромешной мгле?

Вдруг из его груди вырвался крик. Он дотронулся… о! до какого-то странного, почти немыслимого предмета. Нет, нет! Просто от страха у него помутился рассудок. Прошло двадцать секунд, тридцать… Его сковал страх, он лежал неподвижно. Лицо покрылось пóтом. А пальцы еще ощущали это прикосновение.

Собрав все силы, он вновь протянул руку. И вновь рука наткнулась на этот странный, немыслимый предмет. Он ощупал его. Он потребовал, чтобы рука ощупала его. И тут он все понял. Это были волосы, лицо… И лицо было холодным, почти ледяным.

Какой бы жуткой ни была реальность, такой человек, как Арсен Люпен, способен ей противостоять, едва оценив ситуацию. Он быстро включил фонарь. Перед ним в крови лежала женщина. Страшные раны покрывали ее шею и плечи. Он нагнулся и пристально посмотрел на нее. Женщина была мертва.

– Мертва, мертва… – в ужасе повторял Арсен Люпен, глядя на застывшие глаза, искаженный рот, мертвенно-бледную кожу и на кровь, ту самую кровь, которая вытекла на ковер и уже засохла, став густой и черной.

Встав на ноги, Арсен Люпен повернул выключатель. Свет залил комнату. И тогда он увидел признаки отчаянной борьбы. Постель была разворочена, одеяла и простыни сорваны. На полу валялись подсвечник, часы – стрелки показывали двадцать минут двенадцатого, – чуть дальше опрокинутый стул. И всюду кровь, пятна крови.

– А черная жемчужина? – прошептал Арсен Люпен.

Шкатулка для почтовой бумаги стояла на своем месте. Арсен Люпен быстро открыл ее. Там лежал футляр. Но он был пуст.

«Черт возьми! – сказал он себе. – Ты слишком рано радовался, дружище Арсен Люпен… Графиня убита, черная жемчужина исчезла… Положение не из лучших! Надо давать деру, иначе ты рискуешь навлечь на себя большие неприятности. – Тем не менее Арсен Люпен не двинулся с места. – Дать деру? Да, другой так и сделал бы. Но Арсен Люпен… Как поступит он? Так, начнем все по порядку. В конце концов, твоя совесть спокойна. Представь, что ты комиссар полиции, которому поручили провести расследование… Да, но для этого голова должна быть ясной. А у меня мозги набекрень!»

И Арсен Люпен упал в кресло, прижав кулаки к пылающему лбу.

Происшествие на авеню Ош входило в число тех, которые в последнее время вызывали острый интерес. Но я, разумеется, не стал бы о нем рассказывать, если бы вмешательство Арсена Люпена не заставило нас взглянуть на него совершенно в ином свете. Но о его вмешательстве мало кто подозревал. Во всяком случае, никто не догадывался о подлинной правде.

Ну кто же не знал и хотя бы однажды не встречал в Булонском лесу Леонтину Залти, бывшую певицу, супругу, а затем вдову графа д’Андийо, двадцать лет назад ослеплявшую Париж своей роскошью, ту самую Залти, графиню д’Андийо, ставшую известной во всей Европе благодаря своим бриллиантам и жемчугам? Поговаривали, что она носила на шее капиталы нескольких банковских домов и золотых рудников ряда австралийских компаний. Искусные ювелиры работали на Залти, как некогда золотых и серебряных дел мастера работали на королей и королев.

И кто не помнит катастрофу, поглотившую все эти богатства? Банковские дома и золотые рудники – все кануло в Лету. От чудесной коллекции, распроданной на аукционах, осталась лишь знаменитая черная жемчужина. Черная жемчужина! Целое состояние, с которым графиня не захотела расстаться.

Да, она не захотела. Графиня предпочла сократить расходы, переехать в скромную квартиру вместе со своей компаньонкой, кухаркой и слугой, но не продала эту бесценную драгоценность. И для этого была причина, которую графиня не скрывала: черную жемчужину подарил ей император! Почти разорившаяся, влачившая жалкое состояние, графиня осталась верна спутнице своих счастливых дней.

– Пока я жива, – говорила графиня, – я не расстанусь с ней.

Весь день графиня носила жемчужину. На ночь она убирала ее в местечко, о котором никто не знал.

Все эти факты, изложенные в газетах, лишь подогревали любопытство публики. И тут произошло странное, но понятное тем, кто знает разгадку, событие. Был арестован предполагаемый убийца, что только запутало дело и разожгло страсти. Через день газеты писали:

«Нам сообщили об аресте Виктора Данегра, слуги графини д’Андийо. Против него имеются неопровержимые улики. На люстриновом рукаве его ливреи, найденной шефом Сюрте господином Дюдуа в мансарде Данегра между кроватной сеткой и матрасом, были обнаружены пятна крови. Кроме того, на жилете не хватало пуговицы, обтянутой тканью. И эту самую пуговицу извлекли из-под кровати жертвы в самом начале обыска.

Вполне вероятно, что после ужина Данегр не ушел к себе в мансарду, а пробрался в гардеробную и через стеклянную дверь увидел, как графиня прячет черную жемчужину.

Следует заметить, что до сих пор не найдено никаких доказательств, подтверждающих подобное предположение. Так или иначе, но остается не выясненным еще одно обстоятельство. В семь часов утра Данегр заходил в табачную лавку на бульваре Курсель. Консьержка и продавщица засвидетельствовали этот факт. С другой стороны, кухарка и компаньонка графини, комнаты которых находятся в конце коридора, утверждают, что в восемь часов, когда они встали, дверь в прихожую и дверь в кухню были закрыты на два поворота ключа. Эти женщины служат у графини двадцать лет. Они вне всяких подозрений. Возникает вопрос: каким образом Данегр вышел из квартиры? Сделал ли он себе дубликат ключа? Следствие должно прояснить эти противоречивые факты».

Но следствие ничего не прояснило, напротив, оно все только запутало. Обнаружилось, что Виктор Данегр был опасным рецидивистом, пьяницей и дебоширом, которому не составляет труда убить кого-нибудь ножом. Но по мере расследования в деле появлялось все больше темных пятен, и возникали все новые необъяснимые противоречия.

Мадемуазель де Сенклев, кузина и единственная наследница жертвы, заявила, что за месяц до гибели графиня сообщила ей в одном из писем, куда она прячет черную жемчужину. На следующий день после получения письма мадемуазель де Сенклев обнаружила, что оно исчезло. Кто украл письмо?

В свою очередь, консьержи рассказали, что открыли дверь какому-то человеку, который поднялся к доктору Арелю. Полиция допросила доктора. К нему никто не звонил. Но кем был этот мужчина? Сообщником?

Пресса и публика подхватили версию о сообщнике. Ганимар, главный инспектор Ганимар, не без оснований отстаивал ее.

– Здесь замешан Люпен, – заявил Ганимар следователю.

– Ба! – возразил следователь. – Вам всюду мерещится этот Люпен.

– Он мне мерещится повсюду, потому что он везде.

– Признайтесь лучше, что он мерещится вам всякий раз, когда дело не представляется ясным. Впрочем, обратите внимание на следующее обстоятельство: преступление было совершено в двадцать минут двенадцатого, как об этом свидетельствуют часы, а ночной посетитель, о котором нам рассказали консьержи, пришел лишь в три часа.

Правосудие часто идет на поводу у убедительных фактов, которые заставляют подгонять события под первоначальную версию. Темное прошлое Виктора Данегра, рецидивиста, пьяницы и дебошира, повлияло на следователя. И хотя не было найдено ни одного нового доказательства, подтверждающего две-три обнаруженные с самого начала улики, ничто не могло поколебать уверенность следователя. Он закрыл дело. Через несколько недель началось судебное разбирательство.

Оно было путаным и утомительным. Председатель суда вел его без особого усердия. Прокурор нападал вяло. В таких обстоятельствах адвокат Данегра умело повел свою игру. Он указал на недоработки и бездоказательность обвинения. Не было никаких убедительных доказательств. Кто изготовил ключ, тот самый необходимый ключ, без которого Данегр, вернувшись, не смог бы запереть на два оборота дверь квартиры? Кто видел этот ключ? Куда он делся? Кто видел нож убийцы? Что с ним стало?

– Так или иначе, – подвел итоги адвокат, – докажите, что графиню убил мой клиент. Докажите, что вор и убийца – не тот таинственный персонаж, который вошел в дом в три часа ночи. Вы возразите мне, что часы показывали одиннадцать часов? Ну и что? Разве нельзя поставить стрелки на тот час, который вам подходит?

Виктора Данегра оправдали.

Похудевший, осунувшийся после полугодового заключения Виктор Данегр вышел из тюрьмы в пятницу на закате дня. Следствие, одиночество, судебное разбирательство, судебные прения – все это внушило ему болезненный страх. По ночам его мучили ужасные кошмары, постоянно снилось, как его голова падает на эшафот. Он дрожал от ужаса.

Под именем Анатоля Дюфура он снял небольшую комнатку на Монмартре и жил случайными заработками, подрабатывая то тут, то там.

Жалкое существование! Он трижды нанимался к разным хозяевам, но все трое его узнали и прогнали.

Часто он замечал или это ему казалось, что за ним следуют какие-то люди, люди из полиции. Он не сомневался, что они не отказались от мысли заманить его в ловушку. И он уже заранее чувствовал, как чья-то тяжелая рука грубо хватает его за воротник.

Однажды вечером, когда он ужинал в местной таверне, кто-то сел напротив. Это был мужчина лет сорока, одетый в черный редингот сомнительной чистоты. Мужчина заказал суп, овощи и литр вина.

Доев суп, мужчина поднял голову и пристально посмотрел на Данегра.

Данегр побледнел. Наверняка этот человек из тех, кто следит за ним вот уже несколько недель. Что он хочет? Данегр попытался встать, но не смог. Ноги внезапно стали ватными.

Мужчина налил себе вина и наполнил стакан Данегра.

– Выпьем, приятель?

Виктор пробормотал:

– Да… да… ваше здоровье, приятель.

– Ваше здоровье, Виктор Данегр.

Данегр так и подскочил.

– Я… Я!.. Нет же… клянусь вам…

– И в чем же вы клянетесь? Что вы это не вы? Не слуга графини?

– Какой слуга? Меня зовут Дюфур. Спросите у хозяина.

– Анатоль Дюфур, да, для хозяина, но для правосудия – Виктор Данегр.

– Это неправда! Это неправда! Вас обманули.

Мужчина достал из кармана визитную карточку и протянул ее Дюфуру. Виктор Данегр прочитал: «Гримодан, бывший инспектор Сюрте. Тайный сыск». Он задрожал.

– Вы из полиции?

– Я больше не служу в полиции, но это ремесло мне нравится. Я продолжаю им заниматься… на более доходной основе. Время от времени можно отыскать золотое дельце… вроде вашего.

– Моего?

– Да, вашего. Это исключительно доходное дело, если вы соизволите проявить определенную уступчивость.

– А если не соизволю?

– Придется соизволить. Вы сейчас в таком положении, что не сможете мне отказать.

Виктор Данегр тихо запаниковал и спросил:

– В чем дело? Говорите…

– Хорошо, – ответил мужчина. – Давайте закончим с этим. Если коротко, то меня послала к вам мадемуазель де Сенклев.

– Сенклев?

– Наследница графини д’Андийо.

– И что?

– Как что? Мадемуазель де Сенклев поручила мне забрать у вас черную жемчужину.

– Черную жемчужину?

– Ту, которую вы украли.

– Но у меня ее нет!

– Она у вас есть.

– Если бы она была у меня, это означало бы, что я убийца.

– А вы и есть убийца.

Данегр попытался рассмеяться.

– К счастью, мой славный сударь, у присяжных сложилось иное мнение. Все присяжные – понимаете, все! – признали меня невиновным. А когда твоя совесть чиста и когда двенадцать славных людей уважают тебя…

Бывший инспектор схватил Данегра за руку.

– Хватит болтать, малыш. Слушайте внимательно и хорошенько обдумывайте мои слова, они того стоят. Данегр, за три недели до преступления вы украли у кухарки ключ от черного хода и заказали дубликат у слесаря Утара, который держит свою мастерскую в доме номер двести сорок четыре по улице Оберкампфа.

– Неправда, неправда, – проворчал Виктор Данегр. – Никто не видел этого ключа… Его просто не существует.

– Вот он. – Немного помолчав, Гримодан продолжил: – Вы убили графиню ножом с кольцом на рукоятке, который купили на рынке на площади Республики в тот же день, когда заказали дубликат ключа. Лезвие ножа трехгранное, с желобком.

– Все это ерунда, вы блефуете. Никто не видел ножа.

– Вот он.

Виктор Данегр отпрянул. Бывший инспектор продолжил:

– На ноже есть пятна ржавчины. Надо ли вам объяснять их происхождение?

– И что? У вас есть ключ и нож… Кто сможет подтвердить, что они принадлежали мне?

– Во-первых, слесарь, затем служащий, у которого вы купили нож. Я уже освежил их память. Они вас непременно узнают, когда увидят.

Он говорил сухо и жестко, с ужасающей точностью. Данегр содрогался от страха. Ни следователь, ни председатель суда присяжных, ни генеральный адвокат не подловили его так ловко, не разобрались так верно в вещах, которые и сам он представлял весьма смутно.

Тем не менее Виктор Данегр попытался изобразить равнодушие.

– Ну, если это все ваши доказательства…

– У меня есть еще одно. Совершив преступление, вы ушли тем же путем. Но в гардеробной вы, испугавшись, вероятно, оперлись о стену, чтобы не потерять равновесие.

– Откуда вы знаете? – пробормотал Данегр. – Этого никто не может знать…

– Правосудие, конечно, не знает. Эти господа из прокуратуры не удосужились зажечь свечу и тщательно осмотреть стены. А если бы они это сделали, то на белом гипсе нашли бы красное пятнышко, едва заметное, но вполне отчетливое, чтобы обнаружить на нем отпечаток подушечки вашего большого пальца, испачканного кровью. Этим пальцем вы прикоснулись к стене. А вы прекрасно знаете, что в антропометрии отпечатки пальцев являются одним из главных способов идентификации личности.

Виктор Данегр был мертвенно-бледным. Крупные капли пота падали с его лба на стол. Он безумным взором смотрел на этого странного человека, который рассказывал о преступлении так, словно был его незримым свидетелем.

Он опустил голову, чувствуя себя побежденным, беспомощным. Несколько месяцев подряд ему приходилось в одиночку бороться против всех. Но сейчас он чувствовал, что с этим человеком ему не справиться.

– Если я отдам жемчужину, сколько вы мне за нее дадите? – пробормотал он.

– Ничего.

– Как?! Вы издеваетесь надо мной! Я отдам вам вещь, которая стоит тысячи и сотни тысяч, и ничего не получу взамен?

– Кое-что получите. Жизнь.

Несчастный вздрогнул. Гримодан добавил почти ласково:

– Послушайте, Данегр, эта жемчужина не имеет для вас никакой ценности. Вы не сможете ее продать. Так зачем же хранить ее?

– Есть перекупщики… И в один прекрасный день… за любую цену…

– В один прекрасный день будет поздно.

– Почему?

– Почему? Да потому что правосудие снова схватит вас, и на этот раз с доказательствами, которые я ему предоставлю, с ножом, ключом, отпечатком пальца… Вы пропали, дружище.

Обхватив голову руками, Виктор Данегр задумался. В самом деле, он чувствовал, что пропал, пропал окончательно. И в то же время его охватила огромная усталость, безмерная потребность отдохнуть и расслабиться.

– Когда она вам нужна? – прошептал он.

– Сегодня вечером, до часу ночи.

– Иначе?

– Иначе я отнесу на почту письмо, которое мадемуазель де Сенклев написала прокурору Республики, обличая вас.

Данегр налил два стакана вина, залпом выпил их и, поднявшись, сказал:

– Заплатите по счету и идем… Мне уже претит это проклятое дело.

Наступила ночь. Два человека спустились по улице Лепик и пошли по внешней стороне бульваров к площади Звезды. Шли они молча. Виктор Данегр очень устал, даже сгорбился от изнеможения.

В парке Монсо он сказал:

– Это рядом с домом.

– Черт возьми! Но до своего ареста вы побывали лишь в табачной лавке.

– Мы пришли, – глухо сказал Данегр.

Они проследовали вдоль решетки сада и перешли через улицу, на углу которой находилась табачная лавка. Через несколько шагов Данегр остановился. У него подкашивались ноги. Он рухнул на скамью.

– Ну? – спросил его спутник.

– Это здесь.

– Где здесь? Что вы несете?

– Здесь, прямо перед нами.

– Перед нами? Послушайте, Данегр, не стоит…

– Я еще раз повторяю: она здесь.

– Где?

– Между двумя булыжниками.

– Между какими?

– Ищите.

– Между какими? – повторил Гримодан.

Виктор Данегр не отвечал.

– Ах, так! Замечательно! Ты решил заставить меня ждать, приятель…

– Нет… Но… я умру в нищете.

– И поэтому ты заколебался? Ладно, я буду великодушен. Сколько тебе надо?

– На билет в Америку на нижнюю палубу.

– Договорились.

– И сто франков на первые расходы.

– Получишь двести. Говори.

– Сосчитайте булыжники справа от сточного желоба. Она между двенадцатым и тринадцатым.

– В канаве?

– Да, внизу тротуара.

Гримодан огляделся. Мимо проезжали трамваи, шли люди. Надо же такому случиться! Кто бы мог подумать!

Он раскрыл перочинный нож и вставил лезвие между двенадцатым и тринадцатым булыжником.

– А если ее там нет?

– Если никто не видел, как я наклонился и засунул ее туда, значит, она до сих пор там.

Как такое возможно? Черная жемчужина лежит в грязной канаве! Да ею мог завладеть любой прохожий. Черная жемчужина! Целое состояние!

– На какой глубине?

– Примерно десять сантиметров.

Гримодан стал выбрасывать мокрый песок. Вдруг острие его ножа на что-то натолкнулось. Он руками расширил дыру и заметил черную жемчужину.

– Держи, вот твои двести франков. Билет в Америку я тебе пришлю.

На следующий день газета «Эко де Франс» опубликовала заметку, которую перепечатала пресса всего мира:

«Со вчерашнего дня знаменитая черная жемчужина находится у Арсена Люпена, который забрал ее у убийцы графини д’Андийо. Вскоре копии этого бесценного украшения будут выставлены в Лондоне, Санкт-Петербурге, Калькутте, Буэнос-Айресе и Нью-Йорке.

Арсен Люпен ждет предложений, которые соизволят сделать его корреспонденты».

– Таким образом, зло было наказано, добродетель восторжествовала. Так всегда происходит, – заметил Арсен Люпен, изложив мне подоплеку этого дела.

– А также было доказано, что под фамилией Гримодана, бывшего инспектора Сюрте, скрывались вы, кого выбрала судьба, чтобы не дать преступнику воспользоваться плодами своего злодеяния.

– Совершенно верно. Должен признаться, это дело – одно из приключений, которыми я особенно горжусь. Сорок минут, которые я провел в квартире графини после того, как убедился, что она мертва, самые удивительные и волнующие в моей жизни. За сорок минут я, попавший в крайне щекотливую ситуацию, мысленно восстановил картину преступления и, основываясь на кое-каких деталях, пришел к выводу, что преступником может быть только слуга. Я также понял, что завладеть жемчужиной можно лишь при одном условии: слуга должен быть арестован. И я подбросил пуговицу. Но я не мог допустить, чтобы правосудие получило неопровержимые доказательства его вины. Я забрал нож, забытый на ковре, унес с собой ключ, оставленный в замке, запер дверь на два оборота и стер следы пальца с гипса в гардеробной. На мой взгляд, это было прозрением…

– Гения, – прервал я его.

– Да, гения, если хотите. Так или иначе, но подобная мысль не озарила бы первого встречного. За одну секунду найти два решения проблемы – арест и оправдание, воспользоваться громоздким аппаратом правосудия, чтобы запугать этого парня, одурачить его, словом, довести до такого состояния, что он, едва освободившись, должен был неизбежно попасть в довольно простую ловушку, которую я для него расставил.

– Довольно простую? Да просто смехотворную, поскольку он ничем не рисковал.

– О, абсолютно ничем, поскольку оправдательный приговор был окончательным.

– Бедолага…

– Бедолага? Ничего себе! Разве вы забыли, что Виктор Данегр – убийца? И было бы безнравственно оставлять ему черную жемчужину. Он жив! Подумайте только, Данегр жив!

– А черная жемчужина принадлежит вам!

Арсен Люпен вытащил из потайного отделения своего бумажника черную жемчужину, с восхищением осмотрел ее, погладил пальцами и вздохнул:

– Какому же боярину, взбалмошному и тщеславному радже будет принадлежать это сокровище? Какому американскому миллиардеру достанется это чудо, вершина красоты, так великолепно украшавшая грудь Леонтины Залти, графини д’Андийо?

Херлок Шолмс прибывает слишком поздно

– Удивительно, но вы, Вельмон, так похожи на Арсена Люпена!

– Вы его знаете?

– О, как и все! По фотографиям, столь не похожим друг на друга. Однако создается впечатление, что это одно и то же лицо… как ваше.

Казалось, Орас Вельмон был уязвлен.

– В самом деле, мой дорогой Деван? И вы не первый, кто говорит мне об этом, поверьте.

– Настолько похожи, – настаивал Деван, – что, если бы вас не рекомендовал мой кузен д’Эстеван, если бы вы не были известным художником, прекрасными морскими пейзажами которого я восхищаюсь, я, по всей видимости, сообщил бы полиции о вашем присутствии в Дьеппе.

Эта шутка рассмешила всех. В огромной столовой замка Тибермениль находились, помимо Вельмона, аббат Жели, деревенский кюре и дюжина офицеров, полки которых проводили маневры в окрестностях. Все они приняли приглашение банкира Жоржа Девана и его матери.

Один из офицеров воскликнул:

– Но разве не Арсена Люпена видели на побережье вскоре после знаменитого происшествия в скором поезде «Париж – Гавр»?

– Совершенно верно. Это было три месяца назад, а через неделю я познакомился в казино с нашим славным Вельмоном, который с тех пор несколько раз оказывал мне честь своими визитами. Я рассматриваю их как восхитительную преамбулу к более основательному визиту, который он нанесет мне в один из этих дней… вернее, ночей!

Все вновь рассмеялись. Затем они перешли в бывшую кордегардию, просторное помещение с высокими потолками, занимавшее всю нижнюю часть башни Гийома. Там Жорж Деван разместил все несравненные богатства, накопленные за несколько столетий владельцами замка Тибермениль. Помещение было обставлено ларями и сервантами, высокими таганами и жирандолями. На каменных стенах висели восхитительные ковры и гобелены. В глубоких нишах под четырьмя окнами стояли скамьи. А сами окна заканчивались стрельчатыми витражами со свинцовыми перегородками. Между дверью и левым окном возвышался монументальный книжный шкаф в стиле Ренессанса, на фронтоне которого золотыми буквами было написано «Тибермениль», а чуть ниже можно было прочитать семейный девиз: «Делай, что хочешь».

Когда все закурили сигары, Деван сказал:

– Только поторопитесь, Вельмон, в вашем распоряжении осталась одна ночь.

– Почему? – спросил художник, ничего не принимавший всерьез.

Деван хотел ответить, но тут его мать подала ему знак. Однако возбуждение, царившее за ужином, желание заинтриговать гостей одержали верх.

– Ба! – прошептал Деван. – Сейчас я могу говорить. Теперь уже нечего бояться, что кто-то окажется слишком болтливым.

Гости, сгоравшие от любопытства, расселись вокруг хозяина. И он с довольным видом, словно сообщая важную новость, заявил:

– Завтра в четыре часа дня я буду принимать у себя Херлока Шолмса, великого английского сыщика, для которого не существует тайн, Херлока Шолмса, удивительного мастера разгадывать сложнейшие загадки, феноменальную личность, будто целиком и полностью созданную воображением какого-нибудь романиста…

Гости зашумели. Херлок Шолмс в Тибермениле. Разве такое возможно? Неужели Арсен Люпен действительно находится в этих краях?

– Арсен Люпен и его шайка бродят неподалеку. Не считая дела барона Каорна, кому приписывают ограбления, происшедшие в Монтиньи, Грюше, Красвиле? Нашему национальному вору… Теперь настала моя очередь.

– И вас, как и барона Каорна, предупредили?

– Один и тот же трюк дважды не срабатывает.

– Так в чем же дело?

– В чем? А вот в чем…

Деван встал и показал пальцем на небольшое пустое пространство на одной из полок книжного шкафа, между двумя огромными книгами ин-фолио.

– Здесь стояла книга шестнадцатого века под названием «Хроники Тибермениля». Это история замка с того момента, как герцог Роллон заложил его на месте феодальной крепости. В книге три гравюры. На первой гравюре показан вид владений с птичьего полета, на второй изображен план всех построек, а на третьей – и я особо обращаю на это ваше внимание – план подземных ходов, один из которых начинается за первой линией укреплений, а заканчивается здесь, да, именно здесь, в этом самом помещении, где мы находимся. Так вот, в прошлом месяце эта книга пропала.

– Черт возьми, – воскликнул Вельмон, – это плохой знак. Только этого недостаточно, чтобы Херлок Шолмс вмешался.

– Конечно, этого было бы недостаточно, если бы не произошло другое событие, придавшее истории, о которой я вам поведал, совершенно иное значение. В Национальной библиотеке хранился второй экземпляр «Хроники». Эти два экземпляра отличались друг от друга некоторыми деталями, касающимися плана подземных ходов, в частности, его общего вида и масштаба. К тому же план был снабжен различными комментариями, но не отпечатанными типографским способом, а написанными от руки. И буквы, выведенные чернилами, в той или иной степени выцвели. Я знал обо всех этих особенностях и понимал, что окончательный план можно реконструировать лишь после скрупулезного сравнения обоих чертежей. Так вот, на следующий день после исчезновения моей книги какой-то читатель заказал в Национальной библиотеке второй экземпляр и унес его с собой. И нет никакой возможности установить, при каких обстоятельствах была совершена эта кража.

Последние слова потонули в возгласах удивления и возмущения.

– Да, дело принимает серьезный оборот.

– На этот раз полиция засуетилась, – продолжал Деван. – Было проведено двойное расследование. Впрочем, никаких результатов оно не дало.

– Как и расследования всех других случаев, в которых был замешан Арсен Люпен.

– Совершенно верно. Именно тогда мне пришла в голову мысль попросить Херлока Шолмса о помощи. Он ответил, что горит желанием встретиться с Арсеном Люпеном.

– Какая честь для Арсена Люпена! – отозвался Вельмон. – Но если наш национальный вор, как вы его называете, не имеет никаких планов относительно Тибермениля, значит, Херлоку Шолмсу придется скучать у вас?

– Есть кое-что другое, и это наверняка горячо заинтересует его: поиски подземного хода.

– Как? Вы сказали, что один конец выходит в поля, а другой находится здесь, в этом помещении!

– Но где именно? В каком конкретно месте? Линия, обозначающая подземный ход на карте, действительно ведет с одной стороны к маленькому кружочку, помеченному заглавными буквами «Б. Г.», что, несомненно, расшифровывается как «Башня Гийома». Но башня круглая, и кто может определить, в какое место круга выводит нарисованная линия?

Деван закурил вторую сигару и налил себе стаканчик бенедиктина. Его засыпали вопросами. Он улыбался, довольный, что его рассказ вызвал такой интерес, и наконец произнес:

– Секрет утрачен. Ни один человек в мире не знает его. По легенде, могущественные сеньоры передавали это секрет от отца к сыну на смертном одре, вплоть до того дня, когда Жоффруа, последний из рода, не сложил голову на эшафоте 7 термидора II года. Было ему тогда девятнадцать лет.

– Но затем на протяжении всего столетия, наверно, велись поиски?

– Поиски велись, но тщетно. Я сам, купив замок у внучатого племянника члена Конвента Лерибура, производил раскопки. И все безрезультатно. Представьте только, эта башня, окруженная водяным рвом, соединена с замком только в одном месте. Следовательно, подземный ход должен проходить под старинными рвами. Впрочем, на плане книги из Национальной библиотеке показаны четыре последовательные лестницы по двенадцать ступенек каждая, итого сорок восемь ступенек. Это позволяет предположить, что они уходят вниз на глубину более десяти метров. Но, судя по масштабу, указанному на другом плане, глубина достигает двухсот метров. На самом деле решение проблемы находится здесь, между полом, потолком и стенами. Но, честное слово, я не решился разрушить их.

– И никаких других указаний?

– Никаких.

Аббат Жели возразил:

– Господин Деван, мы должны вспомнить о двух цитатах.

– О! – со смехом воскликнул Деван. – Господин кюре – настоящий архивный червь, большой любитель мемуаров. Все, что относится к Тиберменилю, вызывает у него неподдельный интерес. Но объяснение, о котором он говорит, лишь все запутывает.

– Ну и что?

– Вы настаиваете?

– Да, настаиваю.

– Ну хорошо. Он вычитал, что разгадка тайны была известна двум королям Франции.

– Двум королям Франции!

– Генриху IV и Людовику XVI.

– Личности не случайные. Но как господину аббату удалось это установить?

– О, очень просто, – продолжал Деван. – За день до битвы при Арке король Генрих IV приехал в этот замок, чтобы поужинать и переночевать здесь. В одиннадцать часов вечера Луиза де Танкарвиль, первая красавица Нормандии, пришла к нему по подземному ходу, чему способствовал герцог Эдгар, который по этому случаю открыл королю семейную тайну. Позднее Генрих IV сообщил эту тайну своему министру Сюлли, а тот привел эту историю в своих мемуарах «Государственная экономика королевства», не сделав никаких комментариев, кроме одной непонятной фразы: «Топор поворачивается в дрожащем воздухе, но крыло раскрывается, и начинается восхождение к Богу».

Воцарилось молчание. Вельмон усмехнулся.

– Да уж, яснее не бывает.

– Вот именно. Господин кюре считает, что в этой фразе Сюлли зашифровал разгадку, не выдавая тайну переписчикам, которым диктовал свои мемуары.

– Хитроумнейшая гипотеза.

– Согласен. Но что означают этот поворачивающийся топор и взлетающая птица?

– И кто восходит к Богу?

– Тайна!

Вельмон продолжил:

– А наш славный Людовик XVI тоже приказал открыть подземный ход, чтобы встретиться с дамой?

– Не знаю. Могу сказать только одно. В тысяча семьсот восемьдесят четвертом году Людовик XVI жил в Тибермениле, а в знаменитом железном шкафу, найденном в Лувре по доносу Гамена, лежала бумага, где рукой короля было написано: «Тибермениль, 2-6-12».

Орас Вельмон расхохотался.

– Победа! Тьма все больше рассеивается. Два умножаем на шесть и получаем двенадцать.

– Смейтесь сколько угодно, сударь, – ответил ему аббат, – однако в этих двух цитатах кроется разгадка. И настанет день, когда кто-нибудь сумеет докопаться до нее.

– Во-первых, Херлок Шолмс, – уточнил Деван. – Если только его не опередит Арсен Люпен… Что вы об этом думаете, Вельмон?

Вельмон встал и, положив руку на плечо Девану, заявил:

– Я думаю, что в сведениях, содержащихся в вашей книге и в экземпляре, хранившемся в Национальной библиотеке, не хватает чрезвычайно важной детали. Но сейчас вы любезно сообщили ее мне. Благодарю вас.

– И что это означает?

– Это означает, что когда топор повернется, птица взлетит, а дважды шесть будет двенадцать, мне останется только взяться за дело.

– Не теряя ни минуты.

– Не теряя ни секунды! А почему бы этой ночью, то есть до приезда Херлока Шолмса, мне не ограбить ваш замок?

– Действительно, почему бы вам не воспользоваться моментом? Разрешите мне подвезти вас?

– До Дьеппа?

– До Дьеппа. Я воспользуюсь случаем и сам встречу господина и госпожу д’Андроль и дочь их друзей, которые приезжают сегодня поездом в полночь. – Обращаясь к офицерам, Деван добавил: – Впрочем, завтра мы встретимся здесь за обедом, не правда ли, господа? Я очень рассчитываю на вас. Завтра в одиннадцать часов ваши полки должны окружить замок и взять его приступом.

Приглашение было принято. Через несколько минут «Золотая звезда 20-30» мчалась по дороге в Дьепп, увозя с собой Девана и Вельмона. Деван высадил художника около казино, а сам отправился на вокзал.

В полночь его друзья сошли с поезда. В половине первого автомобиль въехал в ворота Тибермениля. В час после легкого ужина, поданного в гостиной, все разошлись. Постепенно гасли светильники. Мертвая ночная тишина окутала замок.

Но тут луна вышла из-за закрывавших ее туч и залила гостиную белым светом. Это продолжалось лишь мгновение. Очень скоро луна скрылась за грядой холмов. Вновь стало темно. В густом мраке тишина казалась зловещей. Лишь время от времени тишину нарушали поскрипывание мебели или шум тростника, который рос в зеленой воде пруда, омывавшего старые стены.

Часы отсчитывали бесконечную вереницу секунд. Вскоре пробило два часа. Потом вновь в тягостной ночной тишине быстро и монотонно потекли секунды. Пробило три часа.

И вдруг что-то щелкнуло. Так бывает, когда при проходе поезда диск светофора открывается, а потом сразу же закрывается. Тонкий луч света пересек гостиную, словно стрела, оставившая за собой сияющую дорожку. Луч вырвался из центральной каннелюры пилястра, на который справа опирался фронтон книжного шкафа. Сначала луч застыл на противоположном панно, словно яркий круг, потом пошарил по сторонам, как тревожный взгляд, впившийся в темноту, и наконец исчез, чтобы вспыхнуть еще раз, когда часть книжного шкафа начала поворачиваться вокруг своей оси, открывая огромное сводчатое отверстие.

Появился мужчина, державший в руке электрический фонарь. За ним шли еще два человека, неся связку веревок и различные инструменты. Первый мужчина осмотрел комнату, прислушался и сказал:

– Позовите приятелей.

Этих приятелей, возникших из-под земли, оказалось восемь. Все здоровые парни с волевыми лицами. И они тут же стали перетаскивать мебель.

Действовали они быстро. Арсен Люпен переходил от одного предмета мебели к другому, осматривал и, в зависимости от размеров и художественной ценности, щадил или приказывал:

– Уносите!

И мебель уносили. Ее поглощало чрево земли через зияющую пасть туннеля.

Так исчезли шесть кресел и шесть стульев в стиле Людовика XV, гобелены Обюссона, жирандоли, на которых стояло клеймо Гутьера, два полотна Фрагонара, одна картина Наттье, бюст работы Гудона, статуэтки. Иногда Арсен Люпен останавливался перед великолепным ларем или восхитительной картиной и начинал сокрушенно приговаривать:

– Слишком тяжелый… Уж очень велика… А жаль…

И продолжал осмотр.

За сорок минут гостиная была «зачищена», как он выразился. И все это было сделано в безукоризненном порядке, без малейшего шума, словно все предметы, которые переставляли мужчины, были покрыты толстым слоем ваты.

Наконец Арсен Люпен сказал последнему, кто уходил, унося с собой часы работы Буля:

– Не стоит возвращаться, ведь мы уже договорились, не так ли? Как только все погрузите в грузовик, езжайте на ригу Рокфора.

– А вы, патрон?

– Оставьте мне мотоцикл.

Мужчина ушел. Арсен Люпен вернул на прежнее место подвижную часть книжного шкафа, затем, уничтожив все следы преступления и стерев отпечатки ног, приподнял портьеру и вошел в галерею, соединяющую башню с замком. Посредине галереи стояла стеклянная витрина, и именно из-за нее Арсен Люпен продолжил свои изыскания.

В витрине находились чудесные вещички. Это была уникальная коллекция часов, табакерок, колец, шейных цепочек, миниатюр изумительной работы. Пинцетом он вскрыл замок и тут же испытал невыразимую радость. Ведь теперь он завладеет всеми этими золотыми и серебряными украшениями, маленькими и столь хрупкими произведениями настоящего искусства.

Повесив себе на шею широкий холщевый мешок, специально подготовленный для этой добычи, Арсен Люпен наполнил его. Он также набил доверху карманы пиджака, брюк и жилета. Он уже положил руку на горстку жемчужных украшений для волос, которые так ценили наши предки и о которых в наше время мечтают все модницы… как вдруг до него донесся легкий шум.

Арсен Люпен прислушался. Нет, он не ошибся. Шум усиливался.

И вдруг он вспомнил. В конце галереи внутренняя лестница вела в апартаменты, которые прежде никто не занимал. Но сегодня вечером их выделили молодой особе, которую Деван встречал в Дьеппе. Она приехала вместе с его друзьями д’Андролями.

Арсен Люпен быстро нажал на кнопку фонаря и погасил его. Едва он подбежал к окну, как наверху лестницы открылась дверь и слабый свет осветил галерею.

Арсену Люпену показалось – поскольку он ничего не видел, спрятавшись за занавеской, – что кто-то осторожно спустился на несколько ступенек. Он надеялся, что человек не пойдет дальше. Но тот спустился, сделал несколько шагов по галерее и вскрикнул. Несомненно, человек заметил, что витрина разбита и на три четверти опустошена.

По запаху духов он понял, что это женщина. Ее одежда почти задевала занавеску, за которой прятался Арсен Люпен. Ему казалось, что он слышит биение сердца этой женщины, что она догадывается о присутствии человека у себя за спиной, в темноте, на расстоянии вытянутой руки… Он говорил себе: «Она испугалась… Она уйдет… Просто немыслимо, чтобы она не ушла». Но женщина не ушла. Свеча, дрожавшая в ее руке, застыла неподвижно. Женщина повернулась, мгновение поколебалась, словно вслушиваясь в пугающую тишину, а затем резко отдернула занавеску.

Они увидели друг друга.

Потрясенный Арсен Люпен прошептал:

– Вы… вы… мадемуазель…

Это была мисс Нелли.

Мисс Нелли! Пассажирка с трансатлантического лайнера, мечты которой переплетались с мечтами молодого человека во время их незабываемого путешествия, та самая, которая присутствовала при его аресте и, не желая выдавать его, сделала этот столь милый жест: бросила в воду «кодак», где он спрятал драгоценности и банковские билеты… Мисс Нелли! Дорогое, веселое создание, образ которого так часто заставлял его грустить или радоваться в долгие дни тюремного заключения!

Случай, сведший их лицом к лицу темной ночью в этом замке, был таким удивительным, что они не могли ни пошевелиться, ни произнести хотя бы слово. Оба были изумлены, даже загипнотизированы столь неожиданной встречей.

Глубоко потрясенная, обуреваемая сильными эмоциями мисс Нелли была вынуждена присесть.

Арсен Люпен застыл. Постепенно, в течение нескольких бесконечно долгих секунд он осознал, какое впечатление производит на нее сейчас, стоя с руками, полными драгоценностей, с топорщащимися карманами и мешком, набитым до отказа. Арсен Люпен смутился, покраснел до корней волос. Ему было стыдно, что мисс Нелли застигла его врасплох, за таким постыдным занятием, как воровство. Что бы ни случилось, для нее он отныне вор, тот, кто залезает в чужой карман, тот, кто взламывает замки и крадучись проникает в дом.

Одни часы упали на ковер, за ними другие. Предметы так и сыпались из его рук, а Арсен Люпен был не в состоянии удержать их. И тогда он решился: бросил в кресло украденные предметы, вытащил все из карманов и опустошил мешок.

Теперь ему стало немного легче. Он сделал шаг в сторону мисс Нелли, собираясь поговорить. Но она отпрянула, потом резко вскочила, словно объятая ужасом, бросилась в гостиную и исчезла за портьерой. Он пошел за ней. Она стояла, ошеломленная, дрожавшая, и с ужасом оглядывала опустошенное огромное помещение.

Арсен Люпен поспешил сказать:

– Завтра в три часа все окажется на своих местах. Мебель будет возвращена. – Мисс Нелли не ответила, и он продолжил: – Завтра в три часа, даю слово. Ничто в мире не сможет помешать мне сдержать обещание. Завтра в три часа…

Воцарилось тягостное молчание. Арсен Люпен не осмеливался прерывать его. Волнение девушки доставляло ему мучительные страдания. И он, не говоря ни слова, медленно отошел от нее.

Арсен Люпен размышлял.

«Пусть она уйдет! Пусть поймет, что она вольна уйти! Только бы она не боялась меня!»

Вдруг мисс Нелли вздрогнула и пробормотала:

– Слышите… шаги… Я слышу, кто-то идет…

Арсен Люпен с удивлением взглянул на нее. Она казалась встревоженной, словно ей грозила какая-то опасность.

– Я ничего не слышу, – возразил он, – тем не менее…

– Как?! Но вам надо бежать. Бегите, быстро!

– Бежать? Но почему?

– Так надо… Так надо… Ах, не стойте!

Она бросилась к галерее и прислушалась. Нет, никого. Возможно, шум доносился извне? Секунду подождав, она, успокоившись, повернулась.

Арсен Люпен исчез.

Обнаружив, что замок ограбили, Деван тут же сказал себе: «Это Вельмон. Это Вельмон ограбил меня. Значит, Вельмон – это не кто иной, как Арсен Люпен». Таким образом, все объяснялось. Никакого другого объяснения он придумать не мог. Но эта мысль лишь промелькнула у него в голове, настолько неправдоподобным казался тот факт, что Вельмон не был Вельмоном, то есть известным художником, приятелем по клубу его кузена д’Эстевана. И когда бригадир жандармерии, немедленно поставленный в известность, пришел, Деван даже не подумал поделиться с ним таким абсурдным предположением.

Все утро в Тибермениле царила неописуемая суматоха. Жандармы, полевой сторож, комиссар полиции из Дьеппа, жители деревни – все сновали по коридорам, разгуливали по саду, бродили вокруг замка. Приближение войск, находящихся на маневрах, ружейная стрельба придавали зрелищу живописный колорит.

Первые поиски ничего не дали. Окна не были разбиты, двери не взломаны. Не оставалось никаких сомнений, что вещи вынесли через потайной ход. Но на ковре не обнаружили следов ног, на стенах не было ни одной подозрительной царапины.

И только одна неожиданная вещь выдавала необузданную фантазию Арсена Люпена: знаменитая «Хроника» XVI века заняла свое прежнее место, а рядом стояла похожая книга, иначе говоря, экземпляр, украденный из Национальной библиотеки.

В одиннадцать часов пришли офицеры. Деван радушно встретил их. В конце концов, кража художественных ценностей не слишком огорчила его. Состояние Девана позволяло пережить эту потерю, не впадая в дурное настроение. Вниз спустились друзья Девана и Нелли. Гостей представили друг другу, и только потом все заметили, что не хватает одного приглашенного, Ораса Вельмона. Почему он не пришел? Его отсутствие вновь пробудило подозрения Жоржа Девана. Но ровно в полдень Вельмон появился. Деван воскликнул:

– В добрый час! А вот и вы!

– Разве я опоздал?

– Нет, но вы могли не появиться… после такой бурной ночи! Ведь вы же слышали новость?

– Какую новость?

– Вы ограбили замок.

– Ну и дела!

– Именно так. Но предложите сначала руку мисс Андердаун, и пойдем к столу… Мадемуазель, позвольте мне… – Он замолчал, поразившись тому, как девушка переменилась в лице, и неожиданно вспомнил: – Ах да, как-то раз вы путешествовали вместе с Арсеном Люпеном, тогда… до его ареста… Вас смутило сходство, не так ли?

Мисс Нелли ничего не ответила. Перед ней, улыбаясь, стоял Вельмон. Он поклонился, она взяла его под руку. Он проводил мисс Нелли до ее места и сел напротив.

Во время обеда все говорили только об Арсене Люпене, об украденной мебели, о подземном ходе и Херлоке Шолмсе. И только в конце обеда, когда речь зашла о других вещах, Вельмон присоединился к разговору. Он был и веселым, и серьезным, и красноречивым, и остроумным. Казалось, он говорил только для того, чтобы заинтересовать молодую девушку. Но она, уйдя в себя, не хотела его слушать.

Кофе подали на террасе, нависавшей над парадным двором и французским садом со стороны главного фасада. Посредине лужайки расположился полковой оркестр. Играла музыка. Крестьяне и солдаты гуляли по аллеям парка.

Мисс Нелли помнила об обещании Арсена Люпена: «В три часа все будет на своих местах, даю слово». В три часа! Стрелки больших часов, украшавших правое крыло, показывали четверть третьего. Она невольно смотрела на них каждую минуту. А также поглядывала на Вельмона, который безмятежно покачивался в удобном кресле-качалке.

Без десяти три… Без пяти три… Девушку охватило нетерпение, к которому примешивалась тревога. Возможно ли, что чудо свершится, свершится в указанное время, ведь в замке, во дворе, в парке полно народу? Кроме того, прокурор Республики и следователь продолжали расследование!

Тем не менее… Тем не менее Арсен Люпен торжественно дал клятву! Нет, все произойдет так, как он обещал, думала она, прельщенная всем, чем был наделен этот мужчина, его энергией, властностью, уверенностью. И это казалось ей не чудом, а обыкновенным событием, которое должно было произойти так, как происходят другие события.

На какое-то мгновение их взгляды встретились. Она, покраснев, отвернулась.

Три часа…

Раздался первый удар, потом второй, третий… Орас Вельмон вынул часы, посмотрел на часы с боем и положил свои часы снова в карман. Прошло несколько секунд. И тут около лужайки толпа расступилась, давая дорогу только что въехавшим в ворота парка двум повозкам, каждую из которых тянули две лошади. Это были фургоны, обычно следующие за полками в обозе. В них перевозят сундуки офицеров и солдатские вещмешки. Повозки остановились около крыльца. С одного из сидений спрыгнул каптенармус и спросил господина Девана.

Деван быстро сбежал по ступенькам. Под брезентовыми тентами он увидел свою мебель, картины, произведения искусства. Все они были аккуратно расставлены и тщательно закрыты.

Каптенармуса стали расспрашивать. Он ответил, что выполнял приказ, отданный ему дежурным аджюданом, а тот, в свою очередь, вычитал этот приказ в рапорте. Согласно приказу вторая рота четвертого батальона должна была проследить за тем, чтобы движимое имущество, находящееся на перекрестке Аллё, в Аркском лесу, было доставлено к трем часам господину Жоржу Девану, владельцу замка Тибермениль. Приказ был подписан полковником Бовелем.

– На перекрестке, – добавил каптенармус, – все было готово. Вещи стояли на траве под охраной… прохожих. Мне это показалось странным, но что поделать! Приказ есть приказ.

Один из офицеров стал внимательно рассматривать подпись. Она была хорошо сымитированной, но все же поддельной.

Музыка смолкла. Все начали разгружать фургоны и заносить вещи в замок.

Посреди этой суматохи мисс Нелли стояла одна у края террасы. Она выглядела серьезной и озабоченной. В голове у нее мелькали смутные мысли, но она даже не пыталась разобраться в них. Вдруг она увидела, что к ней приближается Вельмон. Мисс Нелли не хотелось встречаться с ним, но она оказалась зажатой с двух сторон углом балюстрады террасы. К тому же ряд огромных ящиков с различными кустарниками, апельсиновыми деревьями, олеандрами и бамбуком не оставлял ей никакого другого пути к отступлению, кроме той дороги, по которой шел молодой человек. Мисс Нелли не двинулась с места. Луч солнца играл на ее золотистых волосах, задевавших хрупкие листочки бамбука. Кто-то очень тихо произнес:

– Я сдержал обещание, которое дал этой ночью.

Арсен Люпен стоял рядом, и вокруг них не было никого.

Растерявшись, он робко повторил:

– Я сдержал обещание, которое дал этой ночью.

Он ожидал слов благодарности, по крайней мере жеста, подтверждавшего, что она довольна его поступком. Но мисс Нелли молчала.

Презрение ее возмутило Арсена Люпена. В то же самое время он явственно понял, какое огромное расстояние отделяет его от мисс Нелли теперь, когда она узнала всю правду. Ему хотелось оправдаться, найти объяснение своим действиям, доказать, что его жизни присущи смелость и величие. Но эти слова заранее оскорбляли его. Он понимал, что любое объяснение будет абсурдным и непристойным. И тогда, охваченный волнующими воспоминаниями, он печально прошептал:

– Как далеко теперь прошлое! Помните ли вы о тех долгих часах, что мы провели на палубе «Прованса»? Ах! Тогда, как и сегодня, вы держали в руках розу, такую же бледную, как эта… Я попросил ее у вас. Но вы сделали вид, что не расслышали моей просьбы… Тем не менее, после того как вы ушли, я нашел розу… Вы, вероятно, ее забыли. Я сохранил ее…

Мисс Нелли не отвечала. Казалось, мысленно она была далеко. Арсен Люпен продолжал:

– В память об этих часах не думайте о том, что теперь вам известно. Пусть прошлое сольется с настоящим! Пусть я перестану быть тем, кого вы видели сегодня ночью. Пусть я стану тем, прежним. Пусть ваши глаза взглянут на меня, хотя бы на секунду, так, как они смотрели на меня прежде… Прошу вас… Ну, разве я не тот, прежний?

Мисс Нелли подняла глаза и посмотрела на Арсена Люпена, как он просил. Потом, не говоря ни слова, дотронулась указательным пальцем до кольца, которое он носил на указательном пальце. Можно было видеть лишь ободок, поскольку шатон, в который был вставлен великолепный рубин, был повернут внутрь.

Арсен Люпен покраснел. Это кольцо принадлежало Жоржу Девану.

Он горестно улыбнулся.

– Вы правы. То, что было, будет всегда. Арсен Люпен есть и всегда будет Арсеном Люпеном, и вас с ним не могут связывать даже воспоминания… Простите меня. Я должен был понять, что само мое присутствие здесь оскорбительно для вас.

И он прислонился к балюстраде, держа шляпу в руке. Мисс Нелли прошла мимо. Арсену Люпену хотелось удержать ее, упросить остаться. Но ему не хватило смелости. Он проводил ее глазами, как в тот далекий день, когда она спускалась по сходням на набережную Нью-Йорка. Мисс Нелли поднялась по лестнице, ведущей к двери. Еще мгновение, и ее изящный силуэт мелькнул среди мрамора вестибюля. Больше он ее не видел.

Солнце скрылось за облаком. Арсен Люпен стоял неподвижно, рассматривая следы маленьких ножек, оставшихся на песке. Вдруг он вздрогнул: на ящике с бамбуком, о который опиралась мисс Нелли, лежала роза, та самая бледная роза, которую он не решился попросить у нее… Неужели она ее забыла? И ее тоже? Оставила нарочно или по рассеянности?

Арсен Люпен порывисто схватил розу. Лепестки сразу осыпались. Он осторожно собрал их, словно реликвию…

– Что же, – сказал он себе, – здесь мне больше нечего делать. Подумаем об отступлении. Тем более что после вмешательства Херлока Шолмса дело может принять дурной оборот.

Парк опустел. Однако около павильона у ворот стояла группа жандармов. Арсен Люпен углубился в заросли, перелез через крепостную стену и, решив добраться до вокзала самым коротким путем, пошел по тропинке, вьющейся по полям. Не прошло и десяти минут, как тропинка сузилась, зажатая между двух косогоров. Едва Арсен Люпен устремился в эту теснину, как заметил человека, шагавшего ему навстречу.

Это был мужчина лет пятидесяти, довольно крепкого телосложения, с чисто выбритым лицом. По одежде было видно, что он иностранец. Мужчина держал в руке тяжелую трость, на плече висела дорожная сумка.

Они поравнялись. Иностранец с едва заметным английским акцентом спросил:

– Простите, сударь, эта дорога выведет меня к замку?

– Идите прямо, сударь, а у крепостной стены сверните налево. В замке вас с нетерпением ждут.

– А…

– Вчера вечером мой друг Деван сообщил нам о вашем приезде.

– Тем хуже для господина Девана, если он оказался слишком разговорчивым.

– А я очень рад, что мне выпала возможность первым приветствовать вас. У Херлока Шолмса нет более страстного поклонника, чем я.

В его голосе прозвучала едва заметная ирония, о чем он сразу же пожалел, поскольку Херлок Шолмс оглядел его с ног до головы таким пронзительным, таким острым взглядом, что у Арсена Люпена возникло ощущение, будто его схватили, бросили в тюрьму… Этот взгляд запечатлел его точнее и достовернее любого фотоаппарата.

«Снимок сделан, – подумал Арсен Люпен. – Теперь бесполезно притворяться перед этим человеком. Только… узнал ли он меня?»

Они раскланялись. Тут раздался цокот копыт, шум, поднятый лошадьми, гарцевавшими, позвякивая сбруей. Это были жандармы. Мужчинам пришлось прижаться к косогору, упасть в высокую траву, чтобы лошади не сбили их с ног. Жандармы проехали, но поскольку они следовали друг за другом на значительном расстоянии, это продолжалось довольно долго. Все это время Арсен Люпен размышлял:

«Все зависит от того, узнал ли он меня. Если да, то велика вероятность, что он воспользуется ситуацией. Эта проблема меня беспокоит».

Когда последний всадник проехал, Херлок Шолмс встал и, не говоря ни слова, принялся чистить запылившуюся одежду. Ремень его сумки запутался в колючем кустарнике. Арсен Люпен принялся ему помогать. Они вновь внимательно посмотрели друг на друга. Если бы кто-нибудь застал их в этот момент, перед его глазами предстала бы волнующая картина: первая встреча этих двух людей, таких странных, владеющих мощным оружием, таких неординарных. Благодаря своим специфическим способностям они были просто обречены вступить в схватку, как два равных противника, поскольку положение вещей столкнуло их лицом к лицу.

Потом англичанин сказал:

– Благодарю вас, сударь.

– Всегда к вашим услугам, – ответил Арсен Люпен.

Они расстались. Арсен Люпен направился к станции, а Херлок Шолмс – в замок.

После безрезультатных поисков следователь и прокурор уехали. В замке Херлока Шолмса ждали с любопытством, вполне оправданным его широкой известностью. Всех немного разочаровал его вид славного буржуа, который так резко контрастировал с образом, созданным о нем в воображении. В этом человеке не было ничего от героя романа, загадочного и демонического персонажа, с которым мы обычно связываем имя Херлока Шолмса. Однако Деван с воодушевлением воскликнул:

– Наконец-то, мэтр, вы приехали! Какое счастье! Я так давно надеялся… Я даже рад, что все так произошло, поскольку это доставило мне удовольствие видеть вас. Кстати, как вы добрались?

– Поездом.

– Какая жалость! А ведь я отправил к пристани автомобиль.

– Для официальной встречи, не правда ли? С барабанами и музыкой! Прекрасный способ облегчить мне работу, – проворчал англичанин.

Недружелюбный тон немного смутил Девана, но он, стремясь все обратить в шутку, продолжил:

– К счастью, работа оказалась намного легче, чем я описал вам в письме.

– И почему же?

– Потому что сегодня ночью произошло ограбление.

– Если бы не сообщили о моем приезде, сударь, вполне вероятно, что сегодня ночью ограбления бы не было.

– А когда же?

– Завтра или в другой день.

– И что тогда?

– Тогда Арсен Люпен попал бы в ловушку.

– А моя мебель?

– Не была бы украдена.

– Но моя мебель здесь!

– Здесь?

– Ее привезли обратно в три часа.

– Это сделал Люпен?

– Нет, ее привезли на двух армейских повозках.

Херлок Шолмс резким жестом надел шляпу на голову и закинул на плечо дорожную сумку. Испуганный Деван воскликнул:

– Что вы делаете?

– Ухожу.

– Но почему?

– Ваша мебель на месте. Арсен Люпен далеко. Моя роль сыграна.

– Но мне непременно нужна ваша помощь, уважаемый господин Шолмс. То, что произошло вчера, может повториться завтра, поскольку мы не знаем главного: как Арсен вошел, как он вышел и почему через несколько часов он вернул украденное.

– А-а, вы не знаете…

Мысль о нераскрытой тайне смягчила Херлока Шолмса.

– Хорошо, давайте поищем. Но быстро, договорились? И одни, если возможно.

Последняя фраза явно намекала на присутствующих. Деван все понял и проводил англичанина в гостиную. Сухим тоном, фразами, которые, казалось, были подготовлены заранее – да еще как тщательно! – Шолмс задавал ему вопросы о вчерашнем приеме, о приглашенных гостях и завсегдатаях замка. Потом он осмотрел два экземпляра «Хроник», сравнил планы подземного хода, попросил повторить цитаты, найденные аббатом Жели, и спросил:

– Значит, вчера вы впервые упомянули об этих цитатах?

– Да, только вчера.

– Вы никогда не сообщали их господину Орасу Вельмону?

– Никогда.

– Хорошо. Велите вызвать автомобиль. Я уезжаю через час.

– Через час!

– Арсен Люпен потратил не больше времени на решение проблемы, которую вы перед ним поставили.

– Я… Ему поставил…

– Уф, разумеется! Арсен Люпен и Вельмон – это один и тот же человек.

– Я это подозревал. Ах, негодяй!

– Итак, вчера вечером, в десять часов, вы открыли Люпену частицы правды, которых ему не хватало, которые он искал на протяжении нескольких недель. И за одну ночь Люпен успел все понять, собрать свою шайку и ограбить вас. Я намерен проявить такую же расторопность.

Херлок Шолмс прошелся по комнате, о чем-то размышляя, потом сел, положив ногу на ногу, и закрыл глаза.

Деван, которому вдруг стало не по себе, ждал.

«Заснул он или думает?»

На всякий случай он вышел, чтобы отдать кое-какие распоряжения, а вернувшись, увидел, что Херлок Шолмс стоит на коленях около лестницы и разглядывает ковер.

– Что такое?

– Посмотрите… вот тут… эти капли свечного воска…

– Надо же, действительно… и совсем свежие…

– Вы можете увидеть такие же пятна наверху лестницы, а также около витрины, которую Арсен Люпен разбил и откуда вытащил драгоценности, чтобы оставить их в кресле.

– И какой вывод вы делаете?

– Никакой. Все эти факты способны объяснить, почему он вернул награбленное. Но у меня нет времени заниматься этим аспектом проблемы. Главное – найти подземный ход.

– Вы по-прежнему надеетесь…

– Я не надеюсь, я знаю. Скажите, в двухстах-трехстах метрах от замка есть часовня?

– Да, разрушенная часовня, где находится могила герцога Роллона.

– Скажите вашему шоферу, чтобы он ждал нас около этой часовни.

– Мой шофер еще не вернулся… Но меня известят… Судя по всему, вы полагаете, что подземный ход ведет в часовню. По некоторым признакам…

Херлок Шолмс прервал его:

– Прошу вас, сударь, предоставьте в мое распоряжение приставную лестницу и фонарь.

– Вам требуется приставная лестница и фонарь?

– Разумеется, поскольку я прошу их у вас.

Деван, пристыженный этой прямолинейной логикой, позвонил. Слуги принесли лестницу и фонарь. После этого последовали распоряжения, такие же лаконичные и точные, как военные приказы.

– Приставьте лестницу к книжному шкафу, слева от слова «Тибермениль».

Деван приставил лестницу, и англичанин продолжил:

– Левее… правее… Стоп! Поднимайтесь… Хорошо… Все буквы этого слова рельефные, не так ли?

– Да.

– Займемся буквой «h»[2]. Поворачивается ли она в ту или иную сторону?

Деван потрогал букву и воскликнул:

– Да! Она поворачивается! Вправо, на четверть круга! Но кто вам это сказал?

Ничего не ответив, Херлок Шолмс продолжил:

– Вы можете со своего места дотянуться до буквы «r»? Да… Подвигайте ее несколько раз, как сделали бы с задвижкой, которую открывают и закрывают.

Деван подвигал букву «r». К его великому изумлению, внутри что-то щелкнуло.

– Замечательно, – сказал Херлок Шолмс. – Нам остается только передвинуть лестницу на другой конец, то есть к концу названия замка. Хорошо… А теперь, если я не ошибся, если все пойдет так, как должно быть, буква «l» откроется, а вместе с ней окошечко.

С некоторой торжественностью Деван взялся за эту букву. Она открылась, и он тут же упал с лестницы, поскольку часть книжного шкафа, расположенная между первой и последней буквой названия замка, повернулась вокруг собственной оси, открыв ход в подземелье.

Херлок Шолмс флегматично произнес:

– Вы не ушиблись?

– Нет, нет, – отозвался Деван, поднимаясь, – я не ушибся, но, признаться, я ошарашен… Эти движущиеся буквы… это зияющее подземелье…

– И что? Разве это не соответствует в точности цитате из мемуаров Сюлли?

– В чем же, господи?

– Да как вы не понимаете? «h» поворачивается, «r» дрожит, «l» открывается[3]… Это и позволило Генриху IV принять мадемуазель де Танкарвиль в неурочный час.

– А Людовик XVI? – спросил сбитый с толку Деван.

– Людовик XVI был искусным кузнецом и умелым слесарем. Я читал приписываемый ему «Трактат о замках с секретом». Что касается владельца Тибермениля, то он повел себя, как куртуазный придворный и с радостью продемонстрировал своему повелителю этот шедевр механики. Для памяти король записал: 2-6-12, то есть «h», «r», «l» – вторая, шестая и двенадцатая буква названия.

– О, замечательно! Я начинаю понимать… Только… Если я могу объяснить, как выйти из этого помещения, то я не в состоянии понять, как Люпен проник сюда. Ведь, заметьте, он-то пришел с той стороны.

Херлок Шолмс зажег фонарь и сделал несколько шагов по подземелью.

– Смотрите, весь механизм можно разглядеть и отсюда, словно часовые пружины. Только мы видим заднюю сторону букв. Значит, Люпену достаточно было привести в действие механизм с этой стороны перегородки.

– Но как вы это докажете?

– Как докажу? Посмотрите на это масляное пятно. Люпен предвидел, что колесный механизм надо смазать, – не без восхищения в голосе произнес Херлок Шолмс.

– Но тогда ему был известен и другой вход в подземелье?

– Так же, как и мне. Следуйте за мной.

– По подземному ходу?

– Вам страшно?

– Нет. Но вы уверены, что найдете дорогу?

– С закрытыми глазами.

Сначала они спустились на двенадцать ступенек, потом еще раз на двенадцать и наконец еще два раза по двенадцать. Затем они пошли по длинному коридору, на кирпичных стенах которого сохранились следы ремонтных работ, проводившихся в разное время. Кое-где по стенам сочилась вода. Земля была мокрая.

– Над нами пруд, – заметил Деван, хотя и не был в этом уверен.

Коридор вывел их к лестнице из двенадцати ступеней. За ней находились еще три лестницы по двенадцать ступеней. Они с трудом взобрались наверх и вышли к маленькому углублению, выбитому в скале. Здесь дорога обрывалась.

– Черт возьми! – прошептал Херлок Шолмс. – Только голые стены. Это становится утомительным.

– Давайте вернемся назад, – шепотом предложил Деван. – Ну, я не вижу необходимости узнавать больше. С меня вполне достаточно.

Но, подняв голову, англичанин вздохнул с облегчением. Над ними находился такой же механизм, как и при входе в подземелье. Надо было лишь повернуть три буквы. Гранитная глыба сдвинулась с места. С обратной стороны она оказалась надгробной плитой на могиле герцога Роллона. И на этой плите рельефными буквами было выбито название замка. Они очутились в небольшой разрушенной часовне, о которой упоминал англичанин.

– «И начинается восхождение к Богу», то есть в часовню, – заметил он, приводя конец цитаты.

– Как такое возможно, – воскликнул Деван, пораженный проницательностью и живостью ума Херлока Шолмса, – как такое возможно, что вам хватило этого простого указания?

– Ба! – усмехнулся англичанин. – Да оно мне и не понадобилось. В экземпляре «Хроники» из Национальной библиотеки слева, как вам известно, черта заканчивается кругом. Но вы не знаете, что справа она упирается в маленький крестик, такой стертый, что его можно разглядеть только в лупу. Этот крестик означает, разумеется, часовню, в которой мы сейчас находимся.

Бедный Деван не верил своим ушам.

– Это неслыханно, чудесно… и так по-детски просто! И почему никто не мог проникнуть в эту тайну?

– Потому что никто никогда не соединял вместе три-четыре необходимых элемента, то есть два экземпляра книги и цитаты… Никто, кроме Арсена Люпена и меня.

– А также меня и аббата Жели, – возразил Деван. – Ведь мы оба знали столько же, сколько известно вам, и тем не менее…

Херлок Шолмс улыбнулся.

– Господин Деван, не все способны разгадывать загадки.

– Я десять лет искал решение. А вы за десять минут…

– Ба! Привычка…

Едва они вышли из часовни, как англичанин воскликнул:

– Смотрите, нас ждет автомобиль!

– Да это же мой автомобиль!

– Ваш? А я думал, что шофер еще не вернулся.

– Действительно… интересно… – Они подошли к автомобилю, и Деван спросил у шофера: – Эдюар, кто велел вам ехать сюда?

– Ну, – ответил мужчина, – господин Вельмон.

– Господин Вельмон? Значит, вы его встретили?

– Около вокзала… И он мне сказал, что я должен ехать к часовне.

– Ехать к часовне! Но почему?

– Чтобы ждать там вас, сударь… и вашего друга.

Деван и Херлок Шолмс переглянулись. Потом Деван сказал:

– Он понял, что тайна окажется для вас детской игрой. Какой же он деликатный человек!

Самодовольная улыбка заиграла на тонких губах сыщика. Почтение нравилось ему. Покачав головой, он сказал:

– Он настоящий человек. Едва увидев, я сразу же оценил его по заслугам.

– Вы видели его?

– Мы столкнулись с ним на дороге.

– И вы знали, что это Орас Вельмон… то есть, я хочу сказать, Арсен Люпен?

– Нет, но я быстро догадался… по иронии, прозвучавшей в его голосе.

– И вы позволили ему уйти?

– Честно говоря, да… Хотя у меня было преимущество… Мимо проезжали пятеро жандармов.

– Черт возьми! Вы не воспользовались таким удобным случаем?

– Вот именно, сударь, – высокомерно ответил англичанин. – Но когда речь идет о таком противнике, как Арсен Люпен, Херлок Шолмс не пользуется случаем. Он его создает!

Время поджимало, и поскольку Арсен Люпен столь любезно прислал автомобиль, надо было не мешкая воспользоваться им. Деван и Херлок Шолмс сели на заднее сиденье удобного лимузина. Эдюар повернул ручку, и автомобиль поехал. За окном мелькали поля и рощи. Отлогие холмы края Ко постепенно сменились равниной. Внимание Девана привлек небольшой сверток, лежащий в одном из отделений для мелких вещей.

– Послушайте, а это что такое? Сверток! Для кого же? О, да это для вас…

– Для меня?

– Читайте: «Господину Херлоку Шолмсу от Арсена Люпена».

Англичанин схватил сверток, развязал его и снял два листа бумаги с какого-то предмета. Это были часы.

– О-о-о! – воскликнул он, с досады махнув рукой.

– Часы? – удивился Деван. – Вы, случайно, не…

Англичанин не ответил.

– Как?! Это же ваши часы! Арсен Люпен прислал вам ваши часы! Но если он возвращает часы, значит, он их украл… Он украл ваши часы! А! Ну и ну! Арсен Люпен стащил часы у Херлока Шолмса! Боже, до чего же забавно! Нет, правда… Простите! Но это сильнее меня!

Деван громко расхохотался, не в состоянии себя сдерживать. А когда насмеялся вдоволь, сказал с полной убежденностью:

– О! Он действительно настоящий человек!

Англичанин и бровью не повел. До самого Дьеппа он не произнес ни слова, пристально глядя на убегающий горизонт. Его молчание было ужасным, безмерным, более страшным, чем самая неистовая ярость. На пристани он уже без гнева, но тоном, в котором чувствовались энергия и воля, сказал:

– Да, это настоящий человек! Человек, на плечо которого я с удовольствием положил бы руку. Но сейчас я протягиваю ее вам, господин Деван. Понимаете, я уверен, что когда-нибудь Арсен Люпен и Херлок Шолмс встретятся вновь… Да, мир слишком мал, чтобы они не встретились… И в этот день…

Сноски

1

Название тюрьмы – Санте – в переводе означает «здоровье». – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

По-французски название пишется Thibermesnil.

3

По-французски буква r и слово air (воздух) и буква l и слово aile (крыло) звучат одинаково.

Content

Морис Леблан
Арсен Люпен – джентльмен-грабитель (сборник)

Предисловие

Арест Арсена Люпена

Арсен Люпен в тюрьме

Побег Арсена Люпена

Таинственный пассажир

Колье королевы

Семерка червей

Сейф госпожи Эмбер

Черная жемчужина

Херлок Шолмс прибывает слишком поздно

Сноски