Роберт Льюис Стивенсон, Эдгар Аллан По, Морис Леблан, Джозеф Шеридан Ле Фаню

Расследования в английском стиле. Сборник классического детектива

© Л. Ю. Брилова, перевод на русский язык, 2019

© Ак. Михайлов, перевод на русский язык, 2018

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2020

Роберт Льюис Стивенсон

Клуб самоубийц

Рассказ о молодом человеке с пирожными

За время своего пребывания в Лондоне блистательный принц Богемии Флоризель среди всех слоев общества снискал славу своей скромностью и взвешенной щедростью. Судя по тому, что было о нем известно (а известна была лишь малая часть его деяний), он был замечательным человеком. Невзирая на безмятежность нрава в обычных обстоятельствах и привычку, подобно землепашцу, философски относиться к этому миру, принц Флоризель не был лишен определенного влечения к жизни более авантюрной и эксцентричной, чем та, которая была уготована ему от рождения. Иногда, когда им овладевало тоскливое настроение, когда ни в одном лондонском театре не шло веселых пьес или время года не подходило для тех активных занятий, в которых его высочество не знал себе равных, он призывал своего шталмейстера и наперсника полковника Джеральдина и велел готовиться к вечерней прогулке. Шталмейстер был молодым человеком храброго, если не сказать отчаянного склада. Подобные приказания всегда вызывали у него ликование, и он тут же убегал собираться. Немалый опыт и разностороннее знакомство с жизнью развили в нем необычайный талант к маскировке. Он мог подделать не только внешность и манеры, но даже голос и чуть ли не мысли человека любого положения в обществе, характера или национальности, благодаря чему ему удавалось отвлекать внимание от принца и проникать вместе с ним в самые неожиданные компании. Официальным властям не сообщалось об их тайных приключениях; невозмутимая храбрость одного и рыцарская преданность и находчивость другого много раз помогали им преодолевать опасности, и со временем они преисполнились полного доверия друг к другу.

И вот как-то раз мартовским вечером колючий снег со льдом загнал их в «Устрицу», кабачок, расположенный в двух шагах от Лестер-сквер. Полковник Джеральдин был одет и загримирован под пребывающего в стесненных обстоятельствах человека, связанного с прессой, в то время как принц, как обычно, изменил внешность при помощи фальшивых усов и пары густых накладных бровей. Это придавало ему грубоватый вид человека, познавшего превратности судьбы, что, при заложенной в нем от природы внешности, делало его совершенно неузнаваемым. В таком обличье принц и его спутник и засели за бренди с содовой.

Посетителей в кабачке было много, как мужчин, так и женщин, но, невзирая на то что многие из них были не прочь поговорить, при ближайшем знакомстве никто из них не вызвал интереса у наших искателей приключений. Все присутствующие были типичными самыми заурядными представителями лондонского дна. И вот, когда принц заскучал и уже начал позевывать, створки двери разлетелись в стороны и в кабачок вошел молодой человек в сопровождении пары слуг. В руках каждого из слуг был большой, накрытый крышкой поднос с пирожными. Едва они переступили порог, крышки были сняты и молодой человек стал обходить по очереди всех присутствующих, с подчеркнутой учтивостью предлагая каждому эти сладости. Кто-то со смехом принимал его угощение, кто-то твердо или даже резко отказывался, и в последних случаях молодой человек неизменно съедал предлагаемое пирожное, сопровождая это более-менее шуточным комментарием.

Наконец он дошел и до принца Флоризеля.

– Сэр, – с глубочайшим почтением произнес он, кланяясь и одновременно протягивая ему двумя пальцами пирожное. – Не окажете ли честь совершенно постороннему человеку? За качество выпечки я ручаюсь, ибо с пяти часов я съел их уже ровно двадцать семь штук.

– Я привык смотреть не столько на сам подарок, – отвечал принц, – сколько на то, с каким чувством он мне преподносится.

– Чувство, сэр, – молодой человек снова поклонился, – самое издевательское.

– Издевательское? – повторил Флоризель. – И над кем же, позвольте узнать, вы намерены издеваться?

– Я заглянул сюда не для того, чтобы разъяснять свою философию, – ответил молодой человек, – а чтобы раздать эти пирожные. Если я упомяну, что своими действиями выставляю на посмешище себя в неменьшей степени, чем тех, на кого мое шутовство направлено, и полностью осознаю этот факт, надеюсь, ваша щепетильность будет удовлетворена и вы примете угощение. В противном случае мне придется съесть двадцать восьмое пирожное, а мне, признаться, они уже порядком надоели.

– Ваше признание тронуло меня, – молвил принц, – и я готов незамедлительно решить вашу дилемму, но при одном условии. Если я и мой друг съедим по пирожному (к чему ни я, ни он не имеем склонности), вы в качестве благодарности присоединитесь к нам за ужином.

Молодой человек задумался.

– У меня еще осталось несколько дюжин пирожных, – наконец заговорил он, – а посему мне предстоит обойти еще несколько подобных заведений, и лишь после этого я смогу считать свое великое дело законченным. Так что, если вы голодны…

Принц прервал его вежливым жестом.

– Мы с другом составим вам компанию, – сказал он, – поскольку нас очень заинтересовал ваш приятный способ проводить вечера. И теперь, когда мирный договор заключен, позвольте мне подписать его от имени нас двоих.

И самым изящным образом принц проглотил пирожное.

– Восхитительно!

– Сударь знаток, – сказал на это молодой человек.

Полковник Джеральдин также отдал должное выпечке, и, поскольку теперь в кабачке уже не осталось никого, кто не принял бы угощения или не отказался бы от него, молодой человек отправился в другое подобное заведение. Двое слуг, которые, судя по их лицам, уже свыклись с нелепостью своего занятия, последовали сразу за ним; замыкали процессию улыбающиеся принц и полковник. В таком порядке компания зашла еще в две закусочные, где произошло примерно то же, что уже было описано: кто-то отказывался, кто-то принимал гостинцы странствующего хлебосола, и сам неугомонный весельчак неизменно съедал каждое невостребованное пирожное.

Выйдя из третьего паба, молодой человек подсчитал оставшиеся сладости. Всего их оказалось девять, три на одном подносе и шесть на другом.

– Господа, – обратился он к двум своим последователям, – я не хочу, чтобы из-за меня вы отложили ужин. Я совершенно уверен, что вы уже проголодались, и просто обязан уделить вам особое внимание. В этот знаменательный для меня день, когда я прощаюсь со своей прошлой безрассудной жизнью глупейшим из всех поступков, когда-либо совершенных мной, я желаю быть великодушным со всеми, кто меня поддерживал. Господа, больше вам ждать не придется. Несмотря на то что здоровье мое и без того уже подорвано прежними излишествами, я с риском для жизни устраняю затруднительное обстоятельство.

С этими словами он стал забрасывать себе в рот пирожные, пока не проглотил все девять. После этого молодой человек повернулся к слугам и дал им пару соверенов.

– Благодарю вас, – сказал он, – за ваше исключительное терпение.

И он отпустил их, вежливо кивнув каждому. Несколько секунд необычный шутник молча смотрел на свой бумажник, из которого только что вынул деньги, а потом, рассмеявшись, бросил его на середину улицы и объявил о своей готовности поужинать.

В одном французском ресторане в Сохо, который некоторое время пользовался незаслуженно громкой славой, но начал уже забываться широкой публикой, в отдельном номере на третьем этаже трое компаньонов заказали себе легкий изысканный ужин. За непринужденным разговором было выпито три или четыре бутылки шампанского. Новый знакомый принца и Джеральдина был весел и держался свободно, но смеялся чуть громче, чем можно было ожидать от человека его воспитания. Руки его сильно дрожали, а голос то и дело неожиданно менял интонацию, что происходило, по всей видимости, без его желания. Когда было покончено с десертом и все трое закурили сигары, принц обратился к необычному собеседнику:

– Я уверен, вы простите мое любопытство, но я наблюдаю за вами, и то, что я успел увидеть, необычайно меня порадовало, но еще больше озадачило. Мне меньше всего хочется показаться нескромным, но, смею вас уверить, что я и мой друг – люди в высшей степени надежные. У нас достаточно своих секретов, которые мы постоянно доверяем тем, кому не следует. И если, как я предполагаю, ваша история достаточно глупая, с нами вы можете чувствовать себя совершенно свободно, поскольку мы двое – величайшие глупцы во всей Англии. Меня зовут Годалл, Теофилус Годалл; мой друг – майор Альфред Хаммерсмит. По крайней мере, он предпочитает, чтобы его называли именно так. Наша жизнь полностью посвящена поискам экстравагантных приключений, и нет такой экстравагантности, которая не была бы нам интересна.

– Вы мне нравитесь, мистер Годалл, – вежливо ответил молодой человек. – Вы вызываете доверие. И я не имею ничего против вашего друга майора, который, я полагаю, на самом деле переодетый вельможа. Во всяком случае, к армии он не имеет никакого отношения – в этом я полностью уверен.

Полковник улыбнулся, услышав подобную похвалу своему искусству перевоплощения, а молодой человек тем временем продолжил несколько более взволнованным тоном:

– Есть множество причин, почему мне не стоит посвящать вас в свои дела. Возможно, из-за этого я и хочу это сделать. По крайней мере, я вижу, что вам до того хочется узнать историю моей глупости, что я просто не в силах разочаровать вас. Своего имени, в отличие от вас, я не назову. Возраст мой не имеет значения. Мои родители произвели меня на свет в браке, от них я унаследовал весьма неплохой дом, в котором живу до сих пор, и состояние, которое приносит мне триста фунтов годовых. Мне кажется, что от них же мне досталась и страсть к веселому безрассудству, которому я предаюсь с величайшим наслаждением. Я получил хорошее образование. Владею скрипкой почти настолько, что мог бы этим зарабатывать в оркестре какого-нибудь варьете, хотя и не совсем. То же замечание относится к флейте и валторне. В вист я играю достаточно хорошо, чтобы проигрывать в эту ученую игру фунтов сто в год. Моих познаний во французском хватило на то, чтобы в Париже мне удавалось проматывать деньги с неменьшим успехом, чем в Лондоне. Короче говоря, я самый обычный мужчина. В моей жизни было множество самых разных приключений, в том числе дуэль из-за пустяка. Всего два месяца назад я познакомился с девушкой, которая полностью соответствовала моему вкусу и умственно и внешне. Сердце мое растаяло, я понял, что наконец встретил свою судьбу и полюбил. Но когда я стал подсчитывать, что осталось от моего капитала, оказалось, что в кармане у меня четыреста фунтов, даже немного меньше! Может ли, спрашиваю я вас, уважающий себя мужчина позволить себе любить, если за душой у него четыре сотни? Придя к выводу, что, конечно же, нет, я оставил предмет моих воздыханий и, немного увеличив свои обычные траты, сегодня утром свел свое состояние до восьмидесяти фунтов. Их я разделил на две равные части. Сорок фунтов я оставил для определенной цели, другие же сорок решил потратить сегодня до наступления вечера. День прошел очень интересно. Кроме этой выходки с пирожными, благодаря которой я имел честь познакомиться с вами, господа, я устроил еще несколько дурацких выходок, поскольку, как я уже говорил вам, хочу окончить свою глупейшим образом прожитую жизнь еще большей глупостью, и когда вы смотрели, как я бросил на дорогу бумажник, он был пустым, сорок фунтов были истрачены. Теперь вы знаете меня не хуже меня самого: я – дурак, но последовательный в своей глупости; и, смею вас уверить, не нытик и не трус.

Из того, каким тоном юноша рассказывал о себе, стало понятно, что его собственная персона вызывала у него горечь и даже пренебрежение, и слушателям его осталось лишь заключить, что дела сердечные в действительности были для него куда важнее, чем он пытался представить, и что молодой человек этот имел определенные планы на свою жизнь. Фарс с пирожными начинал превращаться в завуалированную трагедию.

– Подумать только! – воскликнул тут Джеральдин, бросив взгляд на принца Флоризеля. – Разве не странно, что в такой громадной пустыне, как Лондон, благодаря совершеннейшей случайности, встретились три человека, находящиеся почти в одинаковом положении?

– Как? – изумился молодой человек. – Вы тоже остались без гроша? Что, этот ужин такое же безрассудство, как и мои пирожные? Неужели дьявол свел нас троих для последнего кутежа?

– Дьявол, можете мне поверить, порой бывает способен на весьма благородные поступки, – изрек принц Флоризель. – И меня настолько тронуло это совпадение, что, хоть мы находимся и не совсем в одинаковых обстоятельствах, я намерен положить конец этому неравенству. И пусть ваш героический поступок с пирожными послужит мне примером.

С этими словами принц вынул бумажник и достал из него небольшую пачку банкнот.

– Как видите, я отставал примерно на неделю, но хочу догнать вас и прийти к финишу ноздря в ноздрю с вами, – продолжил он. – Это, – он положил на стол одну банкноту, – плата за ужин. Ну а остальное…

Он бросил деньги в камин, и те сгорели в один миг.

Молодой человек попытался было перехватить его руку, но, поскольку сидели они на противоположных краях стола, не успел вмешаться.

– Несчастный, что же вы натворили! – закричал он. – Нельзя было сжигать все. Вам нужно было оставить сорок фунтов.

– Сорок фунтов? – повторил принц. – Но зачем же? Да и почему именно сорок?

– Почему, скажем, не восемьдесят? – подхватил полковник. – Я точно знаю, в пачке было сто.

– Ему было нужно только сорок, – уныло произнес молодой человек. – Но без них вас не примут. Правило соблюдается очень строго. Каждый должен внести сорок фунтов. Будь проклята эта жизнь, где человек даже умереть не может без денег!

Принц и полковник переглянулись.

– Объясните, пожалуйста, – сказал Джеральдин. – Мой бумажник еще не окончательно опустел, и незачем говорить, что я всегда готов поделиться с Годаллом. Но мне нужно знать для чего. Вы просто обязаны рассказать нам, что у вас на уме.

Молодой человек словно пробудился ото сна; он с беспокойством перевел взгляд с одного собеседника на другого и вдруг покраснел.

– А вы меня не обманываете? – спросил он. – Вы действительно разорены?

– Я, со своей стороны, так точно, – ответил полковник.

– А что касается меня, – сказал принц, – я уже представил вам доказательство. Мой поступок говорит сам за себя. Кто, кроме нищего, станет бросать деньги в огонь?

– Разве что миллионер, – с подозрением ответил юноша.

– Достаточно, сударь, – проговорил принц. – Я сказал что сказал, и не привык, чтобы мои слова ставили под сомнение.

– Так вы говорите, что разорены? – протянул молодой человек. – Разорены так же, как я? Вы тоже, прожив жизнь, потворствуя своим желаниям, дошли до того, что вам осталась лишь одна последняя прихоть? И вы, – голос его становился все тише и тише, – и вы в самом деле намерены не отказать себе в этой прихоти? Вы действительно хотите избавиться от последствий вашего безрассудства единственным надежным и простым способом? Вы хотите ускользнуть от строгих стражей совести через единственную приоткрытую дверцу?

Неожиданно он замолчал и через силу засмеялся.

– Ваше здоровье! – воскликнул он и осушил стакан. – И спокойной ночи, веселые бедняки.

Когда он хотел подняться, полковник схватил его за рукав.

– Вы нам не доверяете, и напрасно, – сказал он. – На все ваши вопросы я даю утвердительный ответ. Но я не настолько робок, чтобы ходить вокруг да около. Мы точно так же, как и вы, пресытились жизнью и намерены умереть. Рано или поздно, в одиночестве или вместе, мы будем искать смерти и готовы принять ее, когда настанет пора. Но поскольку мы повстречались с вами и ваш случай более неотложный, пусть это будет сегодня же… Немедленно! И если пожелаете, мы уйдем из жизни все втроем одновременно. Да такая троица нищих, как мы с вами, – вскричал он, – просто обязана войти в царство Плутона рука об руку, чтобы поддержать друг друга в мире теней!

Джеральдин в совершенстве передал интонации и поведение того человека, которого изображал. Даже принц несколько встревожился и посмотрел на своего наперсника с сомнением. Что же касается молодого человека, щеки его загорелись с новой силой, а глаза точно выбросили лучи света.

– Вы именно те, кто мне нужен! – воскликнул он с каким-то жутковатым весельем. – Давайте же скрепим нашу сделку! – Он протянул руку (ладонь у него оказалась холодной и влажной). – Вам неведомо, с какими людьми вы отправитесь в путь! Вы даже не догадываетесь, в какой счастливый для себя миг вы отведали моих пирожных. Я всего лишь единица, но единица в армии себе подобных. Я знаю тайную дверь, ведущую к смерти! Я ее близкий друг, и я могу провести вас к вечности без лишних церемоний и скандала.

Они горячо попросили его объяснить.

– У вас восемьдесят фунтов на двоих найдется? – спросил он.

Полковник для виду порылся в своем бумажнике и ответил утвердительно.

– Удача уже сопутствует нам! – воскликнул молодой человек. – Восемьдесят фунтов – это вступительный взнос в Клуб самоубийц.

– Клуб самоубийц? – промолвил принц. – А это еще что такое?

– Сейчас поясню, – отвечал молодой человек. – Мы с вами живем в век комфорта, и я поведаю вам о последнем достижении в этой области. Людям необходимо бывать в разных местах, поэтому были изобретены железные дороги. Железные дороги отдалили нас от друзей – и, чтобы мы могли быстрее общаться, находясь на больших расстояниях друг от друга, появился телеграф. Даже в гостиницах есть лифты, чтобы нам не нужно было утруждать себя подъемом по нескольким сотням ступенек. Мы знаем, что жизнь – это не более чем сцена, на которой мы вольны валять дурака до тех пор, пока нас устраивает эта роль. В современном благоустроенном мире до сих пор не хватало лишь одного удобства: простого и достойного способа покинуть эту сцену, черного хода к свободе или, как я только что сказал, тайной двери смерти. Ее-то, дорогие мои бунтари-единомышленники, и предоставляет Клуб самоубийц. Но не думайте, что мы с вами одиноки или исключительны в своем в высшей степени благоразумном желании. Есть великое множество подобных нам, кому прискучила пьеса, в которой нужно лицедействовать изо дня в день на протяжении всей жизни; кого в этом мире удерживает лишь одно-два соображения. Кто-то не хочет подвергать удару семью или боится, что его родственников начнут в чем-то обвинять, если дело получит огласку; кто-то просто слаб духом и страшится обстоятельств смерти. Это в некоторой степени относится и ко мне. Я не могу просто приставить к голове пистолет и спустить курок, от этого меня удерживает некая неподвластная мне сила; и хоть я презираю жизнь, я недостаточно силен, чтобы взять смерть в свои руки и покончить со всем разом. Для таких, как я, и для всех, кто желает развязать этот узел без посмертной шумихи, и был учрежден Клуб самоубийц. Кто и как занимается его управлением, какова его история и существуют ли у него филиалы в других странах, об этом мне неведомо, а о принятых в нем правилах я сообщить вам не имею права. Во всем же остальном я к вашим услугам. Если вы в самом деле устали от земного существования, сегодня вечером я проведу вас туда. И если не сегодня, то, по крайней мере, до конца недели вы легко расстанетесь с жизнью. Сейчас (если эти часы не врут) одиннадцать, значит, выходить нам нужно не позже чем через полчаса. Полчаса нужны вам для того, чтобы рассмотреть мое предложение. Это посерьезнее пирожных, – добавил он с улыбкой. – И я думаю, что аппетитнее.

– Серьезнее, это точно, – согласился полковник. – И раз уж на то пошло, если вы не против, я бы хотел пять минут поговорить со своим другом мистером Годаллом с глазу на глаз.

– Разумеется! – ответил молодой человек. – С вашего позволения, я вас покину.

– Буду весьма обязан, – промолвил полковник.

Когда они остались вдвоем, принц Флоризель спросил:

– К чему это совещание, Джеральдин? Я вижу, вы слегка взволнованны, но мой разум совершенно спокоен. Я хочу узнать, чем это закончится.

– Ваше высочество, – воскликнул полковник, бледнея, – позвольте напомнить вам о важности вашей жизни. Не только для ваших друзей, но и в интересах державы. «Если не сегодня» – сказал этот сумасшедший; но если предположить, что какое-то непоправимое несчастье случится с вашим высочеством, представьте, каково будет мое отчаяние и какой катастрофой это обернется для великой нации.

– Я хочу узнать, чем это закончится, – без тени сомнения в голосе повторил принц. – И вы, полковник Джеральдин, будьте любезны не забывать и уважать данное вами слово чести. И помните, ни при каких обстоятельствах без моего специального разрешения вы не должны раскрывать имени, под которым я путешествую за границей. Таково было мое указание, и сейчас вы вынуждаете меня повторять его. А теперь, – добавил он, – оплатите, пожалуйста, счет.

Полковник Джеральдин покорно поклонился, но оставался очень бледен, когда звал молодого раздатчика пирожных и отдавал указания официанту. Принц же сохранил полнейшую невозмутимость и принялся увлеченно и с величайшим юмором описывать юному самоубийце последний фарс, идущий в Пале-Рояле. Он с самым невинным видом и совершенно естественно избегал умоляющего взгляда полковника и даже сигару выбирал чуть тщательнее обычного. Несомненно, его высочество был единственным в небольшой компании, кто сохранил спокойствие духа.

Когда был принесен счет, принц оставил огромные чаевые ошеломленному официанту и троица погрузилась в экипаж. После непродолжительной поездки кэб остановился у входа в довольно мрачном на вид тупике. Здесь все трое высадились.

После того как Джеральдин заплатил за поездку, молодой человек повернулся и обратился к принцу с такими словами:

– У вас еще есть время вернуться в рабство, мистер Годалл. У вас тоже, майор Хаммерсмит. Подумайте хорошенько, прежде чем сделать следующий шаг, и если ваше сердце скажет вам «нет», идите своей дорогой.

– Ведите нас, сэр, – ответил принц. – Я не привык отказываться от своих слов.

– Я восхищен вашим хладнокровием! – промолвил их проводник. – Еще никогда я не видел, чтобы кто-нибудь в таких обстоятельствах сохранял подобное спокойствие, а вы не первые, кого я привожу в это место. Многие из моих друзей, опередив меня, отправились туда, куда (это мне точно известно) в скором времени последую и я. Впрочем, вам это неинтересно. Подождите меня здесь, я на секунду. Вернусь, как только договорюсь, чтобы вас приняли.

И, махнув компаньонам, молодой человек нырнул в тупик и скрылся за дверью.

– Из всех наших выходок, – вполголоса произнес полковник Джеральдин, – эта самая дикая и опасная.

– Совершенно с вами согласен, – ответил принц.

– У нас еще есть несколько секунд, пока нас никто не слышит, – взмолился полковник. – Позвольте мне просить ваше высочество воспользоваться этим шансом и удалиться. Последствия этого поступка могут быть такими ужасающими, что я чувствую себя вправе допустить немного большую вольность, чем ваше высочество позволяет мне в частной обстановке.

– Вы испугались, полковник Джеральдин, я вас правильно понял? – Вынув изо рта сигару, его высочество пристально всмотрелся в лицо шталмейстера.

Полковник гордо поднял голову.

– Я боюсь не за себя. В этом ваше высочество может не сомневаться.

– Я так и думал, – с непоколебимым спокойствием произнес принц. – Но я не хотел напоминать вам о разнице между нашими положениями. Не нужно, не нужно, – добавил он, видя, что Джеральдин собирается извиняться. – Считайте, что вы прощены.

И он продолжил безмятежно курить, прислонившись к ограде, пока не вернулся молодой человек.

– Ну что? – поинтересовался принц. – Нас примут?

– Следуйте за мной, – был ответ. – Председатель поговорит с вами у себя в кабинете. И хочу вас предупредить: когда он будет что-то спрашивать, отвечайте только правду. Я за вас поручился, но по правилам клуба каждого новичка подвергают тщательному опросу, поскольку неосторожность одного члена может привести к тому, что все общество будет рассеяно навсегда.

Принц и Джеральдин на минуту отошли в сторонку. «Вы подтвердите?..» – тихо молвил один из них. «А вы?..» – шепнул второй, и, поняв друг друга с полуслова, они решили изображать двух своих общих знакомых, характеры которых были хорошо известны обоим. После этого они были готовы следовать за своим поводырем в кабинет председателя.

Никаких особенных преград на пути не встретилось. Дверь, ведущая с улицы в дом, была нараспашку, дверь в кабинет – тоже открыта. В этой небольшой комнатке с очень высокими потолками молодой человек снова их оставил.

– Ждите, сейчас будет. – Кивнув на прощание, он исчез.

Из-за двустворчатой двери в соседнюю комнату доносились голоса. Приглушенные звуки разговора то и дело прерывались хлопками открывающихся бутылок шампанского, за которыми следовали взрывы хохота. Высокое окно (единственное в кабинете председателя) выходило на реку и набережную, и по расположению огней принц и полковник пришли к выводу, что находятся где-то неподалеку от вокзала Чаринг-Кросс. Обстановка помещения не отличалась пышностью: обивка мебели протерта почти до дыр, и, кроме ручного колокольчика посреди круглого стола да многочисленных шляп и плащей, развешанных на стенах, здесь ничего не было.

– Что это за притон? – проронил Джеральдин.

– Я здесь для того, чтобы узнать это, – сказал в свою очередь принц. – Если они тут держат живых демонов, дельце может оказаться интересным.

И как только он это произнес, двустворчатая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человеческую фигуру, и в комнату в сопровождении журчания разговоров, на секунду сделавшегося громче, проник грозный председатель Клуба самоубийц. Это был крупный мужчина лет пятидесяти или больше, с вальяжной походкой, кустистыми бакенбардами, лысиной на макушке и серыми, точно покрытыми пленкой глазами, в которых время от времени вспыхивали огоньки. Губы председателя, в которых была зажата большая сигара, находились в постоянном движении; холодно и проницательно глядя на незнакомцев, он то крутил ими, то перемещал с одной стороны лица на другую. Одет он был в светлый твидовый костюм; из расстегнутого воротника полосатой рубашки выпирала шея; под мышкой он держал протокольную книгу.

– Добрый вечер, – сказал он, закрыв за собой дверь. – Вы хотели меня видеть?

– Сэр, мы желаем вступить в Клуб самоубийц.

Председатель погонял во рту сигару.

– О чем вы? – резко бросил он.

– Прошу прощения, – ответил полковник, – но, я полагаю, вы именно тот человек, который может просветить нас в этом вопросе.

– Я? – воскликнул председатель. – Клуб самоубийц? Помилуйте! Сегодня же не первое апреля. Я понимаю, джентльмены, когда выпьют лишнего, могут и пошутить, но это, знаете ли, уж слишком.

– Как бы вы ни называли свой клуб, – сказал полковник, – за этими дверями – веселая компания и мы хотим присоединиться к ней.

– Сэр, – холодно произнес председатель, – вы ошиблись. Это частный дом, и я попрошу вас покинуть его. Немедленно.

Пока происходил этот небольшой диалог, принц сидел молча, но сейчас, когда полковник посмотрел на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Ответьте же ему что-нибудь, и давайте уйдем отсюда поскорее, бога ради», он вынул изо рта сигару и произнес:

– Я пришел сюда по приглашению одного из ваших друзей. Несомненно, он сообщил вам о том, с какой целью я вторгаюсь в ваши владения. Позвольте напомнить вам, что находящийся в моем положении связан очень малым и не станет терпеть слишком грубое отношение. Я очень спокойный человек (как правило), но, дорогой сэр, вы либо окажете мне услугу, о которой я вас прошу, либо горько пожалеете о том, что позволили мне перешагнуть порог вашего дома.

Председатель громко рассмеялся.

– Право слово, хорошо сказано! – воскликнул он. – Вот это настоящий мужчина! Ох, пришлись вы мне по душе, так что теперь я весь ваш – делайте со мной, что хотите. Не могли бы вы, – продолжил он, обращаясь к Джеральдину, – оставить нас на несколько минут? Сначала я бы хотел закончить с вашим товарищем, а кое-какие формальности для принятия в клуб требуют разговора без посторонних.

С этими словами он открыл дверь в небольшой чуланчик и запер там полковника.

– Вам-то я полностью доверяю, – сказал он Флоризелю, как только они остались одни, – но уверены ли вы в своем друге?

– Не настолько, насколько я уверен в себе, хотя для того, чтобы прийти сюда, у него имеются еще более веские, чем у меня, причины, – ответил принц, – но я достаточно доверяю ему, чтобы безбоязненно рекомендовать его вам. Ему довелось пережить такое, что сломило бы и самого жизнелюбивого человека. На днях его уличили в подтасовке карт.

– Да, это серьезная причина, – согласился председатель. – По крайней мере, среди нас уже есть один в таком же положении, и в нем я не сомневаюсь. А позвольте узнать, вы тоже служили?

– Да, – последовал ответ. – Но я слишком ленив, поэтому служба моя продолжилась недолго.

– А по какой причине вы считаете, что устали от жизни? – настойчиво поинтересовался председатель.

– По той же, мне кажется, – отвечал принц. – Необоримая лень.

Председатель вздрогнул от удивления.

– Черт побери, у вас наверняка должны быть более веские основания!

– Я остался без денег, что тоже, конечно же, неприятно, – добавил Флоризель. – От этого не покидающее меня ощущение тщетности своего существования достигло наивысшей точки.

Председатель несколько секунд крутил сигару во рту, нацелив острый взгляд прямо в глаза необычного неофита, но принц выдержал это испытание с непревзойденным спокойствием.

– Будь у меня меньше опыта, – наконец произнес председатель, – я бы указал вам на дверь. Но я хорошо знаю этот мир. По крайней мере, настолько, чтобы понимать, насколько труднее всего противиться самым незначительным поводам для самоубийства, и, когда человек мне по душе – вот как вы, сэр, – я готов ради него на все. На все! Я скорее отступлюсь от определенных правил, чем отвечу ему отказом.

После этого принц и полковник были по очереди подвергнуты долгому и тщательному допросу. С принцем председатель поговорил с глазу на глаз, но разговор с полковником происходил в присутствии принца, чтобы председатель мог наблюдать за выражением лица одного, пока второй отвечал на каверзные вопросы. Результат оказался удовлетворительным, и председатель, внеся в протокольную книгу кое-какие записи о каждом из новых членов клуба, представил им на подпись некое подобие присяги. Ничто не могло закабалить сильнее, чем обещаемое послушание; не существовало обета более строгого, чем тот, который соглашался соблюдать подписавший сей документ. Осмелившемуся нарушить столь ужасную клятву было уготовано полное бесчестие, и его не спасли бы даже те утешения, которые дарует религия. Флоризель не без содрогания подписал бумагу, полковник со страдальческим выражением лица последовал его примеру. После этого председатель взыскал вступительный взнос и без лишних церемоний провел друзей в курительную комнату Клуба самоубийц.

Потолок курительной комнаты был таким же высоким, как в прилегающем к ней кабинете, но само помещение оказалось гораздо просторнее. Имитирующие дубовую обшивку обои покрывали все его стены сверху донизу, а скачущие языки пламени в камине и многочисленные газовые рожки ярко освещали компанию. Принц и его последователь дополнили количество собравшихся до восемнадцати человек. В комнате почти все курили или пили шампанское; здесь царило какое-то лихорадочное веселье, время от времени неожиданно прерываемое секундами зловещей тишины.

– Сегодня все члены клуба в сборе? – спросил принц.

– Почти, – ответил председатель. – Кстати, – добавил он, – если у вас есть деньги, здесь принято заказывать шампанское. Это поддерживает настроение, ну и мне дает небольшой доход.

– Хаммерсмит, – промолвил Флоризель, – закажите шампанского.

С этими словами он развернулся и стал прохаживаться между гостями. Привычный исполнять роль хозяина в самых высоких сферах, он без труда очаровывал и пленял каждого, к кому подходил. В том, как он держался, было что-то подкупающее и одновременно властное. Необычайное спокойствие принца еще сильнее выделяло его среди этого безумного собрания. Перемещаясь от одного собеседника к другому, он внимательно прислушивался и присматривался и вскоре начал понимать, что за личности окружают его. Как и в любом другом месте, где собираются для отдыха, здесь преобладал один тип: довольно молодые люди с умными и чуткими лицами, но без всякого намека на силу или те качества, которые позволяют добиться успеха. Кое-кому было далеко за тридцать, многим не исполнилось еще и двадцати. Они стояли, прислонясь к столам, и нетерпеливо переминались с ноги на ногу; кто-то курил вовсю, а кто-то держал во рту погасшую сигару; иногда слышались спокойные, размеренные голоса, а иногда их заглушали разговоры, явно вызванные нервозностью обстановки, впрочем, и те и другие были одинаково бессодержательны и лишены остроумия. Каждая новая открытая бутылка шампанского значительно улучшала всеобщее настроение. Сидели только двое: один в кресле у окна, подальше от остальных, бледный, весь покрытый испариной, с руками в карманах брюк, понурив голову и молча, – живое воплощение полного телесного и духовного упадка; другой расположился на диване рядом с камином. Этот привлекал к себе внимание своей бросающейся в глаза несхожестью с остальными. Ему, скорее всего, было за сорок, но выглядел он на все десять лет старше, и принц, заметив его, подумал, что еще не встречал человека более безобразного от природы. Вдобавок он был изуродован болезнями и излишествами: кожа да кости, частично парализованный, очки его были настолько сильными, что глаза за их мощными линзами казались огромными и искаженными. Кроме принца и полковника, он был единственным в этой комнате, кто сохранял спокойствие, как будто вокруг него не происходило ничего необычного.

Разговоры членов клуба не были любезной светской болтовней. Одни похвалялись своими позорными поступками, последствия которых заставили их искать убежища в смерти, другие слушали, не выражая неодобрения. Собравшиеся здесь словно чувствовали себя выше законов морали, и каждый, перешагнувший порог клуба, как будто уже обладал неприкосновенностью, которую дает могила. Они пили за упокой друг друга или поминали великие самоубийства прошлого. Они сравнивали и обсуждали различные взгляды на смерть – кто-то утверждал, что их ждет не более чем вечный мрак и абсолютная пустота; другие были полны надежды, что уже этой ночью вознесутся к звездам, где их встретят великие мертвые.

– За вечную память барона Тренка! Образцового самоубийцы! – воскликнул один. – Который покинул ничтожно малую камеру бытия и переместился в другую, еще меньшую, чтобы восстать свободным.

– А я бы хотел, – молвил другой, – просто завязать себе глаза и заткнуть уши ватой. Да только во всем мире не насобирать столько ваты.

Третий же предполагал, что в будущем воплощении ему откроются вселенские тайны, а четвертый заявлял, что никогда не вступил бы в Клуб самоубийц, если бы не уверовал в теорию господина Дарвина.

– Для меня невыносимо осознавать, – признался этот удивительный самоубийца, – что я происхожу от обезьяны.

В общем, принц был разочарован как самими членами собрания, так и их разговорами.

«По-моему, все это совершенно не стоит такого волнения, – думал он. – Если уж решил наложить на себя руки – веди себя как джентльмен. Возня и громкие слова при этом совершенно неуместны».

Полковника Джеральдина тем временем снедали самые недобрые предчувствия. Клуб и его правила по-прежнему оставались для него загадкой, и он осматривал комнату в поисках того, кто мог бы успокоить его растревоженный разум. Наконец, взор его остановился на паралитике в сильных очках. Видя его абсолютное спокойствие, Джеральдин попросил председателя, который, занимаясь делами, то исчезал куда-то, то снова появлялся с озабоченным видом, представить его джентльмену на диване.

Функционер объяснил ему, что в стенах клуба любые формальности излишни, но все же представил мистера Хаммерсмита мистеру Мальтусу.

С любопытством посмотрев на полковника, мистер Мальтус предложил ему сесть справа от себя.

– Так вы новичок, – сказал он, – и хотите во всем разобраться? Вы обратились по адресу. Я состою в этом очаровательном клубе уже два года.

Наконец-то полковник смог вздохнуть спокойно. Если мистер Мальтус посещает это заведение такой долгий срок, принцу вряд ли что-то грозит в первый же вечер. Тем не менее полковник был порядком удивлен и стал подозревать, что его могли сделать жертвой розыгрыша.

– Как?! – вскричал он. – Два года? Но я думал, что… Впрочем, я вижу, надо мной просто подшутили.

– Ничего подобного, – преспокойно ответил мистер Мальтус. – Просто я особый случай. Видите ли, дело в том, что я, собственно говоря, даже не самоубийца, а в некотором смысле почетный член. Я редко наведываюсь в клуб чаще двух раз в два месяца. Моя болезненность и доброе сердце председателя дали мне возможность пользоваться этой небольшой привилегией, за что я, правду сказать, доплачиваю определенную сумму. Вообще-то, в этом нет никакого смысла, потому что я невероятно везуч.

– Боюсь, – сказал полковник, – что мне придется просить вас объяснить все подробнее. Вспомните, я же почти не знаю правил клуба.

– Обычный член клуба, который, как и вы, ищет смерти, – отвечал паралитик, – обязан каждый вечер возвращаться сюда, пока ему не улыбнется удача. Если он совсем на мели, он даже может поселиться здесь. Тут, насколько мне известно, достаточно чисто и совсем недорого, хотя, конечно же, не хоромы. Ну так чего еще ожидать при столь ничтожных, если так можно выразиться, взносах! Хотя лично я считаю, что находиться в обществе председателя – это само по себе изысканное удовольствие.

– В самом деле? – воскликнул Джеральдин. – Надо сказать, у меня не сложилось такого впечатления.

– Ах, вы просто не знаете, какой он человек, – сказал мистер Мальтус. – Весельчак. А какой рассказчик! Как тонко умеет подшутить! Он знает жизнь вдоль и поперек, и, между нами, другого такого испорченного мерзавца не сыскать во всем христианском мире.

– И он, как и вы, – спросил полковник, – постоянная величина, если мне будет позволено так выразиться?

– Он постоянная величина совсем в другом смысле, – ответил мистер Мальтус. – Я всего лишь жду своего часа, но рано или поздно настанет и мой черед. Он же никогда не играет. Председатель лишь сдает карты и все устраивает. Этот человек, мой дорогой мистер Хаммерсмит, воплощение находчивости. Он настоящий мастер, я бы даже сказал, художник! Вот уже три года он занимается в Лондоне своим весьма полезным делом, а никому даже в голову не пришло что-то подозревать. Я считаю его настоящим гением. Вы наверняка помните тот нашумевший случай полгода назад, когда один господин случайно отравился в аптеке? И это было одним из самых незамысловатых, наименее эффектных его решений. Но как просто и в то же время безопасно!

– Вы меня поражаете, – опешил полковник. – Неужели тот несчастный был одной из… – Он чуть не сказал «жертв», но вовремя спохватился и вместо этого произнес: – …одним из членов клуба?

В ту же секунду ему вдруг подумалось, что сам мистер Мальтус не производит впечатления человека, жаждущего смерти, и он торопливо прибавил:

– Но я по-прежнему в потемках. Вы упомянули о картах, какое это имеет отношение к клубу? К тому же, простите, но вы мне кажетесь скорее жизнелюбом, чем самоубийцей, и я никак не могу понять, зачем же вы вообще сюда приходите?

– Это вы правильно сказали: «в потемках»! – ответил мистер Мальтус чуть более оживленно, чем прежде. – Дорогой мой сэр, этот клуб – храм упоения. Если бы мое подорванное здоровье позволяло мне предаваться наслаждению чаще, можете не сомневаться, я бывал бы здесь гораздо больше. Только чувство долга, выработанное постоянной борьбой за здоровье и строгим соблюдением режима, удерживает меня от того, чтобы целиком посвятить себя этому, если так можно выразиться, последнему из позволенных мне пороков. Я перепробовал их все, сэр, – продолжил он, положив ладонь на руку Джеральдина. – Все без исключения, и поверьте (я клянусь честью), удовольствие, которое они приносят, значительно и совершенно безосновательно преувеличено. Потом, люди играют с любовью. А я отрицаю, что любовь – это сильное чувство. Страх – вот где настоящая страсть. О страхе нужно говорить, если хочешь попробовать на вкус наивысшие удовольствия, которые может дать жизнь. Завидуйте мне, завидуйте мне, сэр, – прибавил он, усмехнувшись, – ибо я трус!

Джеральдин с большим трудом заставил себя никак не проявить отвращения, которое вызвал в нем этот жалкий калека. Собравшись, он продолжил разговор.

– А каким образом, сэр, – спросил он, – вам удается столь искусно продлевать удовольствие? И где здесь элемент неопределенности?

– Сейчас я расскажу вам, каким образом каждый вечер выбирается жертва, – ответил мистер Мальтус. – И не только жертва, но и другой член, который становится орудием в руках клуба и в данном случае жрецом смерти.

– Боже правый! – обомлел полковник. – Они что, убивают друг друга?

– Таким образом решается главное затруднение для самоубийц, – кивнул Мальтус.

– Милостивые небеса! – воскликнул полковник. – Так значит, сегодня вечером вас могут… меня могут… могут даже самого… Я имел в виду своего друга… Кого-либо из нас могут назначить на роль убийцы тела и бессмертной души человека? Возможно ли подобное в роду людском? Какое чудовищное злодеяние!

Преисполнившись ужаса, он готов был немедленно встать с дивана, но тут полковник заметил нацеленный на него из другого конца комнаты недовольный взгляд принца. Грозные глаза Флоризеля тут же привели его в чувство.

– Хотя, с другой стороны, – добавил он, – почему бы и нет? Vogue la galère![1] Я – в клубе!

Мистер Мальтус с восторгом наблюдал за изумлением и отвращением полковника. Этот человек находил особую приятность в собственной порочности, и видеть душевные терзания другого ему доставляло искреннее тщеславное удовлетворение, поскольку сам он считал себя выше всяких чувств.

– Теперь, когда ваше первое удивление прошло, – сказал он, – вы сможете вкусить тех изысканных наслаждений, которые дарует наше небольшое общество. Вам откроется, как могут воедино слиться упоение карточного стола, возбуждение дуэли и восторг римского амфитеатра. Язычники знали толк в удовольствиях, я искренне восхищаюсь утонченностью их вкусов, но лишь в христианской стране удалось достичь подобного совершенства, этой квинтэссенции, абсолютного пика остроты. Вы поймете, насколько скучными и пресными кажутся все другие развлечения тому, кто хоть раз вкусил этого. Правила игры, – продолжил он, – чрезвычайно просты. Берется полная колода карт… Но, похоже, сейчас вы сами все увидите. Не подадите мне руку? Я, видите ли, парализован.

И в самом деле, как только мистер Мальтус собрался начать рассказ, другие двустворчатые двери распахнулись и члены клуба довольно торопливо стали переходить в соседнюю комнату. Она ничем не отличалась от предыдущей, только обставлена была немного по-другому. Всю середину ее занимал длинный зеленый стол, за которым сидел, тщательно перемешивая колоду карт, председатель. Мистер Мальтус, хоть и опирался на трость и руку полковника, передвигался с таким трудом, что все остальные успели занять места за столом, пока эта пара и принц, который задержался, дожидаясь их, вошли в комнату. Они уселись за дальним от председателя концом стола.

– В колоде пятьдесят две карты, – шепнул мистер Мальтус. – Должен выпасть пиковый туз – это знак смерти, и трефовый – он укажет того, кто будет назначен исполнителем на эту ночь. Завидую я вам, молодым, – добавил он. – У вас хорошее зрение, и вы можете наблюдать за игрой. Я через стол – увы! – не отличу туза от двойки.

И он принялся усаживать на нос вторую пару очков.

– Я должен видеть хотя бы лица, – пояснил он.

Полковник в двух словах сообщил своему другу, что он узнал от почетного члена клуба и о том ужасном выборе, который будет сделан сегодня. Принц почувствовал, как сердце его похолодело и сжалось. Он с трудом сглотнул и огляделся по сторонам, как прижатый к стенке.

– Неожиданный рывок, – шепотом предложил полковник, – и мы все еще можем спастись.

Но это предложение вернуло принцу присутствие духа.

– Перестаньте! – молвил он. – И будьте любезны играть, как подобает джентльмену, какими бы высокими ни были ставки.

И Флоризель снова, на этот раз со спокойным видом, осмотрелся, хотя сердце его бешено колотилось и в животе он чувствовал неприятное жжение. Остальные члены клуба притихли и сидели в напряженных позах. Все были бледны, но мистер Мальтус сделался совершенно белым, как бумага. Глаза его выкатились из орбит, голова непроизвольно дергалась, руки, сначала одна, потом вторая, поднялись ко рту и начали судорожно сжиматься и разжиматься у посеревших дрожащих губ. Было очевидно, что удовольствие, которое испытывал почетный член, действительно носило весьма необычный характер.

– Внимание, джентльмены, – произнес председатель.

И он начал медленно раздавать карты справа налево, дожидаясь, пока каждый из членов клуба покажет, что ему выпало. Почти все переворачивали карту не сразу, и иногда было заметно, как тряслись пальцы игрока, когда он тянулся к роковому листку картона. По мере того как очередь приближалась к принцу, росло и его волнение. Однако нельзя сказать, что ему было неведомо чувство азарта, и он почти с удивлением поймал себя на том, что происходящее приятно щекочет ему нервы. Ему выпала трефовая девятка. Джеральдину попалась тройка пик. Червовая дама легла перед мистером Мальтусом, который не удержался и вскрикнул от облегчения. Молодой человек, который разносил пирожные, почти сразу после этого перевернул трефового туза да так и застыл от ужаса с картой в руке. Ведь он пришел сюда не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы быть убитым. Принц, преисполнившись искреннего сочувствия к его положению, даже на время забыл об опасности, которая все еще висела над ним и его другом.

После второй раздачи карта смерти по-прежнему не появилась. Игроки затаили дыхание. Были слышны лишь судорожные вздохи. Принцу снова выпала трефа, Джеральдин получил бубну, но, когда мистер Мальтус перевернул свою карту, жуткий звук, чем-то напоминающий треск, исторгся из его горла, и он поднялся и снова сел без всякого намека на паралич. Это был пиковый туз. Погоня за страхом все-таки сгубила почетного члена.

Почти в ту же секунду все разом заговорили, игроки расслабились, начали вставать из-за стола и парами или по трое уходить в курительную. Председатель потянулся и зевнул, как человек, закончивший работу. Но мистер Мальтус остался неподвижно сидеть, уперев локти в стол и обхватив голову руками, – он был совершенно раздавлен.

Принц и Джеральдин вышли из клуба, не задерживаясь ни на секунду. На прохладном ночном воздухе ужас того, свидетелями чего им довелось стать, усилился.

– Как тяжело, – сокрушенно посетовал принц, – быть связанным клятвой в таком деле! Позволять этой ярмарке смерти продолжать безнаказанно приносить доходы! Если бы только я мог нарушить данное мною слово!

– Это невозможно для вашего высочества, – твердо произнес Джеральдин. – Ведь ваша честь – это честь Богемии. Но я осмелюсь нарушить свое! И я уверен, что поступлю правильно.

– Джеральдин, – сказал принц, – если в одном из наших приключений пострадает ваша честь, я не только не прощу вас, но (и я думаю, что для вас это гораздо важнее) никогда не прощу себя!

– Приказание вашего высочества – закон, – ответил полковник. – Давайте покинем это проклятое место!

– Да! – согласился принц. – Остановите же кэб, наконец! Может быть, сон избавит меня от воспоминаний об этой мерзости.

Однако следует отметить, что, прежде чем покинуть страшный тупик, принц внимательно прочитал его название.

На следующее утро, как только принц открыл глаза, полковник Джеральдин явился к нему со свежей газетой, в которой был очерчен следующий параграф:

«ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Сегодня рано утром, примерно в два часа, мистер Бартоломью Мальтус, проживавший по адресу Уэстборн-Грув Чепстоу-плейс, 16, возвращаясь домой после дружеской вечеринки, упал с тротуара на Трафальгарской площади и разбил себе череп, а также сломал ногу и руку. Смерть наступила незамедлительно. Этот несчастный случай произошел, когда мистер Мальтус в сопровождении друга дожидался кэба. Поскольку мистер Мальтус страдал параличом, предполагается, что причиной его падения стал очередной приступ болезни. Потерпевший был широко известен в самых почтенных кругах, и его гибель вызовет глубокую скорбь».

– Не сомневаюсь, что душа этого паралитика отлетела прямиком в ад, – мрачно заметил Джеральдин.

Не произнеся ни слова, принц закрыл лицо руками.

– Я почти даже рад, – продолжил полковник, – что он умер. Но когда я думаю о молодом человеке с пирожными, признаюсь, мое сердце обливается кровью.

– Джеральдин, – промолвил принц, отняв руки от лица. – Этот несчастный парень еще только вчера был так же невинен, как вы и я, а сегодня утром на его душе уже лежит кровавая печать убийства. Когда я думаю о председателе, мое сердце наполняется отвращением. Не знаю, каким способом, но, клянусь Всевышним, я добьюсь того, чтобы этот негодяй оказался в моей власти. Однако какой случай! Какой поучительной оказалась эта игра в карты!

– Случай, – добавил полковник, – который никогда не должен повториться.

Принц не отвечал так долго, что Джеральдин встревожился.

– Вы же не собираетесь туда возвращаться? – осторожно произнес он. – Вы и так уже увидели слишком много ужаса, довольно с вас мук. Учитывая ваше высочайшее положение и связанные с ним обязательства, вы просто не имеете права снова подвергать себя такой опасности.

– Все правильно, полковник, – отвечал принц Флоризель. – И у меня вовсе не вызывают восторга собственные порывы. Но, увы! В одеяниях даже самого великого из владык скрывается всего лишь человек. Никогда еще я не ощущал собственную слабость так, как сейчас, Джеральдин, но это сильнее меня. Могу ли я заставить себя выбросить из сердца несчастного юношу, который всего несколько часов назад ужинал с нами? Могу ли я позволить председателю продолжать заниматься его гнусным делом? Могу ли я, начав приключение столь захватывающее, не пройти его до конца? Нет, Джеральдин, вы просите у принца больше, чем по силам простому человеку. Сегодня мы снова сядем за стол в Клубе самоубийц.

Полковник Джеральдин бросился на колени.

– Если вашему высочеству нужна моя жизнь, – взмолился он, – она ваша! Я готов отдать ее вам, не раздумывая. Но умоляю вас – умоляю! – не просите, чтобы я поддерживал вас в столь опасном предприятии!

– Полковник Джеральдин, – отвечал принц с несколько надменным видом, – ваша жизнь не принадлежит никому, кроме вас. Я ждал всего лишь подчинения, но, если оно нежеланно, я перестану его ждать. Добавлю лишь одно слово: ваше упорство в этом деле исчерпало мое терпение.

Шталмейстер поднялся на ноги.

– Ваше высочество, – сказал он, – вы позволите мне сегодня не сопровождать вас? Я, как человек, пользующийся уважением, не могу позволить себе второй раз показаться в этом притоне смерти, пока не улажу своих дел. Ваше высочество больше не встретит противления от преданнейшего и благодарнейшего из слуг.

– Мой дорогой Джеральдин, – ответствовал принц Флоризель, – мне всегда неприятно, когда вы заставляете меня вспоминать о моем положении. Располагайте своим временем так, как вам заблагорассудится, только будьте здесь до одиннадцати в том же гриме.

На этот раз в клубе было не так людно, и, когда прибыли Джеральдин с принцем, в курительной они увидели не больше полудюжины гостей. Его высочество отвел председателя в сторонку и сердечно поздравил его с кончиной мистера Мальтуса.

– Мне нравится видеть людей, которые любят свое дело и знают в нем толк. Вы, вне всякого сомнения, относитесь к их числу. Хоть занятие ваше, так сказать, весьма щепетильного свойства, вы достаточно хорошо подготовлены, чтобы справляться с ним так успешно, не выставляя при этом себя.

Председатель был очень тронут, услышав подобные слова от человека настолько благородной внешности и изысканных манер, как принц. Он даже почти смутился.

– Бедный Мальти, – вздохнул он. – Я даже не представляю себе клуба без него. Большинство моих завсегдатаев – мальчишки. Начитавшиеся поэзии романтичные юнцы, разговаривать с которыми мне неинтересно. Не то чтобы Мальти сам был начисто лишен романтики, но его чувства были мне понятны.

– Сочувствую вашей утрате, – участливо промолвил принц. – Конечно же, мистера Мальтуса вам будет очень не хватать. Он показался мне личностью весьма своеобразного склада.

Молодой человек, раздававший пирожные, тоже присутствовал, но он стоял молча и явно был угнетен. Его новые друзья тщетно пытались втянуть его в разговор.

– Как же я жалею о том, – воскликнул он, – что привел вас в это проклятое место! Уходите отсюда, пока еще руки ваши чисты. Если бы вы слышали, как завопил этот старик, падая на мостовую… Звук, с которым ломались его кости… Пожелайте мне – если вы еще можете испытывать жалость к такому падшему существу, как я, – пожелайте, чтобы сегодня мне выпал туз пик!

В течение вечера в клуб пришло еще несколько человек, и все равно за стол село не больше чертовой дюжины игроков. Принц снова ощутил определенное возбуждение от страха, но он был необычайно удивлен, увидев, что Джеральдин держится намного спокойнее и увереннее, чем накануне.

«Просто поразительно, – размышлял принц, – как может повлиять на молодого человека составление завещания».

– Внимание, джентльмены, – произнес председатель и начал сдавать карты.

Было сделано три раздачи, а роковые тузы все не показывались. Напряжение достигло неимоверного накала, когда он приступил к очередной, четвертой, раздаче. Карт в руках председателя оставалось ровно столько, сколько игроков находилось за столом. Принц, сидевший вторым по левую руку председателя, при том порядке раздачи, который был принят в клубе (справа налево), должен был получить предпоследнюю карту. Третий игрок перевернул черного туза – это был туз треф. Следующий за ним получил бубну, следующий – черву и так далее, но пиковый туз все еще оставался в руках сдающего. Наконец очередь дошла до Джеральдина, сидевшего слева от принца. Он перевернул свою карту. Это был туз, но туз червей.

Когда принц Флоризель увидел перед собой на столе свою будущность, сердце его остановилось. Он был отважным человеком, но по лицу его градом катился пот. У него было ровно пятьдесят шансов из ста на то, что он обречен. Принц перевернул карту, и это оказался туз пик. Гулкий ропот наполнил его голову, стол поплыл у него перед глазами. Он услышал, как сидящий справа от него игрок разразился не то радостным, не то разочарованным смехом, увидел, как торопливо расходятся игроки, но в ту секунду у него были совсем другие мысли. Он понял, каким непростительно глупым, даже преступным было его поведение. Совершенно здоровый, в расцвете лет, наследник трона, он проиграл свое будущее, а вместе с ним и будущее мужественной и преданной ему державы.

– Боже, – вскричал он. – Боже, прости меня!

И вместе с этим криком смятение чувств оставило его, и почти сразу к нему вернулось самообладание.

К его удивлению, Джеральдина рядом с ним не оказалось. В карточной комнате не было никого, кроме его будущего убийцы, слушавшего указания председателя, и молодого человека, раздававшего пирожные, который скользнул к принцу и зашептал ему на ухо:

– Я бы отдал миллион (если бы он у меня был) за то, чтобы оказаться на вашем месте.

Когда молодой человек ушел, его высочество не смог удержаться от мысли, что готов был уступить эту возможность и за гораздо меньшую сумму.

Наконец негромкое совещание закончилось, человек, которому выпал трефовый туз, с многозначительным видом вышел из комнаты, а председатель подошел к несчастному принцу и с улыбкой протянул руку.

– Было приятно познакомиться с вами, сэр, – сказал он. – Рад, что смог оказать вам эту незначительную услугу. По крайней мере, на задержку вы не можете жаловаться. Надо же, на вторую ночь!.. Вот так везение!

Принц попытался произнести что-то в ответ, но в горле его пересохло, а язык точно одеревенел.

– У вас слегка закружилась голова? – участливо поинтересовался председатель. – Ну, это почти со всеми происходит. Не хотите немного бренди?

Принц молча выразил согласие, и тот мигом плеснул коричневатой жидкости в бокал.

– Несчастный старина Мальти! – воскликнул председатель, когда принц влил в себя содержимое бокала. – Он выпивал почти пинту, но даже это ему не помогало.

– Я более восприимчив к лечению, – сказал принц, заметно оживившись. – Как видите, я пришел в себя. Итак, что мне теперь нужно делать?

– Вы пойдете по Странду по направлению к Сити по левой стороне, пока не встретите джентльмена, который только что покинул комнату. Он передаст вам остальные инструкции. Будьте любезны выполнить их в точности, поскольку сегодня вечером он наделен полномочиями представлять клуб. Ну а теперь, – добавил председатель, – приятной прогулки.

Флоризель довольно нескладно ответил на пожелание и попрощался. Он прошел через курительную комнату, где почти все, кто сидел за игровым столом, все еще поглощали шампанское, часть которого он сам перед началом игры заказал и оплатил. Неожиданно принц заметил, что в душе проклинает этих людей. В прихожей он надел шляпу и пальто, потом выбрал свой зонтик из стоявших в углу. Привычность этих действий и мысль о том, что он совершает их в последний раз, отчего-то заставила его рассмеяться. Смех этот самому Флоризелю показался неестественным и неприятным. Он вдруг почувствовал нежелание выходить из прихожей и повернулся к окну. Вид фонарей и уличной тьмы привел его в себя.

«Успокойся, – приказал он себе. – Будь мужчиной и выходи».

На самом выходе из тупика трое мужчин навалились на принца Флоризеля и бесцеремонно затолкнули его в экипаж, который в ту же секунду рванул с места. В салоне сидел человек.

– Надеюсь, ваше высочество простит мое рвение? – произнес хорошо знакомый голос.

Вскричав от облегчения, принц бросился на шею полковника.

– Господи, как же мне благодарить вас? – воскликнул он. – Но как вам удалось это организовать?

Несмотря на то что принц собирался решительно и достойно встретить свой удел, он был необыкновенно рад поддаться дружескому насилию и снова вернуться к жизни и надежде.

– Если ваше высочество в будущем воздержится от таких рискованных затей, – ответил полковник, – это будет для меня лучшей благодарностью. Что же касается вашего второго вопроса, все очень просто. Сегодня днем я связался с одним известным сыщиком. За соблюдение тайны я ему заплатил. В деле участвовали только ваши собственные слуги. Клуб на Бокс-корт был окружен уже с вечера, и этот экипаж (тоже из ваших личных) около часа дожидался вашего выхода.

– А то жалкое существо, которое должно было лишить меня жизни? Что с ним? – осведомился принц.

– Его скрутили, как только он вышел из клуба, – ответил полковник. – Сейчас он дожидается вашего приговора во дворце, где вскоре к нему присоединятся его сообщники.

– Джеральдин, – молвил принц. – Вы спасли меня, нарушив мои строжайшие указания, и поступили правильно. Я обязан вам не только жизнью. Вы преподали мне хороший урок, и я буду считать себя недостойным занимаемого мной положения, если не выражу благодарность своему учителю. Выберите сами, в какой форме мне это сделать.

Какое-то время все молчали. Экипаж продолжал мчаться по улицам, а двое мужчин думали каждый о своем. Первым нарушил тишину полковник Джеральдин.

– Ваше высочество, – сказал он, – в вашем распоряжении к этому времени уже находится большое число арестованных. И по крайней мере один из них требует справедливой кары. Данная нами клятва запрещает нам обращаться к официальным представителям закона, и осторожность высшего порядка не позволит этого сделать, если бы даже обещание было нарушено. Могу ли я поинтересоваться, как ваше высочество намерено поступить?

– Решено, – ответил Флоризель. – Председатель должен пасть на дуэли. Остается только выбрать ему противника.

– Мне было позволено самому назначить себе награду, – сказал полковник. – Не позволит ли мне ваше высочество просить назначить на это задание моего брата? Это почетная миссия, но я смею уверить ваше высочество, что парень оправдает возложенное на него доверие.

– Вы просите меня о неслыханном снисхождении, – сказал принц, – но я обещал вам ни в чем не отказывать.

Полковник горячо поцеловал его руку, и в тот же миг карета въехала в арку роскошной резиденции принца.

Спустя час Флоризель, в официальном костюме, при всех орденах Богемии, принял у себя членов Клуба самоубийц.

– Несчастные глупцы, – молвил он. – Те из вас, кого заставила ступить на эту порочную тропу нужда, получат работу и оклад. Те, кого мучает чувство вины, должны обратиться к властителю более могущественному и щедрому, чем я. Мне жаль всех вас намного больше, чем вы можете представить. Завтра каждый из вас расскажет мне о себе, и чем откровеннее будут ваши ответы на мои вопросы, тем проще мне будет избавить вас от ваших невзгод. А что касается вас, – добавил он, поворачиваясь к председателю. – С моей стороны было бы бестактно навязывать вам какую бы то ни было помощь. Но вместо этого я могу предложить вам развлечение. Вот, – он положил руку на плечо младшего брата полковника Джеральдина, – мой офицер, который желает отправиться в небольшое путешествие по Европе, и я прошу вас, в качестве одолжения, сопроводить его в поездке. Вы хорошо стреляете из пистолета? – продолжил он изменившимся голосом. – Я спрашиваю, потому что это умение может вам пригодиться. Когда двое мужчин путешествуют вместе, лучше ко всему быть готовым. Позвольте добавить, что, если случится так, что вы по дороге случайно потеряете юного мистера Джеральдина, я всегда найду человека, который заменит его. И хочу предупредить вас, господин председатель, что у меня очень длинные руки.

Этими произнесенными самым суровым тоном словами принц закончил свое обращение. На следующее утро члены клуба были облагодетельствованы щедрой рукой принца, а председатель отправился в путешествие под присмотром мистера Джеральдина, а также пары сноровистых и преданных придворных слуг. Малого того, верные агенты принца заняли дом в тупичке Бокс-корт, и отныне все письма, приходившие в Клуб самоубийц, и все его посетители наравне с управляющими проверялись лично самим Флоризелем.

На этом, говорит мой арабский рассказчик, заканчивается история молодого человека с пирожными, который сейчас живет, не зная нужды, на Вигмор-стрит неподалеку от Кэвендиш-сквер. Номер его дома я по понятным причинам не назову. Те, кому интересно узнать продолжение приключений принца Флоризеля и председателя Клуба самоубийц, могут прочитать «РАССКАЗ О ДОКТОРЕ И ДОРОЖНОМ СУНДУКЕ».

Рассказ о докторе и дорожном сундуке

Молодой американец мистер Сайлас Кью Скэддемор был простодушен и совершенно незлобив, что делало ему еще больше чести, поскольку родом он был из Новой Англии, той части Нового Света, которая славилась отнюдь не этими качествами. Обладая довольно крупным состоянием, он тем не менее записывал все свои расходы в карманную записную книжку, а Париж предпочитал познавать с высоты седьмого этажа, из окна своего номера недорогой гостиницы, расположенной в Латинском квартале. Бережливость его во многом объяснялась привычкой, а добродетели, столь ценимые его товарищами, были следствием неуверенности в себе и молодости.

По соседству с ним жила леди, привлекшая его внимание своей красотой и элегантностью туалетов. Когда мистер Скэддемор первый раз увидел свою соседку, он принял ее за какую-нибудь графиню. Со временем он узнал, что известна она была под именем мадам Зефирин, и, каким бы ни было ее положение в жизни, к дворянскому сословию оно не имело никакого отношения. Мадам Зефирин, быть может, в надежде очаровать юного американца, встречаясь с ним на лестнице, каждый раз замедляла шаг, вежливо кивала и произносила два-три слова приветствия, неизменно сопровождавшиеся проникновенным взглядом черных глаз, после чего исчезала в шуршании шелка, приоткрыв напоследок изящную стопу и лодыжку. Однако сии авансы не только не подталкивали мистера Скэддемора к каким-либо решительным действиям, но даже, напротив, ввергали его в глубины уныния и застенчивости. Она несколько раз наведывалась к нему за огнем или для того, чтобы извиниться за вымышленные шалости своего пуделя, но в присутствии существа столь возвышенного рот его утрачивал способность открываться, все известные ему французские слова в один миг вылетали у него из головы, и он мог только стоять и, не сводя с нее глаз, мямлить что-то невразумительное до тех пор, пока она не уходила. Эфемерность их отношений никоим образом не мешала ему выставлять себя в самом выгодном и даже неожиданном свете, когда он оставался в безопасной мужской компании.

Комнату с другой стороны (а в гостинице на каждом этаже было всего три номера) занимал пожилой доктор-англичанин, пользовавшийся довольно сомнительной репутацией. Доктору Ноэлю – именно так его звали – некогда пришлось покинуть Лондон, где он имел весьма солидную и постоянно растущую практику. Поговаривали, что инициатором этой смены декораций выступила лондонская полиция. По крайней мере, теперь жизнь этого господина, в свое время занимавшего достаточно высокое положение в обществе, была очень простой и одинокой. Большую часть своего времени он посвящал изучению наук. Мистер Скэддемор познакомился с ним, и эту пару можно было частенько видеть в ресторане напротив гостиницы за скромным обедом.

За Сайласом Кью Скэддемором водились кое-какие грешки, и скромность его не мешала им проявляться в самых разных, порой весьма сомнительных формах. Главным из них было любопытство. Он собирал все сплетни и пересуды; его интерес к жизни, в особенности к тем ее сторонам, в которых он не имел собственного опыта, граничил со страстью. Разговор с ним порой напоминал допрос, и расспросы его были столь же настойчивы, сколь и бестактны. Несколько раз видели, как он, относя по чьей-то просьбе письмо на почту, взвешивал его на ладони, крутил туда-сюда и внимательнейшим образом изучал адрес, а когда ему случилось заметить трещину в стене между его номером и комнатой мадам Зефирин, он, вместо того чтобы заделать прореху, увеличил ее и придал ей более удобную форму, чтобы иметь возможность подсматривать за соседкой.

Однажды, в конце марта, поддавшись очередному приступу любопытства, он расширил дыру еще больше, чтобы видеть другой угол комнаты. В тот вечер, когда Сайлас, как обычно, припал к отверстию, чтобы понаблюдать за передвижениями мадам Зефирин, он, к величайшему изумлению, увидел, что оно чем-то перекрыто с другой стороны, и пришел в еще большее смятение, когда преграда неожиданно была отдернута и до его слуха донеслось сдавленное хихиканье. Наверняка в соседней комнате отвалился какой-нибудь кусок штукатурки, выдав ее обитательнице расположение тайного смотрового отверстия, и та решила отплатить ему той же монетой. Мистер Скэддемор пришел в сильнейшее раздражение. Он немилосердно осудил поступок мадам Зефирин, даже в чем-то обвинил себя, но, обнаружив на следующий день, что соседка его не предприняла ничего, чтобы лишить его излюбленного времяпрепровождения, он воспользовался ее беспечностью и продолжил наблюдение.

На следующий день к мадам Зефирин зашел какой-то высокий развязный мужчина лет пятидесяти или больше, которого Сайлас раньше не видел. Твидовый костюм и цветная рубашка не меньше, чем косматые бакенбарды, выдавали в нем англичанина. Тускло-серые глаза британца удивили Сайласа своей холодностью. Во время всего разговора, который велся шепотом, его губы не знали покоя: они вытягивались в трубочку, крутились или складывались то в одну сторону, то в другую. Несколько раз юному уроженцу Новой Англии даже показалось, что незнакомец показывает ими в сторону его комнаты; и все же, как он ни прислушивался, как ни напрягал внимание, единственным, что ему удалось расслышать наверняка, было следующее замечание, произнесенное англичанином чуть более громким голосом, как будто в ответ на какое-то несогласие или отказ:

– Я его вкус уже до тонкостей изучил. Повторяю вам еще раз, вы – единственная, кто мне подходит.

В ответ мадам Зефирин отрешенно взмахнула рукой, сопроводив этот жест вздохом, обозначающим покорность грубой власти.

В тот же вечер обзор был перекрыт: с другой стороны к отверстию подтащили шкаф, и пока Сайлас сожалел об этом несчастье, которое он приписывал досадному вмешательству англичанина, консьерж принес ему письмо, написанное женским почерком. Анонимное послание было на свободном французском языке, не стесненном слишком строгим следованием правилам орфографии, и в нем юного американца в недвусмысленной форме приглашали на свидание в «Бал-Булье» в одиннадцать часов вечера.

В душе его началась долгая битва между любопытством и робостью. Порой он был сама добродетель, порой вспыхивал и терял голову, и закончилось это тем, что задолго до десяти часов мистер Сайлас Кью Скэддемор в безукоризненном костюме появился у дверей «Бала-Булье» и заплатил за вход с не лишенным приятности чувством лихой бесшабашности.

По случаю Масленицы в зале царило шумное столпотворение. Яркие огни и большое количество людей привели нашего искателя приключений в сильное замешательство, а потом точно опьянили его, преисполнив совершенно несвойственным ему мужеством. Он почувствовал, что готов встретиться лицом к лицу хоть с самим чертом и вошел в танцевальный зал разнузданной походкой бывалого светского льва. Прохаживаясь подобным образом среди отдыхающих, он заприметил мадам Зефирин с давешним англичанином, которые о чем-то переговаривались за одной из колонн. Желание подслушать их разговор тут же по-кошачьи незаметно вкралось в его сердце, и он стал осторожно подходить к паре со спины все ближе и ближе, пока ему не стало слышно, о чем они говорят.

– Это он, – произнес англичанин. – Вон там. С длинными светлыми волосами. Что-то говорит девушке в зеленом платье.

Сайлас без труда опознал молодого человека невысокого роста с очень красивыми чертами лица, о котором шла речь.

– Хорошо, – сказала мадам Зефирин. – Я постараюсь. Но помните, это такое дело, что даже у лучших из нас может ничего не получиться.

Ее компаньон нетерпеливо хмыкнул.

– Я отвечаю за результат. Не зря же я из тридцати выбрал именно вас. Ну, ступайте. Только за принцем не забывайте присматривать. Черт его надоумил именно сегодня явиться! Можно подумать, в Париже других балов нету! Надо ж было ему выбрать именно это сборище студентов и приказчиков. Смотрите, как он сидит, а? Ну прямо император на троне, а не какой-то принц на отдыхе!

И снова Сайласу повезло. Ему удалось увидеть человека довольно плотного сложения, с необычайно красивым лицом и статной осанкой, сидевшего за одним столиком с другим красивым молодым человеком, который обращался к нему с бросающимся в глаза почтением. Душа молодого республиканца не смогла устоять перед очарованием слова «принц», да и вид человека, этим титулом названного, произвел свое обворожительное воздействие. Оставив мадам Зефирин с ее англичанином, он прошел через весь зал и остановился недалеко от столика, который удостоили выбором принц и его наперсник.

– Говорю вам, Джеральдин, – произнес первый из них, – это совершенное безумие. Вы сами, напомню я вам, выбрали своего брата для этого небезопасного предприятия, поэтому на вас ложится ответственность за его поведение. Он согласился задержаться на столько дней в Париже, и одно это, принимая во внимание личность человека, с которым ему приходится иметь дело, уже говорит о его неосторожности. А теперь, за двое суток до отъезда, когда до решающего испытания остаются считаные дни, я спрашиваю вас, разве в таком месте ему нужно проводить время? Он должен не выходить из тира, хорошо спать и совершать пешие прогулки. Он должен придерживаться строгой диеты, не пить белых вин и бренди. Ему кажется, что это игры? Все это чрезвычайно серьезно и смертельно опасно, Джеральдин.

– Я слишком хорошо знаю парня, чтобы вмешиваться, – ответил полковник Джеральдин. – И достаточно хорошо, чтобы не волноваться. Он намного внимательнее, чем вы думаете, и у него железный характер. Если бы речь шла о женщине, я бы так не говорил, но, поручая ему и двум слугам председателя, я не колебался ни секунды.

– Рад это слышать, – сказал принц, – и все же на душе у меня неспокойно. Мои слуги опытные шпионы, но этому злодею уже трижды удалось ускользнуть от них и несколько часов провести одному ему известно где. Наверняка он не потратил это время впустую. Какие-нибудь дилетанты могли и случайно потерять его, но если Рудольф и Джером сбились со следа, это было сделано целенаправленно, и способным на это мог быть лишь человек, наделенный острым умом и исключительной сноровкой.

– Полагаю, мне будет позволено самому решить этот вопрос с братом? – с оттенком обиды в голосе произнес Джеральдин.

– Считайте, что получили мое разрешение, полковник Джеральдин, – ответил принц Флоризель. – Но это означает, что вы должны еще внимательнее прислушиваться к моим советам. Впрочем, хватит об этом. А смотрите, вон та девица в желтом неплохо танцует.

После этого разговор свернул на обычные для парижского бала темы.

Тут Сайлас вспомнил, где находится и что уже близок тот час, когда ему надлежало быть в назначенном месте. Однако чем больше он об этом думал, тем меньше ему этого хотелось, и, поскольку в этот миг его подхватила толпа и начала относить в сторону двери, он поддался общему движению и не стал противиться. Движением людской массы его занесло в угол под галерею, где обостренный слух его сразу уловил голос мадам Зефирин. Она разговаривала по-французски с молодым блондином, на которого полчаса назад указывал странный англичанин.

– Я рискую своим добрым именем, – произнесла она, – иначе не стала бы говорить о каких-то условиях, кроме тех, которые диктует мое сердце. Но вам достаточно будет лишь сказать это швейцару, и он без лишних расспросов вас тут же пропустит.

– Но к чему все эти разговоры о каком-то долге? – возразил ее компаньон.

– Боже! – промолвила она. – Неужели вы полагаете, что я еще не знаю, как вести себя в собственной гостинице?

И она прошла дальше, нежно опираясь на руку своего спутника.

Это заставило Сайласа вспомнить и о своем свидании.

«Через десять минут, – подумал он, – я, может, тоже буду идти рядом с такой же красивой женщиной, даже еще лучше одетой… Возможно даже, с настоящей леди… Какой-нибудь дворянкой».

Он вспомнил об орфографии приглашения и немного приуныл, но тут в голову ему пришла спасительная мысль: «Письмо могла писать под диктовку ее горничная», – и он снова воспрял духом.

Стрелки часов были уже в нескольких минутах от назначенного времени, сердце его забилось с удвоенной скоростью, и он вдруг подумал, что вовсе не обязан был являться на встречу. Благонравие соединилось с трусостью, и он снова направился к двери, но на этот раз по собственной воле и против движения толпы. Возможно, борьба с людским потоком утомила его либо же он просто находился в том расположении духа, когда преследование какой-то цели дольше нескольких минут вызывает желание, обратное изначальному, как бы то ни было, но он в третий раз развернулся и остановился только тогда, когда нашел укромное местечко в нескольких ярдах от назначенного места встречи.

Здесь Сайлас пережил настоящую душевную агонию и, будучи человеком набожным, даже несколько раз в мыслях обращался за помощью к Всевышнему. В конце концов у него вообще не осталось никакого желания с кем-либо встречаться; от побега его удерживал лишь глупый страх того, что его могут посчитать нерешительным или безвольным человеком. Но чувство это было настолько мощным, что взяло верх над всеми остальными его побуждениями и, хоть и не смогло заставить его покинуть свой тайник, все же удержало его от того, чтобы незамедлительно броситься наутек. Впрочем, часы показывали уже десять минут двенадцатого. Юный Скэддемор оживился, осторожно выглянул из-за угла – на условленном месте никого не было. Несомненно, его неизвестная корреспондентка устала ждать и ушла. Сайлас тут же приободрился. Он прибыл на свидание, пусть даже с опозданием, и это снимало с него любые обвинения в трусости, думал он. Вероятно, он стал жертвой розыгрыша, и даже поздравил себя с тем, что сумел раскусить и перехитрить своих мистификаторов. Как же легко происходят такие перемены в голове молодого человека!

Вооруженный этими соображениями, Сайлас храбро шагнул из своего укрытия, но не успел пройти и двух шагов, как его под локоть взяла женская рука. Он развернулся и увидел рядом с собой рослую даму весьма внушительных форм, с горделивым лицом, но добрыми глазами.

– А вы, я вижу, настоящий сердцеед, – сказала она, – раз заставляете себя ждать. Но я все равно дождалась бы вас. Если женщина решается первой сделать шаг, она давно уже переступила через мелочную гордость.

Сайлас был ошеломлен размерами и красотой своей корреспондентки и тем, как неожиданно она свалилась на него. Но очень быстро она сумела успокоить его. Леди вела себя очень приветливо и, воркуя вкрадчивым, мягким голоском, добилась от него комплиментов и восторженно захлопала в ответ. В очень короткое время льстивыми речами и обильным возлиянием подогретого бренди она не только сумела убедить молодого человека, что он влюблен, но и заставила его признаться в своей страсти в самых горячих выражениях.

– Увы! – сказала она. – Как ни велико удовольствие, которое доставляют мне ваши слова, в этот миг мне бы стоило скорбеть! До сих пор я страдала в одиночестве, но теперь, бедный мой мальчик, нас будет двое. Я не свободна. И я не решусь предложить вам встречу у меня дома, потому что знаю: за мной установлена ревностная слежка… А впрочем, – добавила она, немного поразмыслив, – я старше вас, хоть и гораздо слабее. И несмотря на то что я верю в вашу отвагу и решительность, я, зная этот мир чуточку лучше вашего, для нашей обоюдной выгоды должна сама придумать выход… Где вы живете?

Он сказал, что живет в отеле, и назвал улицу и номер дома.

На несколько минут леди задумалась.

– Хорошо! – промолвила она наконец с видом человека, решившегося на смелый поступок. – Обещаете быть послушным и преданным?

Сайлас горячо заверил ее в полнейшей покорности.

– Тогда завтра, – продолжила она с ободряющей улыбкой, – вы должны весь вечер не выходить из своего номера и, если к вам наведается кто-нибудь из друзей, отделайтесь от него как можно скорее под любым предлогом. Двери у вас, наверное, закрывают в десять?

– В одиннадцать, – уточнил Сайлас.

– В четверть двенадцатого, – продолжила леди, – выйдите из дому. Сделайте все, чтобы вам открыли. Умоляйте портье, только ничего ему не рассказывайте, потому что это может все испортить. Потом идите прямиком на угол Люксембургского сада и Бульваров. Там я и буду ждать вас. Надеюсь, вы в точности выполните мои указания, и помните, что, нарушив хоть один пункт, вы накличете беду на женщину, которая виновата лишь в том, что увидела и полюбила вас.

– Я не совсем понимаю, для чего нужны такие предосторожности, – сказал Сайлас.

– А вы уже разговариваете со мной так, будто я принадлежу вам, – игриво воскликнула она и слегка ударила его веером по руке. – Но терпение, терпение! Всему свое время. Женщины любят, чтобы сначала подчинялись им, хотя потом находят удовольствие в подчинении мужчине. Ради всего святого, сделайте так, как я прошу, или я ни за что не отвечаю. А знаете что, – добавила она с озабоченным видом человека, который вдруг подумал о том, какие еще могут возникнуть затруднения, – я начинаю думать, что лучше, наверное, будет, чтобы к вам вовсе никто не приходил. Скажите портье, чтобы он к вам никого не пропускал, кроме человека, который придет забрать у вас долг. И говорите с ним так, будто побаиваетесь прихода этого должника, – так он вам скорее поверит.

– Можете поверить, я сумею сделать так, чтобы ко мне никто не пришел, – несколько уязвленно произнес Сайлас.

– Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, как говорю я, – довольно холодно ответила она. – Знаю я вас, мужчин. Вы совершенно не думаете о репутации женщины.

Сайлас вспыхнул и немного повесил голову, потому что уже представлял себе, как будет делиться впечатлениями со знакомыми.

– Но самое главное, – добавил она, – ни в коем случае не разговаривайте с портье, когда будете выходить.

– Но почему? – отозвался он. – Изо всех ваших инструкций эта, по-моему, самая незначительная.

– Вы сначала сомневались и в других моих советах, а сейчас они вам кажутся важными и необходимыми, – ответила она. – Прошу, верьте мне, в этом тоже есть смысл, и со временем вы поймете это. И к тому же, что мне думать о ваших чувствах, если вы отказываете мне даже в таких мелочах уже при первой нашей встрече?

Сайлас со смущенным видом стал бормотать какие-то объяснения и извиняться, но, взглянув на часы, она всплеснула руками и даже слегка вскрикнула.

– Боже! – прервала она его на полуслове. – Уже так поздно? Я не могу терять ни секунды. Увы, мы, бедные женщины, настоящие рабыни! Подумайте, как я рискую ради вас!

И, повторив указания, которые она искусно перемежала ласковыми словами и самыми многообещающими взглядами, леди попрощалась и растворилась в толпе.

Весь следующий день Сайласа распирало от ощущения того, что в его жизни происходит что-то важное. Теперь он уже не сомневался, что его знакомая была какой-нибудь графиней, и, когда настал вечер, он в точности исполнил ее указания и в назначенный час прибыл к обозначенному углу Люксембургского сада. Там никого не было. Он прождал почти полчаса, всматриваясь в лицо каждого, кто проходил мимо или прогуливался поблизости. Он даже сходил к другим углам на Бульваре и обошел весь сад вдоль ограды, но так и не встретил готовой броситься в его объятия прекрасной графини. Наконец он с очень большой неохотой пошел обратно в отель. По дороге ему вспомнились несколько слов из разговора мадам Зефирин и светловолосого молодого человека, которые ему удалось подслушать на балу, отчего им овладело какое-то неопределенное беспокойство.

«Похоже, – подумал он, – нашему портье вообще никто не говорит правду».

Дойдя до отеля, он позвонил, дверь открылась, и к нему вышел портье в ночной рубашке. В руке он нес лампу.

– Он уже ушел? – поинтересовался портье.

– Он? О ком вы? – спросил Сайлас несколько грубовато, потому что был раздосадован своей неудачей.

– Я не видел, чтобы он уходил, – продолжил портье, – но, надеюсь, вы заплатили ему. В нашем отеле мы не приветствуем постояльцев, которые не расплачиваются с долгами.

– Что вы несете? – грубо отозвался Сайлас. – Ничего не понимаю.

– Я о том невысоком молодом человеке со светлыми волосами, который приходил за долгом, – пояснил тот. – О ком же еще я могу говорить, если вы сами велели мне никого, кроме него, к вам не пускать?

– Боже правый, вы что, хотите сказать, что он приходил?

– Я хочу сказать то, что сказал, – насмешливо произнес портье и вдобавок жуликовато ухмыльнулся.

– Да как вы смеете! – рассердился Сайлас, и, чувствуя, что его резкость выглядит довольно смешно, и одновременно ощущая непонятную тревогу на сердце, он развернулся и бросился вверх по лестнице.

– Так вам свет не нужен? – крикнул ему вдогонку портье.

Но тот лишь помчался еще быстрее. Остановился он, только оказавшись на седьмом этаже перед собственной дверью. Тут он на миг задержался, чтобы перевести дыхание. Охваченный самыми худшими предчувствиями, он какое-то время не решался войти.

В конце концов это свершилось, и у Сайласа отлегло от сердца, когда он увидел, что внутри темно и, судя по всему, никого нет. Он глубоко вздохнул. Наконец-то он дома, в безопасности! Первый и последний раз он позволил себе подобную глупость. «Больше такого не произойдет», – твердо решил он. Спички лежали на небольшом столике у кровати, туда он и направился, пробираясь на ощупь. Однако после первого же шага мрачные предчувствия вновь накатили на него, и, когда нога его встретила препятствие, он испытал истинное облегчение, сообразив, что это всего лишь стул. Наконец пальцы его нащупали занавеску. Рядом с окном, которое слабо прорисовывалось в общей темноте, должно было находиться изножье кровати. Теперь ему оставалось лишь, ведя рукой по постели, добраться до искомого столика.

Он опустил руку, но то, на что легли его пальцы, было не просто покрывалом, а покрывалом, под которым прощупывалось нечто очень напоминающее человеческую ногу. Сайлас отдернул руку и на какой-то миг окаменел.

«Это что? – подумал он. – Что это такое?»

Он внимательно прислушался, но не уловил звука человеческого дыхания. Превозмогая себя, он снова протянул дрожащие пальцы к тому месту, к которому только что прикоснулся. На этот раз он не окаменел, а отскочил назад на пол-ярда и задрожал всем телом от ужаса. В его кровати что-то лежало. Что это было, он не знал, но там точно что-то было!

Прошло несколько секунд, прежде чем он снова смог пошевелиться. Потом, ни к чему не прикасаясь и прислушиваясь лишь к инстинкту, он шагнул к столику и, стоя спиной к кровати, зажег свечку. Как только загорелся маленький огонек, он медленно повернулся к тому, что больше всего боялся увидеть. Худшие его опасения подтвердились. Покрывало было натянуто на подушку, но под ним явно прорисовывалось лежащее неподвижно человеческое тело. Когда же Сайлас, сделав рывок вперед, откинул покрывало, взору его предстал давешний светлокудрый молодой человек, которого он видел в «Булье». Остекленевшие глаза его были открыты и неподвижны, лицо распухло и почернело, из ноздрей вытекали две тонкие струйки крови.

Сайлас издал долгий дрожащий вопль, выронил свечку и упал на колени рядом с кроватью.

Из долгого оцепенения, в который его ввергла страшная находка, Сайласа вывел продолжительный, но осторожный стук в дверь. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы прийти в себя и вспомнить, где он находится. Он хотел броситься к двери, чтобы не дать никому войти, но было поздно. Доктор Ноэль в высоком ночном колпаке, с лампой в руках, которая выхватывала из тьмы его вытянутое бледное лицо, наклонив набок голову и присматриваясь, как какая-то гигантская птица, медленно приоткрыл дверь, вошел, ступая бочком, и остановился посередине комнаты.

– Простите меня за вторжение, – сказал доктор, – но я услышал крик и подумал, что с вами что-то случилось.

Щеки Сайласа пылали, сердце бешено колотилось, он встал между доктором и кроватью, не в силах произнести ни слова в ответ.

– В комнате у вас темно, – продолжил доктор, – но вы еще не собирались ложиться. Не пытайтесь меня обмануть. Я доверяю своим глазам, и по вашему лицу видно, что вам сейчас просто необходимо общество друга или медика. Кем же мне выступить?.. Дайте-ка я измеряю ваш пульс, часто это самый точный показатель состояния сердца.

Он шагнул к Сайласу, который невольно попятился, и попытался поймать его запястье, но тут нервы юного американца не выдержали, и он, неестественно дернувшись, уклонился от руки доктора, бухнулся на пол и стал рыдать.

Как только доктор увидел лежащее на кровати бездыханное тело, лицо его омрачилось. Он сразу же вернулся к двери, которую оставил открытой, захлопнул ее и запер на два поворота замка.

– Встаньте! – воскликнул он твердым голосом, обращаясь к Сайласу. – Сейчас не время лить слезы. Что вы наделали? Как это тело попало в вашу комнату? Говорите со мной откровенно, кто знает, быть может, я смогу помочь вам. Вы подумали, что я могу вас погубить? Думаете, эта мертвая плоть на вашей кровати может поколебать мое расположение к вам? Доверчивый юноша, неужели вы полагаете, что ужас, с которым слепое и несправедливое правосудие взирает на убийство, может хоть немного изменить отношение к вам тех, кто вас любит? Да если мой сердечный друг будет возвращаться ко мне, даже бредя по колено в крови, моя любовь не станет меньше ни на йоту! Поднимитесь! – приказал он. – Добро и зло – это химера. В жизни все решает рок, и, что бы с вами ни происходило, знайте, рядом всегда есть тот, кто не оставит вас в трудную минуту.

Ободренный этими увещеваниями, Сайлас взял себя в руки и прерывающимся голосом при помощи наводящих вопросов доктора наконец сообщил ему факты. Не упомянул он лишь разговора принца с Джеральдином, потому что ничего в нем не понял и посчитал, что он не имеет никакого отношения к его несчастью.

– Увы! – воскликнул доктор Ноэль. – Либо я ничего не понимаю, либо вы угодили в лапы самого опасного человека во всей Европе. Бедный мальчик, вы не представляете, какую хитроумную ловушку устроили вам. К какой смертельной опасности привело вас ваше простодушие! Вы можете описать этого господина, – сказал он, – этого англичанина, которого вы дважды видели и который, как я полагаю, стоит за этой хитроумной затеей? Какой он? Молодой или старый? Высокий или низкий?

Однако Сайлас при всем своем любопытстве не был наблюдательным человеком и смог дать лишь самое общее описание, по которому опознать кого-либо было решительно невозможно.

– Будь моя воля, я бы наблюдательность ввел как специальный предмет во всех школах, – не скрывая раздражения, воскликнул доктор. – Какой смысл иметь глаза и язык, если человек не может рассмотреть и описать своего врага? Я знаю все банды в Европе. И если бы узнал его, возможно, нашел бы способ вас защитить. В будущем, мой друг, попытайтесь развить в себе это чувство. Оно может вам здорово пригодиться.

– В будущем! – повторил Сайлас. – Какое может быть будущее, если меня ждет виселица!

– Молодость – пора малодушия, – возразил доктор. – В таком возрасте любые неприятности кажутся страшнее, чем они есть на самом деле. Я стар, но, как видите, не отчаиваюсь.

– Разве могу я с таким рассказом явиться в полицию? Кто мне там поверит? – в отчаянии воскликнул Сайлас.

– Разумеется, никто, – ответил ему доктор. – Судя по тому, что я успел понять об этой махинации, в которую вас втянули, ваши дела плохи. В близоруких глазах закона вы преступник, в этом можно не сомневаться. К тому же нам известна только часть преступного замысла. Заговорщики наверняка оставили множество других улик против вас, которые несомненно будут обнаружены полицией во время следствия и укажут именно на вас.

– Значит, я в самом деле пропал! – вскричал Сайлас.

– Я этого не говорил, – ответил доктор. – А не говорил я этого потому, что я человек осмотрительный и осторожный.

– Но посудите сами! – возразил Сайлас, указывая на мертвое тело. – Эта улика лежит в моей кровати! Ее не объяснишь, от нее не избавишься, на нее даже смотреть нельзя без содрогания!

Доктор удивленно поднял брови.

– Содрогания? Ну, нет. Когда машина, называемая человеческим телом, выходит из строя, мне она представляется не более чем хитроумным механизмом, который нужно исследовать при помощи хирургического ножа. Когда кровь охлаждается и застывает, это уже не человеческая кровь. Когда умирает плоть, это уже не та плоть, которую вожделеет любовник или уважает друг. Красота, привлекательность, страх – все исчезает, когда живой дух покидает тело. Приучите себя смотреть на это без содрогания, потому что, если мой план сработает, вам придется несколько дней прожить рядом с тем, что сейчас так страшит вас.

– Ваш план? – изумился Сайлас. – Так у вас есть какой-то план? Расскажите же скорее, доктор, потому что мне не хватит смелости жить с этим дальше.

Ничего не ответив, доктор Ноэль развернулся к кровати и принялся изучать труп.

– Мертв, – бормотал он, осматривая тело. – Как я и думал, карманы пусты. И ярлычок с именем портного срезан с рубашки. Чисто сработано! Они обо всем позаботились. Хорошо, что он небольшого роста.

Сайлас прислушивался к его словам с величайшим вниманием. Наконец, покончив с осмотром, доктор сел на стул и с улыбкой обратился к американцу.

– Как только я вошел в вашу комнату, – сказал он, – мои уши и язык были все время заняты, но глаза мои тоже не бездействовали. Я заметил, что у вас вон там, в углу, стоит одна из тех жутких конструкций, которые ваши соотечественники таскают с собой во все уголки света. Короче говоря, дорожный сундук. До сих пор я не понимал выгоды этих сооружений, но потом на меня снизошло озарение. Уж не знаю, то ли они использовались при работорговле, то ли должны были скрывать последствия слишком вольного обращения с охотничьим ножом, но одно я могу сказать точно: такой ящик предназначен для того, чтобы прятать в нем человеческое тело.

– Сейчас не время шутить! – вскричал Сайлас.

– Возможно, я и позволил себе говорить с определенной долей юмора, – ответил доктор, – но смысл моих слов совершенно серьезен. Первое, что мы должны сделать, – это опорожнить сундук.

Не в силах ослушаться властного доктора Ноэля, Сайлас решил отдаться его воле. В считаные секунды содержимое сундука было извлечено и свалено в большую кучу на полу. Потом с кровати в него перенесли тело убитого (Сайлас взял его за ноги, а доктор подхватил под плечи), кое-как сложили его пополам и запихнули в пустой ящик. С трудом общими усилиями им удалось закрыть крышку над столь необычным содержимым, после чего доктор собственноручно закрыл сундук на ключ и обмотал ремнями. Сайлас тем временем разложил сваленные на пол вещи в шкаф и комод.

– Итак, – сказал доктор, – первый шаг на пути к вашему спасению сделан. Завтра, а точнее, уже сегодня вам нужно будет усыпить подозрения портье. Для этого вы заплатите ему все, что должны за комнату. Остальное предоставьте мне. Теперь же давайте пройдем ко мне в номер, я дам вам безопасное сильнодействующее снотворное – отдых вам сейчас нужнее всего.

Следующий день был самым долгим днем в жизни Сайласа. Ему казалось, что он никогда не закончится. Он отказался от встреч с друзьями и сидел неподвижно в углу, угрюмо уставившись на сундук. Ему аукнулись и его бывшие неосмотрительные поступки: смотровое отверстие снова было открыто и теперь из номера мадам Зефирин следили за ним. В конце концов, не в силах больше терпеть этого, он перегородил отверстие со своей стороны. Укрывшись таким образом от посторонних глаз, остаток времени он провел в слезах раскаяния и молитвах.

Позже вечером в комнату вошел доктор Ноэль с двумя запечатанными неподписанными конвертами в руках, один из которых был туго набит, а второй казался совершенно пустым.

– Сайлас, – сказал доктор, усаживаясь за стол. – Настало время посвятить вас в мой план вашего спасения. Принц Флоризель Богемский провел несколько дней Масленицы в Париже и завтра рано утром возвращается в Лондон. Когда-то – это было довольно давно – мне посчастливилось оказать его шталмейстеру, полковнику Джеральдину, одну услугу – из тех, которые так часты в нашей профессии и которые не забываются ни одной из сторон. Нет нужды объяснять вам суть связавших нас обязательств, достаточно будет просто сказать, что он готов выполнить любую мою просьбу. Итак, вам необходимо попасть в Лондон так, чтобы ваш сундук не был вскрыт. Таможня, таким образом, представляется непреодолимым препятствием. Но! Я подумал о том, что багаж таких значительных персон, как принц, в порядке любезности не подвергается досмотру при пересечении границы. Я обратился к полковнику Джеральдину и получил его согласие. Если завтра до шести часов вы сходите в гостиницу, в которой остановился принц, ваш сундук будет включен в его багаж и вы сами поедете с ним как член его свиты.

– Я, кажется, уже видел и принца, и полковника Джеральдина. Я даже слышал часть их разговора вечером в «Бал-Булье».

– Вполне вероятно. Принц любит проводить время в разных обществах, – ответил доктор. – Прибыть в Лондон – ваша главная задача, – продолжил он. – Потом останутся мелочи. В этом толстом конверте, который я не решился подписать, письмо, но в другом указан адрес, по которому вы должны доставить его вместе с сундуком. Там сундук у вас заберут и больше не потревожат.

– Увы! – отозвался Сайлас. – Мне очень хочется довериться вам. Но, посудите сами, возможно ли такое? Вы даете мне надежду, но ответьте, может ли мой несчастный мозг воспринять и постичь столь невероятное решение? Будьте снисходительны, объясните подробнее.

В лице доктора проступило недовольство.

– Мальчик, – ответил он. – Вы не представляете, насколько сложно выполнить вашу просьбу. Но будь по-вашему. Мне это унизительно, но было бы странно, если бы я отказал вам в этом после того, как сообщил уже столь многое. Так знайте же, что, несмотря на то что сейчас я выгляжу совершенно безобидно (эдакий скромный, одинокий, преданный науке ученый), в юности имя мое славилось среди самых дерзких и опасных злодеев Лондона. В обществе меня уважали, с моим мнением считались, но истинная моя власть лежала в самых тайных, самых ужасных преступных кругах. К одному из тех, кто когда-то повиновался мне, я и обращаюсь с просьбой помочь вам. То была шайка связанных страшной клятвой выходцев со всего света, владели эти люди самыми разнообразными злодейскими ремеслами, но промышляли они одним – убийством. Я же, человек, который сейчас разговаривает с вами и кажется таким безобидным, был главарем этой грозной организации.

– Что? – ужаснулся Сайлас. – Убийство? Вы промышляли убийством? И вы думаете, я подам вам руку? Считаете, что я могу принять от вас помощь? Страшный старик, вы хотите воспользоваться моей юностью и моим горем, чтобы превратить меня в подельника?

Доктор горько рассмеялся.

– Вам трудно угодить, мистер Скэддемор, – сказал он. – Впрочем, сами выбирайте, чье общество вам больше по душе – убитого или убийцы. Если совесть ваша настолько деликатна, чтобы не принять мою помощь, скажите лишь слово, и я тотчас оставлю вас. После этого вы будете вольны поступать со своим сундуком и его содержимым как вам заблагорассудится.

– Признаю, я не прав, – понурив голову, промолвил Сайлас. – Мне бы следовало помнить, как благородно вы поспешили мне на помощь еще до того, как убедились в моей невиновности. Поверьте, я вам искренне благодарен и готов слушать ваши дальнейшие указания.

– Хорошо, – кивнул доктор. – Похоже, вы начинаете кое-что понимать в жизни.

– Хотя, с другой стороны, – вновь взялся за свое уроженец Новой Англии, – если вы признались, что для вас это дело привычное и люди, к которым вы меня отсылаете, являются вашими бывшими сообщниками и друзьями, может быть, вы сами могли бы перевезти сундук и избавить меня от этого отвратительного соседства?

– Нет, вы меня восхищаете! – всплеснул руками доктор. – Если вы думаете, что я еще недостаточно озаботился вашими делами, то поверьте, у меня противоположное мнение. Хотите, принимайте мою помощь в том виде, который я предлагаю, хотите – нет, мне ваша благодарность не нужна, поскольку ваше мнение я ценю даже меньше, чем ваш разум. Настанет время, когда вы – если вам будет суждено дожить до этого дня в добром умственном здравии – посмотрите на все это другими глазами, и тогда вам станет стыдно за свое сегодняшнее поведение.

С этими словами доктор встал, коротко повторил свои указания и вышел из комнаты, не дав Сайласу времени на ответ.

На следующее утро Сайлас прибыл в указанную гостиницу, где был вежливо принят полковником Джеральдином и тут же освобожден от забот о своем сундуке и его жутком содержимом. Путешествие прошло без особых приключений, хотя молодой человек каждый раз чуть не умирал от страха, когда слышал, как матросы и грузчики на вокзале, переговариваясь, жаловались друг другу на то, какой на этот раз тяжелый у принца багаж. Сайлас ехал в вагоне вместе со слугами, потому что принц Флоризель решил путешествовать наедине со своим шталмейстером. Но на борту парохода Сайлас привлек к себе внимание его высочества своим грустным видом, когда стоял и молчаливо взирал на сложенные кучей чемоданы и сундуки, все еще не уверенный в своем будущем.

– Вот юноша, – заметил принц, – у которого есть причина для печали.

– Это, – ответил Джеральдин, – тот самый американец, которому я просил позволить путешествовать с вашей свитой.

– Вы напомнили мне о долге вежливости, – сказал принц Флоризель и, подойдя к Сайласу, в самой снисходительной манере обратился к нему с такими словами: – Я был счастлив удовлетворить просьбу, которую вы передали мне через полковника Джеральдина. Прошу вас помнить, юноша, что в будущем вы в любое время можете обращаться ко мне. Буду рад оказать вам и более серьезную помощь.

И после этого он задал несколько вопросов о политическом положении в Америке, на которые Сайлас отвечал с толком и чувством.

– Вы еще очень молоды, – сказал принц, – но я вижу, что вы очень серьезны для своих лет. Должно быть, вы слишком увлечены вашими учеными занятиями. Хотя, с другой стороны, может быть, я слишком несдержан и касаюсь неприятной для вас темы.

– О, я самый несчастный в мире человек! И у меня есть на то причины, – молвил Сайлас. – Никогда еще невинность не была так грубо попрана злыми происками…

– Не стану вторгаться в ваше доверие, – сказал принц Флоризель. – Но помните, что рекомендация полковника Джеральдина – надежный пропуск и что я не только готов, но и, возможно, больше, чем кто-либо, способен оказать вам ту или иную услугу.

Сайласа простота в общении и дружественный настрой такого большого человека поразили, но вскоре разум его вернулся к мрачным мыслям, ибо даже благосклонность принца к республиканцу не в силах снять заботы с объятой тревогой души.

Наконец поезд прибыл на Чаринг-кросс, где служащие таможни, как обычно, отнеслись к багажу принца с особым почтением. Их ждал роскошный экипаж, на котором Сайласа вместе со слугами доставили в резиденцию принца. Там его нашел полковник Джеральдин, чтобы сказать, как он был рад оказать помощь кому-то из друзей медика, к которому он питал глубочайшее расположение.

– Надеюсь, – добавил он, – ваш фарфор не пострадал. На всем пути были отданы приказания обращаться с вещами принца особенно осторожно.

После этого, велев слугам отдать один из экипажей в распоряжение молодого джентльмена и приказав погрузить его сундук на задок, полковник пожал ему руку и попрощался, сославшись на придворные обязанности.

Когда он ушел, Сайлас сломал печать на конверте с адресом и велел величественному груму везти себя на Бокс-корт, что выходит на Странд. Похоже, место это было знакомо кучеру, потому что он удивился и попросил повторить адрес. На сердце у Сайласа было тревожно, когда он садился в роскошный экипаж и ехал к месту назначения. Въезд в Бокс-корт оказался слишком узким для кареты, это была даже не улица, а скорее проход в ограде между двумя невысокими тумбами. На одной из них сидел человек, который сразу спрыгнул и махнул кучеру, как будто они были знакомы. Грум тем временем открыл дверь и спросил Сайласа, снимать ли сундук и к какому дому его отнести.

– К номеру три, пожалуйста, – сказал Сайлас.

Лакею и человеку, сидевшему на тумбе, несмотря на помощь Сайласа, пришлось попотеть, прежде чем им удалось внести сундук, и еще до того, как этот предмет оказался у двери обозначенного дома, Сайлас с ужасом увидел, что на них смотрят десятка два зевак. И все же, собравшись с мужеством, он постучал в дверь и отдал второй конверт открывшему.

– Его нет дома, – произнес тот. – Но если вы оставите ваше письмо и зайдете завтра утром, я смогу сообщить вам, где и в какое время он сможет принять вас. Желаете оставить сундук здесь? – добавил он.

– С удовольствием! – воскликнул Сайлас, но тут же пожалел о своей торопливости и с не меньшим пылом заявил, что, пожалуй, лучше заберет сундук с собой в гостиницу.

Толпа ответила глумливым смехом на его нерешительность, забросав несчастного молодого человека едкими замечаниями, пока он возвращался к карете. Опозоренный и испуганный, Сайлас стал умолять слуг отвезти его в какую-нибудь сносную и тихую гостиницу поблизости.

Экипаж принца доставил Сайласа в гостиницу «Крейвен» на Крейвен-стрит и незамедлительно уехал, оставив его во власти слуг отеля. Как оказалось, единственным свободным номером была комнатушка на четвертом этаже с окном, выходящим во двор. Двое дюжих носильщиков, с огромным трудом и беспрестанно жалуясь, втащили сундук в это прибежище. Незачем и говорить, что Сайлас всю дорогу крутился рядом с ними, и на каждом повороте душа его уходила в пятки. «Единственный неверный шаг, – думал он, – и сундук свалится через перила, вывалив на всеобщее обозрение свое роковое содержимое прямо посреди вестибюля».

Добравшись наконец до своей комнаты, он присел на край кровати, чтобы прийти в себя от пережитого потрясения, но не успел даже отдышаться, когда сердце его снова сжалось от страха. На этот раз виной тому стал гостиничный чистильщик обуви, который опустился на колени рядом с сундуком и стал бесцеремонно возиться с его застежками.

– Оставьте! – воскликнул Сайлас. – Мне оттуда ничего не понадобится, пока я буду здесь.

– Зачем тогда было тащить эту домину наверх? – проворчал человек. – Оставили бы в вестибюле. И что только такое тяжеленное можно возить с собой, ума не приложу. Если там ваши денежки, то вы богаче меня.

– Денежки? – вскинулся Сайлас. – Какие еще денежки? Нет у меня никаких денег! И хватит глупости молоть!

– Как скажете, капитан, – подмигнув, ответил чистильщик. – Никто тут не притронется к богатствам вашей светлости. У нас все надежно, как в банке, – добавил он. – Но ящик-то тяжеленный, а я бы не прочь выпить чего-нибудь за здоровье вашей светлости.

Сайлас протянул слуге два наполеондора, извиняясь за то, что платит иностранной валютой, и пояснил, что только сейчас приехал в Англию. Человек, ворча пуще прежнего, перевел презрительный взгляд с монет у себя в руке на сундук, потом обратно и наконец покинул комнату.

Почти уже два дня в сундуке Сайласа лежало мертвое тело, и, как только он остался один, несчастный уроженец Новой Англии самым тщательным образом обнюхал все щели и отверстия. Впрочем, погода стояла прохладная и сундук продолжал хранить свою ужасную тайну.

Он подтянул к сундуку стул, сел и, обхватив голову руками, погрузился в глубочайшие раздумья. Если ему в ближайшее время не удастся избавиться от сундука, нет сомнения, что очень скоро он будет разоблачен. Один в чужом городе, без друзей или помощников – если рекомендация доктора не поможет, его можно считать пропащим человеком. Сердце его защемило, когда он вспомнил о своих грандиозных планах на будущее. Никогда ему теперь не стать героем, не быть делегатом от своего родного города Бангор, что в штате Мэн, не переезжать, как ему когда-то мечталось, из кабинета в кабинет, продвигаясь по служебной лестнице. Можно было распрощаться с надеждой стать всенародно любимым президентом Соединенных Штатов, и его безвкуснейший памятник никогда не будет украшать собой вашингтонский Капитолий. Вот его судьба – быть прикованным к мертвому англичанину, согнутому пополам в сундуке, и теперь ему предстоит либо избавиться от него, либо быть навсегда вычеркнутым из летописей своей великой родины.

Я побоюсь передавать те слова, которыми этот молодой человек отзывался о докторе, об убитом, о мадам Зефирин, о гостиничном чистильщике обуви, о слугах принца, – короче говоря, обо всех, кто имел хоть какое-то отношение к его страшной беде.

Вечером, часов в семь, он вышел из своего номера и прокрался вниз, чтобы пообедать. Но гостиничный ресторан своими желтыми стенами вызвал у него отвращение. Ему казалось, что все обедающие взирали на него с подозрением, и мысли его опять вернулись к оставшемуся наверху сундуку. Когда к нему подошел официант, чтобы посоветовать отведать сыр, он уже был до того взвинчен, что буквально подпрыгнул на стуле, разлив на скатерть остатки эля.

Когда он покончил с обедом, официант предложил проводить его в курительную, и, хоть Сайлас предпочел бы поскорее вернуться к своему опасному «сокровищу», у него не хватило смелости отказаться, и его провели вниз, в какой-то черный подвал, освещенный газовыми лампами, который служил (а возможно, и до сих пор служит) курительной комнатой гостиницы «Крейвен».

Двое печального вида мужчин играли на бильярде, прислуживал им тощий маркер, весь в чахоточной испарине. Сперва Сайласу показалось, что, кроме них, в этом мрачном помещении никого не было, но потом, когда он еще раз обвел взглядом комнату, взор его упал на какого-то господина, который курил в дальнем углу, опустив глаза с важным и в то же время смиренным видом. Американец сразу же понял, что уже видел это лицо раньше, и, хоть мужчина теперь был одет по-другому, он узнал в нем того человека, который сидел на каменной тумбе у входа в Бокс-корт и потом помогал тащить сундук из кареты и обратно. Уроженец Новой Англии поступил просто: он развернулся и побежал прочь. Не останавливался он до тех пор, пока не закрылся на ключ и задвижку в своей спальне.

Там он всю ночь, не смыкая глаз, преследуемый самыми жуткими фантазиями, таращился на наполненный мертвой плотью сундук. Предположение чистильщика обуви, что его кофр набит золотом, породило в нем целый рой новых страхов, которые оживали, стоило ему закрыть глаза. Присутствие в курительной переодетого зеваки с Бокс-корт еще раз убедило его, что он стал мишенью каких-то тайных махинаций.

Уже после того, как часы пробили полночь, подстегиваемый тревожными подозрениями, Сайлас приоткрыл дверь своего номера и выглянул в коридор. Единственный газовый рожок освещал проход, но это не помешало ему рассмотреть в его дальнем конце человека в костюме гостиничного слуги, который спал прямо на полу. Сайлас подкрался на цыпочках к мужчине. Слуга лежал на боку, прикрыв лицо правым локтем, чтобы его невозможно было узнать. Когда американец склонился над спящим, тот неожиданно убрал руку и открыл глаза, и Сайлас снова узнал зеваку с Бокс-корт.

– Покойной вам ночи, сэр, – с приятной улыбкой произнес мужчина.

Но потрясенный Сайлас не нашелся что ответить и молча вернулся к себе.

Ближе к утру, совершенно измотанный мрачными помыслами, он забылся сном на стуле, положив голову на крышку сундука. Несмотря на неестественную позу и столь жуткую подушку, сон его был крепким и продолжительным. Разбудил его настойчивый стук в дверь.

Поспешив открыть, он увидел чистильщика обуви.

– Вы тот джентльмен, который вчера приезжал в Бокс-корт? – спросил он.

С дрожью в голосе Сайлас признался, что был там вчера.

– Значит, это вам, – сказал слуга и протянул запечатанный конверт.

Сайлас разорвал конверт и обнаружил внутри короткую записку: «В двенадцать часов».

Он был пунктуален. Несколько рослых слуг внесли сундук в дом, а потом и самого его провели в комнату, где у горящего камина спиной к нему сидел в кресле какой-то человек. Ни топот входящих и выходящих слуг, ни скрип голых половиц под тяжестью сундука, похоже, не привлекли внимания человека в кресле, и скованный страхом Сайлас замер, дожидаясь, пока тот соблаговолит заметить его присутствие.

Прошло, наверное, пять минут, прежде чем человек неторопливо повернулся, явив его взору лик принца Флоризеля.

– Так-то вы, сэр, отблагодарили меня за любезность, – сурово произнес он. – Вы втерлись в доверие к людям высокого положения с единственной целью – избегнуть последствия своих преступлений. Теперь мне совершенно ясна причина вашего замешательства вчера, когда я обратился к вам.

– Поверьте, – вскричал Сайлас, – я виновен лишь в том, что злой рок выбрал жертвой именно меня.

И он с бесхитростным видом сбивчиво и торопливо пересказал принцу все свои беды.

– Вижу, я ошибся, – молвил его высочество, выслушав историю до конца. – Вы не более чем жертва, и, поскольку моя карающая десница не опустится на вас, можете быть уверены, что она протянется к вам рукой помощи. А теперь, – продолжил он, – к делу. Откройте сундук и покажите, что находится внутри.

Сайлас изменился в лице.

– Я не решусь увидеть это! – воскликнул он.

– Почему же? – ответил принц. – Разве вы не видели этого раньше? От такой сентиментальности нужно избавляться. Больной, которому еще можно помочь, должен взывать к чувствам, но никак не труп, которому нельзя ни помочь, ни навредить, которого нельзя ни любить, ни ненавидеть. Возьмите себя в руки, мистер Скэддемор. – Потом, видя, что Сайлас все еще колеблется, он добавил: – Я не намерен повторять свою просьбу.

Юный американец вздрогнул, словно пробудился ото сна, и, дрожа всем телом от отвращения, начал расстегивать ремни и открывать сундук. Принц в это время стоял рядом, заложив руки за спину, и со сдержанным видом наблюдал за его действиями. Тело мертвеца окоченело, и Сайласу стоило огромных усилий, как физических, так и моральных, разогнуть его, чтобы открыть лицо.

Принц Флоризель, вскрикнув от неприятного изумления, попятился назад.

– Увы! – промолвил он. – Вы даже не догадываетесь, мистер Скэддемор, какой жестокий подарок преподнесли мне. Этот молодой человек – из моей свиты, он брат моего верного друга, и он пал от рук безжалостных и коварных людей, выполняя мое поручение. Бедный Джеральдин, – продолжил он, словно обращаясь к самому себе. – Какими словами поведать мне вам о судьбе вашего брата? Как мне искупить вину в ваших глазах и в глазах самого Всевышнего за те самонадеянные интриги, которые привели к этой кровавой насильственной смерти? Ах, Флоризель, Флоризель! Когда же ты научишься смирению простого смертного? Когда перестанешь считать, будто наделен какой-то властью? Власть! – воскликнул тут он. – Есть ли в этом мире человек более бессильный? Мистер Скэддемор, я взираю на этого юношу, которого сам принес в жертву, и понимаю, до чего ничтожное существо – принц.

Сайлас был тронут его горем. Он попытался произнести какие-то слова утешения и вдруг расплакался.

Принц, понимая его состояние, подошел к нему и взял за руку.

– Держитесь, – промолвил он. – Сегодняшняя встреча пошла нам обоим на пользу, но нам двоим еще многому предстоит научиться.

Сайлас молча поблагодарил его преданным взглядом.

– Напишите на этом листе бумаги адрес доктора Ноэля, – продолжил принц, подведя его к столу. – И позвольте дать вам совет: когда в следующий раз окажетесь в Париже, избегайте общества этого опасного человека. На этот раз он действовал исходя из добрых побуждений, в этом нет сомнения. Если бы он был хоть как-то причастен к смерти младшего Джеральдина, он бы никогда не стал посылать его тело настоящему преступнику.

– Настоящему преступнику?! – ошеломленно повторил Сайлас.

– Совершенно верно, – ответил принц. – Это письмо, которое, благодаря вмешательству Всемогущего Провидения, столь странным образом попало ко мне в руки, было адресовано самому убийце, пресловутому председателю Клуба самоубийц. Не пытайтесь вникать в эти опасные сферы, довольствуйтесь своим чудесным спасением и покиньте этот дом как можно скорее. У меня есть неотложные дела, и мне нужно позаботиться об этом несчастном прахе, который еще совсем недавно был жизнерадостным и красивым молодым человеком.

Сайлас смиренно и с благодарностью попрощался с принцем Флоризелем, однако не покинул Бокс-корт, пока не увидел, как тот направился в своем роскошном экипаже с визитом к полковнику Хендерсону в полицейское управление. Глядя вслед удаляющейся карете, молодой американец, этот республиканец до мозга костей, почти благоговейно снял шляпу. В тот же вечер он сел на поезд и отправился в обратный путь.

На этом, замечает мой арабский рассказчик, заканчивается «РАССКАЗ О ДОКТОРЕ И ДОРОЖНОМ СУНДУКЕ». Опуская некоторые замечания относительно силы Провидения, чрезвычайно уместные в устах рассказчика, но мало привлекательные на наш западный вкус, я лишь добавлю, что мистер Скэддемор уже начал подъем к политическим вершинам и, по последним сведениям, был избран шерифом своего родного города.

Приключения лондонского хэнсома

Лейтенант Брекенбери Рич заслужил славу во время одной из незначительных войн в индийских горах. Это он был тем самым храбрецом, который в одиночку взял в плен вожака непокорных повстанцев. Его отвага обрела повсеместное признание, и, когда он, повергнутый жестоким ударом сабли и затянувшейся тропической лихорадкой, собрался вернуться домой, общество было готово принять лейтенанта как знаменитость малого калибра. Однако он обладал настоящей врожденной скромностью: приключения были милы его сердцу, но восхищение своей персоной претило ему, и он переждал на заграничных курортах и в столичном городе Алжире положенные девять дней, пока слава о его подвигах оставалась на слуху. Когда же о нем начали забывать, он наконец вернулся в Лондон. Случилось это в самом начале светского сезона, и, как ему и хотелось, возвращение его осталось почти незамеченным. Поскольку был он сиротой и имел только дальних родственников, да и те жили в провинции, лейтенант обосновался в столице страны, за которую он пролил свою кровь, почти как иностранец.

На следующий день после приезда он отобедал в одиночестве в военном клубе. Встретив там нескольких старых товарищей и услышав от них горячие поздравления, он в конце концов оказался целиком предоставлен самому себе, потому что у всех у них в тот вечер были свои дела. На лейтенанте Риче был вечерний костюм, так как, выходя из дому, он собирался посетить театр. Однако большой город для него был чем-то новым. Проведя детство в провинции, он после школы сразу поступил в военное училище, а оттуда был направлен прямиком в восточные владения империи. Теперь, попав в этот новый неизведанный мир, он в предвкушении многочисленных и разнообразных удовольствий, покручивая тростью, отправился в западную часть Лондона. Вечер выдался тихий. Смеркалось, и кое-где накрапывал дождик. Бесконечное мелькание лиц в желтом свете уличных фонарей поразило воображение лейтенанта. Ему показалось, что он мог бы бесконечно вот так брести по беспокойным улицам деловитого города в окружении четырех миллионов чужих жизней и судеб. Он смотрел на дома и думал о том, что могло происходить за их горящими теплым желтым светом окнами, он переводил взгляд с одного лица на другое и видел, что каждое из них погружено в свои неведомые заботы, то ли злые, то ли добрые.

«Они говорят о войне, – думал он, – но великое поле битвы человечества находится здесь».

А потом он начал думать о том, что уже довольно долго бродит по этому лабиринту и до сих пор не увидел даже намека на какое-нибудь приключение.

«Всему свое время, – решил он. – Для этого города я все еще чужак, и, наверное, люди видят во мне что-то необычное. Но ничего. Наверняка я скоро попаду в какую-нибудь переделку».

Ночь уже почти вступила в свои владения, когда темное небо неожиданно исторгло из себя холодный поток воды. Брекенбери юркнул под дерево, но вдруг увидел стоящий неподалеку хэнсом. Кучер двухколесного экипажа, заметив, что на него смотрят, подал знак, что свободен. Это обстоятельство пришлось настолько кстати, что лейтенант Рич тут же в ответ поднял трость и через каких-нибудь пару секунд уже устраивался поудобнее в салоне этой лондонской гондолы.

– Куда прикажете, сэр? – раздался голос сидевшего сзади извозчика.

– Куда-нибудь, – ответил Брекенбери.

И в ту же секунду на удивление быстро хэнсом покатил через дождь по лабиринту вилл. Здания, мимо которых проезжал экипаж, почти не отличались друг от друга, у каждого был свой сад, отделявший его от дороги, и пустынные, слабо освещенные улицы и перекрестки, по которым летел хэнсом, были настолько однолики, что Брекенбери скоро потерял всякую ориентацию.

У него чуть было не возникло подозрение, что кучер возит его кругами по одному и тому же небольшому кварталу, но в скорости, с которой ехал экипаж, чувствовалась деловитость, убедившая его в обратном. Возница имел на примете какую-то цель, он спешил к какому-то определенному месту. Брекенбери с первых же минут не только проникся уважением к его поразительному мастерству, позволявшему не заблудиться в таком лабиринте, но и подивился, что могло быть причиной подобной спешки. Он слышал страшные рассказы о том, что порой случалось с теми, кто впервые попадал в Лондон. Вдруг его возница был членом одной из таких неуловимых кровавых шаек? Могло ли быть, чтобы и его самого везли на расправу?

Как только в голове его возникла эта мысль, экипаж резко свернул за угол и, выехав на широкую прямую дорогу, вдруг остановился у калитки какого-то сада. Вилла в его глубине была ярко освещена. За несколько секунд до них от этого места отъехал другой хэнсом, и Брекенбери успел заметить входящего в дом джентльмена, которого в дверях встретили несколько слуг в ливреях. Он несколько удивился, что кучер остановил экипаж у дома, где проходил какой-то прием, но решил, что это произошло случайно, поэтому остался на своем месте и продолжал курить, пока не услышал, как над головой у него открылся люк и голос кучера произнес:

– Приехали, сэр.

– Приехали? – изумленно повторил Брекенбери. – Куда?

– Вы сказали отвезти вас куда-нибудь, вот я и привез, – со смешком ответил голос.

Брекенбери вдруг отметил, что голос был на удивление мягким и любезным для простого извозчика. Тут же он вспомнил скорость, с которой его везли, и сразу же обратил внимание, что хэнсом выглядел слишком уж ухоженным и даже роскошным по сравнению с обычными городскими средствами перевозки пассажиров.

– Я вынужден просить вас объясниться, – сказал он. – Вы хотите высадить меня в дождь? Но, уважаемый, я полагаю, мне решать, где выходить.

– Разумеется, решать вам, – промолвил в ответ возница. – Но я уверен, что знаю, какой ответ даст господин такого вида, как вы, когда я все расскажу. В этом доме проходит вечеринка для джентльменов. Мне неизвестно, то ли хозяин этого дома недавно прибыл в Лондон и, не имея здесь никаких связей, ищет новых знакомств, то ли он просто человек со странностями, но меня наняли для того, чтобы я привез сюда как можно больше одиноких джентльменов в вечерних костюмах, предпочтительно военных офицеров. Вам нужно просто войти и сказать, что вас пригласил мистер Моррис.

– Мистер Моррис это вы? – осведомился лейтенант.

– Что вы, нет! – откликнулся извозчик. – Мистер Моррис – это хозяин дома.

– Довольно необычный способ собирать гостей, – заметил Брекенбери. – Впрочем, почему бы нет? Эксцентричному человеку вполне могла прийти в голову подобная блажь, тут нет ничего страшного. А что, если я откажусь от приглашения мистера Морриса, – продолжил он, – что тогда?

– Мне дано указание везти вас обратно на то место, откуда я вас забрал, – ответил кучер. – И отправляться на поиски других. И так до полуночи. Те, кому такое приключение не по душе, сказал мистер Моррис, ему самому не интересны.

Эти слова тут же убедили лейтенанта.

– Не так уж долго, – размышлял он вслух, выходя из хэнсома, – пришлось мне ждать приключения.

Едва он ступил на мокрый тротуар и опустил руку в карман, чтобы заплатить за поездку, хэнсом рванул с места, резко развернулся и с прежней головокружительной скоростью помчался в обратном направлении. Брекенбери крикнул что-то вдогонку, но возница не обратил внимания на его слова и уехал, не оборачиваясь. Однако его голос был услышан в доме, ибо дверь снова открылась, выбросив поток яркого света в сад, по ступенькам сбежал слуга с зонтиком в руке и поспешил к нему.

– Извозчику уже уплачено, – очень учтивым голосом сообщил слуга и проводил Брекенбери по садовой дорожке до самой двери. В прихожей еще несколько слуг приняли у него шляпу, трость и плащ, выдали билетик с номером и вежливо проводили в бельэтаж по лестнице, украшенной кадками с тропическими цветами. Там его встретил строгий дворецкий, который спросил у него имя, провел через небольшую комнатку и, громко объявив: «Лейтенант Брекенбери Рич», пропустил его в парадную гостиную.

Стройный и необычайно красивый молодой человек вышел навстречу лейтенанту и приветствовал его с самым благожелательным и радушным видом.

Сотни свечей лучшего воска освещали комнату, которую, как и лестницу, наполняло благоухание прекрасных и редкостных растений. Стоявший в углу стол ломился от изысканных и соблазнительных яств. Несколько слуг деловито сновали по комнате с фруктами и бокалами шампанского. Компания насчитывала человек шестнадцать, одни мужчины, почти все во цвете лет, и каждое лицо здесь говорило об уме и отваге. Они были разделены на две группы. Одна собралась у рулетки, вторая обступила стол, за которым играли в баккара.

«Ах, вот оно что, – подумал Брекенбери. – Это частный игральный салон, а возница просто находит клиентов».

Взгляд его подметил все эти детали, а мозг сделал выводы, пока хозяин салона жал ему руку. После беглого осмотра взор лейтенанта Рича снова пал на стоящего перед ним молодого человека. Когда он присмотрелся к мистеру Моррису повнимательнее, удивление его еще больше возросло. Легкая элегантность его манер, благородство и отвага, написанные на его лице, никак не сочетались с представлением лейтенанта о том, как должен выглядеть хозяин игорного притона, да и речь выдавала в нем человека, пользующегося уважением и занимающего определенное положение в обществе. Брекенбери почувствовал к нему инстинктивное расположение, и, как лейтенант ни досадовал на себя за эту слабость, он не мог противиться дружественному влечению, которое вызывала особа мистера Морриса.

– Я слышал о вас, лейтенант Рич, – сказал, понизив голос, мистер Моррис, – и поверьте, счастлив познакомиться с вами. Молва о ваших подвигах опередила вас по дороге из Индии, но вид ваш всецело подтверждает ее. И если вы простите некоторую вольность, благодаря которой вы оказались у меня в гостях, я не только почту за честь, но и буду безгранично рад принять вас у себя. К тому же, – добавил он, рассмеявшись, – человек, который может одной левой разделаться с отрядом дикарей-кавалеристов, вряд ли будет смущен нарушением этикета, каким бы серьезным оно ни было.

И он провел его к столу, где предложил освежиться.

«Черт возьми, – подумал лейтенант, – до чего славный малый! Наверняка здесь собралось самое приятное общество в Лондоне».

Он выпил шампанского, которое нашел превосходным, потом, заметив, что многие из гостей уже курят, раскурил манильскую сигару, подошел к столу с рулеткой и стал следить за игрой, радуясь чужим победам и время от времени делая свои ставки. Проводя время подобным образом, он начал замечать, что за всеми гостями постоянно наблюдают. Мистер Моррис, не зная покоя, появлялся то там, то здесь, делая вид, что занят хозяйскими хлопотами. Однако взгляд его неизменно был остр, и каждый из гостей подвергался неожиданному и внимательнейшему осмотру; он следил за тем, как ведут себя проигравшие, и подсчитывал размеры ставок; он как бы случайно задерживался у погруженных в разговор пар. Казалось, ни у кого из присутствующих не осталось такой особенности, которая не была бы им подмечена и взята на заметку. Брекенбери уже начал подумывать о том, что все это больше похоже не на игорный притон, а на какое-то тайное следствие. Он стал наблюдать за передвижениями мистера Морриса и обратил внимание на то, что, хоть с лица хозяина не сходила радушная улыбка, из-под нее, как из-под маски, проступала уставшая, измученная, поглощенная заботами душа. Все вокруг смеялись и продолжали играть, но Брекенбери утратил интерес к гостям.

«Этот Моррис, – думал он, – здесь не просто так. Он явно преследует какую-то цель. Что ж, тогда и у меня будет своя цель – понять, что ему нужно».

Время от времени мистер Моррис отзывал одного из гостей в сторонку и после недолгого разговора в средней комнате между гостиной и передней возвращался один. Те, на кого падал его выбор, больше не появлялись. После того как это повторилось несколько раз, любопытство Брекенбери возросло необычайно. Вознамерившись немедленно разгадать хотя бы эту, меньшую из тайн, он вышел в соседнюю комнату и, обнаружив там глубокую нишу с окном, скрытую шторами модного зеленого цвета, тут же юркнул за них и притаился. Ждать пришлось недолго. Через пару минут он услышал голоса и шаги, приблизившиеся из главного помещения. Сквозь щель между шторами он увидел мистера Морриса, сопровождавшего какого-то жирного, раскрасневшегося господина, по виду коммивояжера, который еще раньше обратил на себя внимание Брекенбери несдержанным смехом и грубоватыми манерами. Пара остановилась у самых штор, поэтому Брекенбери не пропустил ни слова из следующего разговора:

– Тысяча извинений! – начал мистер Моррис примирительным тоном. – Если я позволил себе бестактность, наверняка вы простите меня. В таком муравейнике, как Лондон, недоразумения случаются постоянно, и лучшее, что мы можем сделать, – это пытаться исправить их как можно скорее. Не стану скрывать, я боюсь, что вы почтили мой скромный дом по ошибке, поскольку, если говорить откровенно, я не могу вспомнить, чтобы видел вас раньше. Позвольте спросить вас прямо, без обиняков (между джентльменами слова чести будет достаточно)… По вашему мнению, в чьем доме вы сейчас находитесь?

– В доме мистера Морриса, – ответил толстяк, беспокойство которого заметно усиливалось, пока он слушал хозяина.

– Мистера Джона или мистера Джеймса Морриса? – продолжил допрос хозяин.

– Право, не могу сказать, – признался несчастный гость. – Сам-то я не знаком с этим господином, так же, как и с вами.

– Понятно, – произнес мистер Моррис. – Дальше по улице живет другой человек с такой же фамилией. Не сомневаюсь, полицейский подскажет вам номер его дома. Поверьте, я безмерно счастлив, что эта ошибка дала мне возможность познакомиться с вами и наслаждаться вашим обществом так долго, и я искренне надеюсь, что в будущем мы еще не раз встретимся, как старые знакомые. Но не смею вас больше задерживать. Наверняка ваши друзья уже заждались вас. Джон, – добавил он, повысив голос, – проследите, пожалуйста, чтобы этот джентльмен нашел свое пальто.

И с самым приветливым видом он проводил его дальше, к двери, где препоручил заботам дворецкого. Когда мистер Моррис, возвращаясь в гостиную, прошел мимо окна, Брекенбери услышал, как он тяжко вздохнул, будто человек, пребывающий в великой тревоге, нервы которого уже не выдерживают взваленной на него задачи.

Еще примерно час экипажи продолжали прибывать к дому с такой частотой, что мистеру Моррису приходилось принимать нового гостя взамен каждого старого, которого он выпроваживал, из-за чего общее количество присутствующих не изменялось. Но к концу этого времени новые лица в гостиной стали появляться все реже, а потом и вовсе перестали, хотя выпроваживания продолжались так же активно. Гостиная постепенно пустела. В баккара уже не играли из-за того, что не из кого было выбрать банкомета, многие сами ушли, и их не уговаривали задержаться. Мистер Моррис тем временем удвоил любезность по отношению к тем, кто остался. Он переходил от группы к группе, от одного человека к другому с самой радушной улыбкой, всегда находил нужные и приятные слова. Вел он себя скорее как хозяйка, чем как хозяин, и в поведении его чувствовалось даже какое-то женское кокетство и заботливость, что очаровывало всех.

Когда гостей стало заметно меньше, лейтенант Рич решил выйти на минуту из гостиной, чтобы освежиться, но не успел он переступить порог соседней комнаты, как его заставило остановиться поразительное открытие. Кадки с цветами исчезли с лестницы, три больших подводы для перевозки мебели стояли у садовой калитки, слуги снимали со стен дома нарядное убранство, и некоторые из них уже надевали пальто, собираясь уходить. Все это напоминало завершение какого-нибудь деревенского бала, где все берется напрокат. Брекенбери действительно было над чем задуматься. Сначала спровадили гостей, которые, кстати сказать, оказались ненастоящими гостями, а теперь начали расходиться и слуги, которые тоже, скорее всего, были ряжеными.

«Неужели это всего лишь декорации? – спросил он самого себя. – Гриб, выросший за ночь, который к утру исчезнет?»

Улучив минуту, когда на него никто не смотрел, Брекенбери бегом поднялся на самый верх. Там все выглядело так, как он и ожидал. Весь этаж оказался совершенно пуст: ни в одной из комнат – а он обошел их все – не только не было мебели, но даже картин на стене не висело. Хоть здание было окрашено, а комнаты оклеены обоями, дом был необитаем, даже более того, в нем явно никто вообще никогда не жил. Молодой офицер с изумлением вспомнил дух уюта и гостеприимства, который поразил его по прибытии.

Однако махинация такого масштаба наверняка стоила огромных денег.

Так кто же он такой, этот мистер Моррис? Зачем ему понадобилась эта игра в радушного хозяина в пустом доме на западной окраине Лондона? И для чего он свозил к себе с улиц случайных гостей?

Тут Брекенбери подумал о том, что его долгое отсутствие может быть замечено, и поспешил обратно. Пока его не было, компания поредела еще больше, так что теперь, включая самого лейтенанта и хозяина, не более пяти человек осталось в гостиной, еще совсем недавно такой людной. Когда он вошел, мистер Моррис приветствовал его улыбкой, сразу встав с кресла.

– Господа, настало время, – сказал он, – объяснить намерение, с которым я оторвал вас от ваших занятий. Я надеюсь, что проведенный здесь вечер не показался вам скучным, однако моей целью, не скрою, не было помочь вам весело скоротать вечер. Горькая необходимость заставила меня собрать вас здесь сегодня. Все вы – джентльмены, – продолжил он. – Об этом говорит ваш вид, и для меня это лучшая гарантия безопасности. Поэтому, говорю об этом сразу и напрямую, я прошу вас оказать мне услугу, опасную и деликатную. Опасную – потому, что тем из вас, кто согласится участвовать в этой затее, возможно, придется рискнуть жизнью. А деликатную – потому, что я должен просить вас о соблюдении строжайшей тайны. Вы не должны никому рассказывать о том, что вам придется увидеть или услышать. Подобная просьба из уст совершенно незнакомого человека звучит странно и даже нелепо, я прекрасно осознаю это, поэтому хочу сразу добавить: если здесь есть человек, который считает, что для него это слишком; если кто-либо из вас не готов довериться незнакомцу в грозящем опасностью деле или проявить бескорыстную донкихотскую преданность – вот моя рука! Я попрощаюсь с этим человеком и искренне пожелаю успехов.

На это воззвание немедленно откликнулся очень высокий и чрезвычайно сутулый брюнет.

– Благодарю за откровенность, сэр, – сказал он, – но лично я не хочу в этом участвовать. У меня нет никаких задних мыслей, но скажу прямо: мне все это кажется подозрительным. Как я уже сказал, я ухожу, и вы, скорее всего, не захотите, чтобы я стал советовать другим следовать моему примеру.

– Напротив, – ответил мистер Моррис. – Вы меня очень обяжете, если скажете все, что хотите сказать, ибо нельзя преувеличить серьезность моего предложения.

– Что ж, хорошо. Итак, джентльмены, что вы скажете? – произнес брюнет, обращаясь к остальным. – Мы славно повеселились этим вечером, – может быть, теперь разойдемся с богом по домам? Я думаю, вы мне еще скажете спасибо, когда утром проснетесь с чистой совестью и в безопасности.

Последние слова он выделил интонацией, при этом лицо его сделалось строгим и очень серьезным. Тут же торопливо поднялся еще один человек и с несколько неуверенным видом приготовился уходить. После этого лишь двое остались на своих местах: Брекенбери и старый майор кавалерии с красным носом. Эти двое, совершенно невозмутимые, лишь обменялись быстрым взглядом, по которому можно было бы решить, что этот разговор их вовсе не касался.

Мистер Моррис провел дезертиров до двери, как только они вышли, плотно закрыл ее, быстро повернулся (теперь лицо его светилось от радости и облегчения) и обратился к офицерам с такими словами:

– Итак, подобно Иисусу Навину, я сделал свой выбор. И теперь я остался один на один с лучшими людьми Лондона. Сперва ваша внешность привлекла к себе моих кучеров, потом обратила на себя мое внимание. Я наблюдал за тем, как вы держитесь, оказавшись при весьма сомнительных обстоятельствах в незнакомом месте в окружении людей, с которыми никогда раньше не встречались. Я следил за вами, когда вы делали ставки, и как вели себя, когда в конечном итоге проиграли. Потом я подверг вас последнему испытанию – обратился к вам с ошеломляющим предложением, но вы восприняли его как приглашение на обед. Не зря, – воскликнул он, – я столько лет был спутником и верным учеником отважнейшего и мудрейшего владыки в Европе!

– В заварухе под Бундерчангом, – вставил майор, – мне нужны были двенадцать добровольцев, и все солдаты из моего отряда, как один, отозвались на мой призыв. Но собравшаяся за игровым столом компания – это совсем не то, что полк солдат под огнем противника. Я думаю, вы должны радоваться, что нашлись хотя бы двое, на кого вы можете положиться. А что до тех двух, которые сбежали, поджав хвосты, я вам скажу: таких жалких шакалов, как они, я еще в жизни не встречал. Лейтенант Рич, – добавил он, обращаясь к Брекенбери, – в последнее время о вас только и говорят, но я уверен, обо мне вы тоже слышали. Я майор О’Рук.

И он протянул дрожащую руку, всю в красных старческих прожилках, молодому лейтенанту.

– Кто же о вас не слышал? – промолвил Брекенбери.

– Когда с этим небольшим делом будет покончено, – сказал мистер Моррис, – вы почувствуете себя вознагражденными за участие в нем хотя бы тем, что я познакомил вас.

– Но к делу, – сказал майор О’Рук. – Дуэль?

– Если угодно, дуэль, – ответил мистер Моррис. – Дуэль с неизвестными и опасными противниками, и боюсь, что бой предстоит не на живот, а на смерть. Я должен просить вас, – продолжил он, – не называть меня более мистером Моррисом. Пожалуйста, зовите меня Хаммерсмитом. Я буду вам весьма признателен, если вы не станете требовать от меня, чтобы я открыл вам свое подлинное имя. Не могу я и открыть вам имя того человека, которому собираюсь представить вас в ближайшее время, и надеюсь, что вы не станете пытаться разведать его самостоятельно. Три дня назад тот, о ком я говорю, неожиданно исчез из дома, и до сегодняшнего утра мне не было известно, где он и что с ним. Думаю, вы поймете мое беспокойство, если я скажу, что он решал вопрос частного правосудия. Связанный брошенным беспечно обещанием, он решился освободить этот мир от коварного и кровожадного преступника. От рук этого мерзавца уже погибли двое наших друзей, один из них – мой родной брат. Теперь же и он может попасть в смертельно опасную ловушку. К счастью, мне хотя бы известно, что он все еще жив и его не покидает надежда довести начатое до конца. Об этом свидетельствует вот это указание.

И полковник Джеральдин (а это был именно он) протянул своим новым товарищам следующее письмо:

«Майор Хаммерсмит!

В ночь со среды на четверг ровно в 3 часа у садовой калитки Рочестер-Хауса в Риджентс-Парк вас будет ждать человек, которому я полностью доверяю. Должен просить вас не опаздывать ни на секунду. Привезите с собой мои рапиры в футляре и, если таковых получится найти, одного или двух ответственных и благоразумных джентльменов, которым моя личность неизвестна. Мое имя в этом деле фигурировать не должно.

Т. Годалл».

– Мой друг настолько мудрый человек, что, даже не имей он определенного титула, я бы не осмелился отойти от его указаний ни на йоту, – продолжил полковник Джеральдин, когда его собеседники по очереди удовлетворили свое любопытство. – Поэтому мне не нужно говорить вам, что я даже не посмел заранее съездить к Рочестер-Хаусу и что мне не более чем вам известна природа затруднения моего друга. Едва получив это письмо, я сразу же обратился к подрядчику, и через пару часов здание, в котором мы с вами сейчас находимся, приобрело свой недавний праздничный вид. Согласитесь, довольно необычная идея. И я вовсе не сожалею о своем решении, благодаря которому мне посчастливилось заручиться помощью майора О’Рука и лейтенанта Брекенбери Рича. Думаю, что слуг из соседних домов утром, когда они проснутся, ждет небольшой сюрприз: дом, который вечером сверкал огнями и принимал гостей, будет совершенно пустым и необитаемым. Как видите, даже в самом, казалось бы, серьезном деле, – добавил полковник, – всегда есть место забавному.

– Давайте же приведем его к счастливому завершению, – воскликнул Брекенбери.

Полковник достал из кармана часы.

– Уже почти два, – сказал он. – До назначенного времени еще час, и у двери ждет быстрый экипаж. Итак, господа, могу я рассчитывать на вашу помощь?

– Я давно уже живу на этой земле, – ответил майор О’Рук, – и ни разу еще не нарушал своего слова, даже если речь шла о простом пари.

Брекенбери вежливо и с большим достоинством сообщил о своем согласии, и, после того как они выпили еще по стакану-другому вина, полковник выдал им заряженные револьверы, троица села в дожидавшийся их кэб и отправилась по обозначенному адресу.

Рочестер-Хаус оказался крупным красивым зданием на берегу канала, которое пряталось от городского шума в глубине собственного необычайно большого сада. Резиденция эта походила на parc aux cerfs[2] какого-нибудь аристократа или миллионера. Насколько было видно с улицы, ни в одном из многочисленных окон свет не горел, и место это в целом производило впечатление немного запущенного, словно хозяин его давно уехал, оставив дом без присмотра.

Отпустив кэб, трое джентльменов отыскали небольшую калитку – это был один из боковых входов в каменной ограде парка. До назначенного времени все еще оставалось десять-пятнадцать минут, шел проливной дождь, поэтому искатели приключений укрылись под нависающим плющом и стали негромко делиться мыслями о том, что их ожидает.

Неожиданно Джеральдин предостерегающе поднес к губам палец, и все трое прислушались. С другой стороны стены сквозь шум дождя послышались шаги и голоса двух человек. Когда они приблизились, Брекенбери, обладавший отличным слухом, даже расслышал обрывки их разговора.

– Могила готова? – спросил один.

– Готова, – ответил другой. – За лавровым кустом. Когда закончим, можно будет забросать ее ветками.

Первый из говоривших рассмеялся, и его веселье поразило притаившихся с другой стороны стены слушателей.

– Через час, – произнес он.

И по звуку шагов можно было судить, что двое разошлись в разных направлениях.

Почти сразу после этого осторожно приоткрылась калитка, из нее показалось бледное лицо, и рука поманила их жестом. В полной тишине мужчины прошли через калитку, которая тут же закрылась, и устремились по лабиринту садовых дорожек следом за своим провожатым к кухонной двери. Пройдя по каменным плитам огромной, но почти пустой кухни, освещенной одинокой свечой, вся компания, продолжая хранить гробовое молчание, подошла к винтовой лестнице и начала подъем. В пустом ветхом доме загадочная возня крыс в стенах слышалась особенно отчетливо.

Впереди со свечой в руке шел проводник, тощий мужчина, в летах, очень сутулый, но все еще довольно подвижный. Время от времени он оборачивался и жестами призывал сохранять молчание и быть начеку. За ним следовал полковник Джеральдин, который под одной рукой нес футляр с рапирами, а в другой держал наготове пистолет. Брекенбери, ощущая тревожный трепет сердца, думал о том, что, хоть они и прибыли вовремя, судя по тому, как торопился их провожатый, то, ради чего они оказались здесь, должно было произойти совсем скоро. Обстоятельства этого приключения были настолько таинственными и зловещими, место казалось до того подходящим для самых темных и неблаговидных дел, что старшему из ветеранов, замыкавшему небольшую поднимавшуюся по винтовой лестнице процессию, можно было простить некоторую долю волнения.

Дойдя до конца лестницы, проводник, открыв дверь, пропустил трех офицеров в небольшую комнатку, тускло освещенную закоптелой лампой и тлеющим камином. В углу у камина сидел молодой мужчина в расцвете сил, немного полноватый, но исполненный достоинства и величия, весь вид которого указывал на невозмутимое спокойствие. С видимым удовольствием и даже увлеченно он курил сигару. На небольшом столе рядом с ним стоял высокий стакан с какой-то пузырящейся жидкостью, которая наполняла комнату довольно приятным запахом.

– Добро пожаловать, – промолвил он, протягивая руку полковнику Джеральдину. – Я знал, что могу положиться на вашу пунктуальность.

– Это честь для меня, – с поклоном ответил полковник.

– Представьте меня своим друзьям, – велел первый и, когда эта формальность была соблюдена, продолжил с изысканной учтивостью: – Господа, мне бы хотелось предложить вам более приятное времяпрепровождение – невежливо совмещать знакомство с другими серьезными занятиями, – но обстоятельства вынуждают меня отойти от правил приличия. Я надеюсь и не сомневаюсь, что вы простите мне эту неприятную ночь. К тому же людям вашего склада будет достаточно знать, что вы оказываете значительную услугу.

– Ваше высочество, – произнес тут майор, – вы уж простите меня за прямодушие, но я не могу не сказать то, что у меня на уме. Какое-то время назад у меня возникли кое-какие сомнения по поводу майора Хаммерсмита, но не узнать мистера Годалла невозможно. Вряд ли в Лондоне сыщется человек, который не знал бы принца Богемии Флоризеля.

– Принц Флоризель! – изумленно воскликнул Брекенбери и с величайшим интересом стал рассматривать лицо знаменитости.

– Я не жалею о том, что мое инкогнито раскрыто, – заметил принц, – поскольку это дает мне возможность отблагодарить вас по достоинству. Я не сомневаюсь, что для мистера Годалла вы сделали бы столько же, сколько для принца Богемского, разница в том, что последний может сделать куда больше для вас. Так что в выигрыше остаюсь я, – прибавил он с величественным жестом и безо всякого перехода заговорил с двумя офицерами об индийской армии и туземных войсках – о предмете, в котором он (как, впрочем, и в любых других) великолепно разбирался и о котором имел собственное взвешенное мнение.

В минуту смертельной опасности от этого человека веяло таким благородным спокойствием, что Брекенбери преисполнился почтительным восхищением. Не мог он не почувствовать и мягкого обаяния его разговора, и удивительной приятности обхождения. Каждый жест, каждая интонация не только излучали благородство сами по себе, но и, казалось, облагораживали того простого смертного, к которому они относились. Брекенбери признался себе, что перед ним суверен, ради которого любой герой не пожалеет жизни.

Так прошло несколько минут, а затем встретивший их у калитки господин, который сидел все это время в углу с часами в руках, встал и что-то шепнул на ухо принцу.

– Хорошо, доктор Ноэль, – громко ответил Флоризель, а потом обратился к остальным: – Простите меня, господа, но я должен оставить вас в темноте. Час близок.

Доктор Ноэль погасил лампу. Тусклый серый свет, предвестник скорого рассвета, осветил окно, но его было недостаточно, чтобы осветить комнату, и, когда принц встал на ноги, было невозможно различить его лицо или определить природу чувств, которые явно охватили его в тот миг. Он подошел к двери и замер возле нее в напряженной позе, указывающей на то, что он очень внимательно прислушивается.

– Благоволите соблюдать полную тишину, – прошептал он. – И спрячьтесь где-нибудь в тени, там, где потемнее.

Трое офицеров и медик поспешили выполнить его указание, и последующие почти десять минут единственным слышимым звуком в Рочестер-Хаусе была крысиная возня за деревянной обшивкой стен. Наконец раздался громкий скрип дверной петли, прозвучавший на удивление отчетливо в гробовой тишине. А вскоре после этого послышались медленные крадущиеся шаги, приближающиеся к винтовой лестнице. Тот, кто проник в дом, казалось, останавливался и прислушивался после каждого второго шага. И в эти промежутки, представлявшиеся бесконечными, огромное волнение сжимало сердца притаившихся наверху слушателей. Доктор Ноэль, уж насколько был привычен к опасности, пожалуй, испытывал настоящую муку: дыхание вырывалось из его легких со свистом, зубы стучали, суставы громко хрустели, когда он нервно менял позу.

Наконец с наружной стороны на дверь легла рука и раздался негромкий щелчок затвора. Последовала очередная минута тишины, и Брекенбери увидел, как принц весь бесшумно собрался, как будто перед каким-то резким движением. Потом дверь приоткрылась, впустив в комнату еще немного утреннего света, и на пороге показалась фигура стоявшего неподвижно мужчины. Он был высок ростом и сжимал в руке нож. Даже в полутьме было видно, как поблескивают его верхние зубы, ибо рот его был открыт, точно у пса, готовящегося сделать прыжок. Человек явно только что побывал в воде – с его одежды стекали и громко падали на пол капли.

В следующий миг он переступил порог. Мгновенно последовал прыжок, сдавленный вскрик, звуки борьбы, и, прежде чем полковник Джеральдин успел броситься на помощь, принц уже обезоружил и надежно держал пришельца за плечи.

– Доктор Ноэль, – громко произнес он, – зажгите, пожалуйста, лампу.

И, передав пленника в руки Джеральдина и Брекенбери, он пересек комнату и прислонился спиной к камину. Как только зажглась лампа, вся компания смогла увидеть, какими необычайно строгими сделались черты лица принца. Это уже был не Флоризель, беспечный джентльмен, то был принц Богемии, разгневанный и полный непоколебимой решимости. Он величественно поднял голову и обратился к плененному председателю Клуба самоубийц.

– Председатель, – промолвил он, – вы устроили мне последнюю ловушку, но сами угодили в нее. Сейчас настанет утро, и это будет ваше последнее утро. Вы только что переплыли Риджентс-канал, и это было ваше последнее купание в этом мире. Ваш старый сообщник, доктор Ноэль, вместо того чтобы предать меня, передал вас в мои руки для справедливого суда. И могила, которую вы выкопали для меня этой ночью, сегодня волей Божественного Провидения послужит для того, чтобы навсегда скрыть от глаз любопытного человечества справедливое возмездие, которое сегодня падет на вас. Преклоните колени и помолитесь, если вам угодно, ибо ваше время истекает и Судье Верховному уже прискучили ваши беззакония.

Председатель не отвечал ни словом, ни жестом, он стоял с поникшей головой, угрюмо вперив взгляд в пол, словно не в силах вынести долгого беспощадного взгляда принца.

– Господа, – продолжил Флоризель своим обычным голосом, – перед вами человек, которому долго удавалось ускользать от меня. Теперь же, благодаря доктору Ноэлю, он находится в моей власти. Чтобы перечислить его злодеяния, не хватит имеющегося у нас времени, но, если бы можно было наполнить канал, который только что переплыл этот негодяй, кровью его жертв, он вышел бы из берегов. И все же даже сейчас я намерен поступить с ним так, как велят правила чести. Но я призываю вас в судьи, господа. Это больше казнь, нежели дуэль, поэтому предоставить преступнику право выбора оружия было бы нарушением этикета. Я не могу позволить себе погибнуть в подобном деле, – продолжил он, открывая замки на футляре с рапирами. – Пуля слишком часто летит на крыльях случая, и даже опытный и бесстрашный стрелок может пасть от выстрела дрожащего новичка, поэтому я решил остановить свой выбор на рапирах. Надеюсь, вы одобрите мое решение.

Когда Брекенбери и майор О’Рук, к которым были обращены последние слова, высказали свое одобрение, принц обернулся к председателю:

– Поторопитесь, сударь. Выбирайте клинок и не заставляйте меня ждать. Я хочу как можно скорее покончить с вами.

В первый раз после своего пленения председатель поднял голову, и стало заметно, что в его глазах засветилась надежда.

– Так это будет поединок? – не без волнения спросил он. – Между вами и мной?

– Да, я намерен оказать вам такую честь, – ответил принц.

– Не советую! – воскликнул тут председатель. – Если условия равны, кто знает, как распорядится судьба? Но я должен сказать, что это благородный поступок со стороны вашего высочества, и, если случится худшее, я погибну от руки одного из достойнейших джентльменов в Европе.

Председателя отпустили, он подошел к столу и начал очень тщательно и придирчиво выбирать рапиру. Настроение его значительно повысилось, – похоже, он не сомневался, что победа в поединке достанется ему. Его уверенность вызвала беспокойство у присутствующих, и они принялись уговаривать принца Флоризеля заново обдумать свое решение.

– Это всего лишь фарс, господа, – ответил он им. – И думаю, я могу уверить вас, что он будет недолгим.

– Ваше высочество, будьте осторожны. Не переоцените свои силы.

– Джеральдин, – ответствовал принц, – я когда-нибудь отказывался от долга чести? Я обещал вам смерть этого человека, и теперь вы получите ее.

Тем временем председатель наконец остановил свой выбор на одном из клинков и объявил о своей готовности жестом, не лишенным грубого благородства. То, что даже в такую роковую минуту этот страшный человек не утратил некоторой доли мужества, придало ему определенного достоинства.

Принц взял первую попавшуюся рапиру.

– Полковник Джеральдин, доктор Ноэль, – сказал он, – вас я попрошу оставаться в этой комнате, пока я не вернусь. Я не хочу вовлекать своих друзей в это дело. Майор О’Рук, вы – человек почтенного возраста и признанной репутации. Позвольте мне рекомендовать вам председателя. Лейтенант Рич, надеюсь, согласится уделить внимание мне. У столь молодого человека не может быть большого опыта в подобных делах.

– Ваше высочество, – ответил Брекенбери. – Эта минута навсегда останется у меня в памяти как величайшее событие моей жизни.

– Прекрасно, – ответил принц Флоризель. – Я же надеюсь, что смогу когда-нибудь оказать и вам свою дружескую помощь в более важных обстоятельствах.

С этими словами он вышел из комнаты и стал спускаться по винтовой лестнице. Второй участник дуэли и назначенные секунданты последовали за ним.

Двое оставшихся распахнули окно и высунулись, напрягая все чувства, чтобы не упустить ничего из тех трагических событий, которые должны были последовать с минуты на минуту. Дождь к этому времени уже прекратился, почти рассвело, и из кустов и крон деревьев в парке стал доноситься птичий щебет. На какой-то миг показались принц и его компаньоны, идущие по аллее между цветущими кустарниками, но на первом же повороте они снова скрылись из виду. Больше полковнику и доктору ничего рассмотреть не удалось, ибо сад был настолько обширен и место поединка, по-видимому, располагалось так далеко от дома, что до их слуха не долетал даже звон клинков.

– Он повел его к могиле, – с содроганием произнес доктор Ноэль.

– Боже мой! – вырвалось у полковника. – Господи, защити того, кто достоин!

И они стали молча дожидаться исхода поединка – доктор, весь дрожа от страха, полковник – обливаясь холодным потом. Наверное, много минут прошло с тех пор, как принц и председатель вышли из дома, сделалось значительно светлее, и доносящиеся из сада птичьи трели зазвучали веселее, когда раздавшиеся шаги приковали их взгляды к двери. В комнату вошли принц и два офицера индийской армии. Господь защитил того, кто был достоин.

– Прошу меня простить за недавнюю многословность, – произнес принц Флоризель. – Подобная слабость недопустима для человека моего положения, но существование этого дьявола во плоти начинало тяготить меня как недуг, и смерть его освежила меня лучше ночи крепкого сна. Вот кровь человека, убившего вашего брата, Джеральдин, – сказал принц, бросив рапиру на пол. – Вам будет приятно ее видеть. И все-таки, – задумчиво добавил он, – как же странно мы, люди, устроены. Не прошло и пяти минут, как свершилась моя месть, а я уже начинаю задумываться над тем, что же такое возмездие. Вообще, достижимо ли оно в этой жизни? Как быть с тем злом, которое породил этот человек, и можно ли избавить от него мир? Промысел, который дал ему громадное богатство (а дом, в котором мы находимся, принадлежал ему), этот промысел теперь стал навеки частью удела всего человечества. Я могу хоть до судного дня делать выпады из quarte[3], но это не оживит брата Джеральдина, не вернет чести обесчещенным и не снимет пятна позора с опороченных. Само существование человека, собственно, такая мелочь по сравнению с его поступками. Увы! – прибавил он. – Что может быть печальнее достигнутой цели?

– Свершилось божественное правосудие, – сказал доктор. – Я это так понимаю. Для меня, ваше высочество, история эта послужила жестоким уроком, и теперь я с трепетом ожидаю своей участи.

– Что же я такое говорю! – воскликнул тут принц. – Я не только покарал, но и нашел человека, который поможет мне исправить зло. Ах, доктор Ноэль, у нас впереди много дней тяжкого и почетного труда. И возможно, задолго до того, как работа наша будет закончена, вы искупите сделанные в прошлом ошибки.

– Пока же, – промолвил доктор, – позвольте мне пойти похоронить самого старого из моих друзей.

Таков, замечает мой ученейший араб, счастливый конец этой повести. Стоит ли говорить, что принц не забыл никого из тех, кто помогал ему в его великой и благородной затее? И по сей день его могущество и влияние помогают их продвижению по общественной лестнице, а дружба с ним придает их личной жизни особое очарование. Если записать, продолжает мой автор, все те удивительные события, в которых принц сыграл роль Провидения, это заполонило бы всю подлунную книгами, но истории, которые имеют касательство к судьбе АЛМАЗА РАДЖИ, слишком интересны, чтобы о них умолчать, говорит он. Итак, осторожно следуя по стопам нашего восточного собрата, мы приступаем к изложению серии повестей, которые он начинает «РАССКАЗОМ О ШЛЯПНОЙ КАРТОНКЕ».

Алмаз раджи

Рассказ о шляпной картонке

К своим шестнадцати годам, обучаясь сначала в частной школе, а затем – в одном из тех учебных заведений, которыми вполне заслуженно славится Англия, мистер Гарри Хартли получил обычное для джентльмена образование. После этого он проявил необычайное отвращение к учебе, и, поскольку его невежественная овдовевшая родительница обладала слабым характером, ему было позволено проводить время в оттачивании мелочных, исключительно светских навыков. Два года спустя он сделался круглым сиротой и ступил на порог нищенского существования, поскольку ни от природы, ни воспитанием не был приспособлен для достижения целей и активной жизни. Он исполнял романсы, аккомпанируя себе на фортепиано, был неплохим, хоть и робким кавалером в танцах, обожал шахматы, и природа наградила его одним из самых миловидных лиц, какие можно себе представить. Блондин с розовой кожей, кротким взором и милой улыбкой, вид он имел нежный и слегка печальный, а манеры – самые мягкие и нежные. В общем, он был не из тех, кто бросает в бой армии или вершит судьбы держав.

Благодаря счастливому случаю и кое-какой протекции после постигшей его тяжкой утраты Гарри получил место личного секретаря генерал-майора и кавалера ордена Бани сэра Томаса Ванделера. Сэр Томас был мужчиной шестидесяти лет, несдержанным и властным. В свое время раджа Кашгарский в благодарность за какие-то услуги (об их природе постоянно возникали самые разнообразные слухи, но сэр Томас не уставал их опровергать) подарил этому офицеру алмаз, по размеру – шестой из известных в мире алмазов. Этот подарок превратил генерала Ванделера из бедняка в богача, из безвестного и мало кем почитаемого военного в одного из светских львов Лондона. Обладателя Алмаза раджи стали приглашать в самые высокие круги, и он нашел юную и красивую леди из знатной семьи, которая ради того, чтобы называть алмаз своим, была готова даже на замужество с сэром Томасом Ванделером. Когда это произошло, в обществе стали поговаривать, что как масть к масти подбирается, так и один алмаз притянул к себе другой. Конечно же, леди Ванделер и сама по себе была драгоценным камнем чистейшей воды, но вдобавок к этому она имела привычку преподносить себя обществу в очень дорогой оправе, и некоторые особо осведомленные и уважаемые ценители признавали ее одной из трех-четырех наиболее красиво одевающихся женщин Англии.

Служба Гарри не была особенно обременительной, но он не любил всякой продолжительной работы. Пачкать свои персты чернилами ему было противно, и очарование леди Ванделер и ее туалетов часто привлекали юношу из библиотеки в ее будуар. С дамами он всегда находил общий язык, мог с восторгом обсуждать платья, и счастью его не было предела, когда он высказывал свое мнение об оттенке какой-нибудь ленты или бежал с поручением к модистке. Короче говоря, корреспонденция сэра Томаса пришла в полный упадок, а миледи обрела еще одну горничную.

Закончилось это тем, что однажды генерал, будучи одним из самых несдержанных военачальников английской армии, в порыве гнева вскочил с места и одним из тех весьма доходчивых жестов, которые крайне редко используются джентльменами, дал понять своему секретарю, что более не нуждается в его услугах. К несчастью, дверь в тот миг оказалась открытой, и несчастный мистер Хартли кувырком скатился по лестнице.

Гарри поднялся. Ушибся он лишь слегка, гораздо значительнее было его огорчение. Ведь жизнь в доме генерала устраивала его во всех отношениях. Он был на достаточно короткой ноге с очень воспитанными людьми, работал мало, питался отменно да и в присутствии леди Ванделер испытывал теплое и приятное чувство, которое про себя именовал куда более возвышенным названием.

Незамедлительно после того, как генерал в столь оскорбительной форме, при помощи ноги, указал Гарри на его место, тот поспешил в будуар, чтобы там излить свои печали.

– Вы же сами прекрасно знаете, дорогой Гарри, – ответила леди Ванделер, а звала она его именно так, по имени, как ребенка или домашнего слугу, – что вы никогда не выполняли его указаний. То же самое вы можете сказать и обо мне. Но это другое. Женщина может заслужить прощение за целый год непослушания, в нужный момент подчинившись в чем-то одном. И кроме того, никто ведь не женится на своих личных секретарях. Мне очень грустно расставаться с вами, но, раз уж вы не можете оставаться в доме, в котором вам нанесли оскорбление, я могу только пожелать вам всего самого лучшего и пообещать очень строго поговорить с генералом о его поведении.

Гарри так и сник. На глаза его набежали слезы, и он посмотрел на леди Ванделер с нежным упреком.

– Миледи, – промолвил он, – что для меня оскорбление? Я вообще невысокого мнения о тех, кто не в состоянии прощать обид. Но оставлять друзей! Разрывать узы любви…

Он не смог продолжить, потому что чувства захлестнули его, и он заплакал.

Леди Ванделер посмотрела на него с интересом.

«Этот дурачок, – подумала она, – вообразил, будто влюблен в меня. Почему бы ему не стать моим слугой, раз уж генерал его выгнал? У него доброе сердце, он послушен и в платьях понимает. По крайней мере, так он не попадет в беду. Такому хорошенькому определенно нельзя оставаться одному». Тем же вечером она поговорила с генералом, который и сам уже начал раскаиваться в своей вольности, и Гарри перевели на службу в женскую часть дома, где жизнь его мало чем отличалась от райской. Одевался Гарри всегда изысканно, в петлице его неизменно красовался прекрасный цветок, и любую гостью он мог занять приятной светской беседой. Услужение прекрасной женщине было предметом его гордости. Приказания леди Ванделер он воспринимал как знаки расположения и находил особое удовольствие в том, чтобы покрасоваться перед другими мужчинами, которые высмеивали его и презирали за то, что он превратился в эдакую горничную и модистку мужского пола. Не мог нарадоваться он своей жизнью и с моральной точки зрения. Любую грубость и испорченность он считал исключительно мужской чертой характера и полагал, что проводить дни в обществе утонченной женщины, занимаясь в основном украшением платьев, было все равно что жить на волшебном острове посреди штормов жизни.

Одним прекрасным утром он вошел в гостиную и стал складывать ноты, оставленные кем-то на пианино. В эту минуту в другом конце комнаты леди Ванделер несколько взволнованно разговаривала со своим братом Чарли Пендрегоном, еще довольно молодым человеком, который, однако, выглядел старше своих лет, был сильно потрепан разгульной жизнью, к тому же заметно хромал на одну ногу.

– Сегодня или никогда, – произнесла леди. – Это должно быть сделано сегодня. Одним махом!

– Сегодня так сегодня, – вздохнув, ответил брат. – Но это будет ошибкой. Роковой ошибкой, Клара. Мы еще чертовски пожалеем об этом.

Она посмотрела на брата внимательным, но каким-то отстраненным взглядом.

– Ты забываешь, – сказала леди Ванделер, – когда-нибудь он должен умереть.

– Тысяча чертей, Клара, – воскликнул Пендрегон, – да ты, оказывается, самый бессердечный мошенник во всей Англии.

– Вы, мужчины, – возразила она, – до того грубые существа, что воспринимаете все дословно. Вы сами несдержанны, самонадеянны и легкомысленны, но, когда женщина начинает задумываться о будущем, это становится для вас настоящим потрясением. Терпеть этого не могу. Вы всех нас считаете глупыми, хотя, если бы вы увидели какого-нибудь глупого банкира, вы бы его презирали.

– Пожалуй, ты права, – ответил ее брат. – Ты всегда была умнее меня, но ты же знаешь мой девиз: «Семья важнее всего!»

– Да, Чарли, – сказала она и взяла его ладонь в свои руки. – Я твой девиз знаю лучше, чем ты сам. «И Клара важнее семьи» – разве не так он заканчивается? Ты самый лучший из братьев, и я очень тебя люблю.

Мистер Пендрегон встал, несколько смущенный этим проявлением родственной нежности.

– Я, пожалуй, пойду. Лучше, чтобы меня не видели, – сказал он. – Что мне делать, я знаю. С твоего котеночка я глаз не спущу.

– Не спускай, – ответила она. – Это жалкое создание может все погубить.

Она послала брату воздушный поцелуй, и он вышел из гостиной через черный ход.

– Гарри, – сказала леди Ванделер, повернувшись к секретарю, как только они остались одни. – Сегодня утром у меня есть для вас задание. Только вам придется взять кэб. Я не хочу, чтобы у моего секретаря появились веснушки.

Последние слова она произнесла с особым выражением, почти с материнской гордостью, что необычайно обрадовало Гарри, и он поспешил заверить ее, что возможность служить ей для него счастье.

– Пусть это будет еще одной нашей тайной, – игриво продолжила она. – Об этом никто не должен знать, только я и мой личный секретарь. Если об этом узнает сэр Томас, он устроит жуткую сцену, а если б вы только знали, до чего мне надоели эти скандалы! Ох, Гарри, Гарри, вы можете объяснить мне, почему вы, мужчины, такие грубые и несправедливые? Хотя я знаю, что не можете. Вы – единственный мужчина в этом мире, который лишен этих постыдных качеств. Вы такой хороший, Гарри, и такой добрый. По крайней мере, вы можете оставаться с женщиной друзьями, ведь правда? Если бы только все мужчины были такими, как вы!

– Вы так добры ко мне! – галантно произнес Гарри. – Вы ко мне относитесь как…

– Как мать, – не дала ему договорить леди Ванделер. – Я хочу быть вам матерью. Ну или почти матерью, – поправила она себя с улыбкой. – Ведь я еще слишком молода для этого. Лучше сказать, другом. Добрым другом.

Она выдержала паузу, достаточную для того, чтобы слова ее дошли до одухотворенного сознания Гарри, но недостаточную, чтобы он успел что-либо ответить.

– Но не об этом я сейчас хочу с вами поговорить. В моем дубовом гардеробе, слева, лежит шляпная картонка. Она под розовым чехлом, который я надевала в среду под кружевное платье. Отнесите ее немедленно по этому адресу. – Она протянула ему конверт. – Но ни при каких условиях не выпускайте ее из рук, пока не получите расписку, написанную моей рукой. Вам понятно? Прошу вас, ответьте, вам это понятно? Это очень важно, и поэтому я прошу вас отнестись к моей просьбе особенно серьезно.

Гарри успокоил ее, в точности повторив указания. И она собиралась сказать ему что-то еще, но в это мгновение в комнату ворвался генерал Ванделер, красный от бешенства как рак. В руке он сжимал длинный и подробный счет от модистки.

– Что это такое, сударыня? – завопил он. – Не соблаговолите ли взглянуть на сей документ? Я прекрасно знаю, что вы вышли за меня из-за денег. Но я также хорошо понимаю, что даю вам на расходы не меньше любого в нашей армии. Провалиться мне на этом месте, если я позволю и дальше швырять деньги на ветер подобным образом!

– Мистер Хартли, – сказала леди Ванделер. – Вы поняли, что нужно делать. Сделайте это, пожалуйста, прямо сейчас.

– Стойте! – гаркнул генерал, обращаясь к Гарри. – Еще пару слов, пока вы не ушли. – А потом, снова повернувшись к леди Ванделер: – Что это за срочное задание? – требовательным тоном произнес он. – Чтобы вы знали, этому парню я доверяю не больше, чем вам. Будь у него хоть капля чести, он бы не остался в этом доме. Чем он вообще занимается, получая такой оклад, – величайшая загадка в мире. Так какое же задание вы ему поручили, позвольте узнать, сударыня? И почему вы его так торопите?

– Я подумала, вы хотите поговорить со мной наедине, – пояснила леди.

– Нет, вы говорили о каком-то задании, – гнул свое генерал. – И не пытайтесь меня обманывать, когда я в таком настроении. Я совершенно отчетливо слышал, что вы отправляли его с каким-то поручением.

– Если вам так хочется посвящать слуг в наши унизительные споры, – ответила леди Ванделер, – наверное, стоит предложить мистеру Хартли сесть. Нет? – продолжила она. – В таком случае, вы можете идти, мистер Хартли. Надеюсь, вы запомните все, что услышали здесь. Это может вам пригодиться.

Гарри пулей выбежал из гостиной и, пока быстро поднимался по лестнице, все еще слышал громогласные нравоучения генерала, прерываемые тонкими интонациями холодных и насмешливых ответов леди Ванделер. Как же он восхищался ею! С каким мастерством ей удавалось уходить от неприятных вопросов! Как ловко и в то же время незаметно она напомнила ему инструкции под самым носом у ненавистного мужа!

Вообще-то, для Гарри этим утром не произошло ничего необычного, поскольку он довольно часто выполнял тайные поручения леди Ванделер, в основном связанные с приобретением шляпок. У этой семьи была тайна, и ему она была известна. Безграничное расточительство и какие-то неведомые долги леди Ванделер давно исчерпали ее собственное состояние и грозили со дня на день поглотить состояние ее мужа. Раз или два в году разоблачение и крах казались неминуемы, и тогда Гарри начинал обход всевозможных магазинов и лавок, плел там всяческие небылицы и выплачивал в счет долгов незначительные суммы. Когда очередная отсрочка была получена, леди, а вместе с ней и он могли вздохнуть спокойно. За свою хозяйку преданный секретарь был готов идти в огонь и воду. Гарри не только обожал леди Ванделер и боялся и не любил ее супруга, но и всем сердцем сочувствовал ее любви к нарядам и всяческим украшениям. Да он и сам ни в чем себе не отказывал, когда заходил к портному.

Найдя шляпную картонку там, где было указано, он тщательно привел в порядок свой внешний вид и вышел из дома. Солнышко светило вовсю, но путь был довольно неблизкий, поэтому он с некоторым беспокойством вспомнил, что из-за внезапного вторжения генерала леди Ванделер не успела дать ему денег на кэб. В такой жаркий день можно запросто испортить себе кожу лица, ну а идти через весь Лондон со шляпной картонкой в руках для молодого человека его склада было унижением почти невыносимым. Он остановился, размышляя, как поступить. Ванделеры жили на Итон-плейс, а его путь лежал в район Ноттинг-Хилла. Следовательно, идти лучше было через парк, держась подальше от людных аллей. «Счастье, что еще так рано», – подумал он.

Спеша избавиться от своей ноши, он пошел несколько быстрее обычного и уже почти пересек Кенсингтон-Гарденз, когда в уединенном уголке, в окружении деревьев, вдруг столкнулся лицом к лицу с генералом.

– Прошу прощения, сэр Томас, – пробормотал Гарри, вежливо сторонясь, ибо тот стоял прямо у него на пути.

– Куда вы идете, сэр? – осведомился генерал.

– Никуда. Решил немного погулять в парке, – ответил несчастный юноша.

Генерал ударил по картонке тростью и воскликнул:

– С этим? Вы лжете, сэр. И знаете, что лжете.

– Позвольте, сэр Томас, – ответил Гарри. – Я не привык, чтобы ко мне обращались таким тоном.

– Вы, кажется, забыли о своем положении, – грозно промолвил генерал. – Вы – мой слуга. Причем слуга, насчет которого у меня есть самые серьезные подозрения. А вдруг эта коробка набита серебряными ложками?

– В ней цилиндр моего друга, – нашелся Гарри.

– Прекрасно, – ответил генерал Ванделер. – В таком случае я хочу взглянуть на цилиндр вашего друга. Я, понимаете ли, очень интересуюсь цилиндрами, – зловещим голосом добавил он. – И вы знаете, что слов на ветер я не бросаю.

– Прошу прощения, сэр Томас, мне крайне неудобно, – стал сбивчиво изворачиваться Гарри, – но это мое личное дело.

Генерал грубо схватил его одной рукой за плечо, а второй замахнулся тростью. Гарри уже было решил, что погиб, но тут небеса послали ему нежданного защитника в лице Чарли Пендрегона, который вдруг шагнул из-за деревьев.

– Будет вам, генерал, – сказал он. – Это невежливо и не достойно мужчины.

– Ага! – вскричал генерал, резко развернувшись к новому противнику. – Мистер Пендрегон. И вы полагаете, что я, имев несчастье жениться на вашей сестре, стану терпеть, чтобы в мои дела вмешивался такой порочный распутник и каналья, как вы? Знакомство с леди Ванделер отбило у меня всякую охоту знаться с другими членами ее семьи.

– А может быть, вы, генерал, думаете, – в тон ему ответил Чарли, – что, если моя сестра имела несчастье выйти за вас, она потеряла права и привилегии дамы из общества? Я понимаю, что этим поступком она и так достаточно унизила себя, но для меня она не перестала быть членом семьи, одной из Пендрегонов. И я буду защищать ее от любого возмутительного произвола, и, будь вы хоть трижды ее муж, я все равно не допущу, чтобы ее свобода ограничивалась или чтобы ее личные посыльные перехватывались самым грубым манером.

– Что скажете, мистер Хартли? – Генерал повернулся к Гарри. – Похоже, мистер Пендрегон поддерживает мое мнение. Он тоже подозревает, что леди Ванделер имеет какое-то отношение к цилиндру вашего друга.

Чарли понял, что допустил непростительный промах и тут же поспешил его исправить.

– Как это, сэр? – вскричал он. – Подозреваю, говорите вы? Я ничего не подозреваю. Просто, когда я вижу, как кого-то обижают, или когда человек грубо обходится со своими слугами, я считаю своим долгом вмешаться!

Произнеся эти слова, он подал Гарри знак, который тот либо по бестолковости, либо от волнения не разобрал.

– Как это прикажете понимать, сэр? – в ярости крикнул Ванделер.

– Да как вам будет угодно, сэр! – зло бросил Пендрегон.

Генерал снова замахнулся тростью и опустил бы ее на голову Чарли, если бы тот не отразил удар зонтиком. После чего он, несмотря на хромоту, бросился на своего грозного неприятеля и сцепился с ним.

– Бегите, Гарри, бегите! – крикнул он. – Да беги же ты, болван!

Какую-то секунду Гарри, окаменев, таращился на двух мужчин, которые, яростно схватившись, топтались на месте и пыхтели, а потом развернулся и со всех ног бросился наутек. Обернувшись на ходу, он увидел, что Пендрегон уже упирается коленом в грудь поверженного генерала, который отчаянно извивался всем телом, чтобы изменить положение на обратное. Парк как будто в один миг наполнился людьми, которые со всех сторон сбегались к ристалищу. От этого зрелища у секретаря точно выросли крылья, и он припустил еще быстрее, пока не выбежал на Бейсуотер-роуд и не влетел в первый же темный переулок.

Зрелище двух знакомых ему мужчин, которые ожесточенно осыпали друг друга ударами, ошеломило Гарри. Ему захотелось забыть то, что он только что видел. Но больше всего в ту минуту ему хотелось оказаться как можно далее от генерала Ванделера. Охваченный этим желанием, он шел все дальше и дальше, не разбирая дороги. Его трясло, как в лихорадке. При мысли о том, что леди Ванделер приходится одному из этих гладиаторов женой, а другому – сестрой, ему стало жаль эту женщину. Как же ей не повезло в жизни! В свете этих безумных событий даже его собственное положение в доме генерала показалось ему не таким уж завидным.

Размышляя подобным образом, он прошел еще какое-то расстояние, но потом, случайно столкнувшись с другим прохожим, Гарри вспомнил о том, что в руках у него шляпная картонка.

– Боже мой! – воскликнул он. – О чем я думал? И куда это я забрел?

Тут он взглянул на конверт, который дала ему леди Ванделер. На нем был написан только адрес, имя не указано. Внутри Гарри нашел записку с указанием «спросить джентльмена, который ожидает пакет от леди Ванделер», и, если того не окажется дома, дожидаться его возвращения. Оный джентльмен, как говорилось дальше в письме, должен предъявить расписку, написанную рукой самой леди. Все это выглядело в высшей степени загадочно. Больше всего Гарри удивило отсутствие имени и расписка, которую ему зачем-то нужно было взять. Когда леди Ванделер упомянула о бумаге в разговоре, он как-то не придал этому значения, но сейчас, немного остыв и сопоставив это с остальными странными обстоятельствами, Гарри пришел к выводу, что его втянули в какую-то опасную игру. На какой-то краткий миг он даже усомнился в самой леди Ванделер, поскольку посчитал, что все эти дела не достойны дамы столь знатной. Камень у него на душе стал еще тяжелее, когда он понял, что у нее есть тайны и от него самого. Однако ее власть над ним была настолько безгранична, что он отмел все подозрения и выбранил себя за то, что потратил на их обдумывание так много времени.

Но кое в чем его чувство долга и интерес, его великодушие и страх совпадали: ему нужно было как можно скорее избавиться от шляпной картонки.

Он подошел к первому же полицейскому и вежливо попросил указать ему дорогу. Как выяснилось, он был не так уж далеко от цели. Небольшая прогулка, и вот он уже стоит перед небольшим аккуратным домиком. Свежая краска на стенах, да и вообще весь вид жилища указывали на то, что за ним старательно ухаживают. Дверной молоток и звонок натерты до блеска, в окнах на подоконниках стояли цветы в горшках, и шторы из дорогой ткани скрывали внутренние покои от любопытных глаз. Само это место почему-то казалось загадочным, и Гарри так глубоко проникся этим чувством, что в дверь постучал осторожнее, чем обычно, и более тщательно, чем обычно, отряхнул пыль с ботинок.

Дверь сразу же открыла не лишенная привлекательности служанка, окинув секретаря доброжелательным взглядом.

– У меня послание от леди Ванделер, – сказал Гарри.

– Я знаю, – ответила служанка. – Но хозяина нет дома. Может быть, оставите его мне?

– Не могу, – ответил Гарри. – У меня есть указание выпускать посылку из рук только при определенных условиях. Поэтому, с вашего разрешения, я его подожду.

– Я думаю, что могу вам это разрешить. Мне тут довольно скучно сидеть одной, и вы не похожи на мужчину, который захочет обидеть девушку. Только имени хозяина не спрашивайте, потому что я не должна вам его называть.

– В самом деле? – удивился Гарри. – Как странно! Но на меня за последнее время уже столько странностей свалилось. Один вопрос, я думаю, мне можно задать: ваш хозяин живет здесь, в этом доме?

– Нет, снимает. Всего неделю. А теперь вопрос за вопрос. Вы знакомы с леди Ванделер?

– Я ее личный секретарь, – со скромным видом, но не без важности в голосе ответил Гарри.

– Она красивая? – продолжила служанка.

– Прекрасная! – воскликнул Гарри. – Просто изумительная. И добрая.

– Вы тоже кажетесь добрым, – сказала служанка. – Да вы наверняка стóите десяток таких леди Ванделер.

Гарри опешил.

– Я? – вскричал он. – Но я всего лишь секретарь!

– Вы нарочно так говорите, да? – с упреком произнесла девушка. – Потому что я всего лишь служанка? – А потом, видя неподдельное смущение Гарри, добавила: – Я знаю, вы ведь ничего такого не имели в виду. И мне нравится ваше лицо. А эта ваша леди Ванделер – я о ней и думать не хочу. Ох уж эти хозяйки! – вдруг воскликнула она. – Отправить такого молодого человека через весь город со шляпной картонкой! И где ее голова была?

Весь этот разговор происходил на улице. Она стояла на пороге, он – на тротуаре, держа коробку под мышкой. Гарри, растерявшись от столь откровенных комплиментов в адрес своей внешности и обнадеживающих взглядов, которыми они сопровождались, немного попятился и стал озираться по сторонам. Повернув голову в направлении дальнего конца переулка, он, к своему невероятному ужасу, встретился взглядом с генералом Ванделером. Взбешенный и разгоряченный погоней генерал рыскал по улицам в поисках шурина, но, как только он увидел своего провинившегося секретаря, ярость его направилась в новое русло, он круто развернулся и ринулся в переулок с гневными криками и свирепыми жестами.

Недолго думая, Гарри толкнул служанку, заскочил за ней в дом и захлопнул дверь перед самым носом преследователя.

– Тут есть засов? Закрыться можно? – в отчаянии закричал Гарри, когда стены дома содрогнулись от батарейной очереди ударов дверного молотка.

– Вы чего это? – спросила удивленная служанка. – Испугались этого старика?

– Если он меня схватит, я погиб, – прошептал Гарри. – Он за мной весь день гоняется. У него в трости потайная шпага, и он офицер индийской армии.

– Хорошенькие манеры, – воскликнула служанка. – А не скажете ли, как его зовут?

– Это генерал, мой хозяин, – ответил Гарри. – Он хочет отобрать у меня эту картонку.

– Ага, вот видите! – торжествующе вскричала девушка. – Говорила же я вам, чего она стоит, эта ваша леди Ванделер! Были бы у вас глаза, сами бы увидели, что она за штучка. Вертихвостка неблагодарная!

Генерал возобновил атаку на дверь. Невозможность добраться до жертвы распалила его еще больше, и он принялся колотить в деревянные панели руками и ногами.

– Нам повезло, что я одна в доме, – заметила девушка. – Ваш генерал может биться сколько душе угодно, все равно никто ему не откроет. Следуйте за мной.

С этими словами она повела Гарри на кухню, где заставила его сесть, а сама встала рядом и нежно положила руку ему на плечо. Грохот, создаваемый обезумевшим генералом, не то что не стихал, наоборот, нарастал, и при каждом ударе сердце несчастного секретаря обливалось кровью.

– Как вас зовут? – спросила девушка.

– Гарри Хартли, – ответил он.

– А меня Пруденс. Вам нравится это имя?

– Очень, – сказал Гарри. – Но вы послушайте, как генерал колотит в дверь! Он ее сейчас просто высадит, и тогда он меня точно убьет.

– Да не бойтесь вы, – попыталась успокоить его девушка. – Пусть ваш генерал стучит сколько влезет – только руки расшибет. Думаете, я стала бы вас задерживать, если бы не была уверена, что здесь вам ничего не грозит? Нет, тех, кто мне нравится, я в беде не оставляю. К тому же здесь есть черный ход на другую улицу. Но, – поспешно добавила она, удерживая его, потому что, услышав эту радостную весть, Гарри тут же вскочил, – но я вам его покажу, только если вы меня поцелуете. Вы поцелуете меня, Гарри?

– Я сделаю это, – воскликнул он, вспомнив о галантных манерах, – но не из-за черного хода, а просто потому, что вы такая добрая и красивая.

И он подтвердил свои слова, поцеловав ее раза два или три, и она ответила ему тем же.

Затем Пруденс вывела его к черному ходу, положила руку на ключ и спросила:

– Вы вернетесь ко мне?

– Обязательно, – ответил Гарри. – Ведь я обязан вам жизнью.

– А теперь, – добавила она, открывая дверь, – бегите со всех ног, потому что я собираюсь впустить генерала.

Этого ему можно было и не говорить. Страх снова овладел им, и он сорвался с места. Еще несколько шагов, думал Гарри, и испытания останутся позади, целый и невредимый, он с честью вернется к леди Ванделер. Но не успел он сделать этих нескольких шагов, как кто-то окликнул его по имени мужским голосом, добавив к обращению целый набор отменных ругательств. Повернув голову, он увидел Чарли Пендрегона, который махал обеими руками, призывая его вернуться. Новая неожиданная встреча его настолько потрясла, и нервы Гарри были до того натянуты, что он не придумал ничего лучше, чем припустить пуще прежнего. Ему бы, конечно, стоило вспомнить сцену в Кенсингтон-Гарденз, тогда бы он наверняка пришел к выводу, что если генерал был его врагом, то Чарли Пендрегон мог быть ему только другом. Но он пребывал в таком смятении, и в голове у него творился такой ералаш, что подобное соображение так и не посетило его. Дальше он уже бежал, не оборачиваясь.

Чарли, если судить по его голосу и по тому, какими эпитетами он сыпал вдогонку стремительно удалявшемуся секретарю, был вне себя от гнева. Он тоже бежал во весь дух, но, как ни старался, физическое преимущество было не на его стороне, и вскоре неровный топот его ног по щебеночной дороге начал постепенно стихать.

У Гарри снова проснулась надежда. Довольно узкая улица, по которой он бежал, круто шла в гору, к тому же была на удивление безлюдной. С обеих сторон тянулись садовые ограды, над которыми свешивались ветки деревьев, и впереди, сколько хватало глаз беглеца, не было видно ни живого создания, ни открытой двери. Провидение, устав от гонений, наконец давало ему шанс на спасение.

Но увы! Когда он поравнялся с садовой калиткой под густой веткой каштана, та неожиданно распахнулась, и, взглянув на ходу на открывшуюся взору парковую дорожку, Гарри увидел фигуру разносчика из мясной лавки с подносом в руках. Гарри не успел даже задуматься над этим фактом, как уже оставил калитку позади, но разносчик, к несчастью, успел его рассмотреть. Вид джентльмена, передвигающегося с такой скоростью, явно очень удивил его. Он вышел на улицу и прокричал что-то насмешливое.

Его появление подсказало новую идею Чарли Пендрегону, который к этому времени уже порядком выбился из сил и начал задыхаться.

– Держи вора! – завопил он.

Разносчик тут же подхватил клич и присоединился к погоне.

У несчастного затравленного секретаря душа ушла в пятки. От нового приступа отчаянного страха у него открылось второе дыхание, и с каждым шагом он все больше отдалялся от своих преследователей, но он понимал, что силы его уже на исходе и, случись кому-нибудь показаться впереди на этой узенькой улочке, он будет обречен.

«Нужно спрятаться, – подумал он. – И на это у меня несколько секунд, не больше, иначе мне можно прощаться с этим миром».

Едва эта мысль промелькнула у него в голове, как он вдруг увидел, что улица прямо перед ним резко сворачивает. Забежав за угол, он понял, что на какое-то время оказался вне поля зрения своих преследователей. Иногда обстоятельства складываются так, что даже самые нерешительные представители рода человеческого вдруг начинают вести себя целеустремленно и энергично, а осторожные забывают о благоразумии и совершают безрассудно смелые поступки. Именно это и произошло с Гарри Хартли. Те, кто знал его близко, не поверили бы своим глазам, увидев, как он резко остановился, перебросил картонку через ближайшую стену, после чего подпрыгнул, уцепился руками за край ограды, подтянулся и перемахнул следом за коробкой в сад.

Придя в себя через пару секунд, он понял, что сидит прямо посреди небольшой клумбы в зарослях розовых кустов. Его руки и колени все были в порезах и кровоточили, поскольку садовую стенку специально защищали от подобных вторжений укрепленные наверху осколки старых бутылок. К тому же в голове у Гарри гудело, а перед глазами плыло. Но это не помешало ему увидеть с другой стороны сада (который, надо сказать, содержался в отменном порядке и был полон благоухающих цветов) заднюю стену дома. Здание, довольно большое и явно обитаемое, в отличие от сада вид имело заброшенный, неухоженный и отталкивающий. Во всей стене, граничащей с садом, не было видно ни одной двери.

Глаза Гарри подметили все эти подробности, но его затуманенный разум все еще не мог собрать их в единую картину или сделать из увиденного какие-либо рациональные выводы. И когда он услышал приближающиеся по усыпанной гравием дорожке шаги, взор его обратился в том направлении, но в голове не возникло мыслей ни о защите, ни о побеге.

Перед ним вырос грубого вида очень крупный мужчина в одежде садовника и с лейкой в руке. Всякий на месте Гарри, по крайней мере, насторожился бы при виде этого здоровяка, смотревшего исподлобья черными мрачными глазами. Но многострадальный секретарь только что пережил нешуточную встряску, и это на какое-то время лишило его даже чувства страха. Он был не в силах отвести взгляд от грозного садовника, но продолжал сидеть совершенно безучастно и не проявил никакого сопротивления, когда тот склонился над ним, взял за плечи, грубым рывком поднял с земли и поставил на ноги.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга – Гарри зачарованно, а верзила садовник с не предвещающей ничего хорошего презрительной ухмылкой.

– Ты кто такой? – наконец произнес последний. – Кто ты такой, чтобы перепрыгивать через мою стену и сваливаться на мою Gloire de Dijon[4]! Тебя как зовут? – добавил он, встряхнув Гарри. – Ты что тут делаешь?

Гарри не смог произнести ни слова в объяснение.

Но в этот самый миг по улице за стеной пробежали Пендрегон и его добровольный помощник, и их гулкий топот и хриплые крики разнеслись громким эхом по всей узкой улочке. Садовник, получив ответ на свой вопрос, посмотрел на Гарри с неприятной улыбкой.

– Вор, стало быть! – сказал он. – Видать, доходное это дельце: ты, я вижу, весь с иголочки – ни дать ни взять настоящий джентльмен. И не стыдно тебе в таком виде по городу расхаживать-то? Среди обычных людей, которые, небось, и обноскам твоим рады были бы! Отвечай, чтоб тебе пусто было! – продолжал он. – Надеюсь, ты по-английски понимаешь, потому как я хочу сперва немного потолковать с тобой, а уж потом в участок вести.

– Поверьте, сэр, – очнулся Гарри, – все это ужасное недоразумение, и, если вы пойдете со мной на Итон-плейс к сэру Томасу Ванделеру, все объяснится, даю слово. Ведь даже самый честный человек, как я теперь понимаю, может оказаться в сомнительном положении.

– Деточка, – ответил садовник, – я пойду с тобой не дальше полицейского участка на соседней улице. Ну а там уж инспектор, не сомневаюсь, согласится прогуляться с тобой до Итон-плейс и попить чайку с твоим замечательным знакомым. А то, может, тебе к самому министру внутренних дел надо? Видали, сэра Томаса Ванделера приплел! Или ты думаешь, я не отличу настоящего джентльмена от простого вора, как ты? Да будь на тебе хоть королевская мантия, я тебя насквозь вижу. Рубашка твоя подороже моего парадного цилиндра будет, пиджачок явно не с барахолки, а ботинки…

Когда взгляд садовника опустился на землю, он вдруг прервал свои язвительные замечания и стал внимательно смотреть на что-то под ногами Гарри. Когда же он снова заговорил, голос его странно изменился.

– Что это, черт побери, такое? – пробормотал он.

Проследив за его взглядом, Гарри узрел такое, что лишило его дара речи от ужаса и изумления. Падая со стены, он приземлился прямиком на шляпную картонку, отчего та порвалась от края до края и из нее прямо на землю высыпалась целая горка драгоценностей. Теперь эта россыпь была частично вдавлена в землю, частично просто лежала, величественно сверкая и переливаясь на свету. Здесь были и изумительная диадема, которой он неизменно восхищался, когда видел ее на голове леди Ванделер, кольца и броши, браслеты и серьги, и даже просто камни без оправы, рассыпавшиеся среди розовых кустов, точно капли утренней росы. Перед двумя мужчинами на земле находилось настоящее сокровище, целое состояние в самой соблазнительной, недвусмысленной и непреходящей форме. И всю эту великолепную, испускающую миллионы радужных вспышек красоту можно было унести в одном садовничьем фартуке.

– О Боже, – промямлил Гарри. – Я пропал!

С неизмеримой скоростью разум его вернулся в недалекое прошлое, и он начал понимать суть всего, что произошло с ним в этот день. Злоключения его сложились в единую картину, и он с ужасом осознал, в какую нехорошую историю угодил. Гарри осмотрелся по сторонам, как будто ища помощи, но в саду с рассыпанными драгоценностями, кроме его грозного собеседника, никого не было, и когда он прислушался, то не услышал ничего, кроме шороха листьев и частого биения собственного сердца. Поэтому неудивительно, что у молодого человека по спине пробежал холодок и он слабым голосом повторил свое последнее восклицание:

– Я пропал!

Садовник тоже быстро оглянулся, но с каким-то виноватым видом. Не увидев никого ни в одном из окон, он облегченно вздохнул.

– Да не трусь ты, болван! – сказал он. – Что случилось, то случилось, хуже не будет. Ты что, сразу не мог сказать, что тут на двоих хватит? Да что там на двоих, – добавил он, – тут на две сотни хватит! Ну-ка, приятель, давай лучше отойди в сторонку, чтоб тебя никто не увидел. Да и шляпу надень, отряхнись хотя бы, а то выйдешь в таком виде на улицу, тебя засмеют сразу.

Пока Гарри механически выполнял его советы, садовник опустился на колени и торопливо сгреб рассыпанные бриллианты обратно в шляпную картонку. Как только он прикоснулся к этим дорогим кристаллам, по его могучему телу пробежала дрожь, лицо его свело, а глаза жадно заблестели. Казалось, он специально растягивал это занятие, упиваясь каждым камнем, который оказывался у него в руках. Наконец, покончив со своим занятием, садовник сунул картонку себе под блузу и, поманив Гарри за собой, направился в сторону дома.

У двери их встретил молодой человек, по виду священник. Он был темноволос и на удивление благообразен. Лицо его светилось смирением и одновременно твердостью. Одет он был весьма опрятно, как и подобает представителю его сословия. Садовник был явно недоволен этой встречей, однако постарался придать лицу радостное выражение и с подобострастной улыбкой обратился к молодому священнослужителю:

– Чудесный сегодня денек выдался, мистер Роллз! Ну прямо благодать Божья! А это мой друг. Зашел розами полюбоваться. Я подумал, никто из жильцов против не будет, вот и разрешил ему.

– Лично я не имею ничего против, – ответил преподобный мистер Роллз. – И думаю, что остальные не стали бы возражать против такой мелочи. Да и сад ведь принадлежит вам, мистер Рэберн. Раз уж вы позволяете нам прогуливаться по нему, было бы черной неблагодарностью осмелиться вмешиваться в ваши отношения с друзьями. Однако мне кажется, – добавил он, – что мы с этим джентльменом уже встречались. Мистер Хартли, кажется? Вам случилось упасть? Какое несчастье.

И он протянул руку.

Нечто вроде девичьей застенчивости, смешанной с желанием оттянуть как можно дольше необходимость что-то объяснять, заставило Гарри не ухватиться за этот шанс на спасение и отречься от собственного имени. Он предпочел довериться садовнику, который, по крайней мере, ничего не знал о нем, а не думать о том, к чему могут привести любопытство и, возможно, сомнения знакомого ему человека.

– Боюсь, что произошла какая-то ошибка, – сказал он. – Меня зовут Томлинсон, и я друг мистера Рэберна.

– В самом деле? – удивился мистер Роллз. – Сходство просто поразительное.

Мистер Рэберн, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, слушая этот разговор, почувствовал, что сейчас самое время прекратить его.

– Что ж, приятной вам прогулки, сэр, – сказал он.

С этими словами он втащил Гарри в дом, а потом – в комнату с окном в сад. Первым делом он опустил штору, поскольку мистер Роллз, озадаченно сдвинув брови, все еще стоял там, где они его оставили. Потом он высыпал на стол содержимое разорванной картонки и с восторженным видом уставился на сокровища жадными глазами, потирая руками бедра. Гарри испытал новые муки, глядя на искаженное алчностью лицо. Он никак не мог поверить, что из чистого и безмятежного мира он единым духом был вырван в отвратительный мир низких и преступных побуждений. Он не помнил за собой ни одного прегрешения, но теперь его ждала расплата в ее самой изощренной и жестокой форме – ожидание наказания, подозрение честных людей и компания злых и грубых личностей. Ему казалось, что он с радостью отдал бы свою жизнь, лишь бы оказаться подальше от этой комнаты и лишиться общества мистера Рэберна.

– Ну вот, – сказал тот, разделив сокровища на две почти равные части и придвинув одну из горок к себе. – Ну вот. За все в мире нужно платить, и за что-то очень дорого. Хочу сказать вам, мистер Хартли, если вас на самом деле так зовут, что я человек очень простой и отзывчивый. Доброта моя всю жизнь, можно сказать, мешала мне. Я бы мог прикарманить себе все эти камушки, если б захотел, и вы, как я погляжу, и пикнуть не посмели бы. Да, видать, приглянулись вы мне чем-то. Нету у меня никакого желания обирать вас. Так что, видите, только по доброте своей я предлагаю поделиться. И вот это, – он указал на две кучки, – доли. Разделил я справедливо и по-дружески. Есть у вас возражения, мистер Хартли? Я за каждую брошку торговаться не стану.

– Но, сэр, – воскликнул Гарри, – то, что вы мне предлагаете, невозможно. Эти драгоценности не мои, и я не имею права делить то, что мне не принадлежит. Ни с кем и ни на какие доли.

– Не ваши, говорите? – ответил Рэберн, окидывая его недобрым взглядом. – И ни с кем, значит, не можете делиться? Ну, так очень жаль, скажу я вам, потому что тогда мне придется отвести вас в участок. А это полиция, помните об этом! – многозначительно прибавил он. – Подумайте, каким позором это станет для уважаемых родителей ваших. Поразмыслите, – продолжал он, сжав запястье Гарри, – поразмыслите о колониях и судном дне.

– Я не могу, – взвыл Гарри. – Я не виноват. Вы не пойдете со мной на Итон-плейс?

– Нет, – ответил громила. – Не пойду, это уж точно. Делить побрякушки будем здесь.

Тут он неожиданно и резко крутанул запястье несчастного парня.

Гарри не смог сдержать крика, лицо его покрылось потом. Быть может, боль и страх обострили его разум, но, как бы то ни было, все это дело тут же представилось ему совсем в другом свете, и он увидел, что ему не остается ничего другого, кроме как согласиться на предложение этого негодяя, с тем чтобы потом, при более благоприятных условиях, когда с него самого будут сняты все обвинения, найти этот дом и заставить его вернуть отнятое.

– Я согласен, согласен! – простонал он.

– Вот и умница, – усмехнулся садовник и отпустил руку. – Я так и думал, что вы наконец поймете свою выгоду. Эту коробку, – продолжил он, – я сожгу со своим мусором от греха подальше, а то еще увидит кто. Ну а вы давайте пока, сгребайте свою часть и прячьте в карман.

Гарри послушно принялся выполнять указание.

Рэберн стоял рядом и наблюдал, при этом то и дело, прельстившись каким-нибудь особенно ярким блеском, выуживал из доли секретаря очередное украшение и добавлял его к своим.

Когда дележ был окончен, они направились к выходу. Осторожно приоткрыв дверь, Рэберн высунул голову на улицу и осмотрелся. Очевидно, на ней не было никого, потому что он внезапно положил на затылок Гарри ладонь и, наклонив его голову так, чтобы он не мог видеть ничего, кроме ступенек крыльца и дороги у себя под ногами, грубо подталкивая, перевел его через улицу, потом вывел на другую и сделал еще один поворот. Длилась эта унизительная процедура минуты полторы, и Гарри успел сосчитать три поворота, прежде чем хулиган отпустил его и с криком «А теперь проваливай!» метким атлетическим пинком отправил лицом вниз на мостовую.

Когда Гарри, оглушенный, с расквашенным носом, кое-как пришел в себя, от садовника уже и след простыл. И тогда в первый раз злость и боль обуяли его настолько, что он разрыдался, сидя прямо посреди дороги.

Немного уняв свое горе, он стал осматриваться и читать названия улиц, на пересечении которых его оставил садовник. Он по-прежнему находился в неведомых ему западных районах Лондона, в окружении вилл и больших садов. В одном из окон он заметил несколько лиц – эти люди явно стали свидетелями его несчастья. Почти сразу из этого дома к нему выбежала служанка со стаканом воды в руке. Почти в ту же секунду с другой стороны к нему направился какой-то грязный бродяга, слонявшийся неподалеку.

– Бедненький, – жалостливо произнесла служанка. – Как жестоко с вами обошлись! Боже, да у вас же все колени изрезаны! И одежда вся изодрана. Вы знаете негодяя, который это сделал с вами?

– Знаю! – вскричал Гарри, немного освеженный водой. – И я этого так не оставлю! Он дорого за это заплатит, обещаю вам!

– Вам бы лучше зайти в дом, умыться и причесаться, – продолжила служанка. – Хозяйка пустит вас, не бойтесь. Я подниму вашу шляпу. Боже правый! – воскликнула тут она. – Да вы тут всю улицу бриллиантами засыпали.

И это была сущая правда, ибо большая часть из того, что осталось ему после грабительского дележа мистера Рэберна, высыпалась из его кармана, когда он летел кувырком, и теперь драгоценности снова сверкали на земле. Секретарь возблагодарил небеса, что у служанки оказались такие острые глаза. «Хорошо, что ничего похуже не случилось», – подумал он, и спасение остатков сокровища показалось ему событием чуть ли не таким же важным, как утрата его большей части. Но увы! Как только он наклонился, чтобы собрать украшения, бродяга совершил быстрый рывок, одним движением руки сбил с ног Гарри и служанку, зачерпнул обеими руками пригоршню бриллиантов и с поразительной быстротой задал деру по улице.

Гарри, как только поднялся на ноги, с криками понесся за вором вдогонку, но у того словно крылья на ногах выросли, да и, похоже, он слишком хорошо ориентировался в этих местах, поскольку его преследователь, свернув следом за ним в один из переулков, не увидел там никаких следов беглеца.

В глубочайшем унынии Гарри вернулся к месту катастрофы, где дожидавшаяся его служанка честно отдала ему шляпу и то малое, что осталось от сокровища. Гарри поблагодарил ее от всей души, после чего, не имея больше никакого желания экономить, отправился к ближайшей стоянке кэбов и поехал на Итон-плейс.

Как только он прибыл на место, ему сразу показалось, что в доме творится что-то неладное, как будто какое-то горе постигло его обитателей. Все слуги были собраны в передней, и они не смогли (впрочем, и не сильно старались) скрыть веселья при виде жалкой, обшарпанной фигуры секретаря. Стараясь держаться достойно, он прошествовал мимо них и направился прямиком в будуар. Когда Гарри открыл дверь, его взору представилась поразительная, если не сказать зловещая, картина: генерал, его жена и (кто бы мог подумать?!) Чарли Пендрегон сидели тесным кружком и с сосредоточенными лицами оживленно обсуждали какой-то важный вопрос. Гарри сразу понял, что ему не придется ничего объяснять: как видно, генералу уже откровенно рассказали о намерении залезть ему в карман и о печальном провале плана. Так что теперь они решили объединить силы против нависшей над ними общей опасности.

– Ну наконец-то! – воскликнула леди Ванделер. – Вот он. Картонку, Гарри… Картонку!

Но Гарри стоял перед ними, точно в воду опущенный, не смея оторвать взор от пола.

– Ну же! – крикнула она. – Скажите что-нибудь! Где картонка?

Мужчины повторили ее просьбу, сопроводив ее угрожающими жестами.

Гарри достал из кармана пригоршню украшений. Он был бледен, как сама смерть.

– Это все, что осталось, – сказал он. – Но клянусь Господом Богом, я не виноват, что так случилось. И я уверен, если вы наберетесь терпения, что-то еще удастся вернуть, хотя что-то, к сожалению, пропало навсегда.

Леди Ванделер ахнула.

– Боже! Все наши бриллианты пропали. А у меня долгу за платья девяносто тысяч фунтов.

– Сударыня, – сказал генерал. – Вы могли бы выбросить свои побрякушки в сточную канаву, вы могли бы наделать долгов в пятьдесят раз больше названной вами суммы, вы украли диадему и кольцо моей матери, но природа все равно взяла бы свое, и я простил бы вас. Но, сударыня, вы похитили Алмаз раджи, «Око света» – так его поэтично называют на Востоке. «Гордость Кашгара!» – вскричал генерал, воздев руки. – После этого, сударыня, между нами все кончено!

– Поверьте, генерал, – сказала она, – это одна из лучших речей, которые я до сих пор от вас слышала. И поскольку нас теперь ждет разорение, я почти даже рада этой перемене, если она отдалит меня от вас. Вы достаточно часто повторяли, что я вышла за вас по расчету, так вот я теперь могу сознаться вам, что всегда горько жалела об этой сделке. И если бы вы сейчас были свободны и имели бриллианты величиной с вашу голову, я бы даже служанке своей посоветовала не идти на подобный отвратительный союз. А что до вас, мистер Хартли, – продолжила она, повернувшись к секретарю, – вы уже достаточно проявили свои ценные качества в этом доме. Теперь мы убедились, что у вас нет ни характера, ни здравого смысла, ни чувства собственного достоинства, и теперь я вижу для вас лишь один выход: удалиться отсюда, желательно без промедления, и, если такое возможно, никогда сюда не возвращаться. Оклад свой можете востребовать с моего бывшего мужа в качестве кредитора.

Не успел Гарри постичь смысл одной оскорбительной речи, как генерал напустился на него с другой.

– А пока что, – сказал он, – прошу пройти со мной в полицейский участок. Вы можете обмануть простого солдата, но от недремлющего ока закона вам ничего не скрыть. Если, благодаря вашим тайным интрижкам с моей женой, мне предстоит провести остаток жизни в нищете, то, будьте уверены, я позабочусь, чтобы и вы не остались без должной награды за старания. И Бог лишит меня безмерного счастья, если вы не будете до конца своих дней щипать паклю на каторге.

С этими словами генерал выволок Гарри из комнаты, протащил вниз по лестнице и повел его дальше по улице в районный полицейский участок.

На этом, говорит мой арабский рассказчик, закончилась печальная история шляпной картонки. Но случай этот стал для несчастного секретаря началом новой жизни, сделал из него настоящего мужчину. Полиции не составило труда убедиться в его невиновности, и, после того как он оказал следствию самую активную помощь, один из начальников сыскного отделения даже похвалил его за честность и простоту поведения. Несколько человек приняли участие в судьбе горемыки, а вскоре он унаследовал определенную сумму от своей одинокой тетушки, жившей в Вустершире. После этого он женился на Пруденс и уплыл вместе с ней в Бендиго[5] или, по другим сведениям, в Тринкомали[6], радуясь жизни и питая самые светлые надежды.

Рассказ о молодом человеке духовного звания

Преподобный Саймон Роллз преуспел в изучении этических наук, но ближе всего его сердцу было богословие. Его эссе «О христианской доктрине общественного долга» после публикации обратило на себя внимание кое-кого в Оксфордском университете, и в духовных и ученых кругах стали полагать, что юный мистер Роллз задумал более основательный труд (поговаривали, что монографию), посвященный авторитетности отцов церкви. Однако ни эти достижения, ни великие замыслы никоим образом не способствовали его продвижению по службе, и молодой священник все еще дожидался своего первого назначения на должность викария, когда как-то раз во время случайной прогулки по Стокдоув-лейн он набрел на спокойный пышный сад, и присущее ему стремление к уединению и научным занятиям, а также невысокая плата, которую просили за жилье, привели к тому, что он поселился у мистера Рэберна.

Вскоре он завел себе привычку каждое утро после семи-восьми часов работы над святым Амвросием или святым Иоанном Златоустом прохаживаться какое-то время в раздумье среди роз. И, как правило, то было самое плодотворное времяпрепровождение за весь день. Однако даже искренняя тяга к мысли, даже восторг, который дает предвкушение работы над большими, глубокими вопросами не всегда могут избавить разум философа от мелочных потрясений и общения с суетным миром. Когда мистер Роллз наткнулся на секретаря генерала Ванделера, оборванного и окровавленного, рядом со своим домовладельцем, когда он заметил, как оба при встрече с ним побледнели, а после старательно уходили от вопросов, и, главное, когда первый из них, не моргнув, отрекся от своего имени, святые отцы мигом вылетели у него из головы, уступив место грубому любопытству.

«Я не мог ошибиться, – подумал он. – Это мистер Хартли, вне всякого сомнения. Но почему он в таком плачевном виде? Почему отказывается от своего имени? И что у него может быть общего с этим угрюмым негодяем – моим хозяином?»

Пока он пытался найти ответы на эти вопросы, другое любопытное обстоятельство привлекло его внимание. В небольшом окне рядом с дверью появилось лицо мистера Рэберна, и он случайно встретился взглядом с мистером Роллзом. Садовник казался чем-то озабоченным и даже встревоженным и сразу же резко опустил штору.

«Может быть, в этом ничего и нет, – отметил про себя мистер Роллз. – Может быть, все просто чудесно, но только я так не думаю. Настороженность, скрытность, подозрительность, – продолжал размышлять он. – Все это указывает на то, что эта парочка замыслила что-то недоброе».

В мистере Роллзе проснулся сыщик, который живет в каждом из нас. Он быстро овладел его сознанием и заставил быстрым, уверенным шагом, не имевшим ничего общего с его обычной походкой, отправиться в сад на поиск улик. Когда молодой клирик приблизился к месту падения Гарри, он сразу же заметил поломанный розовый куст и следы на земле. Взглянув вверх, он увидел царапины на стене и кусок штанины, болтающийся на осколке бутылки. Так вот как к мистеру Рэберну заходит его дорогой друг! Вот, значит, каким образом секретарь генерала Ванделера любуется красотами цветника. Мистер Роллз даже тихонько присвистнул, когда наклонился, чтобы осмотреть землю. Он определил место, куда приземлился Гарри, рухнув со стены, опознал плоские глубокие следы мистера Рэберна, оставленные им в том месте, где он поднимал секретаря за шиворот. Более того, при ближайшем изучении он даже сумел различить на земле вмятины и бороздки от пальцев, как будто кто-то торопливо собирал что-то рассыпавшееся по земле.

«Честное слово, – подумал он, – это уже становится интересным».

И в тот же самый миг он заметил что-то почти полностью вдавленное в землю. Через секунду он эксгумировал изящную сафьяновую коробочку с золотой застежкой, украшенную восточными узорами. Ее попросту втоптали в землю, и лишь поэтому она осталась незамеченной мистером Рэберном во время торопливых поисков. Мистер Роллз открыл коробочку и едва не задохнулся от изумления, граничащего с ужасом, ибо взору его открылся лежащий на бархатной зеленой подушечке алмаз невероятного размера и чистейшей воды. Он был размером с утиное яйцо, прекрасно огранен и не имел ни одного изъяна. Когда на него упало солнце, он исторг сияние, подобное электрическому, и засветился изнутри тысячью огней.

Мистер Роллз не был знатоком драгоценных камней, но Алмаз раджи был чудом и говорил сам за себя. Если бы его нашел какой-нибудь деревенский ребенок, он бы с криком побежал к ближайшему дому; дикарь пал бы ниц перед таким поразительным фетишем. Молодой клирик не мог оторвать взгляда от этого прекрасного камня. Мысль о его огромной стоимости завладела его разумом безраздельно. Он понимал: ценность того, что он держит в руке, превышает доходы архиепископа за многие-многие годы; этим камнем можно оплатить возведение соборов более величественных, чем Илийский или Кельнский; тому, кто владеет им, он дает возможность навсегда избавиться от мирских забот, спокойно и неторопливо следовать своим наклонностям, беспрепятственно предаваться любимым занятиям. А когда он немного повернул камень, тот снова еще ярче брызнул лучами, которые, казалось, пронзили его сердце.

Роковые решения часто принимаются за один миг и без вмешательства тех частей мозга, которые отвечают за рациональное мышление. Так случилось и с мистером Роллзом. Он быстро оглянулся, увидев, как и мистер Рэберн незадолго до того, лишь залитый солнцем цветник, высокие кроны деревьев и дом с занавешенными окнами, убедился, что рядом никого нет, захлопнул коробочку, положил ее в карман и, опустив голову, быстро, как будто чувствуя вину, пошел в свой кабинет.

Преподобный Саймон Роллз похитил Алмаз раджи.

В тот же день приехала полиция с Гарри Хартли. Садовник, который от страха трясся как в лихорадке, сразу же отдал свою добычу. Драгоценности были опознаны и описаны в присутствии секретаря. Мистер Роллз со своей стороны был весьма услужлив, с готовностью рассказал все, что знал, и выказал сожаление, что более ничем не может помочь служителям закона.

– Однако, – добавил он, – я полагаю, дело уже можно считать закрытым.

– Отнюдь, – ответил человек из Скотленд-Ярда и, рассказав о втором ограблении, непосредственной жертвой которого стал Гарри, поведал о все еще не найденных драгоценностях и отдельно описал Алмаз раджи.

– Должно быть, этот камень стоит целое состояние, – предположил мистер Роллз.

– Десять состояний! Двадцать состояний! – воскликнул полицейский.

– Но чем больше его цена, тем труднее его будет продать, – проницательно заметил Саймон. – Такую вещь ведь невозможно не узнать. Это все равно что продавать собор Святого Павла.

– Совершенно верно! – кивнул сыщик. – Но если у вора есть голова на плечах, он распилит камень на три-четыре части, ему и этого хватит, чтобы жить богачом до конца своих дней.

– Спасибо, – сказал клирик. – Вы не представляете, как мне было интересно поговорить с вами.

На это полицейский сказал, что при его профессии приходится узнавать много удивительного, и сразу после этого ушел.

Мистер Роллз вернулся в свою комнату. Она показалась ему меньше и беднее обычного. Никогда еще материалы для работы не вызывали у него так мало интереса. Он презрительно покосился на свою библиотеку, потом стал брать с полки книги отцов церкви, том за томом, просматривать их, но не находил в них ничего подходящего.

«Эти старики, – размышлял он, – несомненно, заслуживают огромного уважения, но, по-моему, все они были далеки от жизни. Взять, допустим, меня. Я достаточно образован, чтобы быть епископом, но не знаю, как распорядиться украденным алмазом. Обычный полицейский кое-что подсказал, и то я, со всей своей ученостью, не понимаю, как воплотить в жизнь его подсказку. Все это наводит на очень нехорошие мысли об университетском образовании».

Придя к такому заключению, он пнул книжную полку, надел шляпу, вышел из дому и, не оглядываясь, направился в клуб, членом которого состоял. В этой обители земного покоя он надеялся найти какого-нибудь сведущего и бывалого человека. В читальной комнате он увидел нескольких приходских священников и одного архидиакона. Трое журналистов и некий сочинитель, пишущий на тему высшей метафизики, играли в бильярд, а к обеду явили свой заурядный, пустой лик лишь несколько завсегдатаев клуба. Ни один из них, размышлял мистер Роллз, не смыслит в опасных делах больше, чем он сам. Здесь не было никого, кто мог бы указать ему выход из его затруднения. Наконец, медленно, точно с трудом, поднявшись по лестнице, в курительной комнате он увидел осанистого человека, одетого нарочито просто, который курил сигару и читал «Фортнайтли ревью». У него было на удивление безмятежное лицо без малейших признаков утомления, в облике его чувствовалось нечто располагающее к доверию и вызывающее желание подчиниться. Чем дольше молодой клирик всматривался в его лицо, тем больше убеждался, что нашел того, кто мог бы снабдить его дельным советом.

– Сэр, – промолвил он, – я прошу прощения, что вторгаюсь в ваше уединение, но, глядя на вас, я понял, что вижу перед собой человека, знающего мир.

– Да, я в самом деле могу о себе такое сказать, – ответил незнакомец, откладывая газету с любопытным и несколько удивленным взглядом.

– Видите ли, сэр, я ученый, – продолжил священник. – Изучаю патристику и живу затворником в окружении чернильниц и книг. Одно недавнее событие открыло мне глаза на неправильность моего существования, и теперь я хочу изменить свою жизнь. Говоря «жизнь», – продолжил он, – я имею в виду жизнь не из романов Теккерея, а жизнь преступную, связанную с тайными возможностями нашего общества. Мне хочется знать, как нужно себя вести в исключительных обстоятельствах. Я усердный читатель. Скажите, можно ли найти ответы на мои вопросы в книгах?

– Вы ставите передо мной сложную задачу, – ответил незнакомец. – Признаюсь, я не большой знаток по части книг, кроме тех, которыми можно занять время в поезде, хотя, по-моему, есть заслуживающие внимания труды по астрономии, сельскому хозяйству и искусству изготовления бумажных цветов, да еще пара-тройка руководств, как пользоваться глобусом. Но боюсь, что по менее очевидным областям жизни вам не найти ничего такого, что заслуживало бы доверия. Хотя, постойте, – добавил он. – Вы читали Габорио?

Мистер Роллз вынужден был признаться, что никогда даже не слышал этого имени.

– У Габорио вы можете найти кое-что для себя полезное, – продолжил незнакомец. – По крайней мере, он наводит на определенные раздумья. К тому же его весьма ценит князь Бисмарк, так что вы будете коротать время, так сказать, в хорошей компании.

– Сэр, – сказал священник, – я бесконечно обязан вам за любезность.

– Вы уже с лихвой отблагодарили меня, – сказал его собеседник.

– Чем же? – поинтересовался Саймон.

– Необычностью просьбы, – ответил джентльмен и с вежливым жестом, как будто испрашивая разрешения, снова взялся за «Фортнайтли ревью».

По пути домой мистер Роллз купил книгу о драгоценных камнях и несколько романов Габорио. Последние он жадно читал и просматривал до самого позднего вечера, но хоть они и подсказали ему несколько неожиданных идей, однако о том, как поступать с украденными драгоценными камнями, в них не было ни слова. К его неудовольствию, выяснилось, что вся полезная информация там скрыта слоями романтического пустословия, а не собрана в строгом порядке, как делается в пособиях, и он пришел к выводу, что хоть автор и уделял много внимания интересующей его теме, но был совершенно не знаком с таким понятием, как научный подход. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что характер и ловкость месье Лекока вызвали у него восхищение.

«Это был действительно великий человек, – размышлял мистер Роллз. – Этот мир он знал не хуже, чем я знаю «Свидетельства» Пейли. Все ему было по плечу, за что бы он ни брался, причем даже в самых отчаянных ситуациях. Боже! – неожиданно воскликнул он. – Не это ли главный урок для меня?! Я должен сам научиться распиливать камни».

Он сразу почувствовал себя так, будто затруднительное положение уже осталось позади. Ему вспомнилось, что он знавал когда-то одного ювелира, некоего Б. Маккэлока, жившего в Эдинбурге. Наверняка он с радостью научит его основам своей профессии. Несколько месяцев, возможно лет, тяжелого и грязного труда – и у него хватит умения и хитрости на то, чтобы самостоятельно распилить и с выгодой для себя продать Алмаз раджи. А потом он сможет вернуться к своим исследованиям. Богатому и не обремененному мирскими заботами о насущном ученому будут завидовать все. Золотые видения преследовали его всю ночь, и он проснулся с первыми лучами солнца посвежевшим и в прекрасном расположении духа.

В тот день полиция должна была опечатать дом мистера Рэберна, и это послужило прекрасным поводом для отъезда. Ощущая небывалую легкость на сердце, он собрал вещи и отправился с ними на Кингс-Кросс. Оставив свой багаж в камере хранения, он вернулся в клуб, чтобы скоротать время до поезда и пообедать.

– Если собираетесь сегодня обедать здесь, Роллз, – сказал ему кто-то из знакомых, – можете увидеть двух самых замечательных людей в Англии: принца Флоризеля Богемского и старика Джека Ванделера.

– О принце я слышал, – ответил мистер Роллз, – а с генералом Ванделером даже пару раз встречался в обществе.

– Генерал Ванделер осёл! – заявил его собеседник. – Это его брат – Джон[7], известный искатель приключений, знаток драгоценных камней и один из самых умных дипломатов в Европе. Вы разве не слышали о его дуэли с герцогом де Валь д’Оржем? О его злодеяниях и всех тех зверствах, которые он совершил, когда был диктатором Парагвая? Или о том, как он нашел пропавшие драгоценности сэра Самюэла Ливая? О тех услугах, которые он оказал правительству во время индийского мятежа? Об услугах, которые очень помогли правительству, но которые оно так и не решилось признать? Право слово, я уж и не знаю, что в таком случае можно называть славой… или, если угодно, скандальной известностью, потому что к Джеку Ванделеру удивительно подходят оба этих понятия. Поспешите вниз, – продолжил он. – Найдите столик поближе к ним и держите ухо востро. Услышите много интересного.

– Но как мне узнать их? – спросил священник.

– Как узнать?! – поразился его друг. – Да принц – один из красивейших людей в Европе. Если и есть человек, который выглядит, как настоящий король, так это он. Ну а Джек Ванделер – если вы можете представить себе Одиссея в семьдесят лет с сабельным шрамом через все лицо, так это он. Как узнать! Да их невозможно не заметить даже в толпе зрителей на дерби!

Роллз поспешно направился вниз в столовую. Его знакомый не соврал. Эту пару нельзя было не узнать. Старик Джон Ванделер сохранил поразительную для своих лет форму. Не оставляло сомнений, что этот человек наделен богатырской силой и привык сносить тяготы и лишения. Он не походил ни на фехтовальщика, ни на моряка, ни на того, кто привык проводить время в седле; в нем как будто соединялись все эти типажи, он словно собрал в себе навыки и сноровку, необходимые для всех этих занятий. Открытое лицо, орлиный профиль, высокомерное и заносчивое выражение – весь его вид говорил о том, что это человек действия, натура решительная, жесткая и неразборчивая в средствах. Густые седые волосы и глубокий сабельный шрам, пересекавший нос и висок, придавали какую-то первобытную дикость лицу и без того примечательному и грозному.

В его компаньоне, принце Богемском, мистер Роллз с изумлением узнал джентльмена, который посоветовал ему почитать Габорио. Принц Флоризель, редко посещавший этот клуб, почетным членом которого (как, впрочем, и почти всех остальных) являлся, несомненно, дожидался Джона Ванделера, когда Саймон накануне вечером обратился к нему за советом.

Остальные обедавшие скромно расселись по углам столовой, предоставив паре знаменитостей определенную долю уединения. Но молодой церковник, не почувствовав благоговейного трепета перед столь выдающимися особами, направился в их сторону и смело сел за ближайший стол.

Такого разговора молодому ученому действительно слышать еще не приходилось. Бывший парагвайский диктатор рассказывал о многочисленных и удивительных приключениях, происходивших с ним в разных уголках земли, а принц сопровождал его повествование комментариями, которые умный человек нашел бы даже более интересными, чем сам рассказ. Таким образом, две формы проявления человеческого опыта, соединившись, предстали перед молодым священником. Он не знал, кем из них восхищаться больше: отчаянным практиком или же тонким знатоком; человеком, который увлеченно рассказывал о собственных деяниях и пережитых опасностях, или же тем, кто, подобно Богу, знал все, не испытав ничего. Манеры каждого из них в полной мере соответствовали их роли в беседе. Диктатор отличался резкостью выражений и жестов, кулак его то сжимался, то разжимался, а то и грубо обрушивался на стол, зычный голос звучал громогласно. Принц же, напротив, казался воплощением вежливой уступчивости и царственного спокойствия. Малейшее движение, мельчайшее изменение интонации его голоса значили куда больше, чем все крики и размахивания его компаньона. Если он и рассказывал о собственных приключениях, что, должно быть, случалось довольно часто, делалось это с таким спокойным видом, что совершенно не выделялось на фоне остальных его слов.

Наконец речь у них зашла о недавних ограблениях и об Алмазе раджи.

– Этому камню лучше бы покоиться на дне моря, – заметил принц Флоризель.

– Я ведь тоже Ванделер, – ответил диктатор. – Поэтому ваше высочество должно понимать, что я не могу с этим согласиться.

– Я говорю с позиций государственной политики, – сказал принц. – Вещи настолько ценные должны находиться в коллекции какого-нибудь вельможи или храниться в сокровищнице великой державы. Отдавать их в руки простым смертным – все равно что назначать цену самой добродетели, и если бы раджа Кашгара (а этот вельможа, насколько я понимаю, человек весьма просвещенный) хотел отомстить европейцам, он не мог бы достигнуть своей цели скорее, как послав нам это яблоко раздора. Не существует такого целомудрия, которое устояло бы перед подобным искушением. Даже я сам, несмотря на то что у меня достаточно собственных привилегий и обязанностей, даже я, мистер Ванделер, не поручусь, что, если бы он попал ко мне в руки, я бы не поддался влиянию этого одурманивающего сокровища. Ну а что касается вас, настоящего ценителя камней и профессионального охотника за алмазами, я не верю, что в полицейском справочнике найдется такое преступление, которое вы не совершили бы; я не верю, что у вас есть такой друг, которого вы с готовностью не предали бы; не знаю, есть ли у вас семья, но, если бы была, я утверждаю, что вы пожертвовали бы собственными детьми, – и все это ради чего? Не для того, чтобы обогатиться, и не для того, чтобы сделать свою жизнь приятней или добиться большего уважения, а только лишь ради того, чтобы иметь возможность называть этот камень своим те пару лет, которые остались вам до смерти, ради того, чтобы открывать сейф и любоваться им, как другие любуются картинами.

– Это правда, – ответил Ванделер. – Мне приходилось охотиться почти на все, от мужчин и женщин до москитов, я нырял за кораллами, я преследовал китов и тигров, но алмазы – самая дорогая добыча. Они прекрасны и ценны – одно это может окупить усилия, потраченные на их поиски. Сейчас, ваше высочество наверняка понимает это, я иду по следу. На моей стороне сноровка и богатый опыт. Я знаю каждый драгоценный камень в коллекции своего брата, как овчар знает своих овец, и я либо найду их все до единого, либо умру, занимаясь поисками.

– Сэр Томас Ванделер будет вам весьма благодарен, – сказал принц.

– Сомневаюсь, – рассмеялся в ответ диктатор. – Но кто-то из Ванделеров будет, это точно. Томас или Джон, Петр или Павел – все мы апостолы одной веры.

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать, – брезгливо произнес принц.

Тут к ним подошел лакей и сообщил мистеру Ванделеру, что кэб ждет его у двери.

Мистер Роллз взглянул на часы, увидел, что ему тоже пора, и это совпадение ему очень не понравилось, потому что никакого желания еще раз встретиться с неистовым охотником за алмазами у него не было.

Поскольку усердные научные занятия сказывались на нервной системе молодого человека, путешествовать он предпочитал с комфортом. Вот и на этот раз он купил себе билет в мягкий вагон.

– Вам очень повезло, – сказал проводник. – Во всем вагоне с вами едет лишь один пассажир, да и тот в другом купе.

Перед самым отправлением поезда, когда уже проверяли билеты, мистер Роллз наконец увидел своего попутчика, который в сопровождении нескольких грузчиков садился в вагон. Как и следовало ожидать, им оказался именно тот человек, которого ему хотелось видеть меньше всего, – старик Джон Ванделер, бывший диктатор.

Спальные вагоны поездов, курсировавших по Большой северной линии, делились на три отдельных помещения: по одному купе для пассажиров в концах вагона и одно – посередине, где размещались удобства. Раздвижные двери отделяли пассажиров от туалета, но в связи с отсутствием на них замков и задвижек можно сказать, что это была общая территория.

Изучая свои позиции, мистер Роллз понял, что практически не защищен от вторжения. Если бы диктатору вздумалось вечером нагрянуть к нему в гости, ему не оставалось бы ничего другого, кроме как принять его. Никакими средствами обороны он не запасся, поэтому сидел на своем диване, как солдат в окопе, ожидая атаки в любую минуту. Это положение обернулось для него сильнейшим беспокойством. Он с тревогой вспоминал хвастливые речи своего попутчика, произнесенные тем в столовой, и его заверения в собственной безнравственности, которые вызвали отвращение у принца. Священник вспомнил, что когда-то читал о людях, наделенных удивительным даром чувствовать близость драгоценных металлов. Якобы они ощущали золото даже на большом расстоянии и через стены. «А что, если нечто подобное возможно и с алмазами? – размышлял он. – И если такое действительно бывает, кто может быть наделен этой непостижимой для разума способностью в большей степени, чем этот человек, который заслужил прозвище Охотник за алмазами? От такого типа можно ожидать чего угодно!» – решил он и стал с тревогой ждать наступления утра.

Разумеется, он предпринял все, что было в его силах, чтобы обезопасить себя. Алмаз он спрятал в самый дальний внутренний карман под многочисленными наслоениями верхней одежды и благочестиво препоручил себя заботам Провидения.

Поезд, как обычно, шел ровно и быстро, и была преодолена уже почти половина пути, когда сон наконец начал брать верх над беспокойством, теснившим грудь мистера Роллза. Какое-то время он противился его влиянию, но тот давил на него все с большей силой, и где-то под Йорком он был вынужден растянуться на подушках дивана и сомкнуть веки. И почти в тот же миг сознание оставило молодого священника. Его последняя мысль была о страшном попутчике.

Когда он проснулся, все еще было темно, лишь слабо светилась лампа в плотном абажуре, а неутихающий ровный стук колес и мягкое покачивание свидетельствовали о том, что поезд без устали несся к своей цели. Охваченный паническим страхом, мистер Роллз резко сел, ибо во сне его преследовали самые беспокойные видения. Прошло несколько секунд, прежде чем к нему вернулось самообладание, но, после того как он снова положил голову на подушку, заснуть ему уже не удавалось, и он лежал, охваченный сильнейшим возбуждением, не сводя глаз с двери в туалетное отделение. Чтобы закрыться от света, он прикрыл голову своей черной фетровой шляпой и принялся за те мысленные упражнения, которыми люди, страдающие бессонницей, стараются приблизить сон: считал до тысячи или заставлял себя ни о чем не думать. Однако в случае с мистером Роллзом все эти проверенные способы оказались бездейственными. Ему не давала покоя целая дюжина разнообразных тревог. Старик из другого конца вагона преследовал его, точно призрак, в самых жутких формах, и, как бы он ни ложился, алмаз во внутреннем кармане причинял ощутимую физическую боль. Он обжигал, он казался слишком большим, он до кровоподтеков давил на ребра. А случалось, что на какие-то мельчайшие доли секунды у священника возникало желание выбросить его в окно.

Пока он так лежал, произошло нечто странное.

Раздвижная дверь в уборную слегка пошевелилась, потом немного отъехала в сторону и наконец открылась примерно на двадцать дюймов. В уборной лампа не была накрыта абажуром, поэтому в освещенном проеме мистер Роллз без труда увидел голову мистера Ванделера с выражением напряженного внимания на лице. Он почувствовал, что взгляд диктатора устремился прямо на него, и инстинкт самосохранения заставил его затаить дыхание, замереть и опустить веки, чтобы наблюдать за незваным гостем из-под ресниц. Через какой-то миг голова скрылась, дверь снова закрылась.

Диктатор приходил не для того, чтобы напасть, а чтобы осмотреться. Его действия не были угрожающими, он вел себя скорее как человек, который сам чувствовал угрозу. Если мистер Роллз боялся его, то было похоже, что и тот, в свою очередь, был не так уж спокоен насчет мистера Роллза. Судя по всему, он приходил убедиться, что его единственный попутчик спит. Удовлетворив свое любопытство, он мгновенно удалился.

Клирик вскочил на ноги. Бесконечный ужас уступил место безрассудной отваге. Отметив про себя, что стук колес скрывает все остальные звуки, он решил – будь, что будет! – нанести ответный визит. Скинув плащ, который мог сковать движения, он вошел в уборную и прислушался. Как он и ожидал, ничего, кроме грохота колес, не было слышно. Положив ладонь на дверь в противоположное купе, он приоткрыл ее дюймов на шесть, после чего замер и, не удержавшись, удивленно вскрикнул.

Джон Ванделер был в меховой дорожной шапке с отворотами, закрывавшими уши, что, вероятно, в сочетании с шумом колес и помешало ему услышать возглас. По крайней мере, головы он не поднял, а продолжал заниматься своим странным делом. Между ног у него стояла открытая шляпная коробка, в одной руке он держал рукав своего пальто из тюленьей кожи, а во второй – внушительных размеров нож, которым только что распорол шов на рукаве. Мистер Роллз читал о людях, которые возят деньги в поясах, но, поскольку сам он всегда носил только мягкие ремешки, у него не было возможности понять, как это осуществляется в действительности. Но тут на его глазах происходило нечто еще более необычное: похоже, Джон Ванделер под подкладкой рукава своего пальто перевозил алмазы. Уставившись на него, молодой клирик видел, как оттуда одна за другой в шляпную коробку выпадали сверкающие бриллиантовые капли.

Он стоял, точно прикованный к своему месту, и наблюдал за необычным действом. Камни были в основном небольшие и особо не различались ни по форме, ни по блеску. Неожиданно диктатор как будто столкнулся с каким-то затруднением. Он склонился над рукавом и пустил в ход обе руки. Лишь после долгих манипуляций ему удалось извлечь из-под подкладки большую бриллиантовую диадему. Несколько секунд он любовался ею, а потом положил к остальным драгоценностям в коробку. Диадема стала для мистера Роллза лучом света. Он немедленно признал в ней ту самую диадему, которая была украдена у Гарри Хартли бродягой. Ошибки быть не могло. Она была в точности такой, какой ее описал сыщик: рубиновые звезды, сходящиеся к большому изумруду посредине, пересекающиеся полумесяцы и грушевидные подвески, каждая из которых была вырезана из цельного камня, что придавало особую ценность диадеме леди Ванделер.

Мистер Роллз испытал неимоверное облегчение. Диктатор был замешан в этом деле не меньше его самого. Значит, ни один из них не сможет донести на другого. В порыве радости священник глубоко вздохнул, но, поскольку он почти задыхался от волнения, а в горле у него все еще першило от только что пережитого напряжения, вздох перерос в кашель.

Мистер Ванделер поднял глаза. Лицо его исказилось от злобы, глаза широко распахнулись, рот приоткрылся от удивления, граничащего с яростью. Инстинктивным движением он накрыл картонку своим пальто. Полминуты мужчины молча смотрели друг на друга. За это короткое время мистер Роллз (а он был из тех, кто быстро соображает в случае опасности) успел придумать, как ему поступить. План его был отчаянным. Понимая, что рискует головой, он первым нарушил молчание.

– Прошу прощения.

Диктатор слегка вздрогнул и хриплым голосом произнес:

– Что вам угодно?

– Я очень интересуюсь алмазами, – с совершенно невозмутимым видом произнес мистер Роллз. – Двум ценителям стоило бы познакомиться. У меня при себе одна безделушка, которая, возможно, заменит официальное представление.

И с этими словами он спокойно вынул из кармана футляр, на секунду показал Алмаз раджи диктатору и тут же снова ее захлопнул.

– Когда-то это принадлежало вашему брату, – прибавил он.

Джон Ванделер продолжал всматриваться в него с выражением почти болезненного любопытства, но не двигался и молчал.

– Как я успел заметить, – продолжил молодой человек, – наши камни из одной коллекции.

Наконец любопытство диктатора взяло верх над его самообладанием.

– Прошу прощения, – сказал он. – Похоже, начинаю стареть. Совершенно не был готов к такому повороту. Однако прошу, ответьте мне на один вопрос: меня обманывают глаза или вы в самом деле священник?

– Я имею духовное звание, – ответил мистер Роллз.

– Значит, отныне, – воскликнул Ванделер, – я плохого слова не скажу о священниках.

– Вы мне льстите, – проронил мистер Роллз.

– Простите, – сказал диктатор, – простите меня, молодой человек. Вы не трус, но я хочу убедиться, что разговариваю не с последним идиотом. Не соблаговолите ли вы, – продолжил он, откинувшись на спинку дивана, – мне кое-что объяснить. У меня создалось впечатление, что у вас имеется какая-то причина для подобной наглости, и, должен признаться, мне любопытно ее узнать.

– Все очень просто, – ответил клирик. – Дело в том, что я совершенно не знаю этой жизни.

– Буду рад, если вы меня в этом убедите, – ответил Ванделер.

И мистер Роллз рассказал ему о том, каким образом Провидение связало его с Алмазом раджи, начиная с того, как он нашел его в саду Рэберна, и заканчивая отъездом из Лондона на «Летучем шотландце»[8]. Прибавив краткий обзор своих чувств и мыслей, посетивших его за время путешествия, он закончил рассказ такими словами:

– Когда я узнал диадему, я понял, что мы с вами находимся в равном положении по отношению к обществу, и это дало мне надежду (думаю, вы не сочтете ее напрасной), что вы могли бы стать в некотором смысле моим партнером в преодолении трудностей, разумеется, к обоюдной выгоде. Человеку с вашими познаниями и опытом не составит труда правильно распорядиться камнем, в то время как для меня эта задача почти непосильная. С другой стороны, я посчитал, что потеряю почти столько же, если сам распилю камень, да еще неумелой рукой, поэтому я и решил, что лучше щедро заплачу вам за помощь. Дело это, конечно же, довольно деликатное, и, возможно, я позволил себе некоторую дерзость, обращаясь к вам с этой просьбой. Но прошу вас помнить, что для меня подобное в новинку, и я, не имея опыта, не знаю, как принято себя вести в подобных ситуациях. Могу сказать без ложной скромности, что я мог бы, если угодно, весьма недурно женить вас или крестить, но проведение подобных переговоров не входит в число моих достоинств.

– Не хочу вам льстить, – сказал в свою очередь Ванделер, – но, право слово, у вас превосходные способности к преступной жизни. У вас больше достоинств, чем вы думаете. Мне приходилось встречаться со множеством мошенников всех мастей в самых разных частях света, но подобную наглость я вижу впервые. Поздравляю вас, мистер Роллз, вы наконец занялись своим делом! А насчет помощи – я к вашим услугам. Я в Эдинбург всего на день, по делам брата, а потом возвращаюсь в Париж, где обычно живу. Если хотите, можете поехать со мной. И я не сомневаюсь, что до конца месяца смогу уладить ваше дельце. Останетесь довольны.

На этом, вопреки всем принятым традициям своего искусства, наш арабский повествователь прерывает «РАССКАЗ О МОЛОДОМ ЧЕЛОВЕКЕ ДУХОВНОГО ЗВАНИЯ». Я считаю подобную практику прискорбной и неприемлемой, но вынужден следовать первоисточнику, поэтому за окончанием приключений мистера Роллза я отсылаю читателя к последнему номеру в этом цикле, к «РАССКАЗУ О ДОМЕ С ЗЕЛЕНЫМИ СТАВНЯМИ».

Рассказ о доме с зелеными ставнями

Фрэнсис Скримджер, клерк Шотландского банка в Эдинбурге, все свои двадцать пять лет жил спокойной, достойной и безмятежной жизнью. Мать его умерла, когда он был совсем маленьким, но отец, человек здравомыслящий и честный, дал ему прекрасное образование, определив в хорошую школу, а дома привил любовь к порядку и скромность. Фрэнсис, имевший нрав кроткий и нежный, извлек всю возможную выгоду из своего образования и, поступив на службу, с рвением принялся за работу. Его единственным развлечением были субботние прогулки, редкие обеды в семейном кругу и ежегодные двухнедельные путешествия на север в горы или даже на континент в Европу. Он быстро завоевывал расположение начальства и уже получал почти двести фунтов в год и мог рассчитывать на то, что в конечном итоге сумма эта будет почти вдвое больше. Мало кто из молодых служителей банка был так же доволен своим местом, как Фрэнсис Скримджер. Мало кто мог сравниться с ним в усидчивости и трудолюбии. Иногда по вечерам, прочитав ежедневную газету, он игрой на флейте услаждал слух отца, которого очень любил и уважал.

Однажды он получил письмо от известной адвокатской конторы с просьбой о немедленной встрече. На письме стояла отметка: «Конфиденциально», и пришло оно не домой, а на адрес банка. Оба эти обстоятельства взволновали его и заставили с еще большей готовностью откликнуться на вызов. Глава конторы, мужчина весьма строгого вида, сухо поздоровался и сразу же приступил к изложению сути дела, привычно пересыпая свою речь специфическими выражениями и терминами. Некто, чья личность должна была остаться нераскрытой, несмотря на то что адвокат имел все основания доверять этому человеку, короче говоря, человек, занимающий видное положение в стране, пожелал назначить Фрэнсису ежегодное пособие в размере пятисот фунтов в год. Капитал должен был находиться в ведении адвокатской конторы и двух попечителей, которые также должны были остаться неназванными. Щедрый дар сопровождался некоторыми условиями, но он был уверен, что его новый клиент не найдет в них ничего чрезмерного или непозволительного. И он повторил эти два слова с особым выражением, словно давая понять, что расспросы нежелательны.

Все же Фрэнсис поинтересовался характером этих условий.

– В них, – сказал присяжный стряпчий, – как я уже дважды отметил, нет ничего чрезмерного или непозволительного. В то же время я не имею права скрыть от вас, что условия эти очень необычны. Могу даже сказать, что возложенная на нашу контору задача не входит в нашу компетенцию и я бы отказался от этого дела, если бы не репутация джентльмена, который доверил мне его ведение, и, скажу откровенно, мистер Скримджер, если бы не мой личный интерес к вам, вызванный весьма лестными и наверняка заслуженными отзывами, которые я слышал.

Фрэнсис попросил стряпчего высказаться определеннее.

– Вы не представляете, насколько меня волнуют эти условия, – умоляющим голосом добавил он.

– Их всего два, – сказал адвокат и повторил с напором: – Всего два! А речь идет, позвольте напомнить, о пяти сотнях в год… И без налогов. Чуть не забыл, без налогов!

И адвокат многозначительно поднял брови.

– Первое условие, – продолжил он, – очень простое. В воскресенье пятнадцатого числа утром вам необходимо будет находиться в Париже. Там в кассе «Комеди Франсез» вас будет ждать билет на ваше имя. Вам предлагается всего лишь просидеть до окончания представления на указанном месте. И это все.

– Я бы, конечно, предпочел будний день, – заметил Фрэнсис. – Хотя, что уж там, разик можно и…

– Да еще в Париже, мой дорогой сэр, – поддержал его адвокат. – Я, признаться, и сам в чем-то формалист, но при таких-то условиях, да еще в Париже! Я бы на вашем месте не колебался ни секунды.

И оба весело рассмеялись.

– Второе условие более важное, – вернулся к делу присяжный стряпчий. – Оно касается вашей женитьбы. Мой клиент, питая глубокий интерес к вашему благополучию, настоятельно рекомендует вам обратить внимание на одну особу. Настоятельно! Вы понимаете?

– Давайте говорить напрямую, – сказал на это Фрэнсис. – Я должен жениться на женщине, на которую укажет ваш таинственный клиент? Хоть на молодой, хоть на старой, хоть на черной, хоть на белой?

– Меня предупредили, чтобы я заверил вас, что ваш благодетель вопрос о соответствии возраста и положения учел в первую очередь, – ответил адвокат. – Что же касается расы, должен признаться, подобное затруднение мне не пришло в голову и о цвете кожи я не спрашивал. Но если хотите, я немедленно пошлю запрос и при первом же удобном случае сообщу вам ответ.

– Сэр, – сказал Фрэнсис, – нужно еще разобраться, не является ли все это дело чьим-то наглым мошенничеством. Обстоятельства, согласитесь, весьма и весьма подозрительные, я бы даже сказал, сомнительные. Так что, пока мне не станет понятно, что происходит и с какой целью, очень жаль, но я вынужден буду отказаться от этой сделки. Кроме вас, с вопросами мне обращаться не к кому. Я должен узнать, что за этим стоит. Если вы не знаете, не догадываетесь или не имеете права мне что-либо рассказывать, я собираюсь и иду обратно в банк.

– Я не знаю, – ответил адвокат. – Но у меня есть одно предположение. За этим, несомненно, невероятным предложением стоит ваш отец, и никто другой.

– Отец?! – презрительно воскликнул Фрэнсис. – Мой отец – достойнейший человек. Да я знаю каждую его мысль, каждый пенни его богатства!

– Вы меня не так поняли, – сказал адвокат. – Я говорю не о мистере Скримджере-старшем, поскольку не он ваш отец. Когда они с женой приехали в Эдинбург, вам был уже год, но взяли они вас к себе всего лишь за три месяца до этого. Эта тайна тщательно оберегалась, но это факт. Ваш настоящий отец неизвестен, поэтому, я повторяю, мне кажется, что за всем этим делом стоит именно он. И это его указания поручили мне передать вам.

Невозможно описать изумление Фрэнсиса Скримджера, вызванное этим неожиданным известием. О своем замешательстве он сообщил адвокату.

– Сэр, – пролепетал он. – Это так неожиданно, что я должен просить у вас хотя бы несколько часов на раздумья. Сегодня вечером я сообщу, к какому решению пришел.

Адвокат, похвалив его за благоразумие, согласился, и Фрэнсис, отпросившись в банке под каким-то предлогом, отправился в долгую пешую прогулку за город. Там он с головой ушел в обдумывание этого вопроса. Приятное чувство собственной значимости лишь подстегнуло его желание не ошибиться с принятием решения, но с самого начало было ясно, каков будет его ответ. Вся грешная человеческая натура его так и тянулась к пяти сотням в год и тем странным условиям, которыми это предложение сопровождалось. Он вдруг почувствовал неодолимое отвращение к фамилии Скримджер, хотя никогда раньше Фрэнсис не замечал, чтобы она ему не нравилась. Он начал презирать узкие и приземленные интересы своей прошлой жизни. Приняв наконец окончательное решение, он с легким сердцем отправился в обратный путь, наслаждаясь новым для него ощущением силы и свободы. В груди его приятно щекотало от самых радостных предчувствий.

Он успел сказать лишь пару слов адвокату и тут же получил чек за полгода, поскольку, согласно договору, денежное пособие начинало начисляться задним числом – с первого января. С этим документом в кармане он вернулся домой.

Квартира на Скотленд-стрит показалась ему донельзя убогой. Нос его впервые поморщился от запаха похлебки, неожиданно для себя он вдруг заметил несколько недостатков в манерах приемного отца, что удивило его и наполнило чувством, почти неотличимым от омерзения. «Завтра же с утра на первый поезд – и в Париж», – решил он.

Прибыв на место задолго до назначенной даты, он устроился в скромном отеле, где обычно останавливались англичане и итальянцы, и углубился в совершенствование французского языка. Для этого он стал дважды в неделю брать уроки, заводил разговоры со случайными прохожими на Елисейских полях и каждый вечер посещал театр. Он полностью сменил гардероб, оделся по последней моде и стал каждое утро бриться и причесываться у парикмахера на соседней улице. Это придавало ему заграничный вид и, казалось, стирало из памяти последние воспоминания о прошлой жизни.

Наконец в указанную субботу он явился на улицу Ришелье к театральной кассе. Как только он назвался, кассир протянул ему конверт. Чернила, которыми его имя было написано на конверте, еще не успели высохнуть.

– Его только что оставили, – сообщил кассир.

– Вот как! – несколько удивился Фрэнсис. – Не могли бы вы описать того, кто его оставил?

– Конечно. У вашего друга очень запоминающаяся внешность, – ответил кассир. – Это старик, но сильный и красивый. У него седые волосы и, главное, сабельный шрам через все лицо. Такого невозможно не заметить.

– Действительно, – ответил Фрэнсис. – Спасибо, вы очень любезны.

– Да он, наверное, еще не успел далеко уйти, – добавил кассир. – Если поспешите, наверняка догоните его.

Фрэнсису не нужно было повторять дважды. Он стремительно выбежал из театра на середину улицы и стал оглядываться по сторонам. Вокруг он увидел несколько седовласых мужчин, однако, подойдя к каждому, ни одного со шрамом на лице среди них не обнаружил. Почти полчаса он рыскал по ближайшим улицам, пока наконец не понял бессмысленность продолжения поисков. Упущенная возможность встретиться с тем, кому он, несомненно, был обязан изменениями в своей жизни, очень расстроила молодого человека, и, чтобы унять волнение, он решил пройтись.

Путь его лежал по улице Друо и дальше – по улице Мучеников. И надо же, случай помог ему больше, чем любые заранее продуманные планы! Рядом с одним из перекрестков он увидел двух сидящих на скамейке мужчин, занятых оживленным разговором. Один из них был темноволос, молод и красив, в мирской одежде, хотя лицо и осанка безошибочно выдавали в нем церковника. Второй же полностью соответствовал описанию, которое дал кассир. Фрэнсис почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Он знал, что сейчас услышит голос отца. Описав большой круг, он бесшумно подошел к паре и остановился у них за спиной. Мужчины были слишком увлечены беседой, чтобы обращать внимание на что-то еще. Как и ожидал Фрэнсис, разговаривали на английском.

– Ваша подозрительность начинает меня раздражать, Роллз, – сказал старший из мужчин. – Говорю же вам, я делаю все что могу. Миллионы не зарабатываются за минуту. Вам недостаточно того, что я по доброй воле взялся помогать вам, совершенно незнакомому мне человеку? Не слишком ли много вы требуете? Я и так трачу чересчур большие деньги.

– Вкладываете, мистер Ванделер, – поправил его собеседник.

– Хорошо, вкладываю, если хотите. И не по доброй воле, а в надежде на прибыль, – зло согласился Ванделер. – Я здесь не для того, чтобы подбирать выражения. Дело есть дело, и ваше дело, позвольте мне напомнить, слишком грязное, чтобы гонор свой показывать. Либо вы доверяете мне, либо оставьте меня в покое и ищите себе другого помощника, только, ради бога, прекратите свои стенания.

– Я начинаю узнавать мир, – ответил молодой человек. – И я вижу, что у вас есть множество причин, чтобы обмануть меня, и нет ни одной, чтобы вести честную игру. Я сюда приехал тоже не для того, чтобы подбирать выражения. Вам хочется прикарманить алмаз. Вы это понимаете не хуже меня и не посмеете отрицать. Разве вы уже один раз не обыскали мою комнату, подделав мою подпись, когда меня не было дома? Я знаю причину этих постоянных отсрочек. Вы выжидаете. Ведь вы Охотник за алмазами. И рано или поздно, честным путем или обманом вы завладеете им. Так что давайте заканчивать с этим. Еще немного, и я обещаю: вас ждет неприятный сюрприз.

– Не надо мне угрожать, – отрубил Ванделер. – Если не хотите сами нарваться на угрозы. Мой брат тоже здесь, в Париже. Полиция настороже. Так что, если вы будете продолжать испытывать мое терпение своим нытьем, я вас тоже могу удивить, мистер Роллз. Только мой сюрприз будет для вас последним. Я понятно выражаюсь или вам повторить? Всему бывает конец, и мое терпение уже тоже на исходе. Во вторник в семь. Ни днем, ни часом раньше. Даже ни секундой раньше, если вы дорожите своей жизнью. Ну а не хотите ждать – катитесь ко всем чертям, и до свидания.

С этими словами диктатор встал и направился решительным шагом в сторону Монмартра, тряся головой и яростно размахивая тростью. А его собеседник остался на скамейке и, похоже, впал в глубочайшее уныние.

Никогда еще Фрэнсис не испытывал такого изумления и ужаса. Все чувства его пошли кувырком. Полная надежды нежность, которая переполняла его, когда он подходил к скамейке, превратилась в отвращение и отчаяние. Ему вдруг пришло в голову, что старик Скримджер – куда более добрый и достойный родитель, чем этот злобный и опасный интриган. И все же молодой человек сохранил присутствие духа и, не теряя ни секунды, пустился вслед за диктатором.

Седовласого господина прямо-таки распирало от гнева. Он несся вперед, не разбирая дороги, и ни разу даже не повернул головы, пока не добрался до своих дверей.

Его дом стоял на улице Лепик, в той ее части, откуда весь Париж виднелся как на ладони и в воздухе ощущалась чистота, которая бывает в горах. Дом был двухэтажный, с зелеными шторами и ставнями. Все выходившие на улицу окна были плотно закрыты. Над высокой садовой стеной возвышались верхушки деревьев, а саму стену защищали chevaux de frise[9]. Диктатор на мгновение остановился, порылся в кармане, достал ключ, открыл калитку и исчез за оградой.

Фрэнсис осмотрелся. Вокруг почти ни души, дом находился в глубине сада. Похоже, на этом слежка закончилась. Однако, внимательно обозрев окрестности еще раз, он приметил высокий дом, соседний по улице, у которого имелся фронтон, обращенный к саду Ванделера, и на этом фронтоне было одно окно. Подойдя к его двери, он увидел на ней табличку с надписью, что в доме сдаются комнаты без мебели с помесячной оплатой. Комната, из которой открывался вид на сад диктатора, оказалась свободной. Фрэнсис не колебался ни секунды. Он сразу снял комнату, заплатил за месяц вперед и вернулся в гостиницу за вещами.

Отец ему этот старик с сабельным шрамом или не отец, по правильному следу он идет или по ложному – этого Фрэнсис пока еще не знал. Но молодой человек чувствовал, что перед ним какая-то волнующая загадка, и он пообещал себе, что будет продолжать наблюдения, пока не разгадает этой тайны.

Из окна новой комнаты Фрэнсиса Скримджера просматривался весь сад дома с зелеными ставнями. Прямо под ним очень удачно расположился каштан, прикрывающий своими широкими ветками пару скромных деревенских столиков, за которыми, очевидно, обедали в жаркие летние дни. Весь сад, кроме одного уголка, утопал в пышной зелени, даже земли нигде не было видно. Только между столиками и домом он разглядел отрезок гравийной дорожки, ведущей от веранды к садовой калитке. Рассматривая сад через щели между планками жалюзи, которые он побоялся открыть, чтобы не привлечь к себе внимания, Фрэнсис заметил лишь немногое, по чему можно было бы судить об обитателях соседнего коттеджа. И это немногое говорило лишь об их замкнутом характере и любви к уединению. Сад напоминал монастырский, дом чем-то походил на тюрьму: зеленые ставни на фасаде опущены, дверь на веранду закрыта. Насколько было видно, освещенный вечерним солнцем сад был безлюден. Лишь тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из единственной трубы, указывала на то, что в доме живут люди.

Чтобы скрасить безделье и не заскучать, Фрэнсис купил «Эвклидову геометрию» на французском языке и начал переписывать ее и переводить, сидя на полу и используя вместо стола чемодан – в комнате не было ни стола, ни стульев. Время от времени он вставал и смотрел через жалюзи на дом с зелеными ставнями, но окна его оставались закрытыми, а сад – пустым.

И только вечером терпение его было вознаграждено. Между девятью и десятью резкий звук колокольчика вывел его из дремоты. Он тут же бросился на свой наблюдательный пункт и через секунду услышал внушительный лязг открывающихся замков и грохот отодвигающихся засовов и увидел мистера Ванделера с фонарем в руке, одетого в длинный черный бархатный халат и такую же ермолку. Он появился из веранды и неспешной походкой направился к садовой калитке. Потом повторились звуки отпирающихся замков и задвижек, и в следующий миг Фрэнсис увидел в прыгающем световом пятне лампы диктатора, ведущего в дом какого-то грубого субъекта пренеприятнейшего вида.

Спустя полчаса посетителя тем же путем выпроводили на улицу, а мистер Ванделер поставил лампу на один из садовых столиков под густой листвой каштана и стал в задумчивости докуривать сигару. Фрэнсис, всматриваясь в просветы между листьями, сумел увидеть кое-какие его движения, когда он стряхивал пепел с сигары или делал глубокую затяжку, и даже разглядел его хмурое лицо и беззвучное шевеление губ, должно быть, вызванное какими-то серьезными и неприятными мыслями. Сигара была уже почти полностью докурена, когда неожиданно из глубин дома донесся молодой женский голос, который сообщил время.

– Иду! – ответил Джон Ванделер.

Он отшвырнул окурок, взял лампу и зашел на веранду. Как только за ним закрылась дверь, полная темнота окутала дом. Фрэнсис мог хоть все глаза высмотреть, но он не увидел даже искорки света за ставнями и из этого сделал мудрый вывод, что все спальни в этом доме находятся с другой стороны.

На следующий день рано утром (а проснулся он рано, потому что спать на полу было не очень-то удобно) он увидел нечто такое, что дало ему повод изменить свой вывод. Одна за другой сами по себе, очевидно, приводимые в движение посредством пружин, находящихся внутри дома, ставни начали подниматься, открывая взору защищающие окна складывающиеся стальные шторы, какие можно увидеть на витринах магазинов. Они тоже в свою очередь сложились при помощи подобного устройства. После этого комнаты почти час оставались открытыми для свежего утреннего воздуха. По окончании этого времени мистер Ванделер собственными руками опустил стальные шторы и закрыл ставни.

Пока Фрэнсис пытался понять причину таких жестких предосторожностей, дверь открылась и в сад вышла молодая девушка. Не прошло и двух минут, как она снова вернулась в дом, но и этого времени хватило ему на то, чтобы заметить ее необычайную красоту. Это происшествие не только дало новый, ощутимый толчок его любопытству, но и значительно улучшило настроение. Грозные манеры и более чем подозрительный образ жизни его отца с этого мгновения прекратили терзать его разум. С этой минуты он горячо полюбил свою новую семью. И даже если эта девушка окажется ему сестрой или женой, он не сомневался, что она – ангел во плоти. Это показалось Фрэнсису настолько важным, что его охватил внезапный приступ ужаса, когда он вдруг подумал, что почти ничего не знает ни о странном доме, ни о его обитателях и что он мог попросту пойти по ложному следу, решив следить за мистером Ванделером.

Привратник, к которому Фрэнсис обратился, смог рассказать ему очень немногое, да и то звучало весьма неопределенно и даже загадочно. Из его слов выходило, что господин, живший в соседнем доме, был англичанином, неслыханно богатым и настолько же эксцентричным в своих вкусах и привычках. Он обладал какими-то ценными коллекциями, которые хранились у него дома; чтобы их защитить, он и оборудовал свой дом стальными шторами на окнах и chevaux de frise по всей стене сада. Жил он очень замкнуто, хоть к нему и захаживали некие подозрительные личности, с которыми он, похоже, имел какие-то деловые отношения. И во всем доме, кроме него, жили только мадемуазель да старая служанка.

– Мадемуазель его дочь? – поинтересовался Фрэнсис.

– Разумеется, – ответил привратник. – И даже странно видеть, что ей приходится работать. Хоть он и богат как Крез, она каждый день сама ходит на рынок с корзинкой в руках.

– А что за коллекции у него?

– Это очень ценные коллекции, – сказал привратник. – Больше я вам ничего не могу сказать. С тех пор как здесь поселился месье де Ванделер, никто из нашего квартала не переступал порог этого дома.

– Хорошо, но вы наверняка должны хотя бы догадываться, что у него там! – не унимался Фрэнсис. – Картины, шелка, скульптуры, драгоценности? Что?

– Не могу сказать, месье. – Привратник пожал плечами. – Может, он помидоры собирает – не знаю! Да и откуда мне знать? Это ведь не дом, а крепость, сами видите.

Расстроенный, Фрэнсис направился было обратно к себе, но тут привратник окликнул его.

– Только что вспомнил, – сказал он. – Месье де Ванделер объездил весь свет, и я как-то раз слышал, как его служанка обмолвилась, будто бы он привез с собой много бриллиантов. Так что, если это действительно так, за этими ставнями есть на что посмотреть.

В воскресенье утром Фрэнсис явился в театр. Заказанное для него место было третьим или четвертым с левой стороны, прямо напротив одной из нижних лож. Поскольку место было указано, его положение явно имело какое-то значение, и чутье подсказало Фрэнсису, что ложа справа от него должна иметь какое-то отношение к драме, в которой он играл неведомую для себя роль. Действительно, ложа располагалась так, что сидящие в ней могли бы лицезреть его от начала представления и до финала, если бы у них было такое желание, при этом, благодаря тому что ложа находилась выше партера, самим им, для того чтобы укрыться, достаточно было лишь слегка отклониться. Фрэнсис решил не спускать с нее глаз и, рассматривая остальную часть зала или делая вид, что смотрит на сцену, краешком глаза все время наблюдал за пустой ложей.

Во время второго акта, ближе к его финалу, дверь в ложу открылась, две фигуры вошли в нее и сели там, где тень была гуще всего. Фрэнсис едва смог совладать с охватившим его волнением. Это были мистер Ванделер и его дочь. Кровь в его венах и артериях как будто заструилась быстрее, в ушах зазвенело. Повернуть голову он не осмеливался, боясь вызвать подозрение. Программа, которую он читал от начала до конца снова и снова, начала вдруг менять цвета, становясь то красной, то белой, а когда он поднял глаза на сцену, та точно отдалилась от него на неимоверно большое расстояние, а голоса и движения актеров показались ему в высшей степени нелепыми и бессмысленными.

Время от времени он бросал быстрый взгляд в направлении, которое интересовало его больше всего, и по крайней мере один раз он точно почувствовал, что встретился глазами с девушкой. Когда это случилось, его тело словно пронзил разряд молнии, а перед взором поплыли пятна всех цветов радуги. Он был готов отдать все, чтобы услышать, о чем перешептываются Ванделеры. Он бы ничего не пожалел ради того, чтобы ему хватило смелости поднять свой театральный бинокль и обстоятельно рассмотреть выражения их лиц. Ведь там, там в эти минуты решалась его судьба! Он чувствовал это душой, понимал разумом, но был прикован к своему месту и не имел возможности вмешаться, даже не мог слышать их разговоры! Он был обречен сидеть и изнывать от бессилия и страха.

Наконец второй акт закончился. Пал занавес, и зрители начали вставать с мест и выходить из зала. С его стороны было совершенно естественно последовать их примеру, а сделав это, было не только естественно, но даже необходимо пройти к выходу мимо интересующей его ложи. Собрав все свое мужество, но глядя в пол, Фрэнсис двинулся в нужном направлении. Продвижение было очень медленным, поскольку шедший перед ним пожилой господин, натужно дыша, еле передвигал ноги. Благо, это дало ему какое-то время на размышление. Что ему делать? Обратиться к Ванделерам по имени, когда он окажется рядом с ними? Достать из петлицы цветок и бросить его в ложу? Неожиданно поднять лицо и устремить долгий и выразительный взгляд на девушку – его сестру или невесту? Пытаясь выбрать из такого количества вариантов верный, он вдруг вспомнил свое прежнее бесцветное существование в банке и почувствовал горькое сожаление о прожитых впустую годах.

К этому времени Фрэнсис уже подошел непосредственно к самой ложе, и, хоть он так и не решил, что ему предпринять и стоит ли вообще что-нибудь предпринимать, он повернул голову и поднял глаза. И в тот же самый миг с его уст сорвался разочарованный вскрик, и он застыл на месте. Ложа была пуста. Пока он шел, мистер Ванделер и его дочь незаметно выскользнули за дверь.

Из-за его спины раздался чей-то голос, который вежливо напомнил ему, что он загораживает проход. Фрэнсис опять машинально тронулся вперед, позволив толпе подхватить себя и вынести из театра. На улице толпа рассеялась, он же остался в растерянности стоять на месте. Однако прохладный вечерний ветерок вернул ему самообладание. Он с удивлением обнаружил, что у него ужасно болит голова и что он не может вспомнить ни слова из двух увиденных актов. Когда возбуждение улеглось, на смену ему пришла страшная усталость. Он вдруг до смерти захотел спать. Остановив кэб, он поехал домой, чувствуя полное опустошение и какое-то отвращение к жизни.

Следующий день начался с того, что он спустился вниз, чтобы подстеречь мисс Ванделер, которая должна была отправиться на рынок. В восемь часов она вышла на улицу. Одета девушка была просто, можно сказать, бедно, но в посадке ее головы и осанке чувствовались одновременно гибкость и благородство, которые скрасили бы и самый неприглядный туалет. Даже корзинку свою она несла так грациозно, что та казалась украшением. Фрэнсису, когда он выскользнул из двери, показалось, будто само солнце следует за ней и тени расступаются там, где ступает ее нога. Впервые он заметил, что откуда-то сверху доносится пение птицы в клетке. Он позволил ей пройти чуть вперед, а потом догнал быстрыми шагами.

– Мисс Ванделер, – окликнул он ее.

Девушка повернулась и, увидев, кто к ней обращается, смертельно побледнела.

– Простите, – продолжил он. – Бог свидетель, я не хотел вас испугать, да и к чему бояться того, кто больше всех на свете желает вам добра? Поверьте, я обращаюсь к вам скорее по необходимости, чем по собственной воле. У нас с вами так много общего, но у меня словно зашторены глаза. Мне столько всего нужно сделать, но руки мои связаны. Я даже не знаю, что мне думать, кто мне враг, а кто друг.

Она с трудом заговорила.

– Я вас не знаю.

– Нет, мисс Ванделер, знаете! – возразил Фрэнсис. – Даже лучше, чем я сам. И вот именно поэтому я и хочу снять повязку с глаз. Для этого я и обратился к вам. Расскажите мне, что вам известно, – взмолился он. – Расскажите, кто я, кто вы и как наши судьбы соединяются. Помогите мне разобраться со своей жизнью, мисс Ванделер, хоть немного. Скажите хоть бы пару слов, назовите имя моего отца, и благодарность моя не будет знать границ.

– Я не стану вас обманывать, – ответила она. – Мне известно, кто вы, но я не вправе этого говорить.

– Тогда скажите хотя бы, что простили мою дерзость, и я готов ждать хоть до скончания века, – сказал он. – Если я не должен этого знать, мне придется смириться с неведением. Это жестоко, но я и не такое могу вытерпеть, если на то есть причины. Только умоляю, не заставляйте меня думать, что я обрел в вашем лице врага.

– Ваше поведение можно понять, – сказала она, – и мне не за что вас прощать. Всего доброго.

– Доброго? – с особым чувством переспросил он.

– Я и сама не знаю, – ответила девушка. – Если хотите, то до свидания.

И с этими словами она повернулась и продолжила путь.

Фрэнсис возвратился к себе с неспокойным сердцем. За все утро перевод Эвклида почти не продвинулся, и он больше времени провел у окна, чем за импровизированным письменным столом. Но, кроме возвращения мисс Ванделер и ее встречи с отцом, который курил трихинопольскую сигару на веранде, в саду дома с зелеными ставнями до обеда не произошло ничего заслуживающего внимания. Молодой человек наскоро удовлетворил аппетит в соседнем ресторанчике и, подгоняемый неослабевающим любопытством, чуть ли не бегом вернулся в дом на улице Лепик. Там он увидел неожиданную картину: рядом с садовой стеной слуга в ливрее, сидящий верхом, прогуливал оседланную лошадь, а привратник из дома с фронтоном покуривал трубку, прислонившись плечом к дверному косяку, и с интересом разглядывал слугу и коней.

– Вы только посмотрите на этих лошадок! – воскликнул он, когда молодой человек подошел. – Чудо! А какая ливрея у слуги! Они принадлежат брату месье Ванделера. Он сейчас здесь, в доме. Генерал – известный человек в вашей стране. Да вы наверняка слышали о нем.

– Должен признаться, – покачал головой Фрэнсис, – я никогда раньше не слышал о генерале Ванделере. У нас много офицеров в таком звании, да я и никогда не интересовался армией.

– Так ведь это именно он потерял знаменитый индийский алмаз. Об этом-то вы, без сомнения, читали в газетах.

Как только Фрэнсис сумел отделаться от привратника, он взлетел по лестнице к себе и прильнул к окну. Прямехонько под просветом в ветках каштана за одним из столиков курили сигары и разговаривали двое мужчин. Генерал, краснолицый, еще не окончательно утративший военную выправку мужчина, имел некоторое фамильное сходство с братом: немного походил на него чертами лица, немного (хоть и совсем чуть-чуть) свободной и властной осанкой, но был старше, мельче и держался намного проще. Он скорее напоминал карикатуру на брата, а рядом с диктатором так и вовсе выглядел слабым и немощным созданием.

Они низко склонились над столом, и беседа явно очень занимала обоих, но говорили они до того тихо, что Фрэнсис мог различить лишь обрывочные фразы и отдельные слова. Несмотря на это, он был уверен, что разговор шел о нем самом и о его судьбе. Несколько раз его слух улавливал слово «Скримджер», ибо различить его было очень просто, но ему казалось, что еще чаще он слышал имя Фрэнсис.

Наконец генерал, словно распаленный гневом, выкрикнул довольно громко:

– Фрэнсис Ванделер! Говорю тебе, Фрэнсис Ванделер! – При этом ударение он сделал на последнем слове.

Диктатор пошевелился всем телом, как будто соглашаясь и одновременно выражая презрение, но ответ его был слишком тихим и не достиг ушей молодого человека.

«Это меня они называли Фрэнсисом Ванделером?» – подумал он. Они обсуждали имя, под которым ему предстояло венчаться? Или все это сон? Порождение его собственного тщеславия и эгоизма?

После еще нескольких минут приглушенного разговора пара под каштаном, похоже, снова разошлась во мнениях, и снова генерал повысил голос настолько, что его слова стали слышны наверху.

– Моя жена? – воскликнул он. – Я расстался с ней! Навсегда! И слышать о ней не хочу. Меня от одного ее имени тошнит.

И, ударив кулаком по столу, он громко выругался.

Судя по движениям, диктатор стал по-отечески успокаивать его и вскоре повел к садовой калитке. Братья довольно тепло пожали друг другу руки, но, как только за гостем закрылась дверь, Джона Ванделера охватил приступ хохота, который Фрэнсису Скримджеру показался недобрым, даже демоническим.

Потом прошел еще один день, который не принес ничего нового. Но молодой человек помнил, что следующий день – вторник, и обнадеживал себя новыми открытиями. Чем это могло для него обернуться – счастьем или горем, – ему было неведомо, но, по крайней мере, он узнает хоть что-нибудь. А если повезет, так и доберется наконец до разгадки тайны, окружающей его отца и семью.

Пока приближалось время обеда, в саду дома с зелеными ставнями шли приготовления. На тот столик, который был виден Фрэнсису сквозь листья каштана, поставили сменные тарелки и продукты для салатов, а второй, почти скрытый из виду, был приготовлен для обедающих. Фрэнсис смог рассмотреть белизну скатерти и блеск серебряного подноса.

Мистер Роллз прибыл минута в минуту. Он был насторожен и разговаривал негромко и немногословно. Зато генерал, напротив, был, как никогда, весел, и из сада то и дело доносился его смех, который звучал молодо и приятно для слуха. По интонации и частым переменам его голоса можно было догадаться, что он развлекает своего гостя забавными рассказами о разных народах и изображает звучание их речи. Еще до того, как был допит вермут, от недоверия между ним и молодым священником не осталось и следа, и они болтали, точно парочка однокашников.

Через какое-то время появилась мисс Ванделер с супницей в руках. Мистер Роллз сорвался с места и бросился к ней, чтобы помочь, но она со смехом отказалась. Последовал шуточный обмен репликами по поводу того, что кому-то одному из их небольшой компании приходится подавать на стол.

– Зато так удобнее! – громко заявил мистер Ванделер.

После этого все трое заняли свои места, а Фрэнсис утратил возможность видеть и слышать, что происходит. Но обед, судя по всему, проходил душевно: из-под каштана доносился оживленный звон ножей и вилок и мерное гудение голосов. Фрэнсис, у которого из еды была только булочка, позавидовал этой неторопливой и сытной трапезе. Компания поглощала одно блюдо за другим, потом перешли к десертам под бутылку старого вина, бережно откупоренную самим диктатором. Когда начало темнеть, принесли лампу, а на подсобный столик поставили свечи. Приближающаяся ночь обещала быть чистой, звездной и безветренной. Кроме того, свет лился из двери и окна веранды, так что весь сад был ярко освещен, а в темноте крон мерцали листья.

Мисс Ванделер в десятый раз вошла в дом и теперь появилась с кофейным набором на подносе. Как только она поставила его на столик для посуды, со своего места поднялся ее отец.

– Кофе – это моя забота, – услышал Фрэнсис.

И почти сразу у ярко освещенного свечами столика с посудой он увидел своего предполагаемого отца.

Не переставая говорить через плечо, мистер Ванделер налил две чашечки коричневого освежающего напитка, а потом коротким движением руки вылил в меньшую из них содержимое крошечного пузырька. Все произошло так быстро, что даже Фрэнсис, который смотрел прямо на него, едва успел это заметить. А уже в следующий миг, продолжая смеяться, мистер Ванделер повернулся к обеденному столу, держа в каждой руке по чашке.

– Ну вот, – сказал он, – как раз успеем допить к приходу нашего ростовщика.

Невозможно описать смятение и ужас, охватившие Фрэнсиса Скримджера. Прямо на его глазах готовилось преступление, и он чувствовал, что обязан вмешаться, но не знал как. Что, если это какая-то игра? Как он будет выглядеть, если явится со своим предостережением и помешает шутке? Но с другой стороны, если все это действительно серьезно и преступником может стать его собственный отец, разве не будет он потом всю жизнь раскаиваться в том, что не остановил вовремя человека, благодаря которому появился на свет? И тут он впервые осознал свое незавидное положение в качестве шпиона. Безучастно ждать в такой ситуации, когда душа разрывается от невозможности сделать правильный выбор, – это ли не самая страшная мука?! Он приник к планкам жалюзи, сердце его колотилось как безумное, по всему телу выступил пот.

Прошло несколько минут.

Разговор в саду как будто начал терять оживленность, но ничего тревожного или даже настораживающего не происходило.

Неожиданно раздался звон разбившегося стакана, за которым последовал глухой стук, как будто кто-то из обедавших упал головой на стол, а потом наступившую на миг тишину разрезал истошный крик.

– Что ты наделал? – закричала мисс Ванделер. – Он умер!

Диктатор ответил яростным шепотом, до того громким и отчетливым, что каждое его слово было услышано застывшим у окна соглядатаем.

– Замолчи! – прошипел мистер Ванделер. – Он не мертвее меня. Бери его за ноги, а я под руки подхвачу.

Фрэнсис услышал, как мисс Ванделер заплакала.

– Ты что, не услышала? – снова зашипел диктатор. – Или хочешь, чтобы я рассердился? Думайте поскорее, мисс Ванделер.

Снова на секунду стало тихо, потом опять заговорил диктатор.

– Бери под колени, – сказал он. – Нужно перенести его в дом. Будь я помоложе, сам бы управился, да годы берут свое. Руки уже не те. Иначе стал бы я к тебе обращаться!

– Но это же преступление! – вскричала девушка.

– Я твой отец, – строго произнес мистер Ванделер.

Это заявление, похоже, произвело нужное воздействие. Послышалось шуршание гравия, опрокинулся стул, а потом Фрэнсис увидел отца и дочь, которые, пошатываясь под весом безвольного тела мистера Роллза, прошли по дорожке и скрылись на веранде. Молодой священник был бледен и не шевелился. Его свесившаяся на грудь голова качалась из стороны в сторону при каждом шаге.

Жив он или мертв? Несмотря на заверение диктатора, Фрэнсис склонялся к последнему. Чудовищное преступление было совершено. Огромная беда обрушилась на обитателей дома с зелеными ставнями. К своему удивлению, Фрэнсис заметил, что весь ужас преступления поглотила жалость к девушке и старику, над которыми нависла, как он полагал, страшная угроза. Вдруг его сердце захлестнула волна благородства. Он тоже поможет отцу, будет поддерживать его против всех и каждого, против судьбы и закона! Фрэнсис зажмурился и, раскинув руки, бросился вниз, в листву каштана.

Ветка за веткой выскальзывали из его пальцев или ломались под его весом. Потом он поймал подмышкой крепкий сук и на какое-то время повис в воздухе, после чего отпустил хватку и тяжело рухнул на стол. Донесшийся из дома вскрик дал ему понять, что его вторжение не осталось незамеченным. Покачиваясь, он встал на ноги, в три прыжка преодолел расстояние до дома и остановился у двери на веранду.

В небольшом помещении с циновками на полу и расставленными вдоль стен застекленными шкафами, полными дорогих и редких вещиц, он увидел мистера Ванделера, склонившегося над телом мистера Роллза. Он разогнулся, как только Фрэнсис вошел, после чего произошло молниеносное движение рук. На все ушло не больше доли секунды. Молодой человек не был уверен, но ему показалось, будто диктатор взял что-то из внутреннего кармана священника, бросил на этот предмет мгновенный взгляд, а потом неожиданно и быстро передал его дочери.

Все это произошло за то время, пока Фрэнсис стоял одной ногой на пороге, а второй делал шаг внутрь. В следующий миг он пал на колени перед мистером Ванделером.

– Отец! – вскричал он. – Позвольте и мне помочь вам! Я беспрекословно выполню все, что вы скажете. Я жизни своей ради вас не пожалею. Обращайтесь со мной как с сыном и увидите мою сыновью преданность.

Поток отвратительных ругательств был первым ответом диктатора.

– Отец и сын? – закричал он. – Сын и отец? Это что за комедия, будь я проклят? Как вы попали в мой сад? Что вам нужно? И кто вы такой, черт подери?

Фрэнсис с ошеломленным и несколько смущенным выражением лица поднялся на ноги и несколько секунд стоял молча.

А затем лицо мистера Ванделера просветлело, и он громко захохотал.

– Ах вот оно что! – воскликнул он. – Это тот самый Скримджер. Что ж, очень хорошо, мистер Скримджер. Позвольте мне в двух словах описать ваше положение. Вы проникли в мои частные владения, взломав замок или обманом, но уж точно без моего разрешения. И как раз в ту минуту, когда моему гостю стало плохо, вы бросаетесь ко мне со своими заявлениями. Во-первых, я не ваш отец. Вы незаконный сын моего брата и рыбной торговки, если вам уж так хочется это знать. Во-вторых, мне на вас наплевать. И судя по тому, как вы себя ведете, я делаю вывод, что ваш ум полностью соответствует вашей внешности. Советую вам обдумать на досуге эти неприятные для вас слова. А пока что, не соизволите ли избавить нас от вашего присутствия? Если бы я не был занят, я бы сам вышвырнул вас отсюда, – прибавил диктатор, подкрепив свою угрозу мерзким ругательством.

Никогда еще Фрэнсис не чувствовал себя более унизительно. Он был готов бежать сломя голову, но, поскольку у него не было возможности выйти за пределы сада, в который он на свою беду проник столь необычным образом, ему оставалось лишь глупо стоять на месте.

Молчание нарушила мисс Ванделер.

– Отец, – сказала она, – ты так говоришь сгоряча. Может, мистер Скримджер и ошибся, но он ведь так поступил из хороших и добрых побуждений.

– Спасибо, – бросил диктатор, – ты напомнила мне о кое-каких соображениях, которые я просто обязан донести до мистера Скримджера. Мой брат, – он снова обратился к молодому человеку, – по дурости своей назначил вам пособие. У него даже хватило глупости и наглости предложить брак между вами и этой девушкой. Так вот, два дня назад вас показали ей, и, как мне ни горько вам это сообщать, она с отвращением отвергла эту идею. И еще позвольте добавить, что я имею большое влияние на вашего отца и почту за доброе дело добиться того, чтобы уже до конца недели вас лишили пособия и отправили обратно заниматься вашими бумажками.

Тон, которым говорил старик, был, если такое возможно, даже обиднее его слов. Фрэнсис почувствовал, что над ним глумятся самым жестоким, наглым и откровенным образом. Он отвернулся и, закрыв лицо руками, мучительно простонал. Но мисс Ванделер снова пришла ему на помощь.

– Мистер Скримджер, – произнесла она ровным, спокойным голосом, – не обращайте внимания на грубые слова моего отца. Я не чувствовала никакого отвращения к вам. Даже, наоборот, попросила поближе познакомить нас. А то, что произошло сегодня, вызывает у меня только сочувствие и уважение к вам.

Тут у лежащего на полу мистера Роллза судорожно дернулась рука, и это убедило Фрэнсиса в том, что гостя всего лишь опоили, и священник стал медленно приходить в себя. Мистер Ванделер наклонился над ним и внимательно посмотрел ему в лицо.

– Ну все, довольно! – воскликнул он, подняв голову. – Раз уж вам, мисс Ванделер, так по душе этот господин, возьмите свечку и выпроводите отсюда этого сопляка.

Девушка поспешила выполнить приказание отца.

– Спасибо, – сказал Фрэнсис, как только они вышли в сад. – От всего сердца спасибо. Это был самый горький вечер в моей жизни, но он оставит мне одно самое прекрасное воспоминание.

– Я говорила то, что чувствовала, – ответила та. – И не кривя душой. Мне очень жаль, что с вами обошлись так нехорошо.

К этому времени они уже дошли до калитки. Мисс Ванделер, поставив свечу на землю, стала открывать засовы.

– Еще одно слово, – произнес Фрэнсис. – Это не последний раз, когда… Я увижу вас снова?

– Увы! – ответила она. – Вы слышали, что сказал отец. Что мне остается делать, кроме как подчиниться?

– Хотя бы скажите, что это происходит против вашей воли, – взмолился Фрэнсис. – Скажите хотя бы, что у вас нет желания не видеть меня больше никогда.

– Что вы, конечно же, нет, – заверила она его. – Вы кажетесь мне смелым и честным.

– Тогда подарите мне что-нибудь на память.

На какой-то миг она замерла, держа руку на вставленном в замочную скважину ключе, но, поскольку все засовы и задвижки были открыты, ей не оставалось ничего другого, кроме как отомкнуть замок.

– Если я соглашусь, – тихо промолвила она, – вы обещаете сделать так, как я скажу?

– Вы спрашиваете? – горячо ответил Фрэнсис. – Одно ваше слово, и я готов на все!

Она повернула ключ и открыла дверь.

– Значит, быть по тому, – сказала она. – Вы не представляете, о чем просите, но быть по тому. Что бы вы ни услышали, – продолжила она, – что бы ни случилось, не возвращайтесь в этот дом. Бегите со всех ног, пока не окажетесь в людном и хорошо освещенном районе города, но даже там будьте внимательны. Вам грозит бóльшая опасность, чем вы думаете. Пообещайте, что не посмотрите на мой подарок, пока не окажетесь в безопасном месте.

– Обещаю, – ответил Фрэнсис.

Она сунула в ладонь молодого человека что-то, небрежно завернутое в носовой платок, и в то же время с силой, большей, чем он ожидал, вытолкнула его на улицу.

– А теперь бегите! – крикнула она.

Он услышал, как за ним захлопнулась дверь и снова пришли в движение засовы.

«Черт! – сказал он про себя. – Но раз я обещал…»

И он кинулся в переулок, ведущий к улице Равиньян.

Не успел он отдалиться от дома с зелеными ставнями и на пятьдесят шагов, как тишину ночи прорезал жуткий вой. Это было так неожиданно, что он остановился. Еще один прохожий последовал его примеру. В окнах окружающих домов показались обеспокоенные лица людей. Пожар не произвел бы большего волнения в этом пустынном районе. И все же это кричал один человек. В этом вопле были слышны горе и ярость, напоминал он рев львицы, лишившейся детенышей, и Фрэнсис был удивлен и встревожен, когда окрестные улицы огласились его собственным именем с добавлением английского ругательства.

Первым его порывом было вернуться обратно, вторым (когда он вспомнил совет мисс Ванделер) – пуститься бежать с еще большей скоростью. И он уже разворачивался, чтобы привести в исполнение свою мысль, когда мимо него, точно пушечное ядро, с ревом и развевающимися на непокрытой голове седыми прядями пронесся и устремился дальше по улице диктатор.

«Повезло, – подумал про себя Фрэнсис. – Однако зачем это я ему вдруг понадобился? И что его так взволновало? Ума не приложу. Но сейчас с ним явно не стоит это обсуждать. Лучше уж я сделаю так, как просила мисс Ванделер».

С этой мыслью он развернулся, намереваясь с удвоенной скоростью бежать обратно и дальше по улице Лепик, пока преследователь будет искать его в противоположном направлении. Это было неудачное решение. На самом-то деле ему следовало бы зайти в ближайшее кафе и переждать там, пока уляжется буря. Но, не имея опыта ведения мелких бытовых войн и не наделенный от природы талантом стратега, Фрэнсис и помыслить не мог, что кто-то может хотеть ему зла, и думал, что ему нечего опасаться, кроме неприятного разговора. Ну а здесь-то, как ему казалось, он уже поднаторел за этот вечер. Не приходило ему в голову, что мисс Ванделер могла от него что-то утаить. Впрочем, молодого человека оправдывало лишь то, что в ту минуту он страдал телом и душой – тело было все в ссадинах и царапинах, а душа уязвлена ядовитыми насмешками диктатора, и приходилось признать: мистер Ванделер был большим мастером по части злословия.

Мысль о ссадинах напомнила ему не только о том, что он был без шляпы, но и о том, что костюм его изрядно пострадал за время спуска по каштану. В первой же лавке он купил дешевую шляпу и привел свою одежду в более-менее приемлемый вид. Все еще завернутый в носовой платок подарок мисс Ванделер он пока положил в карман брюк.

В нескольких шагах от лавки мистер Скримджер испытал новое потрясение. Потрясла его грубая рука диктатора, которая неожиданно схватила его за шиворот. В следующую секунду вторая рука уцепилась несчастному молодому человеку в горло, Фрэнсиса развернули, и он оказался нос к носу со своим разъяренным и изрыгавшим проклятия преследователем. Мистер Ванделер, не найдя своей жертвы, возвращался домой другим путем. Фрэнсис был достаточно крепким парнем, но не мог сравниться со своим противником ни в силе, ни в ловкости, и после нескольких безуспешных попыток высвободиться он сдался на милость пленителя.

– Что вам от меня нужно? – воскликнул он.

– Об этом поговорим дома, – зловещим тоном ответил диктатор и потащил молодого человека вверх по улице, в сторону дома с зелеными ставнями.

Но Фрэнсис, хоть и прекратил сопротивление, на самом деле лишь выжидал той минуты, когда ему подвернется возможность неожиданным рывком высвободиться. Почувствовав, что такой миг настал, он резко дернулся и, оставив в руках мистера Ванделера воротник пиджака, снова во весь дух помчался по направлению к Бульварам.

На этот раз преимущество было на его стороне. Если диктатор был сильнее его физически, молодой Фрэнсис значительно превосходил его в скорости. Не прошло и пары минут, как он уже оказался среди толпы. Испытав мгновенное облегчение, но продолжая ощущать нарастающую тревогу и удивление, он торопливым шагом двинулся вперед, пока не достиг площади Оперы, на которой было светло как днем благодаря электрическим фонарям.

«Это, по крайней мере, – подумал он, – то, что хотела мисс Ванделер».

Повернув направо по Бульварам, он зашел в «Американское кафе» и заказал пива. Для большинства завсегдатаев заведения этот час был либо слишком поздним, либо слишком ранним. В зале за столиками сидели всего два-три посетителя, все мужчины, и Фрэнсис был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать на них внимание.

Он вынул из кармана платок. Предмет, вокруг которого он был обмотан, оказался небольшой сафьяновой коробочкой с узорами и золотой застежкой. Крышка его откинулась при помощи спрятанной внутри пружинки, и изумленного молодого человека ослепил своим сверканием алмаз чудовищной величины. Все это было настолько ошеломительно, стоимость камня была явно так огромна, что Фрэнсис несколько минут просидел, остолбенело глядя в раскрытый футляр, как человек, внезапно впавший в идиотию.

А потом на его плечо легла рука, легкая, но крепкая, и над ним раздался тихий и в то же время властный голос:

– Закройте футляр и постарайтесь выглядеть спокойно.

Подняв глаза, он увидел мужчину, довольно молодого, с красивым, умиротворенным лицом и одетого с изысканной простотой. Этот господин, как видно, поднялся из-за соседнего стола и со стаканом в руке занял место рядом с Фрэнсисом.

– Закройте футляр, – повторил незнакомец, – и медленно положите обратно в карман, где он, я в этом почти не сомневаюсь, не должен был находиться. И попробуйте взять себя в руки и вести себя так, будто я ваш приятель и встретились мы случайно. Прекрасно. Давайте чокнемся стаканами. Так-то лучше. Боюсь, сэр, что вы – любитель.

Последние слова незнакомец произнес с особенной улыбкой. После этого откинулся на спинку кресла и глубоко затянулся сигарой.

– Ради всего святого, – воскликнул Фрэнсис, – скажите, кто вы и что все это значит? Я не знаю, почему вы решили, что я должен повиноваться вашим необычным указаниям, но дело в том, сударь, что этим вечером со мной произошло столько самых невообразимых приключений и все, с кем я встречаюсь, ведут себя настолько странно, что мне начинает казаться, что либо я сошел с ума, либо каким-то чудом попал на другую планету. Но ваше лицо внушает доверие, вы, похоже, человек умный, порядочный и опытный. Скажите, ради бога, почему вы обратились ко мне таким необычным образом?

– Всему свое время, – ответил незнакомец. – Но я вправе первым задавать вопросы, и для начала скажите мне, как Алмаз раджи оказался у вас.

– Алмаз раджи?! – поразился Фрэнсис.

– Я бы на вашем месте говорил об этом чуть тише, – посоветовал его собеседник. – Да, в вашем кармане лежит Алмаз раджи. Я много раз видел его и держал в руках, когда он находился в коллекции сэра Томаса Ванделера.

– Сэра Томаса Ванделера? Генерала? Моего отца? – снова не сдержался Фрэнсис.

– Отца? – удивился в свой черед незнакомец. – Я не знал, что у генерала есть дети.

Фрэнсис вспыхнул.

– Я незаконнорожденный сын, сэр.

Незнакомец с серьезным лицом поклонился. Это было сделано с уважением, как будто он молча извинился перед равным, и Фрэнсис, сам не зная почему, сразу почувствовал облегчение и успокоился. Общество этого человека явно пошло ему на пользу, он как будто вновь обрел почву под ногами. Он тут же почувствовал уважение к нему и снял шляпу, словно в присутствии важного лица.

– Я вижу, что, – промолвил незнакомец, – не все ваши приключения были мирными. У вас сорван воротник, поцарапано лицо, а на виске – порез. Думаю, вы простите меня за любопытство, если я попрошу вас объяснить, откуда у вас эти раны и каким образом похищенная драгоценность огромной стоимости попала к вам в карман.

– Извините, но вы не правы! – горячо отозвался Фрэнсис. – У меня нет ничего похищенного. А если вы говорите об алмазе, мне его дала мисс Ванделер всего час назад на улице Лепик.

– Мисс Ванделер на улице Лепик, – повторил его собеседник. – Мне это интересно больше, чем вы думаете. Но прошу, продолжайте.

– О господи! – воскликнул вдруг Фрэнсис.

Его память неожиданно сделала скачок назад. Он вдруг вспомнил, что видел, как мистер Ванделер взял какой-то предмет из кармана своего одурманенного снотворным гостя. Теперь он не сомневался, что тем предметом и была сафьяновая коробочка.

– Вы о чем-то догадались? – осведомился незнакомец.

– Послушайте, – понизив голос, произнес Фрэнсис, – я не знаю, кто вы, но уверен, что вы заслуживаете доверия и можете помочь. Я не знаю, как мне поступить. Мне нужен совет и поддержка. И, поскольку вы сами просите меня это сделать, я расскажу вам все.

И он коротко поведал незнакомцу свою историю, начиная с того дня, как его из банка вызвал к себе адвокат.

– Действительно, невероятная история, – произнес тот после того, как молодой человек закончил рассказ. – Сейчас ваше положение сложное и небезопасное. Многие на моем месте посоветовали бы вам найти своего отца и вернуть камень ему. Но я так не поступлю. Гарсон! – позвал он.

Гарсон приблизился к их столу.

– Передайте, пожалуйста, метрдотелю, что я прошу его на два слова, – сказал незнакомец, и Фрэнсис еще раз по тону и манерам определил, что его собеседник привык повелевать.

Слуга удалился и тут же вернулся с метрдотелем, который подобострастно поклонился незнакомцу и спросил:

– Чем могу вам услужить?

– Будьте добры, представьте меня этому человеку, – сказал незнакомец, указывая на Фрэнсиса.

– Месье, – сказал метрдотель, – вы имеете честь сидеть за одним столом с его высочеством принцем Флоризелем Богемским.

Фрэнсис поспешно встал и учтиво поклонился принцу, который пригласил его снова сесть.

– Благодарю вас, – сказал Флоризель, снова обращаясь к метрдотелю. – Прошу меня простить за то, что оторвал вас от дел ради такой мелочи.

И мановением руки он отпустил его.

– А теперь, – добавил принц, поворачиваясь к Фрэнсису, – отдайте мне алмаз.

Футляр был молча передан.

– Вы правильно поступили, – сказал Флоризель. – Сердце подсказало вам правильное решение, и когда-нибудь вы с благодарностью вспомните сегодняшние несчастья. Человек, мистер Скримджер, за свою жизнь может попасть в тысячу затруднительных положений, но, если он честен душой и чист помыслами, он всегда выйдет из них с достоинством. С этой минуты вы можете успокоиться. Теперь я беру вашу судьбу в свои руки. С Божьей помощью у меня хватит силы привести ваше дело к благополучному концу. Идемте в мою карету.

С этими словами принц встал и, оставив на столе золотую монету для гарсона, вывел молодого человека из кафе и провел по бульвару туда, где его ждала скромная двухместная карета и пара слуг без ливрей.

– Этот экипаж, – сказал он, – в вашем распоряжении. Поезжайте к себе, как можно скорее соберите вещи, и мои слуги отвезут вас на одну виллу в предместье Парижа, где в более-менее сносных условиях вы поживете, пока я смогу уладить ваше дело. Там есть приятный сад, приличная библиотека, повар, винный погреб и запас неплохих сигар, которые я вам весьма рекомендую. Джером, – добавил он, поворачиваясь к одному из слуг, – вы слышали, что я сказал. Поручаю мистера Скримджера вам. Позаботьтесь о моем друге.

Фрэнсис пробормотал какие-то слова благодарности.

– У вас еще будет время поблагодарить меня, – сказал принц. – Когда ваш отец признает вас, а мисс Ванделер станет вашей женой.

С этими словами принц развернулся и размеренной походкой направился в сторону Монмартра. Остановив первый же фиакр, он назвал адрес и через пятнадцать минут, отпустив извозчика чуть ниже по улице, постучал в садовую калитку мистера Ванделера.

С величайшими предосторожностями дверь приоткрылась.

– Кто там? – спросил голос диктатора.

– Прошу меня извинить за столь поздний визит, – промолвил в ответ принц.

– Вашему высочеству в этом доме рады в любое время, – сказал мистер Ванделер и отступил в сторону.

Принц прошел через открывшуюся дверь, не дожидаясь хозяина, направился прямиком к дому и открыл дверь в гостиную. Там он увидел мисс Ванделер с заплаканными глазами, которая продолжала время от времени судорожно всхлипывать, и еще одного молодого человека, в котором он узнал священника, советовавшегося с ним по вопросам литературы в курительной комнате клуба.

– Добрый вечер, мисс Ванделер, – сказал Флоризель. – У вас утомленный вид. Мистер Роллз, если не ошибаюсь? Надеюсь, чтение Габорио принесло вам пользу.

Но молодой священник был слишком расстроен, чтобы что-то сказать в ответ, поэтому он только коротко кивнул и продолжал кусать губы.

– Какой же счастливый ветер занес вашу светлость в этот скромный дом? – поинтересовался последовавший за гостем мистер Ванделер.

– Я пришел по делу, – ответил принц. – Делу, которое имеет отношение к вам. Как только с этим будет покончено, я попрошу мистера Роллза прогуляться со мной. Мистер Роллз, – добавил он суровым тоном. – Позвольте вам напомнить, что я еще не садился.

Священник быстро поднялся и извинился, после чего принц сел в кресло у письменного стола, вручил шляпу мистеру Ванделеру, трость мистеру Роллзу и, не отпустив их, тем самым поставив в положение слуг, заговорил:

– Как я и сказал, я пришел сюда по делу, но, если бы я пришел ради удовольствия, оказанный мне прием лишил бы меня его не в меньшей степени, чем общество, в котором я оказался. Вы, сэр, – обратился он к Роллзу, – проявили неучтивость по отношению к старшему по положению. Вы, Ванделер, приняли меня с улыбкой, но сами знаете, что руки у вас нечисты. Я не желаю, чтобы меня прерывали, сэр, – властно добавил он. – Я здесь для того, чтобы говорить, а не слушать. И я прошу вас выслушать меня с уважением и четко выполнить указания, которые я дам. В самое ближайшее время ваша дочь в посольстве обвенчается с моим другом, Фрэнсисом Скримджером, которого признает ваш брат. Вы меня обяжете, предоставив в приданое не меньше десяти тысяч фунтов. Что касается вас самого, я назначаю вас выполнить одну важную миссию в Сиаме. Задание вы получите позже в письме. А теперь, сэр, вы ответите в двух словах, согласны ли вы с этими условиями.

– Не простит ли меня ваше высочество и не разрешит ли мне, – сказал мистер Ванделер, – со всем уважением, задать два вопроса?

– Разрешаю, – ответил принц.

– Ваше высочество, – сказал диктатор, – вы назвали мистера Скримджера своим другом. Поверьте, если бы я знал, что он имеет такую честь, я бы отнесся к нему с соответствующим уважением.

– Вы тонкий дипломат, – заметил принц, – но это вам не поможет. Вы получили указания, и они не были бы менее строгими, если бы я раньше не встречался с этим джентльменом.

– Ваше высочество, вы, как всегда, проницательны и совершенно правильно поняли меня, – сказал Ванделер. – Однако, к несчастью, я уже направил полицию по следу мистера Скримджера, заявив о краже. Мне отозвать или оставить заявление?

– Решите сами, – ответствовал принц. – Это зависит от вашей совести и законов этой страны. Подайте мою шляпу. А вы, мистер Роллз, подайте трость и следуйте за мной. Всего доброго, мисс Ванделер. Я делаю вывод, – обратился он к Ванделеру, – что ваше молчание означает полное согласие.

– Если у меня нет выбора, – ответил старик, – я подчинюсь, но открыто предупреждаю вас, что делаю это против своей воли и буду бороться.

– Вы стары, – молвил принц, – но к тому, кто порочен, годы немилосердны. В старости вы стали неразумнее иных молодых. В первый раз я становлюсь вам поперек дороги в гневе, и я не советую меня дразнить, или вы узнаете, что я могу быть строже, чем вы думаете. Не пренебрегайте моим предупреждением.

С этими словами, жестом приказав священнику следовать за собой, Флоризель вышел из дома в сад и направился к калитке. Диктатор со свечой в руке пошел за ними следом, и ему еще раз пришлось открывать запоры, которыми он надеялся отгородиться от вторжения.

– Теперь, когда вашей дочери нет рядом, – сказал принц, повернувшись на пороге, – я скажу вам, что понял ваши угрозы, но сделайте лишь шаг, и вы приведете себя к внезапной и окончательной гибели.

Диктатор не ответил, но, когда принц повернулся к нему спиной, он сделал угрожающий и полный ярости жест и со всех ног бросился к ближайшей стоянке фиакров.

На этом, говорит мой араб, нить повествования наконец уходит в сторону от ДОМА С ЗЕЛЕНЫМИ СТАВНЯМИ. Еще одно приключение, и мы покончим с АЛМАЗОМ РАДЖИ. Это последнее звено цепочки известно в Багдаде под названием «ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПРИНЦА ФЛОРИЗЕЛЯ И СЫЩИКА».

Приключение принца Флоризеля и сыщика

Принц Флоризель дошел с мистером Роллзом до двери небольшого отеля, где тот снимал номер. По дороге они много говорили, и суровые, но мягкие укоры Флоризеля заставили молодого священника не раз пролить слезу.

– Я погубил свою жизнь, – наконец сказал он. – Помогите мне, скажите, как поступить? Увы, у меня нет ни добродетелей священника, ни сноровки преступника.

– Вы и так унижены, – ответил принц, – и я больше не вправе командовать вами. Раскаявшийся грешник должен обращаться к Богу, а не к принцам. Но если вы просите у меня совета, поезжайте в Австралию колонистом, найдите простую работу на открытом воздухе и попытайтесь навсегда забыть о том, что когда-то были священником или держали в руках этот проклятый камень.

– Совершенно верно! Проклятый! – воскликнул мистер Роллз. – Где он сейчас? Какое еще зло творит человечеству?

– Больше он не натворит зла, – ответил принц. – Он здесь, у меня в кармане. И это, – мягко добавил он, – говорит о том, что я верю в искренность вашего раскаяния, хоть оно еще и не подкреплено временем.

– Позвольте мне поцеловать вам руку, – взмолился мистер Роллз.

– Нет, – ответил Флоризель. – Еще рано.

Тон, которым были произнесены последние слова, показался молодому священнику достаточно красноречивым, и еще несколько минут после того, как принц развернулся и пошел своей дорогой, он стоял на пороге, провожая взглядом удаляющуюся фигуру и призывая небесное благословение на своего блистательного советчика.

Несколько часов принц бродил по пустынным улочкам. Разум его был полон забот. Как поступить с алмазом? Вернуть его хозяину, которого он считал недостойным владеть этим редкостным дивом, или решиться на одно отчаянное и невероятное действие, которое раз и навсегда избавит от него человечество? Это был слишком серьезный вопрос, чтобы решить его с ходу. Обстоятельства однозначно указывали на то, что Провидение не зря отдало алмаз ему в руки. И когда он достал его и стал рассматривать под уличными фонарями, величина и поразительный блеск камня все больше и больше заставляли его видеть в нем чистое зло, несущее гибель всему миру.

«Если я буду смотреть на него слишком часто, – подумал он, – во мне самом проснется алчность».

Наконец, хотя сомнения еще не были отброшены окончательно, он направился в сторону небольшого, но элегантного дворца, которым уже несколько веков владел его род. Герб Богемии глубоко выбит над входной дверью и на высоких дымоходах этого здания, взгляду прохожих открыт зеленый двор, усаженный редкостными и ценными цветами, и аист, единственный на весь Париж, весь день гордо восседает на фронтоне, собирая у дворца толпу. Иногда в окнах можно заметить строгих слуг, деловито снующих внутри, время от времени открываются огромные ворота и через арку из дворца выезжает карета. По многим причинам именно этот дом был дороже всего принцу Флоризелю. Еще не было случая, чтобы он, приближаясь к нему, не испытал чувства возвращения домой, столь редкого в жизни великих, и в тот вечер вид его крыш и мягко освещенных окон наполнил его сердце неподдельной радостью и покоем.

Когда он приблизился к боковой двери, через которую всегда входил во дворец, если был один, из тени выступил человек и с почтительным поклоном встал у него на пути.

– Я имею честь обращаться к принцу Флоризелю Богемскому? – спросил он.

– Да, это мой титул, – ответил принц. – Что вам угодно?

– Я из полиции, – сказал мужчина. – И мне поручено вручить вам это предписание префекта.

Принц взял бумагу и просмотрел в свете уличного фонаря. В предписании после глубокого сожаления выражалась просьба незамедлительно последовать за подателем сего письма в префектуру.

– Короче говоря, – произнес Флоризель, – я арестован.

– Ваше высочество, – ответил полицейский, – я уверен, что ничего подобного не входит в намерения префекта. Вы наверняка заметили, что он не выписал ордер. Это всего лишь формальность, или, если хотите, называйте это одолжением, которое ваше высочество делает властям.

– Но если я откажусь, – спросил Флоризель, – вы станете преследовать меня?

– Я не скрою от вашего высочества, что мне предоставлена значительная свобода действий, – с поклоном ответил полицейский.

– Поразительная наглость! – воскликнул Флоризель. – Вы всего лишь исполнитель, и вас я прощаю, но ваше начальство должно строго ответить за неслыханную дерзость. Вы хотя бы знаете причину столь неразумной и незаконной акции? Заметьте, я пока еще не ответил ни согласием, ни отказом и многое зависит от вашего быстрого и откровенного ответа. Позвольте напомнить вам, что это весьма серьезное дело.

– Ваше высочество, – кротко сказал его собеседник, – генерал Ванделер и его брат позволили себе неслыханную вольность обвинить вас в краже. Они утверждают, что знаменитый Алмаз раджи находится в ваших руках. Вашего слова будет вполне достаточно, чтобы господин префект снял с вас все подозрения. Я могу сказать даже больше: если ваше высочество сочтет возможным оказать честь низшему чину и скажет мне, что это неправда, я тут же попрошу разрешения удалиться.

Флоризель до последней секунды относился к происходящему как к чему-то незначительному, его беспокоили лишь вопросы дипломатии, но, когда он услышал имя Ванделер, ужасная истина открылась ему. Он был не просто арестован, он был виновен! Что ему нужно сказать? Как поступить? Алмаз раджи действительно оказался проклятым камнем, и, похоже, ему было суждено стать его новой жертвой.

Одно было ясно: он не мог дать этому сыщику требуемого заверения. Требовалось выиграть время.

Колебания его продлились не дольше секунды.

– Да будет так, – сказал он. – Давайте прогуляемся до префектуры.

Полицейский снова вежливо поклонился и последовал за ним, учтиво держась на некотором расстоянии позади.

– Подойдите, – сказал принц. – Я хочу поговорить. И если я не ошибаюсь, мы встречаемся с вами не первый раз.

– О, для меня честь, что ваше высочество запомнило мое лицо. Прошло уже восемь лет с тех пор, как я имел удовольствие разговаривать с вами.

– Запоминать лица мне положено так же, как и вам. Я бы даже сказал, что принц и сыщик – братья по оружию. Мы оба ведем бой с преступностью, разница лишь в том, что мое положение выгоднее, а ваше опаснее, однако в некотором смысле для доброго человека обе эти должности могут быть одинаково почетны. Лично я с радостью поменялся бы с вами местами. Я предпочел бы, каким бы странным это вам ни показалось, быть хорошим сыщиком с твердым характером, чем изнеженным и недостойным сувереном.

Полицейский был ошеломлен.

– Ваше высочество платит добром за зло, – промолвил он. – На бесцеремонность вы отвечаете дружеской снисходительностью.

– А что, если, – ответил принц, – я просто хочу подкупить вас?

– Боже, отведи меня от искушения! – воскликнул сыщик.

– Браво, офицер! – ответил принц. – Это ответ мудрого и честного человека. Мир велик и полон богатств и красоты. И награды бывают самые разные. Иногда тот, кто может отказаться от миллионов, будет готов продать душу и честь ради власти или любви женщины. Даже мне порой приходится встречаться с искушениями такими непреодолимыми, с соблазнами настолько непосильными для человеческой добродетели, что я с радостью, идя по вашим стопам, вверяю себя Божьей милости. Только поэтому, благодаря одному лишь этому простому и достойному качеству, – добавил он, – мы с вами можем вот так гулять по городу со спокойной душой.

– Я наслышан о вашем беспримерном мужестве, ваше высочество, – ответил его спутник, – но я не знал, что вы настолько мудры и праведны. То, что вы сказали, – совершеннейшая истина, и вы говорите об этом так, что мое сердце откликается на ваши слова. Этот мир в самом деле полон испытаний.

– Мы дошли до середины моста, – заметил Флоризель. – Облокотитесь на парапет, посмотрите вниз. Подобно потоку, несущему свои волны, жизненные невзгоды уносят за собой лучшие качества слабого человека. Я хочу рассказать вам одну притчу.

– Слово вашего высочества для меня приказ, – ответил полицейский.

И он, следуя примеру принца, прислонился к парапету и приготовился слушать. Город уже погружался в сон, и, если бы не бесконечные огни и силуэты зданий, закрывающие звездное небо, могло бы показаться, что они стоят одни у какой-нибудь реки далеко за городом.

– Один военный офицер, – начал принц, – человек смелый и благовоспитанный, который своими достоинствами заслужил высокий чин и добился не только восхищения, но и уважения, в несчастливый для его душевного спокойствия час посетил сокровищницу одного индийского князя. Там он увидел алмаз. Алмаз такой величины и красоты, что с того мгновения в его жизни осталось лишь одно желание. Честь, репутация, дружба, любовь к родине – всем этим он готов был пожертвовать ради куска блестящего кристалла. Три года он служил этому полудикому властителю, как Иаков служил Лавану. Он обманывал, когда устанавливались границы, он закрывал глаза на убийства, он вынес несправедливый приговор и казнил другого офицера, когда тот имел несчастье разгневать раджу вольными речами, наконец, когда его отчизне угрожала великая опасность, он предал отряд своих же солдат, и тогда погибли тысячи его собратьев по оружию. Закончилось это тем, что он скопил огромное состояние и вернулся домой с вожделенным алмазом. Прошли годы, – продолжил принц. – И вот алмаз исчезает. Он случайно попадает в руки простого и трудолюбивого молодого человека, ученого, священника, только приступающего к карьере, на которой он мог принести пользу людям и даже заслужить известность. Но проклятие падает и на него. Он забрасывает все: свое призвание, ученые занятия и бежит с камнем за границу. У того офицера есть брат, хитрый, отчаянный, неразборчивый в средствах человек. Он узнает тайну священника. И что он делает? Рассказывает об этом брату? Обращается в полицию? Этот человек тоже поддается сатанинским чарам, он решает, что сам должен стать единоличным владельцем камня. Рискуя погубить молодого священника, он опаивает его снотворным и завладевает алмазом. После этого, благодаря случайности, которая очень важна в этой притче, драгоценность попадает к другому, который, узнав, какая ценность оказалась у него в руках, отдает драгоценный камень на хранение лицу высокого положения, стоящему выше подозрений.

– Имя того офицера – Томас Ванделер, – продолжил принц. – Камень называется Алмаз раджи. И… – Флоризель неожиданно раскрыл ладонь, – вот он перед вами.

Сыщик изумленно вскрикнул и отпрянул.

– Мы говорили о подкупе, – напомнил принц. – Для меня этот кусок яркого кристалла так же мерзок, как если бы на нем копошились трупные черви; мне он так же отвратителен, как если бы оказался слеплен из невинной крови. Я держу его в руке и вижу, как внутри него горит адское пламя. Я рассказал вам лишь сотую долю его истории. Воображению не подвластно осознать все то, что происходило с ним за прошедшие века, оно не в силах представить, на какие преступления и предательства этот камень толкал людей, живших в минувшие эпохи. Годами, столетиями он преданно служил силам зла. Достаточно крови – я говорю! – достаточно бесчестия, достаточно сломленных судеб и дружб. Зло и добро, чума и прекрасная музыка – все рано или поздно заканчивается. А что до этого камня – да простит меня Господь, если я поступаю неправильно, – но сегодня вечером его власти придет конец.

Принц неожиданно сделал движение рукой, и драгоценный камень, прочертив сияющую дугу над темной водой, с всплеском упал в реку.

– Аминь, – торжественно произнес принц Флоризель. – Я избавил мир от василиска.

– О Боже! – вскричал сыщик. – Что вы наделали? Я погиб.

– Я думаю, – улыбнулся принц, – многие богачи в этом городе позавидовали бы вашей участи.

– Ваше высочество! – произнес полицейский, недоверчиво посмотрев на Флоризеля. – Так вы все-таки подкупаете меня?

– Похоже, что другого выхода не было, – ответил Флоризель. – Ну а теперь давайте продолжим путь в префектуру.

Вскоре после этого безо всякого шума был отпразднован брак Фрэнсиса Скримджера и мисс Ванделер, и принц там выступил в роли шафера. Братья Ванделеры каким-то образом прознали, что случилось с алмазом, и теперь их непрекращающиеся водолазные работы на реке Сене удивляют и развлекают зевак. И это правда, что из-за какой-то ошибки в расчетах они выбрали не тот рукав реки. Что же касается принца, эта высочайшая персона, сослужив свою службу, вместе с арабским рассказчиком может катиться ко всем чертям. Но если читатель настаивает на более точных сведениях, я рад сообщить, что недавняя революция в Богемии, причиной которой стало его постоянное отсутствие и поучительное пренебрежение государственными делами, сбросила его с трона, и теперь его высочество владеет табачным магазинчиком на Руперт-стрит, в котором часто бывают другие иностранные беженцы. Я иногда захаживаю туда покурить и поговорить и нахожу его таким же великолепным созданием, каким он был в дни своей славы. За стойкой он смотрится истинным олимпийцем, и, хоть малоподвижная жизнь начинает сказываться на размере его жилета, в целом он один из самых красивых табачников в Лондоне.

Эдгар Аллан По

Надувательство как точная наука

Гули-гули, кошки дули.

Было твое, стало мое!

Со дня сотворения мира было два Иеремии. Один сочинил иеремиаду о ростовщичестве, и звали его Иеремия Бентам[10]. Этим человеком премного восхищался мистер Джон Нил[11], и в некотором смысле он был велик. Второй дал имя[12] одной из важнейших точных наук и был великим человеком в прямом смысле, я бы даже сказал, в прямейшем из смыслов.

Что такое надувательство (либо абстрактная идея, которую означает глагол «надувать»), в общем-то, понятно каждому. Тем не менее довольно сложно дать определение факту, поступку или процессу надувательства как таковому. Можно получить более-менее удовлетворительное представление о данном понятии, определив не само надувательство, а человека как животное, которое занимается надувательством. Если бы до этого додумался Платон, он бы не стал жертвой шутки с ощипанной курицей.

Платону задали вполне справедливый вопрос: почему, если он определяет человека как «двуногое существо, лишенное перьев», ощипанная курица не является человеком? Впрочем, я не собираюсь сейчас искать ответы на подобные вопросы. Человек – существо, которое надувает, и нет ни одного другого животного, которое способно надувать. И с этим ничего не поделать даже целому курятнику отборных кур.

Если говорить по существу, сама идея, принцип надувательства является характерной чертой того класса живых существ, которые носят сюртуки и панталоны. Сорока ворует, лиса плутует, хорек хитрит, а человек надувает. Ему на роду написано надувать. «Людской удел – страданья»[13], – сказал поэт. Но это не так, людской удел – надувать. Таково его предназначение, его цель, его судьба. И именно поэтому, когда человек кого-то надувает, о нем говорят, что он «отпетый».

Надувательство, если рассматривать его в правильном свете, это структура, составными компонентами которой являются: мелкий масштаб, интерес, настойчивость, находчивость, смелость, бесстрастность, оригинальность, дерзость и веселость.

Мелкий масштаб. Надувала мелочен. Масштаб его действий незначителен. Дела его сводятся к наличным деньгам или чекам на предъявителя. Если он решается перейти к большему, и масштаб его действий увеличивается, такой человек сразу же утрачивает отличительные признаки и становится тем, кого мы называем «дельцом». Этот термин во всех отношениях совпадает с понятием надувательства за одним исключением – размах. Таким образом, надувалу можно рассматривать, как банкира in petto[14], а его «финансовые операции» – как надувательство в Бробингнеге. Один соотносится с другим, как Гомер соотносится с «Флакком»[15], как мастодонт соотносится с мышью, или хвост кометы соотносится с хвостиком свиньи.

Интерес. Надувала преследует собственные интересы. Он с презрением относится к надувательству ради надувательства. У него есть определенная цель: карман, как собственный, так и ваш. Он всегда корыстен и заботится только о Номере Первом. Ваш номер второй, и о себе вы должны позаботиться сами.

Настойчивость. Надувала настойчив. Его не так-то просто обескуражить. Даже если разоряются банки, это его ничуть не смущает, он продолжает упорно добиваться своих целей, и «Ut canis a corio nunquam absterrebitur»[16], поэтому добычу свою он никогда не упустит.

Находчивость. Надувала находчив. В нем заложено большое конструктивное начало. Он полностью понимает, что происходит. Он изобретает и выдумывает. Если бы он не был Александром, он бы хотел быть Диогеном[17]. Если бы он не был надувалой, он был бы изобретателем крысоловок или ловцом форели.

Смелость. Надувала смел. Это отважный человек. Он может начать войну в Африке, он берет приступом. Он не испугается кинжалов Фрея Херрена[18]. Хорошим надувалой мог бы стать Дик Терпин[19], будь у него чуть больше благоразумия, или Даниел О’Коннел[20], не будь он таким подхалимом, или Карл Двенадцатый, будь у него побольше мозгов.

Бесстрастность. Надувала бесстрастен. Он не испытывает нервного волнения. У него вообще нет нервов. Он никогда не суетится. Его ничто не выводит из себя, разве что, когда его выводят за дверь. Он не теряет хладнокровия. Он всегда спокоен… «спокоен, как улыбка леди Бэри»[21]. Он держится просто и свободно, как старая перчатка или как девицы античного Байи[22].

Оригинальность. Надувала оригинален. Честно, без подвохов. Его мысли – это его собственные мысли. Он считает ниже своего достоинства пользоваться чужими. Избитая хитрость ему противна. Я уверен, он вернет кошелек, если узнает, что способ, которым он его получил, не оригинален.

Дерзость. Надувала дерзок. Он держится развязно, стоит подбоченясь или засунув руки в карманы брюк. Глядя на вас, он презрительно усмехается. Он наступает на любимые мозоли. Он ест ваш обед, пьет ваше вино, занимает у вас деньги, водит вас за нос. Он может пнуть вашего пуделя и поцеловать вашу жену.

Веселость. Настоящий надувала все делает с усмешкой. Но кроме него самого, этого не видит никто. Он усмехается, заканчивая дневную работу, когда дело сделано, усмехается дома в своем кабинете и делает это для собственного удовольствия. Он идет домой, запирает дверь, раздевается, зажигает свечку, ложится в кровать, кладет голову на подушку, и на устах его появляется усмешка. Это не предположение, это истинный факт. Это следует a priori[23], и без усмешки надувала не будет надувалой.

Можно говорить о том, что надувательство зародилось, когда человечество пребывало еще в младенчестве. Первым надувалой, возможно, был Адам. Во всяком случае, следы этой науки мы видим даже в самые ранние периоды истории. Однако современные надувалы довели ее до такой степени совершенства, которая и не снилась нашим тупоголовым прародителям. Поэтому, не отвлекаясь на «мудрость древних», я сразу перехожу к «примерам наших дней».

Вот прекрасный пример надувательства. Скажем, домохозяйке нужен новый диван. Объездив несколько мебельных магазинов, она наконец находит тот, в котором представлен самый большой выбор. У двери ее приветствует и приглашает войти вежливый и словоохотливый господин. Она находит диван по своему вкусу и, справившись о цене, приятно удивляется услышанной цифре, которая как минимум на двадцать процентов ниже той суммы, которую она ожидала. Она спешит оформить покупку, платит, получает квитанцию, называет адрес, просит доставить товар побыстрее и уходит. Не скупящийся на поклоны продавец провожает ее до самой двери. День подходит к концу, но диван так и не везут. Посылается слуга, чтобы выяснить причину задержки. Но в магазине ничего не знают о сегодняшней сделке. Никакого дивана они не продавали, и денег никто не получал… кроме надувалы, который выдал себя за продавца.

В наших мебельных магазинах обычно никого нет, и они являются прекрасным местом для подобного рода хитростей. Посетители в них заходят, смотрят на мебель, уходят, и за этим даже никто не следит. Если покупатель присмотрит товар или захочет узнать цену, у него под рукой звонок, и это считается очень удобным.

Еще один весьма ловкий способ надуть ближнего. Хорошо одетый человек заходит в магазин, совершает покупку на доллар, с досадой обнаруживает, что оставил бумажник в кармане другого пальто и говорит продавцу:

– Ничего страшного! Я ведь могу попросить доставить пакет мне домой, не так ли? Вы меня весьма обяжете. Впрочем, постойте, у меня дома, кажется, есть только пятидолларовые купюры. Да не беда, просто сразу пошлите с пакетом четыре доллара сдачи.

– Разумеется, сэр, – отвечает продавец, проникшийся предусмотрительностью своего покупателя, а про себя думает: «Другой бы на его месте просто взял свою покупку и ушел, пообещав занести доллар днем».

Посылается мальчик-курьер с пакетом и сдачей. По дороге совершенно случайно его встречает покупатель, который восклицает:

– О, это никак мой пакет? А я думал, его уже давно доставили. Ладно, несите дальше, моя жена, миссис Троттер, отдаст вам пять долларов… я оставил ей указания на этот счет. Сдачу можете отдать мне, мне как раз нужна мелочь, чтобы на почту зайти. Очень хорошо! Один, два – это не фальшивый четвертак? – три, четыре… Все верно. Передайте миссис Троттер, что встретили меня по дороге. И я вас очень попрошу больше нигде не задерживаться.

Курьер и не думает задерживаться, но все же в магазин он возвращается очень нескоро, потому что… никакой миссис Троттер по указанному адресу найти ему не удается. Впрочем, утешая себя мыслью, что не такой он дурак, чтобы оставить товар, не получив за него деньги, мальчишка заходит в магазин с гордым видом и чувствует некоторую обиду и даже возмущение, когда хозяин спрашивает, что он сделал со сдачей.

Еще одно очень простое надувательство. Капитану судна, которое готовится к отплытию, некий официального вида господин вручает необычайно скромный счет портовых пошлин. Капитан, у которого голова забита тысячей навалившихся одновременно других дел, радуясь, что удалось так легко отделаться, незамедлительно выплачивает указанную сумму. Через пятнадцать минут еще один, на этот раз не такой скромный счет, предъявляет ему человек, который вскоре убеждает капитана, что его надули, и первый сборщик был липовым.

Еще один пример из того же разряда. Пароход уже отчаливает от берега, когда в порту показывается пассажир, который мчится со всех ног к пристани с дорожной сумкой в руках. Вдруг он останавливается, наклоняется и с очень взволнованным видом что-то подбирает с земли. Это бумажник. Запоздавший пассажир кричит:

– Кто потерял бумажник?

У всех бумажники как будто на месте, но среди пассажиров возникает большое волнение, когда выясняется, что в бумажнике довольно значительная сумма. Однако отплытие нельзя откладывать.

– Мы не можем ждать, – говорит капитан.

– Господи Боже, ну задержитесь хотя бы на несколько минут, – говорит ему человек, нашедший бумажник. – Его хозяин наверняка сейчас появится.

– Семеро одного не ждут, – отвечает командир судна. – Эй вы там, отдать швартовы!

– Что же мне делать? – в волнении и растерянности восклицает запоздавший пассажир. – Я уезжаю из страны на несколько лет и не могу так надолго оставлять себе этакую сумму. Прошу прощения, сэр, – обращается он к господину на берегу, – но вы похожи на честного человека. Могу я попросить вас взять на хранение этот бумажник… я уверен, на вас можно положиться… и дать объявление о его находке? Понимаете ли, здесь очень большая сумма. Его хозяин наверняка отблагодарит вас за неудобства…

– Меня? Нет, вас! Это же вы нашли бумажник.

– Ну, если вы так считаете… Хорошо, я приму небольшое вознаграждение… Исключительно ради того, чтобы вас не мучила совесть. Посмотрим… Но тут одни сотни! Черт, я не могу взять целую сотню… Я думаю, пятидесяти вполне хватит…

– Отдать швартовы! – кричит капитан.

– Но у меня не будет сдачи с сотни. Пожалуй, будет лучше, если вы…

– Не беспокойтесь! – кричит господин на берегу, который последнюю минуту или около того роется в собственном бумажнике. – Не беспокойтесь! У меня есть полтинник… Бросайте бумажник.

И сознательный пассажир, смущаясь, с явной неохотой принимает пятьдесят долларов и бросает господину на берегу найденный бумажник. Пароход, шипя и выпуская клубы пара, отправляется в путь. Примерно через полчаса после отправления выясняется, что вместо «крупной суммы» в бумажнике лежит «кукла», и становится понятно, что все это дело – чистой воды надувательство.

А вот пример смелого надувательства. Проводится какая-нибудь лагерная встреча с проповедником – или нечто в этом роде – в месте, до которого можно добраться, только пройдя по мосту. Надувала становится на мосту и вежливо сообщает всем, кто по нему проходит, что, согласно новому указу властей графства, за проход по мосту отныне будет взиматься плата: один цент с человека, два цента с лошади и осла и так далее. Кому-то это не нравится, кто-то ворчит, но все исправно платят, и в результате надувала становится богаче на пятьдесят-шестьдесят честно заработанных долларов. Подобный обман большой группы людей – дело довольно хлопотливое.

Следующий пример можно назвать изящным. Кто-то из знакомых надувалы дает ему взаймы деньги. Заполняются обычные напечатанные красными чернилами бланки, все подписывается как положено. Затем надувала покупает пару дюжин таких бланков и каждый день берет один листок, макает в суп, дразнит им свою собаку, а потом скармливает его ей в качестве bonne bouche[24]. Когда подходит срок платежа, надувала вместе с собакой отправляется к этому знакомому и заводит разговор о выплате долга. Но едва знакомый успевает достать из escritoire[25] заверенный подписями долговой бланк, как на него бросается собака и сжирает долговую расписку. Надувала не только озадачен, но и возмущен подобным поведением своей собаки, можно сказать, даже приходит в ярость, но выражает полную готовность погасить долг, как только будут представлены доказательства его задолженности.

А вот мелкое надувательство. Некую леди на улице оскорбляет сообщник надувалы. Сам надувала спешит ей на помощь и делает вид, что задает трепку хулигану, после чего настаивает на том, чтобы на всякий случай проводить леди домой. У ее двери он, приложив руку к сердцу, вежливо прощается. Но леди приглашает спасителя зайти к ней, чтобы представить старшему брату и отцу. Со вздохом он отклоняет предложение. Тогда леди смущенно произносит:

– Сэр, могу ли я как-то иначе выразить вам свою благодарность?

– Если вы настаиваете, сударыня… Может быть, вы одолжите мне пару шиллингов?

Первым делом леди решает тотчас лишиться чувств, однако, немного подумав, все же раскрывает кошелек и достает означенную сумму. Но я бы сказал, что это очень мелкое надувательство, поскольку добрую половину полученной суммы надувала должен будет отдать тому господину, который изображал хулигана и подставлял бока под его удары.

А вот небольшое надувательство с научным подходом. Надувала заходит в буфет трактира и просит пару скруток табаку. Получив их, он окидывает взглядом свой заказ и говорит:

– Что-то не очень мне нравится этот табак. Заберите-ка его обратно, а взамен дайте стакан бренди с водой.

Бренди с водой налито, он выпивает и спокойно направляется к выходу. Однако голос хозяина трактира заставляет его задержаться.

– Сэр, по-моему, вы забыли расплатиться за бренди с водой.

– Расплатиться за бренди с водой? А разве я не отдал вам табак за бренди с водой? Что вам еще нужно?

– Но позвольте, сэр, я не припомню, чтобы вы заплатили мне за табак.

– Это что же вы хотите сказать? Разве я не вернул вам ваш табак? Разве это не он все еще лежит перед вами на стойке? Вы что же, хотите, чтобы я заплатил за то, чего не брал? Каков наглец!

– Но, сэр! – восклицает в растерянности трактирщик. – Но, сэр…

– Никаких «но», сэр, – возмущенно прерывает его надувала и, добавив: – А подобные штучки с посетителями могут для вас плохо кончиться! – хлопнув дверью, уходит.

Теперь очень умное надувательство, не последней рекомендацией которому служит сама его простота. Потерян настоящий кошелек или бумажник. Потерявший дает объявление в городской газете с его подробным описанием. Наш надувала дает точно такое же объявление, изменив заголовок, порядок слов и адрес. Например, подлинное объявление, длинное и многословное, идет под заголовком «Утерян бумажник!», и находку в нем просят доставить в дом № 1 по Том-стрит. Фальшивое объявление короче, озаглавлено «Потеря» и в нем указано, что владельца потерянного бумажника можно найти в доме № 2 по Дик-стрит или № 3 по Гарри-стрит. Далее, это объявление размещается в пяти-шести ежедневных газетах и выходит из печати всего через несколько часов после появления подлинного объявления. Если оно и попадется на глаза тому, кто на самом деле потерял бумажник, вряд ли он заподозрит связь между ним и собственным несчастьем. Но, конечно же, шансы пять или шесть к одному, что тот, кто найдет бумажник, принесет его надувале, а не истинному владельцу. Получив бумажник, наш надувала платит обещанное вознаграждение и снимается с якоря, только его и видели.

Следующее надувательство очень похоже на предыдущее. Какая-нибудь светская модница теряет на улице очень дорогое кольцо с бриллиантом. Тому, кто его найдет, она обещает сорок-пятьдесят долларов вознаграждения и в объявлении дает подробнейшее описание камня и оправы, добавляя, что вознаграждение будет выплачено тотчас и без расспросов, как только потерю доставят в такой-то дом на такой-то авеню. Дня через два в таком-то доме на такой-то авеню, когда леди нет дома, раздается звонок. Дверь открывает слуга, гость справляется о леди, но, узнав, что ее нет, немало огорчается, поскольку дело у него важное и касается самой леди. Выясняется, что ему посчастливилось найти потерянное ею бриллиантовое кольцо. Впрочем, посетитель высказывает желание зайти в другой раз.

– Ни в коем случае! – восклицает слуга.

– Ни в коем случае! – восклицают призванные сестра и золовка леди.

После чего кольцо осматривают, шумно признают подлинным, выплачивают обещанное вознаграждение, и человек, его нашедший, чуть ли не бегом удаляется. Через какое-то время возвращается леди и выражает некоторое неудовольствие тем фактом, что ее сестра и золовка заплатили сорок-пятьдесят долларов за копию ее кольца, копию, изготовленную из томпака и стразов.

Поскольку способам надувательства нет счета, очерк этот затянется до бесконечности, если я даже захочу перечислить всего лишь половину видов или вариаций, которые допускает эта наука. Посему мне приходится заканчивать это исследование, и лучше всего будет завершить его общим рассказом о том простом, но искусно исполненном надувательстве, ареной для которого не так давно послужил наш город и которое впоследствии с таким же успехом повторилось и в других местах Штатов, где живут еще более простодушные люди.

Из неведомых краев в город прибывает степенный мужчина средних лет. В своих привычках он очень аккуратен, предусмотрителен и нетороплив. На нем добротный, но простой и неброский костюм: белый галстук, свободный жилет, покрой которого продиктован исключительно заботой об удобстве, мягкие туфли на толстой подошве и панталоны без штрипок. Больше всего он похож на основательного, преуспевающего, сдержанного и уважаемого «делового человека» par excellence[26], одного из той категории суровых и непреклонных внешне, но мягких в душе людей, наподобие тех, которых мы видим в заумных комедиях, на чье слово можно положиться, и которые известны тем, что одной рукой раздают на благотворительные цели гинеи, но другой, когда доходит до деловых интересов, готовы вытрясти из человека последний грош.

Вселяясь в пансион, он успевает наделать много шума. Он не любит детей. Он привык к тишине. У него строгий распорядок дел, и он хотел бы жить у тихой, уважаемой и желательно набожной семьи. Впрочем, остальные условия его не интересуют, единственное, на чем он настаивает, это чтобы счет ему предоставляли первого числа месяца (сейчас второе). Выбрав наконец комнату, он просит хозяйку строго соблюдать его инструкции: счет должен предоставляться ему ровно в десять часов утра в первый день месяца, и переносить оплату на второе число нельзя ни в коем случае.

Итак, обсудив условия и договорившись с хозяевами, наш деловой человек снимает помещение под контору скорее в респектабельном, чем фешенебельном районе города. Ничто не вызывает большего отвращения у нового постояльца, чем притворство и показуха. «В том, что броско, редко можно сыскать истинную глубину», – говорит он, и изречение это оказывает такое впечатление на его хозяйку, что она даже записывает его карандашом в толстой семейной Библии, на широком поле страницы рядом с Притчами Соломона.

Следующий шаг – размещение такого объявления в главных шестицентовых деловых газетах города (одноцентовые газеты отвергаются на том основании, что они не достаточно «респектабельны», и в них требуют плату за выход объявления вперед, а наш деловой человек свято верит в то, что нечего платить за работу, пока она не выполнена):

«ТРЕБУЮТСЯ

Податели сего объявления, намеревающиеся проводить в этом городе крупные деловые операции, готовы принять на работу трех-четырех грамотных и опытных клерков, каковым будет выплачиваться значительное жалование. Желающим получить должность необходимо иметь лучшие рекомендации, в которых основное внимание следует уделить не рабочим навыкам, а честности претендента. Поскольку обязанности, которые предстоит выполнять принятым на должность, связаны с большой ответственностью и через руки сотрудников будут проходить весьма значительные денежные суммы, каждый принятый на работу клерк должен будет внести гарантийный залог в размере пятидесяти долларов. Поэтому господ, которые не готовы предоставить означенную сумму на хранение подателям сего заявления, или не имеют исчерпывающих гарантий относительно своей честности, просят не беспокоиться. Предпочтение будет отдаваться молодым людям религиозного склада ума. Заявки будут приниматься между 10 и 11 часами утра и 16–17 часами вечера, обращаться в фирму «Трах, Бах, Крах, Прах и Ко» по адресу: Швах-стрит, дом № 110».

К тридцать первому дню месяца объявление приводит в контору господ Траха, Баха, Краха, Праха и Ко около пятнадцати – двадцати молодых людей религиозного склада ума. Но наш деловой человек не спешит заключать контракты (деловые люди вообще не любят спешки), и лишь после того как будут проведены самые строгие проверки относительно благочестия каждого из претендентов, избранные смогут приступить к выполнению обязанностей и будут выписаны расписки в получении пятидесяти долларов, которые необходимы уважаемой фирме «Трах, Бах, Крах, Прах и Ко» исключительно в качестве надлежащей меры предосторожности. Утром первого дня следующего месяца хозяйка пансиона вопреки договоренности не предоставляет счет за услуги, за что наверняка получила бы самый строгий выговор от глубокоуважаемого главы «аховой» компании, если бы что-то смогло убедить его задержаться в городе хотя бы еще на один-два дня, что дало бы ему возможность узнать о ее проступке.

Ну а пока констебли сбились с ног, бегая по всему городу, но все, что они могут сделать, – это объявить, что нашего делового человека «и след простыл» (некоторые люди воспринимают это как объявление его n. e. i.), что в свою очередь должно означать классическую фразу non est inventus[27]. Тем временем все до единого молодые люди в значительной степени утрачивают былую религиозность, а хозяйка пансиона тратит шиллинг на покупку самой лучшей резинки, чтобы стереть карандашную надпись, которую какой-то дурак оставил в толстой семейной Библии на широких полях Притчей Соломоновых.

Черный кот

История, о которой я собираюсь поведать, совершенно чудовищна и в то же время очень проста. Я не жду, что кто-то поверит, будто такое могло случиться, и не прошу об этом. С моей стороны было бы истинным безумием ожидать доверия, ибо мой собственный разум отказывается верить свидетельствам чувств. И все же я не безумен… и уж точно то, что произошло, мне не приснилось. Но завтра я умру и сегодня я хочу облегчить душу. Моя цель – в простых словах, кратко и без комментариев поведать миру о череде самых обычных событий, произошедших у меня дома. О череде событий, которые вселили в меня страх… заставили страдать… привели к гибели. Но я не стану пытаться объяснить, что произошло, ибо для меня то, что было, – неизъяснимый ужас… хотя многим это покажется не столько страшным, сколько baroque[28]. Когда-нибудь, возможно, сыщется интеллект, который лишит пережитое мною иллюзий… какой-нибудь более сдержанный, более логический и гораздо менее возбудимый разум, чем мой, разум, который в тех обстоятельствах, о которых я вспоминаю с трепетом, увидит всего лишь обычную череду естественных причин и следствий.

С малых лет я отличался восприимчивостью и добротой. Мое мягкосердие было столь очевидно, что я даже превратился в своего рода посмешище для друзей. Особенно я любил животных, и благодаря потакавшим мне родителям у меня всегда были домашние любимцы, с которыми я проводил почти все время, и для меня не было большего удовольствия, чем кормить их и играть с ними. Эта особенность характера росла вместе со мной, и когда я повзрослел, животные стали для меня одним из главных источников удовольствия. Тем, кто знает, что такое любовь преданной и умной собаки, не нужно объяснять, какую радость это может приносить. В бескорыстной и самоотверженной любви зверя есть что-то такое, что не может не волновать сердце того, кто имел возможность познать жалкую дружбу и призрачную привязанность, существующие между людьми.

Женился я рано и был рад узнать, что моя супруга разделяет мое увлечение. Видя, насколько для меня важно иметь домашнего любимца, она постоянно приносила в дом разных животных. У нас были птицы, золотая рыбка, породистый пес, кролики, обезьянка и кот.

Последний был большим и удивительно красивым животным, полностью черным и невероятно умным. Что касается его ума, то жена моя, хоть суеверностью и не отличалась, не раз вспоминала о старом поверье, будто каждая черная кошка – это принявшая облик животного ведьма. Не то чтобы она когда-либо относилась к этому серьезно, и я привожу эту подробность лишь потому, что сейчас есть повод об этом вспомнить.

Плутон (так звали кота) был моим любимцем. С ним я проводил больше всего времени. Только я кормил его, и он всегда сопровождал меня, когда я ходил по дому. Более того, мне даже стоило больших трудов не давать ему следовать за мной, когда я выходил на улицу.

Эта дружба продлилась несколько лет, но за это время мой характер и нрав полностью переменились, и перемена была недоброй, причиной чему стало (хоть мне и стыдно это признавать) неумеренное пристрастие к спиртному. С каждым днем я становился все мрачнее, все раздражительнее, меня все меньше беспокоили чувства других. Я стал позволять себе несдержанные высказывания в адрес жены. Со временем дошло даже до рукоприкладства. Питомцы мои, естественно, не могли не чувствовать, что со мной происходит. Я не только забросил их, но даже стал поднимать на них руку. Только к Плутону я сохранил уважение, не позволявшее мне обижать его, как я не моргнув глазом обижал кроликов, обезьянку и даже собаку, когда те случайно попадались мне на пути или ласкались. Но болезнь моя захватывала меня все сильнее (есть ли болезнь страшнее алкоголизма!), и теперь даже Плутон, который к тому времени уже начал стареть и сделался несколько капризен, даже Плутон начал страдать от моего испортившегося характера.

Однажды ночью, когда я сильно выпивший вернулся домой после очередной «вылазки» в город, мне показалось, что кот избегает меня. Все же я поймал его, и он, боясь, что я причиню ему боль, слегка укусил меня за руку. И тогда в меня будто вселился демон. Я перестал быть самим собой. Истинная душа моя в один миг покинула тело, и дьявольская злоба, подогреваемая выпитым джином, овладела мною. Я достал из кармана жилета перочинный нож, раскрыл его, взял несчастное животное за горло и вырезал ему один глаз. Когда я вспоминаю об этом чудовищном поступке, я сгораю от стыда, меня трясет и бросает в жар.

Наутро, когда разум вернулся ко мне, когда сон выветрил из моей головы винные пары ночной попойки, вспомнив о своем злодеянии, я испытал чувство, похожее одновременно на ужас и на раскаяние, но даже это чувство было слабым и каким-то смутным. Душа моя осталась холодна. Я снова взялся за бутылку и вскоре утопил в вине все воспоминания об этом поступке.

Со временем кот медленно пошел на поправку. Пустая глазница, правда, выглядела ужасно, но боли он, похоже, уже не испытывал. Он как и раньше разгуливал по всему дому, но, о чем нетрудно догадаться, едва заметив меня, тут же убегал в страхе. Какая-то частица прежнего меня еще сохранилась в моем сердце, поэтому очевидная неприязнь, которую теперь испытывало ко мне существо, раньше меня так любившее, поначалу очень печалила меня, но вскоре это чувство уступило место раздражению. А потом, словно в подтверждение моего окончательного упадка, мною овладел дух противоречия. Философы не задумываются над этим понятием. Но ничто не заставит меня усомниться в том, что дух этот является одним из главных побуждающих начал в человеческом сердце… одним из неотделимых первичных качеств или чувств, которые превращают человека в то, что он есть. Кто не совершал тысячу злых или глупых поступков только лишь потому, что знал: так поступать не следует? Разве не заложено в нас неискоренимое желание вопреки здравому разуму нарушать то, что зовется «Законом» по той единственной причине, что мы его считаем таковым? Я повторю еще раз, пробуждение духа противоречия ознаменовало мое окончательное падение. Это был тот непостижимый душевный порыв «сделать хуже самому себе», совершить насилие над собственной природой… сотворить зло ради самого зла, который заставил меня продолжить и в конечном итоге довести до конца издевательство над безобидным животным. Однажды утром я хладнокровно накинул ему на шею петлю и повесил на ветке дерева… Когда я это делал, слезы текли у меня по щекам, сердце разрывалось на части… Я повесил его, так как знал, что он любил меня, и так как чувствовал, что он не дал мне ни единого повода так поступить с ним… Я повесил его, поскольку знал, что, делая это, я совершаю грех, страшный грех, который заставит, если такое вообще возможно, отвернуться от моей бессмертной души даже самого всемилостивого, самого страшного Бога.

Ночью того дня, когда был совершен этот жестокий поступок, меня разбудили крики о пожаре. Полог моей кровати был охвачен пламенем. Горел весь дом. Мне, моей жене и слуге лишь каким-то чудом удалось спастись от огня, но разрушение было полным. Погибло все, что у меня было, и с тех пор меня не покидало отчаяние.

Я не настолько слабодушен, чтобы усмотреть причину и следствие в своем злодеянии и случившейся беде. Но я излагаю факты в их последовательности и не хочу, чтобы из этой цепочки выпало хотя бы одно звено. На следующий день после пожара я пришел на руины. Все стены дома, кроме одной, рухнули. Осталась стоять лишь одна из внутренних стен между комнатами, изголовьем к которой стояла моя кровать. Штукатурка на ней большей частью выдержала воздействие огня. Я приписал этот факт тому, что недавно эту стену чинили, и штукатурка была еще свежей. У этой стены собралась довольно большая группа людей, которые, похоже, очень внимательно и с особым интересом рассматривали какую-то ее отдельную часть. Восклицания «Странно!», «Необычно!» и другие, подобные им, пробудили во мне любопытство. Я подошел к толпе и увидел на белой поверхности стены изображение огромного кота, которое, словно bas-relief[29], въелось в штукатурку. Изображение было в самом деле поразительно достоверным. На шее животного четко просматривалась веревка.

Едва я узрел этот призрак (а другим словом я не могу это назвать), необычайное удивление и ужас охватили меня. Но позже разум пришел мне на помощь. Я вспомнил, что кот был повешен в саду, примыкающем непосредственно к дому. Как только началась вызванная пожаром суматоха, в этом саду собралось множество людей, из которых кто-то, должно быть, перерезал веревку и бросил животное в открытое окно моей комнаты. Возможно, это было сделано для того, чтобы разбудить меня. При падении остальные стены могли впечатать жертву моей жестокости в свежую штукатурку. Содержащаяся в ней известь вместе с огнем и аммиаком, выделяемым мертвым телом, и привели отпечаток в тот вид, в котором я его увидел.

Объяснив подобным образом этот удивительный факт, я успокоил свой разум (но не совесть), и все же это произвело на меня очень большое впечатление. Несколько месяцев меня преследовал призрак этого кота, и я снова испытал некое смутное чувство, которое было похоже на раскаяние, но им не являлось. Я дошел до того, что пожалел о том, что лишился этого кота, и в грязных притонах, где проводил теперь все больше времени, стал подыскивать другое животное того же вида и сходной наружности, которое могло бы занять его место.

Однажды вечером, когда, доведя себя почти до беспамятства, я сидел в пивной более чем сомнительной репутации, мое внимание неожиданно привлек какой-то черный предмет, лежащий на огромной бочке то ли джина, то ли рома, которая была главным предметом мебели в этом помещении. Я уже несколько минут смотрел на эту бочку и сильно удивился, что не заметил лежащего на ней предмета раньше. Я подошел и прикоснулся к нему рукой. Это был кот… огромный черный кот, не меньше Плутона и очень на него похожий, с одним лишь различием. У Плутона на всем теле не было ни одной белой шерстинки, а у этого кота было большое, хотя и нечеткое белое пятно почти во всю грудь. Как только я прикоснулся к нему, он сразу встал, громко заурчал и потерся о мои пальцы. Похоже, ему было приятно, что я обратил на него внимание. Это было именно то, что я искал, поэтому я тут же предложил хозяину заведения купить животное, но он ответил, что это кот не его, он о нем ничего не знает и никогда раньше не видел.

Я еще немного погладил его, а когда собрался уходить, животное явно вознамерилось составить мне компанию. Я позволил ему следовать за мной, и, пока мы шли домой, я время от времени наклонялся и ласкал его. Дома он освоился сразу и быстро стал любимцем моей жены.

Я же вскоре почувствовал, что во мне растет неприязнь к этому существу, хотя ожидал отнюдь не этого. Не знаю, как или почему, но его явная любовь ко мне сделалась мне противна и скоро начала сильно раздражать. Мало-помалу ощущение отвращения и раздражения переросло в злость и ненависть. Я стал избегать кота, но некоторое чувство вины и воспоминания о своем прошлом жестоком поступке удерживали меня от того, чтобы обижать его. Несколько недель я его не бил и вообще не прикасался к нему, но постепенно, очень постепенно, его вид стал вызывать у меня непередаваемое отвращение. Я избегал его навязчивого присутствия, бежал от него, как от дыхания чумы.

Одной из причин, по которой я возненавидел кота еще больше, несомненно, стало то, что на следующее утро после того, как я привел его к себе домой, выяснилось, что у него, как и у Плутона, нет одного глаза. Впрочем, это обстоятельство сделало его только дороже для моей жены, которая, как я уже говорил, была в большой степени наделена той душевной добротой, которая когда-то была моей главной отличительной чертой и благодаря которой раньше я столько раз испытывал простую и чистую радость.

Но похоже, что по мере того, как росло мое отвращение к этому коту, его привязанность ко мне только усиливалась. Он не отступал от меня ни на шаг, с упрямством, которое трудно описать, следовал за мной буквально повсюду. Если я садился, он забирался под стул или запрыгивал мне на колени и начинал тошнотворно ластиться. Если я вставал, чтобы пойти на прогулку, он путался у меня под ногами, из-за чего я чуть не падал, а то и впивался длинными острыми когтями в одежду и вскарабкивался по ней мне на грудь. В такие минуты, хоть меня и терзало жгучее желание уничтожить его одним ударом, я не делал этого, частично из-за воспоминания о своем прошлом преступлении, но в основном – лучше признаться в этом сразу, – потому что я жутко боялся этого создания.

Страх мой не был боязнью какого-то определенного несчастья… хотя как иначе его определить, я не знаю. Мне почти стыдно признаться… да, даже здесь, в тюремной камере, я почти испытываю стыд, говоря о том, что страх и ужас, внушаемые мне этим животным, были приумножены одной из самых незначительных химер, которые можно себе представить. Жена не раз указывала мне на белую отметину на груди кота, о которой я упоминал и которая была единственным видимым различием между этим странным существом и тем, которое я погубил. Читатель помнит, что пятно это хоть и было большим, имело неопределенную форму, однако постепенно, настолько незаметно, что долгое время разум мой отказывался верить в то, что это не игра воображения, тем не менее через какое-то время пятно это оформилось в четкий контур. Теперь по форме оно было неотличимо от предмета, название которого заставляет меня содрогнуться – и за одно это я больше всего ненавидел, боялся его и избавился бы от этого чудовища, если бы осмелился – теперь это было изображение отвратительной… жуткой вещи… теперь на груди кота было отчетливо видно изображение ВИСЕЛИЦЫ! Мрачного и жуткого орудия ужаса и преступления… устройства, несущего агонию и смерть!

Отныне жизнь моя превратилась в муку, невыносимее самых страшных страданий, кои когда-либо испытывал смертный. Жалкая тварь, собрата которой я уничтожил с презрением, тварь эта причинила мне – мне, человеку, сотворенному по образу и подобию Всевышнего, столько неизъяснимого горя! Увы, с тех пор ни днем, ни ночью я не испытывал покоя, я навсегда утратил это благословение. Днем это существо ни на миг не оставляло меня, а по ночам, пробуждаясь ежечасно от мучавших меня нестерпимых кошмаров, я ощущал его жаркое дыхание у себя на лице и чувствовал огромный вес тела – воплощенный ужас, который сбросить с себя я был не в силах, – я чувствовал огромный вес тела, возлежащего на моем сердце!

Под тяжестью подобных адовых мучений ничтожные остатки добра, которые еще оставались у меня в душе, умерли. Злые помыслы, самые темные и отвратительные думы стали моими единственными спутниками. Привычная для меня угрюмость обернулась ненавистью ко всему и ко всем; и самой частой и самой безропотной жертвой моих многочисленных и внезапных приступов безотчетной ярости, которым я слепо поддавался, увы, была моя несчастная жена.

Однажды по какой-то хозяйственной надобности она спустилась вместе со мной в подвал старого здания, в котором нужда вынудила нас ютиться. На ступеньках крутой лестницы меня догнал кот и стал крутиться под ногами, из-за чего я едва не свалился вниз. Это привело меня в бешенство. Не помня себя и позабыв тот детский страх, который до сих пор сдерживал меня, я схватил топор и замахнулся. Удар, конечно же, стал бы для животного смертельным, если бы достиг цели, но мою руку остановила жена. Ее вмешательство привело меня в какое-то адское исступление. Я выдернул руку и вонзил топор ей в голову. Она упала, не издав ни звука.

Совершив это жуткое убийство, я тотчас стал думать, как избавиться от тела. Понятно было, что ни днем, ни ночью вынести его из дома я не мог, потому что в любое время меня могли увидеть соседи. Разные мысли приходили мне в голову. Поначалу я думал изрубить тело на куски и сжечь. Потом подумал было закопать его в подвале. Затем я решил бросить труп в колодец во дворе. Еще у меня возник план запаковать его в коробку, оформить как посылку и вызвать носильщика, который вынес бы его из дома. Наконец я остановился на том, что показалось мне гораздо лучшей идеей, чем все остальные. Я вознамерился замуровать его в стенах подвала, как это делали средневековые монахи со своими жертвами.

Для подобной цели подвал подходил как нельзя лучше. Стены в нем были шаткие, и совсем недавно их покрыли грубой штукатуркой, которая еще не успела высохнуть из-за влажности воздуха. Более того, в одной из стен имелась ниша: раньше там, должно быть, находилось нечто вроде фальшивого дымохода или очага, но сейчас это место было заложено и ничем не отличалось от остальных стен подвала. Я не сомневался, что смогу легко разобрать кладку, поместить туда труп и снова заложить стену так, что никто не заметит ничего подозрительного. И в своих расчетах я не ошибся. Вооружившись ломом, я легко разобрал кирпичи, потом аккуратно поместил в нишу тело, прислонил его к внутренней стене и подпер его в таком положении. Выстроить стену так, как она выглядела раньше, было нетрудно. Соблюдая всяческие предосторожности, я принес в подвал известку, песок и паклю, приготовил штукатурку, неотличимую от прежней, и замазал ею новую кладку. Закончив, я остался доволен своей работой. Ничто во внешнем виде стены не указывало на то, что ее недавно разбирали. Строительный мусор на полу я тщательно убрал. Осмотревшись вокруг, я в полном восторге сказал себе: «Ну вот, по крайней мере, мой труд не пропал даром».

Следующим моим делом было найти создание, ставшее причиной стольких бед, потому что наконец я решил казнить его. Если бы в тот миг кот попался мне под руку, участь его была бы определена, но, похоже, коварное животное, испугавшись моего припадка ярости, спряталось. Невозможно описать и даже представить, какое благословенное облегчение принесло мне отсутствие этой мерзкой твари. Ночью кот не пришел, так что, по крайней мере, один раз со дня его появления в моем доме, я получил возможность выспаться. Сон был глубоким и спокойным, даже несмотря на тяжесть убийства на душе!

Прошел еще день, за ним еще один, а мой мучитель так и не появлялся. Я снова начал дышать свободно. Чудовище в страхе навсегда покинуло мой дом! Больше я его не увижу! Радость моя не знала границ. Чувство вины за совершенный поступок почти не тревожило меня. Кое-кто меня спрашивал, куда запропастилась моя супруга, но я заранее приготовил ответы, так что отделаться от любопытствующих было нетрудно. Дом даже подвергся обыску, но, разумеется, ничего найдено не было. Я не сомневался, что в будущем меня ждет полное благоденствие. На четвертый день после убийства ко мне неожиданно нагрянула полиция. Они еще раз тщательно осмотрели весь дом и прилегающий участок. Впрочем, полностью уверенный в том, что труп спрятан надежно, я не чувствовал ни малейшего смущения. По настоянию офицеров во время обыска я держался рядом с ними. Они осмотрели каждый уголок, каждую нишу. Наконец в третий или четвертый раз они спустились в подвал. Я пошел с ними, и на моем лице не дрогнул ни один мускул. Мое сердце билось спокойно, как у спящего праведника. Сложив руки на груди, я неторопливо прохаживался по подвалу. Полностью удовлетворившись, офицеры приготовились уходить. Радость, которую я ощущал на сердце, была слишком сильна, чтобы я мог ее сдержать. Для полноты торжества меня так и подмывало что-нибудь сказать, чтобы их уверенность в моей невиновности удвоилась.

– Господа, – когда офицеры стали подниматься по лестнице, произнес наконец я, – я рад, что сумел развеять ваши подозрения. Желаю вам всего наилучшего, будьте здоровы и чуточку повежливее. Кстати, господа… а дом у меня очень надежный, – испытывая непреодолимое желание произнести что-нибудь непринужденным тоном, я почти не задумывался над тем, что говорю. – Я бы даже сказал, изумительно надежный. Эти стены… Вы торопитесь, господа? Эти стены строились на совесть…

И тут, опьяненный бравадой, я с силой постучал тростью по той самой кладке, за которой стоял замурованный труп моей жены.

Да защитит меня Господь от клыков врага рода человеческого! Едва звук удара стих, из глубины склепа мне ответил голос. Плач… Поначалу приглушенный и прерывистый, как нытье ребенка, он быстро превратился в один долгий, громкий, непрекращающийся вопль… совершенно нечеловеческий и жуткий. Пронзительный, исполненный не то безраздельного ужаса, не то безудержного ликования, визг, который мог исходить только из преисподней… Вой, который могут исторгнуть лишь глотки проклятых, обреченных на вечные мучения, и демонов, упивающихся их страданиями.

Глупо говорить, что я почувствовал в тот миг. Покачнувшись, я отпрянул и вжался в противоположную стену. На какой-то миг люди на лестнице замерли, охваченные безотчетным страхом. А в следующее мгновение дюжина крепких рук навалилась на свежую кладку. Стена рухнула, и взору полицейских во весь рост предстал труп, уже сильно разложившийся и весь покрытый запекшейся кровью. На голове его, разинув красную пасть и сверкая единственным глазом, восседало адское создание, чьи происки подтолкнули меня к убийству и чей предательский голос отправил меня в руки палача. Я замуровал чудовище в склеп вместе с телом!

Делец

«Во всяком деле нужен порядок».

Старая пословица

Я – деловой человек, и я люблю, чтобы во всем был порядок. В конце концов, это ведь основа основ. Но больше всего на свете я презираю непроходимых дураков, которые ратуют за порядок, не понимая самой его сути, заботятся о его букве, забывая про его дух. Эти господа постоянно делают что-то из ряда вон, но, как они сами говорят, «по порядку». И я глубоко убежден, что в этом и заключен настоящий парадокс. Истинный порядок присущ обыденному, и не применим ни к чему outré[30]. Могут ли иметь какой-нибудь смысл выражения наподобие «методичный вертопрах» или «систематически блуждающий огонек»?

Мое понимание этого вопроса не было бы столь полным, если бы не один счастливый случай, произошедший со мной в детстве, когда я был еще совсем маленьким. Моя ирландская няня, добрейшая старушка (которую я не забуду упомянуть в своем завещании), однажды, когда я стал производить больше шума, нежели того требовали обстоятельства, взяла меня за лодыжки, прокрутила пару раз в воздухе, да так удачно, что проломила мне голову о стойку кровати. Это решило мою судьбу и в конце концов принесло мне состояние. Удар пришелся как раз в темечко, рядом с тем местом, где расположен орган, отвечающий за порядок. Отсюда и та любовь к системе и порядку, которая превратила меня в того уважаемого делового человека, которым я являюсь сегодня.

Если есть в этом мире что-либо такое, что я действительно ненавижу, так это гении. Все эти гении – настоящие ослы, и чем больше гений, тем больший он осел. Сие правило не содержит исключений. Сделать из гения делового человека так же невозможно, как выпросить у еврея денег или из еловой шишки получить мускатные орехи. Эти существа имеют привычку постоянно перескакивать с одного на другое, посвящая себя тем или иным совершенно фантастическим занятиям, или же предаваясь каким-нибудь смехотворным рассуждениям, что не имеет ничего общего с тем, что называется «слаженностью», и даже противно этому, но только не занимаются делом, что бы мы ни вкладывали в это понятие. Таким образом, этих людей можно без труда определить по характеру их занятий. Если вы когда-нибудь познакомитесь с лавочником или фабрикантом, либо встретите человека, который торгует хлопком, табаком или занимается чем-то подобным, либо человека, который разыгрывает из себя адвоката, кузнеца или врача – иными словами, занимается чем-то необычным, – знайте, что перед вами гений, из чего по тройному правилу[31] следует, что он – осел.

Я никоим образом не отношусь к гениям, я – обычный делец. Мои ежедневник и гроссбух могут это легко подтвердить. Хоть я и говорю сам о себе, но поверьте, они ведутся очень аккуратно, в полном соответствии с моей всегдашней пунктуальностью и любовью к порядку. Замечу, что в этом отношении со мной не сравниться ни одному часовому механизму. Более того, род моих занятий всегда согласуется с привычками моих близких. Не то чтобы я в этом отношении чувствовал себя в долгу перед своими недалекими родителями, которые, вне всякого сомнения, в конце концов сделали бы из меня отъявленного гения, если бы в нужное время мне на помощь не пришел мой ангел-хранитель. Все, что пишут в биографиях, – сущая правда, а в автобиографиях – тем паче. И все же, какими бы искренними ни были мои слова, я не жду, что мне поверят, скажи я, что мой бедный отец, когда мне было всего-то лет пятнадцать от роду, отправил меня в бухгалтерскую контору, где всем заправлял, как он выражался, «очень уважаемый торговец скобяными изделиями, большой человек!». Большой мошенник! Эта затея закончилась тем, что дня через два-три меня отправили обратно к моим тупоголовым родственничкам с жуткой и весьма опасной болью в области темени, как раз вокруг моего органа порядка. Надо сказать, что тогда я чуть не отдал концы. Шесть недель я находился между жизнью и смертью, и врачи отказывались меня лечить. И все же, хоть я и страдал, я был очень благодарным мальчиком. Провидение не позволило мне стать «уважаемым торговцем скобяными изделиями, большим человеком», и я был очень признателен шишке на голове, ставшей моим средством спасения, а также и той доброй женщине, которая снабдила меня этим средством.

Большинство мальчишек сбегают из дому лет в десять-двенадцать, я же дождался, когда мне исполнилось шестнадцать. Но я не могу ручаться, что даже в этом возрасте пошел бы на такой шаг, не услышь я однажды, как моя старенькая матушка выказала желание приучить меня к самостоятельности, определив меня «по бакалейной части». По бакалейной части! Вдумайтесь только! И тогда я твердо решил покинуть отчий дом и заняться каким-нибудь достойным делом, а не плясать под дудку этих стариков, рискуя превратиться в гения. В начинании этом я преуспел с первой же попытки и к восемнадцати годам уже занимался солидным и доходным делом – работал ходячей рекламой одной портновской мастерской.

Я получил возможность влиться в это непростое дело исключительно благодаря своей строгой приверженности к системе, которая являлась моей отличительной чертой. Скрупулезная методичность отличала как мои поступки, так и мою отчетность. В моем случае не деньги, а метод делал человека, по крайней мере, ту его часть, которая не была сделана портными, на которых я работал. Каждое утро ровно в девять я заходил к ним за одеждой, которую должен был носить в тот день. В десять часов утра я уже совершал променад в каком-нибудь парке или другом месте, где любила проводить время модная публика. Исключительная систематичность, с которой я являл на всеобщее обозрение свою статную персону, чтобы, извиваясь то так, то этак, последовательно и в наилучшем свете выставить каждую часть костюма, обтягивающего мою спину и другие части тела, была предметом зависти всех, кто разбирался в этом деле. Еще не наступал полдень, а я уже приводил моим работодателям, господам Пир и Горой[32] свежего заказчика. Говорю я об этом с гордостью, но и со слезами на глазах, потому что за все мои старания они отплатили мне черной неблагодарностью. Ни один человек, который действительно сведущ в этом деле, не назвал бы небольшой счет, из-за которого мы рассорились и в конце концов расстались, завышенным. Впрочем, что касается этого вопроса, я испытываю гордое удовлетворение от того, что могу позволить читателю судить самому. Мой счет выглядел так:

От господ Пир и Горой, портных

Питеру Наварру, ходячей рекламе. (долл.)

Июля 10 – за променад, как обычно, и привод одного клиента – $ 00,25

Июля 11 – то же, то же, то же – $ 00,25

Июля 12 – за одну ложь второго сорта (всучил клиенту выцветшую черную ткань, выдав ее за желтовато-зеленую) – $ 00,25

Июля 13 – за одну ложь первого сорта экстра-класса (выдал мятую сермягу за шерстяную ткань) – $ 00,75

Июля 20 – за покупку нового бумажного воротничка для рубашки, чтобы лучше оттенить серый шерстяной костюм – $ 00,02

Августа 15 – за ношение короткого сюртука с двойной подкладкой (температура в тени +41°) – $ 00,25

Августа 16 – за три часа стояния на одной ноге для показа нового покроя брюк со штрипками (по 12½ цента за одну ногу в час) – $ 00,37½

Августа 17 – за променад, как обычно, и привод большого клиента (толстый мужчина) – $ 00,50

Августа 18 – за то же, то же, то же (средней упитанности) – $ 00,25

Августа 19 – за то же, то же, то же (щуплый и скупой) – $ 00,06

Итого – $ 02,951/2.

Главный спор возник из-за весьма скромной суммы в два цента за бумажный воротничок. Но честью клянусь, тот воротничок стоил этих денег. Я в жизни не видел более чистого и изящного воротничка, к тому же у меня есть основания полагать, что благодаря ему было продано три шерстяных костюма. Старший партнер фирмы соглашался выплатить только один цент, да еще и взялся показывать, как из обычного листа бумаги можно сделать четыре воротничка такого же размера, но стоит ли говорить, что я твердо стоял на своих принципах. Дело есть дело, и подходить к его выполнению надо по-деловому. Какой же это порядок, если тебя надувают на цент? Чистой воды обман на пятьдесят процентов! Системой тут и не пахнет. Разумеется, я немедля покинул заведение господ Пир и Горой и занялся бельмованием. Это одно из самых доходных, уважаемых и независимых занятий, доступных обычному человеку.

И снова мне пригодились мои прямота, расчетливость и холодная деловая хватка. Дело мое процветало, и вскоре я сделался довольно известным человеком в определенных кругах. А все потому, что я никогда не опускался до вульгарных приемов в погоне за легкой наживой, а всегда четко придерживался общепринятых правил, существующих в этой почтенной профессии… Профессии, которой я, несомненно, занимался бы и по сей день, если бы не один досадный случай, который произошел со мной, когда я проводил очередные обычные деловые операции. Когда какой-нибудь престарелый скупердяй или богатенький наследник-транжира, или разорившееся акционерное общество решает отгрохать себе дворец, ничто в мире не может им в этом помешать, о чем известно каждому умному человеку. Именно благодаря этому факту и существует бельмование, как род деятельности. Когда одна из вышеуказанных сторон приступает к возведению новых чертогов и строительство в самом разгаре, мы, мастера своего дела, покупаем в непосредственной близости от будущей постройки небольшой симпатичный клочок земли или местечко прямо у них под боком, а лучше – перед самым фасадом. Потом дожидаемся, когда дворец будет выстроен наполовину, и платим какому-нибудь архитектору с тонким вкусом, чтобы он построил на нашем участке симпатичную глинобитную хибарку или азиатско-голландскую пагоду, или свинарник, или любой другой живописный домик в эскимосском, кикапусском[33] или готтентотском стиле. Разумеется, мы не можем позволить себе снести это строение даже за вознаграждение в размере пятисот процентов от суммы, потраченной на его постройку и покупку участка, не так ли? Скажите на милость, прав я или нет? Я хочу услышать ответ делового человека. Совершенно неразумно даже предполагать, что мы могли бы принять подобное предложение. И все же сыскалась одна корпорация, свора мошенников, которая предложила мне такое. Да-да, верьте или нет! Разумеется, я не удостоил ответа их абсурдное предложение, и для меня было делом чести той же ночью пойти и вымазать весь их дворец сажей, за что эти пустоголовые мерзавцы меня же еще и упекли за решетку, после чего мои коллеги, занимающиеся бельмованием, когда я вышел, вынуждены были прервать со мной знакомство.

Боконаминательство, которым мне после этого пришлось заняться, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, не очень подходило мне по причине деликатности моего телосложения. И все же я взялся за это дело с душой и с все той же методичностью и аккуратностью, которую вбила мне в голову моя чудесная няня (в самом деле, я сам перестану себя уважать, если не упомяну ее хорошенько в моем завещании). Так вот, подчиняя строжайшей системе все свои поступки и неукоснительно соблюдая правила ведения отчетности, я сумел избежать многих серьезных трудностей и в скором времени добился признания в этой области. По правде говоря, если уж я брался за какое-то дело, мало кто мог со мной тягаться. Но я лучше приведу пару страниц из своего журнала, чтобы не петь дифирамбы самому себе (сие презренное занятие не достойно человека возвышенного). Журнал – это ведь такая штука, которая не обманет.

«Января 1 – Новый год. Встретил на улице Хлопа, навеселе. Памятка: подойдет. Вскоре встретил Груба, в стельку. Памятка: тоже ответит. Записал обоих господ в гроссбух и открыл каждому текущий счет.

Января 2 – Увидел Хлопа у биржи, подошел и наступил на палец. Кулаком сбил меня с ног. Отлично! Поднялся. Небольшие затруднения с Кошелем, моим адвокатом. Хочу за ущерб тысячу, но он говорит, что за простое сбитие с ног больше пятисот с них не взять. Памятка: надо избавиться от Кошеля – не систематичен.

Января 3 – Пошел в театр найти Груба. Увидел его в ложе во втором ряду между толстой дамой и тощей дамой. Разглядывал всех троих через театральный бинокль, пока толстая дама не покраснела и не прошептала что-то Г. После этого пошел в ложу и подставил нос ему под руку. Не сработало – не дернул. Высморкался и снова подставил. Опять не сработало. Тогда сел и начал подмигивать тощей даме. На этот раз повезло – к моему величайшему удовлетворению он поднял меня за шиворот и вышвырнул в партер. Вывих шеи и отменный перелом правой ноги. Вернулся домой в прекрасном настроении, выпил бутылку шампанского и записал на молодого человека пять тысяч. Кошель думает, что дело выгорит.

Февраля 15 – Пошел на уступки с мистером Хлопом. Пятьдесят центов оприходовано. (См. гроссбух.)

Февраля 16 – Сброшен с лестницы этим негодяем Грубом, который заплатил пять долларов. Судебные издержки – четыре доллара двадцать пять центов. Общий доход – двадцать пять центов (см. гроссбух)».

То есть, чистый доход, за очень короткое время, ни много ни мало, один доллар двадцать пять центов, и это только по Хлопу и Грубу! Я клятвенно заверяю читателя, что эти примеры были взяты из моего журнала наугад.

Но, как истинно глаголет старая пословица, лучше быть здоровым, чем богатым. Вскоре я понял, что издержки, связанные с этой профессией, не слишком полезны для моего хрупкого тела. Поняв в один прекрасный день, насколько я уже измочален, так что друзья, встречаясь со мной на улице, перестали узнавать во мне Питера Наварра, я пришел к выводу, что лучше всего для меня – это заняться другим делом. И тогда я обратил свое внимание на грязеляпанье, которому и посвятил несколько следующих лет.

Самое худшее в этой профессии то, что слишком много людей находит ее привлекательной, в связи с чем существует очень сильная конкуренция. Каждый неуч, поняв, что у него не достаточно мозгов, чтобы сделать себе карьеру в качестве ходячей рекламы, преуспеть в бельмовании или достичь высот на ниве боконаминательства, конечно же, решает, что он без труда справится с грязеляпаньем. Но нет заблуждения более серьезного, чем думать, будто для того, чтобы ляпать грязью, не нужны мозги. И особенно в этом деле важна методичность. Сам я занимался этим от случая к случаю, тем не менее, благодаря свойственному мне системному подходу дела у меня шли как по маслу. Во-первых, я очень тщательно подобрал уличный переход и ни разу не поднял метлу ни в одном другом месте города, кроме как там. К тому же я позаботился, чтобы под рукой всегда имелась симпатичная лужица, которой я мог воспользоваться в любую секунду. Благодаря этому я сделался человеком, которому стали доверять, а для занятия грязеляпаньем – это залог успеха, уж вы мне поверьте. Не было такого прохожего, который, бросив мне медяк, не перешел бы мою улицу с совершенно чистыми панталонами. Поскольку всем были известны мои деловые привычки в этом отношении, жульничать не пытался никто. Подобного я бы не потерпел. Я сам никого не обманывал, поэтому и со мной считались все. Но, когда тебе на пятки наступают банки, разве тут развернешься? Они доставляли мне страшные неудобства. Но это ведь не люди, это безликие корпорации, у которых, как хорошо известно, нет ни тел, которые можно было бы поколотить, ни душ, которые можно было бы предать проклятию.

Я продолжал трудиться на этом поприще, пока в один злосчастный день мне не пришлось соединить его с собакообтирательством, весьма сходным, но далеко не таким уважаемым занятием. Правда, работал я в капитальном месте – самый центр города, вакса и щетка у меня были отменные, а собачонка – лучше и не надо, толстая и привычная ко всем видам обнюхивания. Этот пес уже давно был в деле и явно понимал это. Обычно мы с Помпи работали по такой схеме: он, хорошенько вывалявшись в грязи, садился чуть поодаль у двери в магазин и дожидался, пока не появится какой-нибудь щеголь в начищенных сапогах. Затем направлялся ему навстречу и пару раз хорошенько вытирался о его ноги. После этого щеголь сильно ругался, начинал крутить головой в поисках чистильщика обуви и видел меня, с ваксой и щетками. Минута работы, и я получал шесть центов. Какое-то время дело у нас спорилось. Я работал честно и не жадничал… Чего нельзя сказать о моей собаке. Поначалу я отдавал ему треть дохода, но кто-то посоветовал ему требовать половину. Я на это пойти не мог, поэтому мы разругались и в конечном итоге расстались.

Потом я какое-то время крутил шарманку и могу сказать, весьма преуспел в этом деле. Это честная, простая профессия, не требующая особенных навыков или мастерства. Все, что нужно, это раздобыть механизм, играющий какую-нибудь приятную мелодию, и довести его до ума: открыть коробку и три-четыре раза хорошенько стукнуть по нему молотком. Вы представить себе не можете, насколько это улучшает звучание инструмента с точки зрения прибыльности! После этого все, что от вас требуется, это с шарманкой на плече выйти на улицу и гулять, пока вам не попадется дом с дверным молотком, обтянутым кожей, перед которым мостовая засыпана соломой. Тут вы останавливаетесь и крутите шарманку, причем делаете это с таким видом, будто намерены простоять там до Судного дня. Через какое-то время открывается окно, и вам бросают шестипенсовик с просьбой: «Заткнись и проваливай» и так далее. Мне известно, что некоторые шарманщики действительно «проваливают» за означенную сумму, но, что касается меня, то лично я считаю, что занятие таким родом деятельности требует слишком больших вложений, чтобы можно было позволить себе «провалить» менее чем за шиллинг.

С работой этой я справлялся очень даже неплохо, но она не приносила мне должного удовлетворения, и в конце концов я от нее отказался. Правда в том, что трудился я в невыгодных условиях: у меня не было обезьянки. К тому же американские улицы ужасно грязны и полны несносных озорных мальчишек, не говоря уже о том, насколько навязчива демократическая чернь.

На несколько месяцев я остался без работы, но через какое-то время устроился при фальшивой почте, ибо уж очень меня это дело интересовало. Занятие это не сложное и приносит кое-какой доходец. Ну вот, к примеру, рано утром я готовлю партию фальшивых писем. В каждом пишу несколько строчек на любую отвлеченную тему (каждое послание я подписывал «Том Добсон» или, скажем, «Бобби Томпкинс» или что-либо в таком духе), потом складываю листики, запечатываю их сургучом, ставлю фальшивые штемпели каких-нибудь далеких мест, наподобие Нового Орлеана, Бенгалии или Ботани-Бея, и отправляюсь на обход. Выбирая дома побольше, я вручаю письма, получаю плату за доставку и, делая вид, что очень тороплюсь, удаляюсь. Все платят, не задумываясь, особенно за двойные письма (люди такие доверчивые!), и, пока конверт распечатывается, у меня предостаточно времени, чтобы завернуть за угол. Самое неприятное в этой профессии – это то, что нужно все время много и быстро ходить и постоянно менять маршрут. Кроме того, меня мучили угрызения совести. Я терпеть не могу, когда поносят ни в чем не повинных людей, и для меня было настоящей пыткой слышать, как весь город призывает громы небесные на головы Тома Добсона и Бобби Томпкинса. В конце концов занятие это у меня стало вызывать отвращение и я оставил его.

Мое восьмое и последнее предприятие связано с разведением кошек. Это занятие я нашел весьма приятным и доходным, и, право же, оно не доставляет мне ровным счетом никаких хлопот. Как известно, наша страна просто наводнена кошками. Дело дошло до того, что на недавнем собрании Законодательный совет получил петицию, подписанную многими уважаемыми членами общества, с просьбой навести порядок с засильем этих зверьков. Ассамблея на сей раз оказалась прекрасно информирована о состоянии дел и, приняв несколько других умных и важных постановлений, увенчала заседание принятием «Кошачьего акта». В первоначальном варианте законопроекта награду предлагалось выплачивать за кошачьи головы (четыре пенса за штуку), однако сенат внес поправку, согласно которой слово «головы» было заменено на слово «хвосты». Поправка показалась столь уместной, что совет принял ее nem. con.[34]

Как только губернатор штата подписал билль, я тут же вложил все свое состояние в приобретение котов и кошек. Сначала я мог кормить их только мышами (они дешевы), но питомцы мои так усердно принялись исполнять известное библейское предписание, что в скором времени мне уже не было нужды экономить, и я перевел их на устриц и черепашье мясо. Теперь их хвосты, которые я сдаю по цене, оговоренной в законе, приносят мне весьма недурной доходец, поскольку я нашел способ при помощи макассарского масла собирать по три урожая в год. Более того, к моей великой радости, животные вскоре привыкли к отрезанию хвостов и теперь охотнее обходятся без этих совершенно ненужных им придатков, чем с ними. Теперь я считаю себя человеком состоявшимся и сейчас занят тем, что торгую себе теплое местечко на Гудзоне.

Бес противоречия

В рассмотрении способностей и импульсов, этих prima mobila[35] человеческой души, френологи[36] оставили без внимания ту предрасположенность, которая, хоть, несомненно, и существует в виде коренного, примитивного, неодолимого чувства, так же была не замечена предшествующими им моралистами. Надменность, присущая разуму, никому из нас не позволяет замечать ее. Сия предрасположенность проявляется, когда возникает необходимость освободиться от чувств, исключительно посредством нехватки доверия… веры, будь то вера в Откровение или вера в Каббалу. Мысль эта не приходит нам в голову просто по причине ее избыточности. Мы даже не видим надобности в побуждении к этой предрасположенности. Ее необходимость для нас непостижима. Мы не понимаем, вернее сказать, не смогли бы понять, если бы этот перводвигатель каким-то образом проявил себя; не смогли бы понять, как, каким образом его работа может способствовать исполнению предназначения человечества, как сиюминутного, так и вечного. Нельзя отрицать, что френология, и еще в большой степени вся метафизика, были состряпаны a priori[37]. Интеллектуал, или человек, мыслящий логически, скорее, чем человек сообразительный или наблюдательный, принимается строить планы… иными словами, диктует Богу свою волю. Удовлетворившись полученным подобным образом представлением о намерениях Иеговы, на основании этих намерений он выстраивает многочисленные системы разума. К примеру, с позиций френологии, вначале мы (и это вполне естественно) определили, что по замыслу Создателя человек должен питаться. Исходя из этого, мы установили наличие у человека органа, отвечающего за аппетит, и орган этот является тем бичом, которым Бог принуждает человека, независимо от его собственной воли, хотеть есть. Затем, решив, что по Божьей воле человек должен продолжать свой род, мы незамедлительно обнаружили орган, отвечающий за эротизм. То же самое произошло с воинственностью, воображением, причинностью, творческим началом, короче говоря, со всеми органами, отвечающими либо за склонности, либо за нравственность, либо за чистый разум. И в этом разнообразии principia[38], отвечающих за поведение человека, последователи Шпурцгейма[39] (правы они или не правы, частично или полностью), в принципе, всего лишь идут по тропе, протоптанной их предшественниками: выводят и устанавливают наличие всего из предначертанной заранее судьбы человека и на основании целей, преследуемых его Создателем.

Было бы мудрее и безопаснее классифицировать (если мы обязаны классифицировать) на основании того, что человек обычно или порой совершал в прошлом и совершает всегда, чем на основании того, что, как мы считаем, суждено ему по замыслу Бога. Если мы не в состоянии понять Господа по его зримым творениям, можем ли мы уразуметь его по тем непостижимым помыслам, которые вызвали к жизни сии творения? Если мы не в состоянии понять Господа по его объективным созданиям, можем ли мы уразуметь его по свободным настроениям и фазам созидания?

Сие введение a posteriori[40] могло бы заставить френологов принять как врожденный и примитивный принцип человеческого поведения парадоксальное нечто, которое за неимением более подходящего термина можно назвать извращенностью. В том смысле, который в это вкладываю я, фактически, это – mobile[41] без мотива, мотива, а не motivirt[42]. По его подсказке мы действуем без какой-либо видимой цели; или (хоть это и покажется противоречием в терминах) утверждение это можно выразить иными словами: по его подсказке мы совершаем поступки, потому что понимаем, что так поступать нельзя. В теории нет ничего более бессмысленного, но на практике мотива более сильного не существует. Некоторые умы при определенных обстоятельствах совершенно не в состоянии этому противиться. Я ни капли не сомневаюсь в том, что уверенность в неправедности или ошибочности каких-либо поступков часто является той неодолимой силой, которая побуждает нас к действию. Также эта поразительная склонность творить зло (если называть злом все то, что не входит в рамки «правильности») ради самого зла не поддается анализу или расчленению на скрытые элементы. Это врожденный импульс, которому невозможно противиться. Знаю, мне возразят, что, когда мы упорствуем в поступках, поскольку знаем, что упорствовать в них нельзя, поведение наше является ничем иным, как порождением того, что во френологии зовется воинственностью. Но эта идея ошибочна, в чем нетрудно убедиться. Френологическая воинственность обусловлена необходимостью самозащиты. Это – забрало, предохраняющее нас от травм и ран. Ее суть имеет отношение к нашему здоровью, поэтому желание быть здоровым возбуждается одновременно с ее развитием. Из этого следует, что желание быть здоровым неизменно должно сопровождаться тем или иным принципом, который будет всего лишь модификацией воинственности, но в том случае, когда речь идет о том, что я называю извращенностью, не только не возникает желания быть здоровым, но и имеет место стремление совершенно противоположное.

Впрочем, обращение к собственному сердцу будет лучшим ответом всей этой софистике. Любой, кто доверяет своей душе и ищет в ней ответы, не станет отрицать радикальный характер обсуждаемой предрасположенности. Она так же непостижима, как и очевидна. Нет такого человека, которого, к примеру, никогда не терзало страстное желание измучить слушателя многоречивостью. Говорящий понимает, что этим доставит неудовольствие; он искренне желает радовать, обычно он выражается коротко, четко и понятно, слова, готовые сорваться с его языка, лаконичны и доходчивы, но лишь с большим трудом ему удается сдерживать себя. Его страшит гнев того, к кому он обращается, душа его противится этому, и все же у него появляется мысль, что выспренностью слога и отступлениями от темы гнев этот можно пробудить. Одной этой мысли достаточно. Импульс превращается в охоту, охота – в желание, желание – в неудержимую жажду, и жажда эта (к огромному сожалению и величайшей досаде говорящего, и невзирая на последствия) удовлетворяется.

Перед нами задача, которую нужно выполнить как можно быстрее. Мы знаем, что откладывать это губительно. Важнейший миг нашей жизни громогласно взывает, требуя немедленного действия. Мы загораемся, нас снедает смертная охота исполнить эту работу прямо сейчас, и душа наша кипит в предвкушении великолепного результата. Работу обязательно надо выполнить именно сегодня! И все же мы откладываем ее до завтра. Почему? Другого ответа нет, кроме как: потому что в нас просыпается дух извращенности, если использовать это слово, не понимая принципа, который за ним стоит. Наступает следующий день, и с ним возникает еще более жгучее стремление исполнить свой долг, но с возросшей жаждой действий приходит безымянное и вселяющее страх своей непостижимостью желание снова отложить дело до завтра. Желание это с каждой секундой набирает силу. Близок тот час, когда отведенное нам время истечет, и уже будет поздно браться за работу. Мы трепещем от страшной борьбы, происходящей внутри нас, от противостояния определенного и неопределенного, от борьбы вещества и тени. Однако, если противоборство не закончилось до сих пор, то побеждает тень… Борьба была напрасной. Часы бьют урочный час, и мы слышим похоронный звон по нашему благоденствию. В то же время это chanticleer[43], сигнал призраку, который так долго держал нас в благоговейном страхе. Он улетучивается, исчезает, мы свободны. Былая энергичность возвращается. Мы готовы взяться за работу… Но увы! Уже слишком поздно.

Мы стоим на краю пропасти. Мы всматриваемся в бездну… У нас начинает кружиться голова, подступает тошнота. Наш первый порыв – отпрянуть от опасного места. Но почему-то мы остаемся. Понемногу тошнота, головокружение и ужас сливаются в единое облако не имеющего названия ощущения. Постепенно, так что превращения и не заметишь, облако это начинает принимать определенные очертания, как в сказках «Тысячи и одной ночи» дым из бутылки сгущается в джинна. Но наше облако на краю бездны принимает образ, приобретает очертания несоизмеримо более страшные, чем любой джинн, любой сказочный демон, и все же это не более чем мысль, хоть и пугающая, хоть и заставляющая сжаться сердце от невыносимого ожидания сладости ее ужаса. Это мысль о том, какие мы испытаем ощущения во время головокружительного падения с подобной высоты. Именно по той причине, что во время этого низвержения, этого стремительно приближающегося полного уничтожения, возникает тот самый отвратительный, самый жуткий из всех отвратительных и жутких образов гибели и страданий, который являлся нам в помыслах, именно по этой причине мы желаем его больше всего на свете. И поскольку разум наш яростно пытается оттолкнуть нас от края пропасти, мы, охваченные порывом, делаем еще один шаг вперед. В природе не существует чувства более неистового, чем та демоническая страсть, которая безраздельно охватывает стоящего на краю пропасти и борющегося с желанием броситься вниз. Хоть на миг поддаться желанию означает гибель. Здравый смысл требует воздержаться от этого, и именно поэтому мы не можем не поддаться искушению. Если нас не одернет рука друга, или если мы последним напряжением воли не сумеем вырваться из этих объятий и не падем навзничь перед лицом бездны, мы делаем последний шаг вперед и погибаем.

Можно по-разному анализировать подобные действия, но неизменно мы будем приходить к выводу, что причиной их является дух извращения. Мы совершаем их, потому что понимаем, что не должны этого делать. За ними не стоит никакого другого постижимого умом принципа, и мы могли бы приписывать сию извращенность прямому наущению злого духа, если бы иногда они не содействовали добру.

Я сказал все это, дабы в какой-то мере ответить на ваш вопрос, дабы объяснить, почему я здесь, и оставить вам хотя бы призрачное понимание того, почему на мне эти оковы, и почему я нахожусь в этой камере смертников. Не будь я столь многословен, вы могли бы либо вовсе не понять меня, либо вслед за толпой счесть меня сумасшедшим. Но теперь вы наверняка поймете, что я – всего лишь очередная жертва демона извращенности.

Никакое дело не продумывалось основательнее. Недели, месяцы я готовился к убийству. Я измыслил и отмел тысячи планов, потому что их выполнение могло навлечь подозрение на меня. Наконец, читая какие-то французские мемуары, я наткнулся на описание едва не закончившейся смертью болезни мадам Пило, причиной которой была случайно оставленная свеча. Мое воображение тотчас разыгралось. Я знал о привычке моей жертвы читать в постели. К тому же мне было известно, что у него небольшая и плохо проветриваемая спальня. Впрочем, мне нет нужды утомлять вас неуместными подробностями. Мне нет нужды описывать те несложные приемы, при помощи которых я подменил подсвечник и оставил в его комнате восковую свечу собственного изготовления. На следующее утро его нашли мертвым в кровати, и вердикт коронера[44] гласил: «Скончался волей Божией».

Я унаследовал его состояние, и несколько лет все было спокойно. За все это время мысль о том, что меня раскроют, ни разу не посещала меня. Остатки смертоносной свечи я уничтожил собственноручно. Я не оставил ни единой улики, которая могла бы вывести на мой след или даже бросить на меня хотя бы тень подозрения. Невозможно описать, какое радостное удовлетворение испытывал я, думая о том, насколько безопасно мое существование. За долгое время я привык наслаждаться этой мыслью. Она приносила мне куда больше радости, чем все те мирские удовольствия, которые стали доступны мне благодаря моему греху. Но через время наступила пора, когда приятное ощущение незаметно превратилось в навязчивую, изнуряющую мысль. Она изматывала, потому что не покидала меня, не оставляла ни на секунду. Часто мы испытываем подобное раздражение от звона в ушах или зуда в памяти, когда снова и снова вспоминаем какую-нибудь примитивную песенку или невыразительный фрагмент из оперы. Мы бы меньше страдали, если хотя бы песня та была хорошей или опера – достойной. Наконец я стал все чаще замечать, что все время думаю о безопасности и постоянно повторяю про себя: «Мне ничто не грозит».

Однажды, прогуливаясь по улице, я поймал себя на том, что бормочу вполголоса эти ставшие привычными слова. В раздражении я переиначил их: «Мне ничто не грозит… Ничто… Да… Если я не совершу глупость и сам не сознаюсь в содеянном!»

И едва слова эти сорвались с моих уст, я почувствовал, как ледяной холод стал вползать в мое сердце. Не впервой мне было чувствовать эти припадки извращенности (природу которой я так старательно объяснял), и я прекрасно помнил, насколько бессилен перед ними. С тех пор подброшенная самому себе мысль совершить глупость и сознаться в убийстве превратилась в наваждение, стала преследовать меня, словно призрак того, кого я погубил… и привела к смерти.

Сначала я попытался стряхнуть с души этот ужас. Я решительно пошел вперед… быстрее… потом еще быстрее… наконец я побежал. Внутри возникло бешеное желание закричать во все горло. Каждая новая волна мыслей наполняла меня все большим ужасом, ибо я слишком хорошо понимал, что думать в моем положении было равносильно смерти. Я все еще ускорял шаг, я словно безумный мчался через запруженные улицы, расталкивая людей, пока не поднялась тревога, и за мной не бросились в погоню. И тогда я почувствовал, что наступил конец. Если бы я мог вырвать себе язык, то вырвал бы его, но грубый голос опять зазвучал у меня в ушах. Еще более грубые руки впились мне в плечи. Задыхаясь, я повернул голову, на короткий миг почувствовав муки удушья. Я побледнел, перестал слышать, у меня закружилась голова, и тогда мне показалось, что какой-то невидимый дьявол хлопнул меня широкой ладонью по спине. Тайна, так долго хранившаяся, вылетела из моей души.

Рассказывают, что слова я произносил очень отчетливо, только слишком громко и в безудержной спешке, словно боясь, что меня прервут, прежде чем я успею произнести все короткие, емкие предложения, которые привели меня к палачу и скоро отправят в ад.

Высказав все, что было необходимо для того, чтобы на суде меня признали виновным, в беспамятстве я распростерся на земле.

Но зачем мне еще что-то говорить? Сегодня я здесь, и в цепях! Завтра я буду свободен… Но где?

Ты еси муж

Сейчас я сыграю роль Эдипа[45] для загадки Гвалтвилла. Я открою вам… поскольку кроме меня этого сделать некому… тайные механизмы чуда, случившегося в Гвалтвилле; неповторимого, истинного, признанного, бесспорного и неоспоримого чуда, которое положило конец недоверию жителей Гвалтвилла и ввергло в старушечье суеверие всех тех преисполненных плотских помыслов, которые прежде упорствовали в скептицизме.

Событие это… которое мне не хотелось бы обсуждать неуместным приподнятым тоном… произошло летом 18… года. Итак, суть дела такова. Мистер Барнабас Челнокс, один из самых богатых и уважаемых людей города, исчез на несколько дней, что породило волну недобрых слухов. Одним субботним утром, очень рано, мистер Челнокс верхом выехал из Гвалтвилла, объявив, что собирается съездить в расположенный в полутора десятках миль соседний городок и вернуться в тот же день вечером. Однако спустя два часа лошадь его прискакала обратно одна, без седока и без седельных вьюков, которые изначально были пристегнуты к ее спине. Кроме того, животное было ранено и все в грязи. Это обстоятельство, разумеется, очень взволновало друзей пропавшего, и когда он не объявился и в воскресенье, весь городок en masse[46] отправился на поиски его тела.

В первых рядах шел человек, громче других ратовавший за организацию поисков, это был близкий друг мистера Челнокса, некий мистер Чарлз Друггинс, которого все называли не иначе, как «Чарли Друггинс» или «старина Чарли Друггинс». И то ли это чудесное совпадение, то ли имя в самом деле оказывает какое-то влияние на характер человека (мне пока что не удалось этого выяснить), но не вызывает сомнения тот факт, что в мире нет ни одного Чарлза, который не был бы открытым, мужественным, честным и добрым малым с большим сердцем, густым и чистым голосом, слушать который – одно удовольствие, и прямым взором, словно бы возвещавшим: «Совесть моя чиста, бояться мне нечего, и вообще я выше всякой низости». Посему в театрах всех приветливых, беззаботных статистов чаще всего и зовут Чарлз.

Так вот, «старине Чарли Друггинсу», хоть он и объявился в Гвалтвилле не больше шести месяцев или около того назад и до этого никто о нем и слыхом не слыхивал, было совсем не трудно перезнакомиться со всеми уважаемыми людьми в городе. Любой мужчина под честное слово готов был ссудить ему хоть тысячу, а уж что касается женщин, трудно сказать, на что они ни были готовы, лишь бы угодить ему. И все это из-за того, что звали его Чарлз, и, соответственно, лицо у него было того своеобразного типа, который, как говорится, «лучше любого рекомендательного письма».

Я уже упоминал, что мистер Челнокс был одним из самых уважаемых людей в Гвалтвилле, но, кроме этого, он, вне всякого сомнения, был и самым богатым среди них, что не помешало «старине Чарли Друггинсу» сойтись с ним на такую короткую ногу, будто он был ему родным братом. Жили они по соседству, и хоть мистер Челнокс редко когда бывал у «старины Чарли» и даже ни разу не вкусил с его стола, это не мешало двум джентльменам водить весьма тесную дружбу, как я только что отметил, поскольку «старина Чарли» каждый божий день по три-четыре раза наведывался к соседу узнать, как у него дела, и частенько задерживался у него на завтрак или на чай, а уж на обед – так почти всегда, и я не берусь определить, сколько вина выпивали закадычные друзья во время этих встреч. «Старина Чарли» всем остальным маркам предпочитал «Шато Марго», и мистеру Челноксу, похоже, доставляло истинное удовольствие видеть, как он поглощает его кварта за квартой, поэтому в один прекрасный день, когда вино текло рекой, а разум, что вполне естественно, с такой же скоростью улетучивался, он обратился к товарищу, хлопнув его по спине:

– Вот что я тебе скажу, старина Чарли, ты – самый душевный парень из всех, кого я встречал на своем веку, и, раз уж вино это тебе так по нраву, гореть мне в аду, если я не подарю тебе целый ящик «Шато Марго», черт тебя дери! – Мистер Челнокс имел нехорошую привычку сопровождать свою речь крепким словцом, хотя и редко когда выходил за рамки «Черт тебя дери!», «Дьявол!» или «Пропади все пропадом!». – Да провалиться мне, – восклицает он, – если я сегодня же не закажу в городе двойной ящик и не сделаю тебе подарок!.. И не возражай, я это сделаю!.. Слово даю, пропади оно пропадом! Так что будь готов, жди посылочку. И придет она как раз тогда, когда ты будешь меньше всего ее ждать!

Я привожу этот небольшой пример проявления щедрости мистера Челнокса исключительно ради того, чтобы показать вам, насколько полным было взаимопонимание двух друзей.

Итак, утром означенного воскресенья, когда стало окончательно ясно, что с мистером Челноксом что-то случилось, я не видел никого, кто был бы более взволнован, чем «старина Чарли Друггинс». Услышав, что лошадь вернулась домой без хозяина, без седельных вьюков и вся в крови от пистолетного выстрела (пуля насквозь пробила грудь несчастного животного, но не убила его на месте), услышав все это, он побледнел так, будто пропавший был его любимым братом или отцом, весь задрожал и затрясся, словно в приступе лихорадки.

Поначалу горе его было слишком велико, он оказался просто не в состоянии что-либо предпринять или составить какой-нибудь план действий, почему и стал убеждать других друзей мистера Челнокса не поднимать шума и выждать какое-то время – скажем, недельку-другую или месяц-другой – авось, что-то прояснится, или сам мистер Челнокс объявится естественным путем и разъяснит, что случилось с его лошадью, и почему он отправил ее домой одну в таком виде. Осмелюсь заметить, что довольно часто люди, охваченные глубоким душевным страданием, занимают подобную выжидательную позицию и тянут до последнего. Разум их как будто впадает в спячку, из-за чего ничто не страшит их больше, чем необходимость действовать, и все, чего им больше всего хочется в такие минуты, – это лечь в постель и «предаться горю», как говорят старухи, иными словами, обдумать, что произошло.

Жители Гвалтвилла придерживались столь высокого мнения о мудрости и прозорливости «старины Чарли», что большинство посчитало за лучшее с ним согласиться и не поднимать шума, пока «что-то не прояснится», как высказался сей почтенный господин. Я полагаю, что его настроение передалось бы всем остальным, если бы не весьма подозрительное вмешательство племянника мистера Челнокса, молодого человека беспорядочных привычек, наделенного к тому же прескверным характером. Племянник этот, фамилия которого была Пошл, отказался «предаваться горю» и стал настаивать на организации незамедлительных поисков «трупа убитого». Именно так он и выразился, на что мистер Друггинс резко заметил, что это «мягко говоря, весьма странное выражение». Слова самого мистера Друггинса возымели большое действие на собравшихся, и кто-то из толпы значительным голосом поинтересовался: «А откуда это юному мистеру Пошлу столько известно обо всех обстоятельствах исчезновения богатого дядюшки, что он берет на себя смелость во всеуслышание и с полной уверенностью утверждать, что он-де убит?» Тут среди собравшихся наметился некоторый раскол, послышались даже несдержанные слова, особенно со стороны «старины Чарли» и мистера Пошла, чему, впрочем, никто не удивился, поскольку последние три или четыре месяца отношения между этими господами были очень натянутыми. Дело дошло даже до того, что мистер Пошл как-то сбил с ног друга своего дяди за чрезмерную вольность, которую тот якобы позволил себе в доме дяди, где племянник квартировал. Говорят, что, когда это произошло, «старина Чарли» проявил исключительную выдержку и христианское смирение. Он поднялся, оправил костюм и не стал отвечать обидчику, всего лишь пробормотал несколько недовольных слов, что-то вроде «ну ничего, ты у меня еще попляшешь» – естественное и вполне оправданное в данной ситуации проявление гнева, – которые, впрочем, наверняка ничего не значили и, вне всякого сомнения, через минуту забылись.

Как бы то ни было, все это не имеет никакого отношения к рассматриваемому происшествию. Жители Гвалтвилла, в основном по наущению мистера Пошла, в конце концов решили разойтись и незамедлительно приступить к поискам пропавшего мистера Челнокса. Я хочу сказать, что таково было их первоначальное решение. Когда стало окончательно понятно, что поиски все же начнутся, все посчитали как бы само собой разумеющимся, что для более тщательного осмотра округи нужно разойтись, другими словами, разбиться на группы. Однако, хоть я и не могу припомнить, какими были его доводы, но «старине Чарли» каким-то образом удалось убедить собрание, что более неразумного плана действий нельзя и придумать. Тем не менее он их убедил (всех, кроме мистера Пошла), и в конечном итоге было принято решение, что очень тщательные и внимательные поиски будут проводиться en masse, и под предводительством самого «старины Чарли».

Ну а уж лучшего разведчика, чем «старина Чарли», было не сыскать – все прекрасно знали, что глаз у него острее орлиного. Однако, хоть он и провел их по самым потаенным уголкам и провалам, о существовании которых никто до этого даже и не подозревал, несмотря на то что поиски почти неделю не прекращались ни днем ни ночью, следов мистера Челнокса так и не нашли. Когда я говорю «следов», меня не надо понимать буквально, поскольку следы-то как раз были. Путь несчастного господина удалось проследить по отпечаткам подков его лошади (они несколько отличались от обычных подков) до места примерно в трех милях к востоку от Гвалтвилла на главной дороге, ведущей к соседнему городу. Там следы сворачивали на тропинку, которая шла через рощу, и, сокращая путь примерно на полмили, снова выводили на основную дорогу. Следуя по этой тропинке, отряд искателей наконец вышел к стоячему озерцу по правую руку от пути следования, добрая половина которого была скрыта зарослями ежевики, и рядом с этим озером следы подков терялись. Однако определенные знаки указывали на то, что в этом месте произошла какая-то борьба, похоже, какое-то большое и тяжелое тело (намного больше человеческого) оттащили с тропинки к озеру. Дно озера дважды было прочесано, но безрезультатно, в нем ничего так и не нашли, и отряд, отчаявшись, уже хотел было уходить, но тут провидение подсказало мистеру Друггинсу мудрую мысль – полностью осушить озеро. План этот был воспринят на ура, а «старина Чарли» прозорливостью и смекалкой заслужил немало лестных слов. Поскольку многие из горожан захватили с собой лопаты, посчитав, что им, возможно, придется эксгумировать тело, осушение прошло без затруднений и времени отняло немного. Как только обнажилось дно, в оставшейся грязи, в самой середине илистой воронки, был обнаружен черный бархатный жилет, в котором почти все присутствующие сразу признали собственность мистера Пошла. Жилет этот был сильно изодран и весь в пятнах крови. Кое-кто из искателей совершенно точно вспомнил, что он был на своем владельце в то утро, когда мистер Челнокс отправился в соседний город. Нашлись и те, кто был готов в случае надобности под присягой подтвердить, что не видели на мистере П. этого предмета одежды в течение остальной части того памятного дня, и не было положительно никого, кто сказал бы, что видел его на мистере П. за все время, прошедшее с исчезновения мистера Челнокса.

Для мистера Пошла дело начало приобретать очень нехороший оборот. Было замечено и воспринято как неоспоримое подтверждение возникших на его счет подозрений то, что он сильно побледнел, а когда его спросили, что он может сказать в свою защиту, молодой человек не смог из себя выдавить ни слова. Вслед за этим те несколько друзей, которых его разгульный образ жизни еще не оттолкнул от него, все до единого тут же отвернулись от племянника исчезнувшего богача и стали даже громче его старинных и открытых врагов требовать незамедлительного ареста. Впрочем, в этом свете великодушие, проявленное мистером Друггинсом, засверкало только ярче. Он произнес короткую, мягкую и в то же время очень убедительную речь в защиту мистера Пошла, в которой не раз упомянул о том, что лично он искренне прощает несдержанного молодого человека – «наследника достопочтенного мистера Челнокса» – за ту обиду, которую он (молодой человек), несомненно, поддавшись пылу страсти, посчитал возможным нанести ему (мистеру Друггинсу). «Он простил его за это, – сказал он, – совершенно искренне и от всего сердца, а что касается его самого (мистера Друггинса), то он, вопреки крайне подозрительным обстоятельствам, бросающим тень на мистера Пошла, которые, к его (мистера Друггинса) крайнему сожалению, обнаружились в этом деле, сделает все, что в его силах, употребит все те скромные ораторские способности, которыми он наделен, чтобы… чтобы… чтобы… попытаться сгладить самые острые углы этого действительно очень запутанного дела».

Еще с полчаса продолжал он в том же духе, после чего, если у кого-то из его слушателей и оставались какие-то сомнения в искренности и мудрости мистера Друггинса, они отпали. Но вы же знаете этих людей с большим сердцем, порой их захватывает такое страстное желание помочь ближнему, что они невольно теряют нить разговора, допускают массу всевозможных ошибок, досадных contretemps[47] и mal aproposisms[48], чем, часто с самыми добрыми намерениями, приносят несоизмеримо больше вреда, чем пользы.

В своей пламенной речи не избежал этого и «старина Чарли», поскольку, хоть он изо всех сил старался помочь подозреваемому, как-то само собой получилось, что каждое произнесенное им слово, которое, хоть и неосознанно, но прямо было направлено на то, чтобы внушить его уважаемым слушателям мысль о скромности оратора, лишь усилило подозрение, уже павшее на его подзащитного, и обратило на него гнев толпы.

Одна из самых досадных оплошностей, совершенных оратором, заключалась в том, что один раз он назвал подозреваемого «наследником огромного состояния всеми уважаемого господина Челнокса». Никому до этого подобная мысль явно не приходила в голову. Все помнили, как пару лет назад дядюшка несколько раз угрожал лишить племянника (своего единственного родственника) наследства, и полагали, что он сдержал свое слово – до того простодушными существами были гвалтвиллцы. Однако замечание «старины Чарли» тут же заставило их призадуматься и вселило в их головы мысль, что угрозы могли так и остаться всего лишь угрозами. Разумеется, тут же возник естественный вопрос: cui bono? Вопрос, который даже больше, чем жилет, указывал на причастность молодого человека к ужасному преступлению. И здесь, дабы избежать недопонимания, позвольте мне на миг отступить от темы и отметить, что короткая и простая латинская фраза, которую употребил я, неизменно переводится и понимается неверно. «Cui bono?» в ходовых романах и прочей литературе подобного сорта – к примеру, у миссис Гор[49] (автора «Сесила»), которая цитирует все языки, от халдейского до наречия племени чикасо, в чем ей систематически «по мере надобности» помогает мистер Бекфорд[50] – во всех ходовых романах, от Булвера[51] и Диккенса до Строчузапенса и Эйнсворта[52], два коротких латинских слова «cui bono» понимаются как «с какой целью?» или (как будто это «quo bono») – «чего ради?». Тем не менее их истинный смысл: «кому на пользу?» Cui означает «кому», а bono – «это несет выгоду». Это выражение применяется в юридической практике, когда рассматриваются именно такие дела, как это, когда вероятность того, что подозреваемый виновен, увеличивается в зависимости от того, какую выгоду несет для него совершенное преступление или его последствия. Итак, в данном случае вопрос «cui bono?» совершенно однозначно указал на мистера Пошла. Его дядя, сделав племянника наследником, не единожды угрожал лишить его наследства. Однако угроза не была исполнена, и завещание, судя по всему, не изменилось. Если бы это произошло, убить своего дядю подозреваемый мог разве что из желания отомстить, но и это маловероятно, поскольку у молодого человека всегда оставалась надежда снова снискать дядюшкино расположение. Поэтому, поскольку завещание изменено не было, а угроза это сделать постоянно висела над головой племянника, вырисовался очень сильный мотив для совершения ужасного злодеяния, чего оказалось вполне достаточно для проницательных обитателей городка Гвалтвилл.

Мистер Пошл был арестован прямо на месте, и после дальнейших непродолжительных поисков толпа направилась обратно, держа задержанного под стражей. Однако по дороге возникло еще одно обстоятельство, которое еще больше укрепило подозрения. Мистер Друггинс, неиссякаемая энергия которого всегда держала его немного впереди остального отряда, вдруг пробежал вперед несколько шагов, наклонился и подобрал из травы какой-то маленький предмет. От глаз следовавших за ним не укрылось, что, осмотрев находку, он попытался незаметно сунуть ее в карман сюртука, но утаить поднятый предмет ему не позволили, и выяснилось, что это испанский складной нож, в котором человек десять тут же признали нож мистера Пошла. Более того, на ручке были выгравированы его инициалы. Лезвие его было открыто и все в крови.

Теперь последние сомнения в виновности племянника отпали, и по возвращении в Гвалтвилл его незамедлительно передали мировому судье для допроса.

И снова дела приняли самый скверный оборот. Обвиняемый, когда его спросили, где он находился утром в тот день, когда исчез мистер Челнокс, имел дерзость открыто заявить, что в то утро охотился с ружьем на оленей у того самого озера, в котором, благодаря прозорливости мистера Друггинса, был обнаружен окровавленный жилет.

Тут вперед вышел сам мистер Друггинс и, едва сдерживая слезы, попросил слова. Он сказал, что священное чувство долга не только перед Создателем, но и перед общественностью не дает ему и дальше сохранять молчание. До сих пор искренняя привязанность, которую он питал к молодому человеку несмотря на его дурное отношение к нему (мистеру Друггинсу), заставляла его придумывать все новые и новые объяснения тому, что казалось подозрительным в обстоятельствах, которые столь веско свидетельствовали против мистера Пошла. Однако обстоятельства эти теперь сделались слишком убедительными… слишком изобличающими, и он больше не в силах противостоять им… он готов рассказать все, все что ему известно об этом деле, хотя его (мистера Друггинса) сердце разрывается на части от этой жестокой необходимости. И он поведал, что накануне отъезда мистера Челнокса в соседний город этот достойный пожилой господин в его (мистера Друггинса) присутствии рассказал своему племяннику, что собирается завтра съездить в соседний город для того, чтобы положить необычно большую сумму в банк «Механики и фермеры», и что во время того же самого разговора вышеозначенный мистер Челнокс поставил вышеозначенного племянника в известность, что принял окончательное решение переписать завещание и лишить его наследства. Далее он (свидетель), обращаясь к подозреваемому, призвал его подтвердить, что все только что сказанное им (свидетелем) является чистой правдой, или же опровергнуть его слова. К величайшему изумлению всех присутствующих, мистер Пошл незамедлительно признал, что все так и было.

После этого судья посчитал своим долгом направить пару констеблей обыскать комнату подозреваемого в доме его дяди. Обыск занял совсем немного времени, вскоре они вернулись с красновато-коричневым кожаным бумажником на стальной застежке, тем самым, с которым престарелый господин Челнокс не расставался вот уже много лет. Однако бумажник был пуст. Судья так и не смог выпытать у обвиняемого, как он поступил с его ценным содержимым или куда его спрятал. Более того, мистер Пошл упорно настаивал на том, что денег не брал, и вообще знать ничего не знает. Еще констебли под матрасом несчастного обнаружили рубашку и шейный платок с его инициалами, на которых были отчетливо видны жутковатые пятна крови жертвы.

В эту напряженную минуту пришло сообщение, что лошадь убитого только что умерла в конюшне от полученной раны. Тут же от мистера Друггинса последовало предложение немедленно провести вскрытие животного с тем, чтобы попытаться отыскать пулю. Так и сделали, и, словно для того, чтобы окончательно развеять последние сомнения в виновности подозреваемого, мистеру Друггинсу после долгих настойчивых поисков в разверстой груди животного удалось нащупать и извлечь на свет божий огромную пулю, которая, как выяснилось в результате проведенного впоследствии сравнения, в точности соответствовала калибру ружья мистера Пошла и была слишком большой, чтобы подходить к какому-либо иному оружию из того, что имелось во всем городке и его окрестностях. Но и это еще не все. На этой пуле была замечена неровность, небольшая бороздка, идущая под прямым углом к обычному шву, и проверка показала, что это углубление точно совпадает с выступом, имевшемся на литейных формах, которые, по его собственному признанию, принадлежали обвиняемому. После того как была обнаружена эта пуля, мировой судья отказался выслушивать дальнейшие показания и объявил, что обвиняемый будет передан в вышестоящую судебную инстанцию без права освобождения из-под стражи под залог. Смягчить столь суровое решение не смогли даже горячие протесты мистера Друггинса, который предложил собственную кандидатуру в качестве поручителя и заявил, что готов предоставить любую сумму, которая потребуется. Подобное великодушие «старины Чарли» лишь подчеркнуло добродетель и благородство, которыми неизменно отличалось его поведение за все время его пребывания в городке Гвалтвилл. Только на этот раз сей добрейший господин, должно быть, настолько озаботился судьбой своего юного друга, что, предлагая выплатить залог, совершенно позабыл, что у самого него (мистера Друггинса) нет за душой ни гроша.

Исход досудебного разбирательства несложно представить. Мистер Пошл под градом неодобрительных выкриков и проклятий со стороны добрых жителей Гвалтвилла предстал перед очередным заседанием уголовного суда, где вся цепочка косвенных улик (подкрепленная еще некоторыми убийственными фактами, которые кристальная честность мистера Друггинса не позволила ему утаить от суда) была признана настолько прочной и убедительной, что присяжные, не удаляясь на совещание, единогласно постановили: «Виновен в убийстве первой степени». Был вынесен смертный приговор, и несчастный был возвращен в окружную тюрьму дожидаться суровой кары правосудия.

Тем временем рыцарское поведение «старины Чарли Друггинса» превратило его в настоящего героя в глазах честных обитателей городка. Можно сказать, что теплота чувств, которые они к нему испытывали, возросла вдесятеро, и – что несомненно является естественным результатом того радушия, которым его окружили – этому почтенному господину волей-неволей пришлось отказаться от привычного аскетического образа жизни, к которому его приучила жизнь в нужде, и довольно часто в его доме стали проходить небольшие встречи друзей, на которых неизменно царили жизнерадостное веселье и остроумие… конечно же, несколько притупляемые воспоминаниями о печальной и горькой судьбе, постигшей племянника покойного близкого друга гостеприимного хозяина.

В один прекрасный день сей благородный муж был приятно удивлен, получив следующее письмо:

Шат. Мар. А – № 1.

6 дюж. бутылок (1/2 гросса)

От К. Т. Б. и Ко.

Чарлзу Друггинсу, эскв., Гвалтвилл.

«Чарлзу Друггинсу, эсквайру

Дорогой сэр!

В соответствии с заказом, полученным нашей фирмой около двух месяцев назад от нашего многоуважаемого заказчика мистера Барнабаса Челнокса, мы имеем честь выслать сегодня утром на Ваш адрес двойную коробку «Шато Марго» марки «Антилопа», с лиловой печатью. Номер и маркировка ящика соответствуют указанным на полях.

Всегда к Вашим услугам, искренне Ваши

Крах, Трах, Бах и Ко.

Город такой-то, 21 июня, 18…

P. S. Ящик будет доставлен Вам фургоном на следующий день после получения Вами сего письма.

Наше почтение мистеру Челноксу,

К. Т. Б. и Ко».

Вообще-то после смерти мистера Челнокса мистер Друггинс оставил надежду получить обещанное «Шато Марго» и воспринимал это как своего рода испытание, ниспосланное ему судьбой. Поэтому нет ничего удивительного, что он до того обрадовался, что тут же пригласил большую компанию друзей на завтрашний petit souper[53], во время которого собирался вскрыть подарок старого доброго мистера Челнокса. Правда, имени «старого доброго мистера Челнокса» в приглашении не упоминалось, но это было осознанным решением, принятым после долгих, мучительных размышлений. Вообще-то, если мне не изменяет память, он никому не сказал, что получил «Шато Марго» в подарок. Он просто попросил друзей собраться, чтобы помочь ему прикончить несколько бутылочек отличного дорогого вина, которое он заказал в городе еще пару месяцев назад и которое завтра должны привезти. Я не раз пытался понять, что заставило «старину Чарли» принять решение не сообщать никому о том, что вино он получил от старого друга, но так и не смог понять причину его молчания. Впрочем, наверняка у него имелись на то самые веские основания, и поступок его был вызван самыми благородными побуждениями.

Наконец наступило завтра, и в доме мистера Друггинса собралось многочисленное и в высшей степени достойное общество. Можно сказать, там было полгорода (включая и меня самого), но, к великому раздражению хозяина приема, «Шато Марго» привезли очень поздно, когда великолепный ужин, приготовленный «стариной Чарли», уже был съеден и получил самые лестные отзывы гостей. Наконец вино прибыло – в огромном ящике, – и поскольку настроение у всех было преотменное, гости nem. con.[54] решили поднять ящик на стол и уже оттуда раздавать его содержимое.

Сказано – сделано. Мы взялись за ящик со всех сторон и вмиг водрузили его на стол, прямо посреди бутылок и стаканов, многие из которых при этом разбились. «Старина Чарли», который к тому времени и так уже был нетверд на ногах, с раскрасневшимся лицом уселся во главе стола, напустил на себя важный вид и несколько раз громыхнул перед собой графином, призывая собравшихся соблюдать порядок «во время церемонии извлечения сокровища».

Через какое-то время шум успокоился, был восстановлен порядок, и, как часто бывает в подобных случаях, в комнате повисла особенная напряженная тишина. Когда меня попросили вскрыть ящик, я, конечно же, отказываться не стал и «с превеликим удовольствием» приступил к делу. Я вставил стамеску, несколько раз не сильно ударил по ней молотком, и тут, совершенно неожиданно, крышка ящика как будто сама собой отлетела в сторону и в тот же миг из него поднялся, принял сидячее положение лицом к хозяину истерзанный, окровавленный, почти разложившийся труп убитого мистера Челнокса. Несколько секунд он неподвижно и горестно смотрел гниющими безжизненными глазами прямо на мистера Друггинса, затем отчетливым, значительным голосом медленно произнес: «Ты еси муж, сотворивший сие!»[55] А потом, словно полностью удовлетворенный содеянным, перевалился через борт ящика, раскинул по столу руки и замер.

То, что последовало за этим, не поддается описанию. Люди бросились к окнам и дверям, многие из самых выдержанных мужчин от страха на месте лишились чувств. Но когда утихла первая волна безотчетного ужаса, все глаза устремились на мистера Друггинса. Проживи я и тысячу лет, все равно никогда мне не забыть эту жуткую, страшнее самой смерти, маску, в которую превратилось его сделавшееся совершенно белым лицо, совсем недавно алое от восторга и выпитого вина. Несколько минут он сидел совершенно неподвижно, словно высеченная из мрамора скульптура. Его бессмысленные глаза как будто были обращены внутрь и созерцали то, что происходило в глубине его жалкой кровожадной души. Потом в один миг они словно вывернулись наизнанку и устремили взгляд в наружный мир, он вскочил, повалился головой и плечами на стол рядом с трупом и сбивчиво, задыхаясь от волнения, подробно рассказал о содеянном им ужасном преступлении, за которое был заключен под стражу и приговорен к смерти мистер Пошл.

Коротко его рассказ можно свести к следующему: он проследил за своей жертвой до озерца, там выстрелил в его лошадь из пистолета, рукояткой раскроил череп ее седоку, завладел его бумажником и, думая, что лошадь умерла, с большим трудом оттащил ее в заросли ежевики на болотистом берегу. Потом перебросил труп мистера Челнокса через спину своей лошади и отвез его подальше, где и спрятал в глухом месте в лесу.

Жилет, нож, бумажник и пулю он сам подбросил туда, где они были обнаружены. Это было сделано специально для того, чтобы отомстить мистеру Пошлу. Он же подстроил, чтобы были найдены окровавленная рубашка и шейный платок.

Под конец этого леденящего сердце повествования голос негодяя начал делаться тише и глуше. Когда были произнесены последние слова, он поднялся, отступил на шаг от стола и упал замертво.

Способ, которым удалось вырвать это своевременное признание, несмотря на свою действенность, был чрезвычайно прост. Чрезмерная искренность мистера Друггинса была мне отвратительна и возбудила подозрения с самого начала. Я был рядом, когда мистер Пошл ударил его, и то поистине дьявольское выражение, каким бы мимолетным оно ни было, не укрылось от моего внимания, и я понял, что его обещание отомстить будет исполнено, если такая возможность представится. Поэтому за маневрами «старины Чарли» я следил совсем не в том свете, что добрые жители Гвалтвилла. Я сразу обратил внимание на то, что все улики против мистера Пошла были обнаружены либо самим мистером Друггинсом, либо с его подачи. Однако тем, что действительно открыло мне глаза на суть происходящего, стала пуля, обнаруженная в теле мертвой лошади мистером Д. Я, в отличие от гвалтвиллцев, не забыл, что на груди несчастного животного было два отверстия, одно – где пуля вошла в тело, второе – где она из него вышла. Поэтому, когда пуля была обнаружена в лошади после того, как она покинула ее тело, для меня стало совершенно очевидным, что ее сунул туда тот человек, который ее и обнаружил. Окровавленные рубашка и шейный платок подтвердили версию, появившуюся у меня благодаря пуле, поскольку кровь на них на поверку оказалась всего лишь хорошим красным вином. Начав обдумывать все это, я вспомнил, как в последнее время мистер Друггинс стал сорить деньгами, и мои подозрения усилились, несмотря на то что я все еще ни с кем ими не поделился.

Тем временем я организовал собственные тщательные поиски тела мистера Челнокса, которые, по достаточно веским соображениям, направил в места как можно более отдаленные от тех, куда мистер Друггинс завел свой отряд. Закончились они тем, что через несколько дней я наткнулся на старый высохший колодец, почти скрытый за кустами ежевики, на дне которого я и нашел то, что искал.

Мне случайно довелось услышать тот разговор двух друзей, когда мистер Друггинс ухитрился выудить у своего хозяина обещание подарить ему ящик «Шато Марго». На этом я и построил свой план. Я раздобыл упругий кусок китового уса, засунул его в горло трупа и поместил труп в старый ящик для вина, причем согнул тело так, чтобы китовый ус внутри него тоже согнулся пополам. При этом мне стоило больших трудов удерживать крышку на месте, пока я приколачивал ее к ящику. Конечно, я понимал, что, как только гвозди будут извлечены снова, крышка отлетит под напором распрямляющегося тела.

Приготовив таким образом ящик, я написал на нем адрес, поставил маркировку, упомянутую выше, написал письмо от имени виноторговца, с которым имел дела мистер Челнокс, и дал указания своему слуге по моему сигналу привезти ящик к дому мистера Друггинса. Ну а что касается слов, которые должен был произнести труп, тут уж я положился на свой талант чревовещателя, с их помощью я и рассчитывал вырвать у этого гнусного убийцы признание.

По-моему, объяснять больше нечего. Мистер Пошл был тут же отпущен, унаследовал дядюшкино состояние, усвоил полученный урок, перевернул страницу и начал новую счастливую жизнь.

Береника

Dicebant mihi sodales, si sepulchrum amicae visitarem, curas meas aliquantulum fore levatas.

Ибн-Зайат[56]

Горе многолико. Печаль земная многогранна. Она простирается над широким земным горизонтом, точно радуга, и оттенки ее так же бесчисленны, как цвета этой арки, так же отчетливы, но так же и безгранично неотделимы друг от друга. Простирается над широким горизонтом! Как вышло, что красоту я превратил в уродство? Заговор мира и покоя – в метафору печали? Однако, подобно тому как в этике зло считается следствием добра, так и в действительной жизни скорбь рождается из счастья. Не то воспоминания о былом блаженстве приносят сиюминутную муку, не то страдания, которые есть, коренятся в восторгах, которые могли бы быть.

При крещении я был наречен Эгеем. Свое родовое имя я не назову. Но на этих землях нет замков, более овеянных веками, чем мои мрачные, серые фамильные чертоги. Линию нашу всегда почитали племенем мечтателей, и во множестве удивительных частностей – в самих формах родового жилища, во фресках главного зала, в обивке стен почивален, в резьбе некоторых колонн в оружейной комнате, но более всего в галерее старинных полотен, в обустройстве библиотеки и наконец в особенном своеобразии ее содержимого – доказательств, подтверждающих эту веру, более чем достаточно.

Воспоминания о моих самых ранних годах связаны с этой комнатой и хранящимися в ней томами, о которых более я упоминать не стану. Здесь умерла моя мать. Здесь появился на свет я. Впрочем, неверно говорить, что меня до тех пор не существовало; утверждать, что душа человека не имеет предыдущего существования – пустые слова. Возражаете? Давайте не будем о том спорить. Будучи убежден сам, я не испытываю потребности убеждать. И все же память моя хранит воспоминания о каких-то тонких неземных формах; о взорах, преисполненных разума и духа; о звуках, мелодичных и в то же время грустных, – воспоминания, которые нельзя исключить, воспоминания, подобные неуловимой тени, такие же неосязаемые, непостоянные, зыбкие; сходные с тенью еще и тем, что мне не избавиться от них, доколе разум мой будет озарять их своим сиянием.

В той комнате появился на свет я. Итак, пробудившись после долгой ночи того, что казалось, но не было небытием, оказавшись в самом сердце полного чудес волшебного мира, во дворце воображения, в неизведанных просторах монастырской мысли и учености, стоит ли дивиться тому, что я посмотрел вокруг удивленным и горящим взором, что детство свое я провел за книгами, а отрочество посвятил раздумьям? Но что удивительно, по прошествии стольких лет, в зените зрелости, все еще пребывая в отцовских стенах, что на самом деле поразительно, так это то, какое безволие сковало родники моей жизни; поразительно, какая полнейшая перемена произошла в природе даже самых обыденных моих помыслов. Реальности мира стали представляться мне порождением фантазии, всего лишь видениями, не более; но вот дивные помыслы мира грез превратились, нет, не в смысл моего каждодневного существования, они полностью и всецело заменили самое это существование.

* * *

Береника была моей кузиной, и в родовом замке мы росли вместе. Но росли по-разному: я – нездоровым, хмурым, она – живой, изящной, пышущей энергией; ей бы все резвиться среди лугов на склонах холмов, мне – корпеть над книгами в тишине; я – живя своим сердцем, телом и душой отданный самым напряженным и болезненным размышлениям, она – беспечно идя по жизни, не задумываясь о тенях на пути или о молчаливом полете вранокрылого времени. Береника! К ее имени взываю я… Береника!.. И из серых руин памяти тысячи беспокойных воспоминаний восстают, потревоженные этим звуком. Ах, как же ясно образ ее теперь стоит у меня перед очами, так же ясно, как в дни ее беспечной юности и беззаботного счастья. О, прекраснейшая из красавиц, пленяющая диковинной красотой! О, сильфида меж зарослей арнхеймских! О, плещущаяся средь волн наяда! А после… а после – тайна и ужас, то, о чем рассказывать негоже. Болезнь, смертельная болезнь горячим самумом обрушилась на нее; и, глядя на нее, я не мог не заметить, что дух перемены витал над ней, пронизывая ее разум, ее привычки, ее характер, самым незаметным и жутким манером тревожа даже самое ее суть! Увы! Разрушитель явился и сгинул, а жертва… Где она? Я не узнавал ее… во всяком случае, я более не узнавал в ней Беренику.

Среди многочисленных недугов, принесенных этою хворью, смертельным и тягчайшим, вызвавшим столь жуткую душевную и физическую перемену в моей кузине, самым удручающим и стойким по природе своей была эпилепсия, которая не раз заканчивалась трансом, трансом, неотличимым от смерти, от которого пробуждалась она почти всегда с поразительной внезапностью. Тем временем моя собственная болезнь – ибо мне было сказано, что никаким иным словом называть мое состояние не следует – моя собственная болезнь стремительно поглощала меня и наконец приобрела характер мономании, необычной и исключительной формы, ежечасно, ежесекундно укрепляющейся и набирающей силу и со временем обретшей надо мной непонятную власть. Мономания эта – раз уж я должен так ее называть – заключалась в болезненной раздражительности тех качеств разума, которые, как полагает метафизическая наука, отвечают за внимание. Более чем вероятно, что изъясняюсь я непонятно, но боюсь, что просто не существует того способа, которым можно было бы вложить в разум обычного читателя должное представление о той нервной «напряженности интереса», с которой я погружался в созерцание и «обдумывание» (если не воспринимать этот термин технически) даже самых будничных, самых наиобычнейших предметов во Вселенной.

Размышлять долгими нескончаемыми часами, глядя на какую-нибудь легкомысленную картинку, нарисованную на полях книги, или рассматривая шрифт, которым набран текст; сосредоточиться на затейливых тенях, падающих наискось на гобелен или на пол, и просидеть так большую часть летнего дня; завороженно наблюдать целую ночь за ровным огнем какой-нибудь лампы или за тлеющими углями в камине; посвятить несколько дней кряду обдумыванию аромата цветка; монотонно твердить одно и то же слово, какое-нибудь самое обычное, повседневное слово, покуда звук его от многократного повторения полностью не утрачивает смысл; потерять всяческое ощущение движения или вообще физического существования, предавшись полнейшей телесной расслабленности, длительной и настойчивой, – вот лишь некоторые из самых частых и наименее безобидных причуд, вызванных состоянием умственных процессов, не то чтобы совсем утративших какое-либо подобие четкости, но, несомненно, не поддающихся анализу либо объяснению.

И все же я не хочу быть понятым неправильно. Столь непомерное, искреннее и нездоровое внимание, вызываемое подобными по самой природе своей малозначимыми объектами, ни в коем случае не стоит приравнивать к той предрасположенности к созерцательности, которая свойственна всем людям, и в особенности проявляющейся у личностей, наделенных слишком живым воображением. Это даже не было, как может поначалу показаться, каким-то необычным состоянием, или даже просто преувеличенным проявлением подобной склонности – это было совершенно определенное и ни на что не похожее состояние. Если в первом случае мечтатель, или человек увлеченный, заинтересовавшись каким-либо объектом, обычно не малозначимым, незаметно для себя теряет из виду сей объект в бесконечном множестве порожденных им разнообразных идей и умозаключений, пока на излете этой мысли, часто весьма возвышенной, он вдруг не обнаруживает, что incitamentum[57], или первопричина его задумчивости, исчезла или полностью забыта. В случае со мной первопричина была всегда малозначимой, хотя мое расстроенное воображение неизменно наделяло ее какой-то противоестественной и фантастической важностью. Если моя мысль и делала какие-то шаги в сторону, то их было немного, и всегда она упрямо возвращалась к тому, что являлось отправной точкой. Размышления никогда не приносили мне удовольствия, и если что-то выводило меня из задумчивости, первопричина этого, если уже не находилась перед глазами, вызывала тот еще больший, на этот раз прямо-таки сверхъестественный интерес, который и был основным признаком моего недуга. Одним словом, у меня в первую очередь в ход шли те силы разума, которые отвечают, как я уже говорил, за внимание, а у обычного мечтателя – за мышление.

Надо сказать, что книги, увлекавшие меня в ту пору, если сами и не являлись причиной моего расстройства, своею фантастичностью, своим разнообразием во многом отражали признаки этого расстройства. Среди прочих я хорошо помню трактат благородного итальянца Целия Секунда Куриона[58] «De Amplitudine Beati Regni Dei»[59], великий труд Блаженного Августина[60] «О граде Божием» и «De Carne Christi»[61] Тертуллиана[62], парадоксальные слова из которой «Mortuus est Dei filius; credible est quia ineptum est: et sepultus resurrexit; certum est quia impossibile est»[63] на многие недели погрузили меня в напряженные и бесплодные изыскания.

Так может показаться, что разум мой, утрачивающий равновесие только лишь под влиянием самых обыденных вещей, имел сходство с тем упоминаемым Птолемеем Гефестионом[64] океанским утесом, который, не поддавшись могучей силе человека и еще более яростному неистовству волн и ветра, дрогнул от прикосновения цветка, называемого асфоделью. Впрочем, если досужему мыслителю и может показаться несомненным фактом то, что в переменах, произведенных ее горестным недугом в душевном состоянии Береники, я мог отыскать немало поводов для той напряженной и ненормальной работы мысли, природу которой мне стоило таких трудов объяснить, это ни в коем случае не соответствует действительности. В периоды, когда задумчивость моя на время оставляла меня, ее беда заставляла меня страдать, и все же, принимая близко к сердцу тот кромешный ад, в который превратилась ее светлая и чистая жизнь, я довольно редко и не так уж глубоко задумывался над тем, каким чудодейственным образом подобный перелом мог произойти столь внезапно. Однако мысли эти не имели ничего общего с моей болезнью и ничем не отличались от тех, что в подобных обстоятельствах приходят в голову любому человеку. Оставаясь верным себе, безумие мое упивалось менее важными, но более удивительными переменами в физическом облике Береники, в том, как необыкновенно и страшно исказилась ее внешность.

В дни расцвета ее несравненной красоты я не любил ее. Мое существование было настолько противоестественным, что чувства никогда не шли от сердца, а волнения всегда были порождением разума. Сквозь серость раннего утра, среди пестрых теней полуденного леса и в тиши своего кабинета ночью я видел ее, порхающую, но видел ее не как живую, дышащую Беренику, а как Беренику из мира грез; не как земное (приземленное) существо, а как абстракцию такого существа; видел в ней предмет не для восторга, а для анализа; видел в ней не объект любви, а тему для самых глубоких, хоть и бессвязных мыслей. А теперь – теперь я трепетал, когда она была где-то рядом, а когда приближалась – бледнел. И все же, горько оплакивая ее падение, ее жалкое состояние, я напоминал себе о том, что она долго любила меня, и о том, что в один злосчастный день я заговорил с ней о браке.

И вот, когда свадьба наша была уже не за горами, зимой, в один из тех необычно теплых, тихих и туманных дней, дней, которые порождают на свет прекрасную Альциону[65], я сидел (как я полагал, в одиночестве) во внутренних покоях библиотеки. Но, подняв глаза, я увидел, что предо мной стоит она, Береника.

Мое ли разыгравшееся воображение или туманная пелена в самом воздухе; робкая ли полутьма зала либо же серые складки ее убранства, ниспадающие вокруг ее фигуры, – что делало контур ее столь робким и неясным? Я не мог определить. Она не произнесла ни единого слова, а я… Ни за какие блага земные или небесные я бы не смог вымолвить и слога. Ледяным холодом обдало меня с ног до головы, чувство нестерпимого волнения поглотило меня, но душа моя преисполнилась всепоглощающим любопытством, и, вжавшись в спинку стула, я какое-то время сидел не дыша и не в силах пошевелиться или оторвать взгляд от ее застывшей фигуры. Увы! Истощение ее было чрезмерным, и теперь в очертаниях ее фигуры не было ни малейшего изгиба, который напоминал бы о том существе, которым некогда была она. Наконец мой лихорадочный взор пал на ее лицо.

Высокое и очень бледное чело ее было исключительно ясным; некогда черные как смоль, а теперь ярко-желтые волосы, обрамляющие его и оттеняющие бесчисленными локонами впалые виски, своей нестройной буйностью вступали в спор с печатью печали на ее лице. Тусклые, безжизненные, стеклянные глаза ее, казалось, были лишены зрачков, и, увидев их, я невольно содрогнулся, отчего взгляд мой упал на тонкие сморщенные губы. Те разомкнулись, и в особенной, наделенной непонятным мне смыслом улыбке взору моему медленно открылись зубы новой Береники. Господи Боже! Лучше бы я не видел их или, увидев, умер!

* * *

Потревожил меня звук закрывшейся двери, и, подняв глаза, я увидел, что моя кузина покинула зал. Но, увы, растревоженный мой разум не покинул и (я осознавал это) уже не покинет никогда белый жуткий призрак тех зубов. Ни темного пятнышка на поверхности, ни тени на гладкой эмали, ни единой зазубринки по краям – но краткого мига ее улыбки было достаточно, чтобы они врезались в мою память навечно. Сейчас я видел их даже еще более ясно, чем тогда. Зубы!.. Зубы!.. Они были здесь, они были там, я уже не видел ничего, кроме зубов. Они были предо мной, совершенно отчетливо, даже осязаемо; длинные, узкие и абсолютно белые, в обрамлении скорченных бледных губ, точно взор мой застиг первый, жуткий миг их появления на свет. А потом моя мономания обрушила на меня всю свою безудержную мощь, и напрасно я пытался воспротивиться ее странному и неодолимому воздействию. Среди бесчисленного множества вещей, существующих в мире, только те зубы занимали меня. Лишь их одних я желал страстно и безотчетно. Все иные материи и все прочие интересы поглотило единственно их созерцание. Они, лишь они одни, самою сутью превратились в квинтэссенцию моей мысленной жизни. Я рассматривал их при разном свете. Я представлял себе их с разных сторон. Я изучил каждую их линию. Я размышлял над их особенностями. Я постигал их структуру. Я обдумывал различие в природе каждого из них. Я содрогался, когда в мыслях наделял их способностью чувствовать и думать и даже выражать те или иные чувства без помощи губ. О мадемуазель Салле[66] было хорошо сказано: «Que tous ses pas ètaient des sentiments»[67], а о Беренике я гораздо серьезнее мог сказать: «Que toutes ses dents ètaient des idèes. Des idèes!»[68] Ах, вот эта глупая мысль и погубила меня! Des idèes! Ах, вот почему я желал их так безумно! Я чувствовал, что лишь обладание ими может меня успокоить, вернув мне разум.

За такими помыслами меня и застал вечер – потом пришла темнота, сгустилась в смоль, снова ушла – и вновь начался день – и уже туманы второго вечера начали сгущаться вокруг – и все так же я сидел без движения в пустынной комнате – и все так же был погружен в раздумья – и все так же находился под жуткой властью phantasma[69] этих зубов, ибо они, видимые до отвращения отчетливо, плавали вокруг меня в переменчивых бликах и тенях читального зала. Затем в мои помыслы вторгся крик, подобный воплю ужаса и смятения, а за ним, после недолгой тишины, послышался ропот взволнованных голосов, перемежающихся многочисленными стенаниями, преисполненными скорби или боли. Я покинул место, где сидел, и, распахнув одну из дверей библиотеки, увидел в соседнем покое горничную, всю в слезах, которая поведала мне, что Береники… больше нет! Приступ эпилепсии охватил ее рано утром, и вот под конец вечера могила уже готова принять покойницу, и все приготовления к похоронам закончены.

* * *

Я снова в библиотеке, и снова один. Как будто пробудился от бессвязного и волнительного сна. Я видел, что теперь полночь, и знал наверняка, что на заходе солнца Береника была погребена, однако о том, что было после, за все это скорбное время, я не имел четкого да и вообще никакого представления. И все же память о нем была насыщена ужасом, ужасом оттого ужаснее, что был он неуловим, и страхом, страхом оттого страшнее, что был он неясен. То была пугающая, жуткая страница моего существования, вся измалеванная неясными, отвратительными, неразборчивыми воспоминаниями. Как ни силился я расшифровать их – тщетно; но время от времени призраком утихнувшего звука истошный, пронзительный женский визг слышался мне. Я что-то сотворил… Но что? Я задал себе этот вопрос вслух, и пустынный зал ответил, вторя мне шепчущими отголосками: «Но что?»

На столе рядом со мной горела лампа, а около нее стояла небольшая коробка. Ничего особенного в ней не было, я и раньше ее часто видел, принадлежала она семейному врачу, но как она попала сюда, на мой стол, и почему, когда я ее увидел, меня бросило в дрожь? Этому я не мог дать объяснения, и мой взгляд упал на раскрытую книгу и подчеркнутое предложение на ее странице. То были удивительные, но простые слова поэта Ибн-Зайата: «Dicebant mihi sodales, si sepulchrum amicae visitarem, curas meas aliquantulum fore levatas». Но отчего, когда я прочитал их, волосы зашевелились у меня на голове и кровь застыла в жилах?

В дверь библиотеки тихо постучали, и в зал неслышно вошел бледный как покойник лакей. Глаза его были полны безумного ужаса, и обратился он ко мне голосом дрожащим, хриплым и очень тихим. Что сказал он? Я расслышал несколько обрывочных предложений. Он рассказал о диком крике, потревожившем ночную тишину, о том, как слуги собрались в зале, о том, как они пошли туда, откуда слышался крик; а потом голос лакея сделался поразительно отчетливым, когда он зашептал об оскверненной могиле – о скорчившемся теле, окутанном саваном, но все еще дышащем – еще вздрагивающем – еще живом!

Он указал на мое облачение, оказалось, оно было в грязи и пятнах запекшейся крови. Я не промолвил ни слова, и он осторожно взял меня за руку: следы от человеческих ногтей покрывали ее. Он обратил мое внимание на предмет, прислоненный к стене. Несколько минут молча смотрел я на него: то был заступ. А потом я с криком кинулся к столу и схватил коробку. Открыть ее я не смог, но руки мои до того дрожали, что она выскользнула у меня из пальцев, тяжело упала и разлетелась на куски. Из нее со звоном высыпались несколько зубоврачебных инструментов, а вперемежку с ними – тридцать два маленьких белых, точно вырезанных из слоновой кости предмета – они рассыпались по всему полу.

Метценгерштейн

Pestis eram vivus – moriens tua mors ero.[70]

Мартин Лютер[71]

Ужас и рок во все века бродили по разным странам. Так стоит ли говорить, когда произошло то, о чем я буду повествовать? Достаточно сказать, что в то время, о котором я веду рассказ, во внутренних районах Венгрии укоренилась, правда, скрытая вера в доктрины метемпсихоза. О самих доктринах, то есть об их ложности либо же об их правильности, я говорить не стану. Однако вслед за Лабрюйером[72], рассуждавшим о человеческом несчастье, я утверждаю, что большая часть нашего неверия «vient de ne pouvoir etre seule»[73].

Однако в суеверии венгров есть определенные особенности, которые граничат с абсурдом. Они (венгры) очень отличались от своих восточных правителей. К примеру, душа, утверждали первые (и тут я приведу слова одного весьма проницательного и образованного парижанина), «ne demeure qu’une seule fois dans un corps sensible: au reste – un cheval, un chien, un home même, n’est que la ressemblance peu tangible de ces animaux»[74].

Домá Берлифитцинг и Метценгерштейн враждовали веками. Еще не было в мире, чтобы два столь блистательных рода испытывали друг к другу такую смертельную ненависть. Во время, когда произошла эта история, один старик изможденного и мрачного вида заметил, что «скорее огонь и вода сольются воедино, чем Берлифитцинг пожмет руку Метценгерштейну». Истоки этой неприязни, похоже, следует искать в словах древнего пророчества, которое гласит: «Высокое имя ждет страшное падение, когда смертность Метценгерштейнов, подобно всаднику над лошадью, восторжествует над бессмертием Берлифитцингов».

Конечно же, в самих этих словах смысла не много, если он вообще там есть, но мы-то знаем примеры, когда (причем не так давно) причины куда более заурядного характера приводили к последствиям столь же бурным. К тому же оба рода, земельные владения которых располагались рядом, с давних пор оказывали влияние на правительство. Кроме того, близкие соседи редко бывают друзьями, а обитатели замка Берлифитцинг с высоты своих величественных контрфорсов могли заглянуть прямо в окна дворца Метценгерштейнов. И более чем феодальная роскошь, обнаруживаемая таким образом, меньше всего могла унять раздражение менее родовитых и не таких богатых Берлифитцингов. Так стоит ли удивляться, что слова того предсказания, какими бы нелепыми они ни были, стали причиной непримиримой вражды между двумя семействами, и без того предрасположенными к ссоре переходящей из поколения в поколение завистью? Пророчество словно бы утверждало (если оно вообще что-либо утверждало) окончательное торжество и без того более могущественного дома, но о нем чаще и с большей горечью, что неудивительно, вспоминали представители дома менее влиятельного и сильного.

Вильгельм, граф Берлифитцинг, при всей своей высокородности, к описываемому здесь времени был уже дряхлым, выжившим из ума стариком, непримечательным ничем, кроме необузданной и закоснелой личной неприязни к семье своего соперника и до того страстной любви к лошадям и охоте, что ни почтенный возраст, ни дряхлость телесная и умственная не могли удержать его от опасностей ежедневных выездов на лов.

Фредерик же, барон Метценгерштейн, еще не достиг совершеннолетия. Отец его, министр Г., умер совсем молодым, и мать, госпожа Мария, вскоре последовала за ним. Фредерику в то время шел пятнадцатый год. В городе пятнадцать лет – не так уж много. Ребенок в таком возрасте может быть еще ребенком, но в глуши, в глуши столь величественной, как это овеянное веками княжество, пятнадцать лет – возраст гораздо значительнее.

Прекрасная госпожа Мария! Как могла она умереть? И от чахотки! Но я молюсь о том, чтобы самому пройти такой путь. Смерти от этой нежной болезни я готов пожелать всем, кого люблю. До чего славно – уйти в расцвете, когда кровь молода, когда сердце преисполнено чувств, когда воображение горит – в воспоминаниях о днях большего счастья – под конец года, чтобы быть навсегда погребенным в изумительных осенних листьях!

Вот так умерла госпожа Мария. Когда юный барон Фредерик стоял у гроба усопшей матери, рядом с ним не было родственников. Он положил ладонь на ее безмятежное чело. По хрупкому телу его не прошла дрожь, уста его не исторгли вздоха. Бессердечный, своенравный и вспыльчивый с самого детства, к тому возрасту, о котором веду рассказ я, он пришел, познав бесчувствие, распутство и безрассудство кутежей; и в душе его давно уже пересох родник чистых помыслов и добрых воспоминаний.

Благодаря некоторым особенностям управления наследством отца юный барон вступил во владение всем огромным состоянием сразу же после его смерти. И до того мало кому из венгерских дворян доставалось такое несметное богатство. Замкам его не было счета, а красивейшим и самым большим из них был «Шато Метценгерштейн». Никто не знал наверняка, где заканчиваются принадлежащие ему земельные владения, но главный его парк простирался вокруг на пятьдесят миль.

Когда столь молодой и известный своим недобрым нравом хозяин вступил во владение отцовским наследством, ни у кого не осталось сомнений в том, какой образ жизни он будет вести. И действительно, за три дня наследник переиродил самого Ирода[75] и превзошел все ожидания. Отвратительные бесчинства, ужасающие оргии, неслыханные гнусности быстро заставили его повергнутых в ужас вассалов понять, что ни самое подобострастное отношение к нему с их стороны, ни остатки его собственной совести не защитят их от безжалостных клыков этого маленького Калигулы. Вечером четвертого дня запылали конюшни замка Берлифитцинг, и безликая молва тут же приписала поджог к уже устрашающему списку чудовищных беззаконий и выходок барона.

Однако во время суматохи, вызванной этим событием, сам юный дворянин сидел, погрузившись в задумчивость, в огромных и пустынных верхних покоях родового дворца Метценгерштейнов. Со всех сторон барона окружали призрачные, загадочные фигуры его славных предков, изображенные на богатых, хоть и потускневших от времени гобеленах. Здесь священники в дорогих горностаевых мехах и папские сановники рядом с тираном и самодержцем налагали запрет на желания очередного светского короля или волей понтифика усмиряли самого врага рода человеческого. Высокие и смуглые князья Метценгерштейнские, своими воинственными ликами способные поразить даже самого выдержанного зрителя, восседали на могучих боевых конях, дыбящихся над телами поверженных врагов; чувственные лебединые станы высокородных дам давно минувших дней скользили в причудливом танце под звуки воображаемых мелодий.

Однако же, когда барон прислушался либо попытался прислушаться к постепенно усиливающемуся шуму в конюшнях Берлифитцинга – или, возможно, в тот миг он лишь задумался над новой хитроумной и еще более дерзкой выходкой, – взор его сам по себе устремился на огромного небывалой масти коня, изображенного на одном из гобеленов и принадлежавшего кому-то из сарацинских предков его противника. Сам конь, занимавший центральное место на гобелене, стоял неподвижно, точно изваяние, а на заднем плане его побежденного седока пронзал кинжалом кто-то из Метценгерштейнов.

Уста Фредерика тронула дьявольская усмешка, когда он осознал, на что непроизвольно направились его глаза. Но он не отвел взгляда. Напротив, его вдруг охватило непонятное ему страшное волнение, которое точно балдахином накрыло все остальные чувства. Ему стоило немалых сил стряхнуть с себя оцепенение, привести в порядок смешавшиеся мысли и убедить себя, что он не спит и видит это наяву. Но чем дольше он всматривался в изображение, тем сильнее становились чары, тем труднее было ему отвести взгляд от того гобелена. Лишь когда шум за стенами дворца неожиданно усилился, он, переборов себя, увидел багровые отблески, которые пылающие конюшни отбрасывали на окна зала.

Впрочем, внимание его отвлеклось лишь на мгновение, и уже в следующий миг взор его снова обратился к стене. К его неимоверному ужасу и удивлению, голова гигантского коня изменила положение. Шея животного, до того выгнутая аркой над распростертым телом хозяина, будто в скорби, теперь была вытянута во всю длину по направлению к барону. Глаза, до того невидимые, теперь были полны энергии и смотрели по-человечьи, хоть и сверкали необычайно ярким красным огнем, а за разверзнутыми губами явно разъяренной лошади были отчетливо видны огромные и отвратительные зубы.

Не помня себя от страха, юный дворянин неверной походкой подошел к двери. Когда он распахнул ее, вспышка кровавого света очертила на колышущемся полотне четким контуром его длинную тень, и он содрогнулся, заметив, что тень, когда он замешкался ненадолго на пороге, положением и формой в точности совпала с изображением непреклонного убийцы, торжествующего над умирающим сарацином Берлифитцингом.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, барон быстро вышел на свежий воздух. У главных ворот дворца он увидел трех конюших. С огромным усилием и подвергая опасности свои жизни, они удерживали мечущегося огромного коня огненно-красной масти.

– Чей конь? Откуда он у вас?! – сердитым охрипшим голосом вскричал юноша, ибо с первого взгляда понял, что загадочный жеребец из зала с гобеленами был как две капли воды похож на взбешенное животное.

– Он ваш, господин, – ответил один из конюших. – По крайней мере, никто не назвался его хозяином. Мы его поймали, когда он, исходя пеной и паром, как бешеный, выскочил из горящих конюшен замка Берлифитцинга. Подумав, что это один из заграничных коней, которых держит старый граф, мы отвели его назад. Но их конюхи никогда его раньше не видели, что очень странно, ведь по нему ясно видно, что он едва спасся от огня.

– И буквы «В. Ф. Б.» выжжены у него на лбу, – добавил второй конюший. – Конечно же, я решил, что это инициалы Вильгельма фон Берлифитцинга, да только все в замке в один голос твердят, что этот конь им не знаком.

– Необычайно странно! – произнес молодой барон с задумчивым видом, явно не осознавая смысла своих слов. – Это и вправду, как вы говорите, замечательный конь… Удивительный конь! Хотя, как вы правильно заметили, подозрительно, что у него не сыскалось хозяина. Хорошо, пусть он будет моим, – добавил он, немного подумав. – Может статься, что такой наездник, как Фредерик Метценгерштейн, сумеет усмирить даже самого дьявола из конюшен Берлифитцинга.

– Вы ошибаетесь, господин, лошадь эта, о чем мы, кажется, уже говорили, не из конюшен графа. Уж мы-то свое дело знаем, и, будь оно так, мы бы ни за что не осмелились показаться с ней на глаза никому из вашего благородного семейства.

– Конечно! – сухо отозвался барон, и в то же мгновение из дворца выбежал комнатный слуга. Был он весьма взволнован, отчего весь раскраснелся. Слуга принялся нашептывать на ухо своему хозяину о неожиданном исчезновении части гобелена в спальных покоях, не обходя вниманием самые мелкие подробности и частности, но как бы тихо он ни говорил, ничто не ускользнуло от внимания сгоравших от любопытства конюших.

Юного Фредерика за время этого доклада поочередно охватывали различные чувства, однако вскоре он овладел собой, и лицо его сковало выражение решительности и злобы, когда он властным голосом приказал немедленно запереть указанное помещение на ключ, а ключ принести ему.

– Вы уже слышали о кончине старого охотника Берлифитцинга? – обратился к барону один из его вассалов, когда после ухода слуги огромный жеребец, которого этот аристократ согласился принять, пошел, брыкаясь, прыгая и вырываясь с удвоенной силой, по длинной дороге от дворца к конюшням Метценгерштейна.

– Нет! – ответил барон, резко поворачиваясь к говорившему. – Значит, он умер?

– Совершенно верно, господин, и благородному мужу с вашей фамилией это известие, я полагаю, не покажется дурным.

По лицу барона промелькнула быстрая усмешка.

– Как он умер?

– Он, не помня себя, бросился спасать своих любимых лошадей из охотничьего выезда и сгинул в огне.

– Во-о-от ка-а-ак! – протянул барон, точно его охватила какая-то внезапная и волнующая мысль.

– Да, – ответил вассал.

– Это ужасно! – холодно бросил юноша и спокойно повернул ко дворцу.

С того дня беспутный молодой барон Фредерик фон Метценгерштейн заметно изменился. Правда, перемены эти расстроили все ожидания и разочаровали надежды многих хитроумных мамаш, к тому же новые привычки и поступки юноши не шли ни в какое сравнение с образом жизни его аристократических соседей. Он вовсе перестал показываться за пределами своих владений, но и в этих необъятных и многолюдных просторах всегда проводил время в полном одиночестве – лишь загадочный бешеный конь огненной масти, который отныне почти все время был под его седлом, по какому-то непостижимому праву мог именоваться его другом.

Впрочем, еще долго юный аристократ получал многочисленные приглашения от соседей. «Не почтит ли барон своим присутствием наши празднества?», «Не желает ли барон присоединиться к охоте на вепря?» – «Метценгерштейн не охотится», «Метценгерштейн не прибудет» – таковы следовали высокомерные, немногословные ответы.

Гордые дворяне не могли долго терпеть подобные систематические оскорбления. Приглашения становились все менее сердечными, стали приходить реже и реже, а со временем и вовсе прекратились. Поговаривали даже, что вдова несчастного графа Берлифитцинга как-то высказала уверенность, что «барон вынужден оставаться дома против своей воли, потому что он брезгует обществом себе равных, а верхом ему приходится ездить, даже когда ему этого совсем не хочется, из-за того что он предпочитает общество лошади». Несомненно, эти глупые слова были не более чем очередным примером злословия, ставшего обычным для обоих враждующих родов, и доказывали лишь то, насколько бессмысленными могут быть наши высказывания при попытках выразить что-то мудреное.

Тем не менее, настроенные более снисходительно склонны были видеть причину перемены молодого дворянина во вполне объяснимой скорби сына по безвременно почившему отцу, при этом, правда, напрочь забыв о тех бесчинствах, которыми отличалось его беспечное поведение сразу после недавней тяжелой утраты. Кое-кто заводил разговор о благородстве, о гордости и чувстве собственного достоинства, но были и такие (среди них стоит упомянуть и семейного врача), кто нимало не сомневался в том, что причина всему – смертная тоска и унаследованное от предков слабое здоровье. И все же большинство прислушивалось к недобрым пересудам более сомнительного характера.

В самом деле, извращенная привязанность барона к недавно доставшемуся ему коню – привязанность, которая обретала все большую силу с каждым новым примером яростного и демонического нрава этого животного – со временем в глазах всех здравомыслящих людей приобрела форму отвратительной и противоестественной страсти. Под полуденным солнцем и в мертвый ночной час, в болезни и в здоровье, в спокойствии и в волнении юный Метценгерштейн был словно прибит гвоздями к седлу исполинской лошади, чья упрямая непокорность столь гармонировала с его собственным духом.

Кроме того, были и другие обстоятельства, которые в сочетании с недавними событиями придали мистический и зловещий характер мании наездника и повадкам жеребца. Расстояние, которое мог преодолеть конь за один прыжок, было тщательно измерено и оказалось таким огромным, что превзошло все, даже самые невероятные предположения. Барон к тому же так и не дал имени животному, хотя имена всех остальных лошадей в его конюшне соответствовали тем или иным их особенностям. Помимо этого, жеребцу была отведена отдельная конюшня в стороне от остальных, а что касается ухода за конем, никто, кроме самого хозяина, ни за что на свете не отважился бы не то что прикоснуться к нему, но даже близко подойти к его стойлу. Следует также заметить, что, несмотря на то что трое конюших, перехвативших коня, когда тот вырвался из объятых пламенем конюшен Берлифитцинга, сумели остановить его при помощи цепной узды и аркана, ни один из них не мог с уверенностью сказать, что во время этой опасной борьбы хотя бы раз прикоснулся к телу животного. Примеры необычайного ума в поведении благородной и горячей лошади вполне обоснованно обратили на себя внимание – особенно тех, кто ежедневно выезжал верхом на лов и не понаслышке знал о смышлености этих животных, – однако существовали и особые обстоятельства, которые пронимали даже самых отъявленных скептиков и флегматиков. А еще, говорят, не раз случалось, что толпа зевак, наблюдающая за животным, в страхе подавалась назад, услышав, как глухо и многозначительно оно бьет копытом в землю; что сам юный Метценгерштейн становился белее мела и, охваченный ужасом, пятился от огненного коня, заметив, как тот умным человеческим глазом бросает на него быстрый и внимательный взгляд.

Среди всей свиты барона, однако, не было ни одного человека, кто сомневался бы в той удивительной страсти, которую вызывал в молодом дворянине горячий нрав его лошади. По крайней мере ни одного, кроме единственного невзрачного маленького пажа-калеки, чье уродство было предметом всеобщей насмешки и мнение которого не интересовало никого. Он – если его мысли вообще достойны упоминания – имел дерзость утверждать, что хозяин его всякий раз, запрыгивая в седло, почему-то едва заметно дрожал, а когда возвращался домой после ежедневных долгих выездов, каждая черточка его лица выражала преисполненное злорадства торжество.

Однажды в ненастную ночь Метценгерштейн, пробудившись от глубокого сна, точно обезумев, стремглав сбежал по лестнице вниз, запрыгнул на коня и умчался в лесные дебри. Подобное поведение с некоторых пор стало для него привычным, поэтому никто не придал этому событию особого внимания, однако возвращения хозяина домочадцы барона дожидались с необычайным волнением, ибо через несколько часов после его отъезда огромные величественные стены «Шато Метценгерштейн» затрещали и задрожали до самого основания под напором густого, яростного и безудержного пламени.

Когда пожар заметили, он достиг уже такой ужасной силы, что любые попытки спасти хоть часть здания были бессмысленны. Изумленные соседи молча и с жалостью наблюдали за буйством огня, но вскоре новый жуткий объект привлек к себе внимание большинства, доказав, насколько сильнее возбуждает толпу созерцание человеческой агонии, нежели любые, даже самые страшные катаклизмы, происходящие с неодушевленной материей.

По длинной старой дубовой аллее, тянущейся от леса к главным воротам дворца Метценгерштейн, конь, несший на себе растрепанного седока с непокрытой головой, мчался во весь опор, точно демон бури, и среди оцепеневших зрителей не было никого, кто, увидев его, не вскричал бы: «О, ужас!»

Всадник, вне всякого сомнения, уже не мог управлять лошадью. Отчаяние, написанное на его лице, и конвульсивные движения явно говорили о нечеловеческом напряжении, однако ни звука, кроме одного отчаянного вопля, не слетело с его истерзанных уст, прокушенных во многих местах от страха. Миг – и вот уже неистовый грохот копыт заглушил рев огня и завывание ветра. Второй – и, перескочив одним прыжком ворота и ров с водой, конь взлетел по ходящей ходуном широкой лестнице и вместе с всадником исчез в вихре огромных мечущихся языков пламени.

В тот же миг неистовство пожара точно рукой сняло, и воцарилась мертвая зловещая тишина. Белое пламя все еще окутывало саваном здание, и из него в спокойное небо исторгся луч сверхъестественного света, а на зубчатые стены древнего дворца тяжело опустилось густое облако дыма, формой неотличимое от колоссальных размеров… лошади.

Сфинкс

Во времена, когда Нью-Йорк охватила ужасная эпидемия холеры, я принял приглашение одного своего родственника провести с ним пару недель в его уединенном уютном коттедже на берегах Гудзона. Здесь было все, что нужно для приятного летнего отдыха. Мы могли гулять по лесу, рисовать, кататься на лодках, ходить на рыбалку или купаться, слушать музыку или предаваться чтению и вообще приятно и безмятежно проводить время, если бы не ужасные новости, которые каждое утро приходили из огромного города. Не было и дня, чтобы мы не узнавали о том, что болезнь поразила кого-нибудь из наших знакомых. Затем, когда смертность повысилась, мы научились жить в ожидании утраты кого-то из друзей. Поэтому вскоре уже каждое новое появление вестника стало ввергать нас в страх. Нам стало казаться, что даже ветер, дующий с юга, несет в себе запах смерти. Сия неотступная гнетущая мысль полностью завладела мною. Я не мог ни говорить, ни думать ни о чем другом, она преследовала меня даже во сне. Хозяин мой был не таким впечатлительным человеком, как я, и, хоть и сам пребывал в довольно подавленном настроении, как мог старался подбодрить меня. Однако его тонкому философскому уму было свойственно сугубо реальное восприятие действительности. Он был знаком и с чувством страха, но без каких-либо отклонений.

Его попытки вырвать меня из состояния необычайного уныния, в которое я впал, не имели успеха, причиной чему были определенные книги, найденные мной в его библиотеке, которые могли пробудить к жизни заложенные в моей душе семена наследственных суеверий. Хозяин мой не знал, что я читал эти книги, поэтому часто не мог понять, откуда мне приходят в голову те или иные бурные фантазии.

Любимой темой наших разговоров в ту пору стала расхожая вера в плохие приметы – вера, которую в тот период своей жизни я даже почти готов был защищать. Тема эта часто становилась объектом долгих и оживленных бесед – он настаивал на совершенной беспочвенности подобной веры, я же возражал ему, доказывая, что то или иное общественное мнение, возникающее совершенно самопроизвольно (другими словами, если оно ни на чем не основано), должно содержать в себе неоспоримые элементы истины, почему и требует к себе уважения в той же степени, что и интуиция, являющаяся не чем иным, как отличительной особенностью гения.

Все это я говорю вот к чему: вскоре после моего приезда в коттедж со мной произошло нечто, настолько необъяснимое и по природе своей столь сходное с дурной приметой, что у меня были все основания всерьез посчитать это самым настоящим знамением. Случай этот потряс меня и одновременно настолько смутил и удивил, что прошло немало дней, прежде чем я решился заговорить о нем со своим другом.

Ближе к завершению необычайно жаркого дня я сидел с книгой в руке у окна, из которого открывался широкий вид на берега реки, на далекий холм, обращенную ко мне сторону которого то, что принято называть оползнем, лишило большей части деревьев. Мысли мои уже давно занимала не лежащая передо мной книга, а мрачный опустевший город. И вот, когда я поднял глаза, взгляд мой пал на голый склон холма и на некий объект – то было чудовище ужасного вида, которое быстро спускалось с вершины к основанию холма, пока наконец не скрылось внизу, в густом лесу. Как только я это увидел, первой моей мыслью было: не сошел ли я с ума или, по крайней мере, могу ли я верить собственным глазам? Прошло немало времени, прежде чем мне удалось убедить себя, что я не спятил и не сплю. Однако боюсь, читателям моим будет труднее поверить в это, чем мне самому, когда я опишу монстра, которого видел совершенно отчетливо и успел хорошо рассмотреть за время его спуска.

Приблизительно сравнив размер этого создания с диаметром стволов больших деревьев, рядом с которыми оно прошло (теми несколькими гигантами, которых не затронула ярость оползня), я пришел к выводу, что оно намного крупнее любого существующего линейного корабля. Я сравниваю его с линейными кораблями, потому что сам общий вид этого чудовища наводил на мысль о них. Форма корпуса одного из наших семидесятичетырехпушечников может довольно сносно передать общий контур его тела. Рот животного располагался на конце хобота, который в длину имел футов шестьдесят-семьдесят, а по толщине мог сравниться с телом среднего слона. Начало этого ствола было густо покрыто черной косматой шерстью (ее было больше, чем на шкурах нескольких бизонов), и из шерсти этой торчали нацеленные вниз и в стороны два блестящих клыка, напоминающих клыки дикого кабана, только несравнимо большего размера. Параллельно с хоботом, слева и справа от него, шли два гигантских образования длиной тридцать или сорок футов, по виду очень похожие на чистый кристалл и имеющие форму идеальной призмы – в них удивительно красиво отражались лучи заходящего солнца. Тело имело клинообразную форму, острым концом обращенную к земле. Из него торчало две пары крыльев (каждое длиной почти сто ярдов), причем одна пара располагалась над второй, и обе были покрыты густой сияющей металлическим блеском чешуей, каждая чешуйка – не меньше десяти-двенадцати футов в диаметре. Я заметил, что верхние и нижние слои крыльев соединялись крепкой цепью. Однако главной особенностью этого жуткого создания было изображение мертвой головы, которое сверкало белизной на его темной груди, занимая почти всю ее площадь, и было настолько четким и правдоподобным, будто его вывела кисть художника. Вглядываясь в это страшилище, и особенно в изображение у него на груди, я, охваченный ужасом и ощущением надвигающегося зла, которое не мог подавить силой разума, вдруг увидел, как громадные челюсти на конце хобота разверзлись, и из них исторгся звук столь громкий и столь скорбный, что я задрожал, точно услышав похоронный звон, и, прежде чем чудище скрылось среди деревьев у подножия холма, без чувств рухнул на пол.

Когда я пришел в себя, первым моим побуждением было, разумеется, рассказать о том, что я увидел и услышал, своему другу, и вряд ли я смогу описать то ощущение отвращения, которое в конце концов помешало мне это сделать.

Но как-то вечером, спустя три или четыре дня после этого случая, мы сидели в той же комнате, где мне явилось это видение, – я занимал то же место у того же окна, а мой друг расположился на диване рядом. Вызванные временем и местом ассоциации побудили меня рассказать ему о странном явлении. Он выслушал мой рассказ до конца и сначала от души рассмеялся, а потом сделался необычайно серьезен, будто мое безумие не вызывало у него сомнения. Однако случилось так, что в тот миг я снова отчетливо увидел чудовище, и, закричав от ужаса, указал на него. Он внимательно посмотрел туда, куда я указывал, но сказал, что ничего не видит, хотя я и описал ему во всех подробностях, как оно спускается по голому склону холма.

Теперь я встревожился не на шутку, поскольку был почти уверен, что видение это – не что иное, как знамение моей смерти, или, хуже того, предвестник помутнения рассудка. Я в отчаянии откинулся на спинку кресла и на несколько секунд закрыл лицо руками. Когда я отнял ладони от лица, видения уже не было.

Впрочем, к моему хозяину уже отчасти вернулось спокойствие, и он принялся подробно расспрашивать меня о том, как выглядело это создание. Когда я полностью удовлетворил его любопытство относительно головы животного, он глубоко вздохнул, точно сбросил с себя какой-то тяжкий груз, и с совершенным спокойствием, которое показалось мне даже жестоким, принялся рассуждать о различных аспектах спекулятивной философии, теме нашей прерванной беседы. Помнится, он (среди прочего) особенно настаивал на том, что главнейшим источником ошибок во всех умозрительных построениях было неотъемлемое свойство разума недооценивать или преувеличивать важность того или иного объекта вследствие неправильной оценки его отдаленности.

– К примеру, – говорил он, – для того чтобы точно установить, какое влияние на общество в целом может оказать распространение демократии, необходимо правильно себе представлять ту эпоху, когда подобное распространение может прийти к завершению. Но можете ли вы назвать хотя бы одного писателя, озаботившегося проблемами общественного уклада, который считал бы эту сторону данного вопроса заслуживающей обсуждения?

Тут он на миг замолчал, подошел к книжному шкафу и снял с полки один из учебников по естествознанию. Потом, попросив меня поменяться с ним местами (так ему лучше были видны напечатанные мелким шрифтом буквы), он занял мое кресло у окна и, раскрыв книгу, продолжил тем же тоном, что и прежде:

– Если бы не ваше подробнейшее описание чудовища, – сказал он, – я, возможно, так и не смог бы объяснить вам, что вы увидели. Но сначала, с вашего позволения, я прочитаю вам школьное описание рода Sphinx из семейства Crepuscularia класса Insecta, то есть насекомых. Итак: «Четыре перепончатых крыла, покрытые маленькими разноцветными чешуйками; рот в форме закрученного хоботка образован вытянутыми челюстями, по бокам от которых расположены рудиментарные жвалы и щупики. Нижняя пара крыльев соединяется с верхней жесткими волосками; усики имеют форму продолговатой булавы призматической формы; брюшко заостренное. Сфинкс Мертвая Голова часто вызывает страх у не знакомых с ним людей своей способностью издавать протяжный заунывный звук, а также узором, напоминающим символ смерти, который находится у него на щитке».

Тут он закрыл книгу, чуть подался вперед, не вставая с кресла, и принял ту же позу, в которой сидел я, когда заметил «чудовище».

– Ага, вот он! – почти сразу воскликнул мой друг. – Теперь он поднимается по холму. Признаю, это создание весьма необычно с виду! И все же оно не настолько велико и не так далеко от нас находится, как вам показалось. На самом деле оно карабкается по паутинке, которую какой-то паук протянул по окну. Я думаю, длина его – приблизительно одна шестнадцатая дюйма, и приблизительно одна шестнадцатая дюйма отделяет его от моего зрачка!

Морис Леблан

Красный шарф

В то утро, в обычный час выйдя из дому и направляясь во Дворец правосудия, старший инспектор Ганимар заметил, что субъект, шедший перед ним по улице Перголезе, ведет себя как-то странно.

Бедно одетый и, несмотря на ноябрь, в соломенной шляпе, он через каждые пятьдесят-шестьдесят шагов нагибался – то завязать шнурок, то поднять упавшую трость, то еще за чем-либо. При этом он всякий раз доставал из кармана и украдкой клал на край тротуара маленький кусочек апельсиновой корки.

Никто вокруг не обращал внимания на эту его причуду – а может быть, детское развлечение, – однако Ганимар принадлежал к числу тех наблюдательных людей, которые ни к чему не остаются безучастными и чувствуют себя удовлетворенными только тогда, когда проникнут в тайную причину поразившего их явления. Инспектор двинулся следом за странным субъектом.

Когда тот свернул направо, на авеню Гранд-Арме, Ганимар заметил, что неизвестный обменялся какими-то знаками с мальчишкой лет двенадцати, шедшим по другой стороне.

Метров через двадцать субъект снова нагнулся и на этот раз подвернул штанину. На тротуаре появилась еще одна апельсиновая корка. В этот миг мальчишка остановился и на стене дома, у которого находился, начертил мелом круг, а внутри – крест.

Оба двинулись дальше. Через минуту – опять остановка: субъект поднял с земли булавку и уронил кусочек кожуры, а мальчишка тут же нарисовал на стене еще один круг, а в нем – крест.

«Проклятье! – выругался про себя старший инспектор, не без удовольствия хмыкнув. – Что за чертовщину замышляют эти субчики?»

Субчики спустились по авеню Фридланд и прошли по улице Фобур-Сент-Оноре, не делая, впрочем, больше ничего подозрительного.

Затем их странные действия возобновились, повторяясь почти через равные промежутки времени и чуть ли не механически. Было хорошо заметно, что человек с апельсиновыми корками выполнял свои манипуляции только после того, как выбирал дом, подлежащий отметке, тогда как мальчишка помечал его лишь после сигнала сообщника.

Согласованность их действий была очевидна; необычное поведение парочки весьма заинтересовало старшего инспектора.

На площади Бово субъект остановился. Потом, приняв, по-видимому, какое-то решение, он опять подвернул штанину, после чего снова опустил ее. Тогда мальчишка уселся на краю тротуара прямо напротив часового, стоявшего на посту у Министерства внутренних дел, и нарисовал на камне два маленьких кружочка, а в них – крестики.

У Елисейского дворца процедура повторилась с той только разницей, что на тротуаре перед резиденцией президента оказались уже не два, а три условных знака.

– Что же это может означать? – пробормотал Ганимар и, побледнев от волнения, невольно подумал о своем вечном противнике Люпене: это случалось с ним всегда при столкновении с таинственными обстоятельствами. – Что это за крестики в кружочках?

Еще немного, и он бы задержал и допросил обоих субчиков. Но Ганимар был слишком опытен, чтобы совершить подобную глупость. Тем временем человек с апельсиновыми корками закурил папироску, а мальчишка, достав откуда-то окурок, подошел к нему с явной целью попросить огонька. Они обменялись несколькими словами. Мальчишка поспешно протянул своему сообщнику какой-то предмет: как показалось инспектору, револьвер в кобуре. Затем они оба склонились над ним, и мужчина, повернувшись к стене, шесть раз засунул руку в карман и произвел движения, какие делают, когда заряжают револьвер.

После этого сообщники снова двинулись в путь, добрались до улицы Сюрен, и инспектор, шедший за ними столь близко, что рисковал привлечь их внимание, увидел, как они нырнули в подворотню старого дома, все окна которого были закрыты ставнями, исключая окна четвертого – и последнего – этажа.

Ганимар устремился за ними. Пробежав подворотню, он попал на широкий двор, в глубине которого висела вывеска маляра, а слева виднелась лестничная клетка. Он поднялся до второго этажа и, услышав наверху шум и глухие удары, прибавил шагу. Дверь на верхней площадке была открыта. Он вошел, на секунду прислушался и, бросившись к комнате, откуда раздавался шум, замер на пороге, запыхавшийся и изумленный: человек с корками и мальчишка стояли посреди помещения и стучали стульями в пол.

В этот миг из комнаты напротив появилось еще одно действующее лицо – молодой человек лет двадцати восьми или тридцати, с короткими бачками, в очках, одетый в домашнюю куртку, подбитую каракулем; с виду мужчина походил на иностранца, возможно, на русского.

– Добрый день, Ганимар, – поздоровался молодой человек и обратился к двум приятелям: – Благодарю вас, друзья, и поздравляю с успехом. Вот обещанная награда. – Мужчина протянул им банкноту в сто франков, выпроводил из комнаты и закрыл двери. – Извини, старина, – сказал он Ганимару. – Мне нужно с тобой поговорить, причем срочно. – Он подал инспектору руку, но, так как тот с искаженным от гнева лицом стоял в совершенном ошеломлении, молодой человек воскликнул: – Да ты, кажется, ничего не понимаешь? Но все ведь ясно: мне требовалось срочно с тобой повидаться. Теперь понял? – И, словно отвечая на возражения, заговорил снова: – Да нет, старина, ошибаешься. Если бы я написал тебе или позвонил по телефону, ты бы не пришел или, наоборот, явился бы с целым полком. А я хотел повидаться с тобой наедине и подумал, что лучше всего выслать тебе навстречу этих молодцов, чтобы они бросали апельсиновые корки, рисовали кресты в кружочках – словом, заманивали тебя сюда… Да что это у тебя такой изумленный вид? Что случилось? Может, ты меня не узнаешь? Я – Люпен, Арсен Люпен. Поройся-ка хорошенько в памяти. Неужели это имя тебе ни о чем не напоминает?

– Скотина, – процедил сквозь зубы Ганимар.

– Ты рассердился? – с огорченной миной продолжал Люпен. – Так и есть, по глазам вижу. Дело Дюгриваля, верно? Мне нужно было дождаться, пока ты меня арестуешь? Черт побери, это не пришло мне в голову! Клянусь, что в следующий раз…

– Негодяй, – пробормотал Ганимар.

– А я-то хотел тебя порадовать! Честное слово, я сказал себе: «Давненько мы не виделись с толстым славным Ганимаром. Он же бросится мне на шею, это уж точно!»

Ганимар, который стоял не шелохнувшись, начал потихоньку приходить в себя. Он огляделся вокруг, потом посмотрел на Люпена, явно размышляя, не следует ли в самом деле броситься ему на шею, после чего окончательно опомнился и, схватив стул, уселся, словно вдруг решил выслушать своего собеседника.

– Говори, – отчеканил он, – но только без твоих штучек. Я спешу.

– Ну вот, так-то лучше, – отозвался Люпен. – Поговорим. Более тихое местечко и выдумать трудно. Этот старый особняк принадлежит герцогу де Рошлору. Он в нем не живет и сдал мне весь этаж, а службы отдал под малярную мастерскую. У меня есть несколько таких квартир – весьма удобно. Здесь, несмотря на внешность русского вельможи, я известен как господин Поль Добрейль, бывший министр. Понимаешь, я выбрал довольно редкую профессию, чтобы не привлекать внимания…

– Да что мне за дело до всего этого? – прервал Ганимар.

– И вправду, ты ведь торопишься, а я разболтался. Извини, я много времени не займу. Пять минут… Сейчас начну. Сигару? Нет? Превосходно, тогда и я не буду. – Люпен тоже уселся, в задумчивости побарабанил пальцами по столу и начал: – Семнадцатого октября тысяча пятьсот девяносто девятого года теплым радостным днем… Ты следишь за моей мыслью? Итак, семнадцатого октября тысяча пятьсот девяносто девятого года… Впрочем, может, не стоит возвращаться к царствованию Генриха Четвертого и рассказывать тебе об истории Нового моста[76]? Нет, пожалуй: в истории Франции ты не слишком силен, поэтому не буду забивать тебе голову. Тебе достаточно знать, что сегодня около часа ночи хозяин баржи, проходившей под последним пролетом этого самого Нового моста, у левого берега, услышал, как к нему на палубу что-то упало – что-то, что сбросили с моста в Сену. Собака хозяина с лаем бросилась к упавшему свертку, и когда хозяин добежал до кормы баржи, то увидел, что животное рвет зубами газету, в которую завернуты какие-то предметы. Он собрал все, что не успело рухнуть в воду, и, вернувшись к себе в каюту, стал рассматривать находку. Результат осмотра показался ему любопытным, а так как хозяин баржи – родственник одного из моих друзей, то о находке известили меня. Сегодня утром меня разбудили и, рассказав о происшествии, отдали собранные предметы. Вот они.

Молодой человек указал на вещи, разложенные на столе. Там валялись обрывки газет. Рядом с ними стояла массивная хрустальная чернильница, к крышке которой был привязан длинный шнурок. Далее следовали маленький осколок стекла и что-то вроде сильно измятой коробки из тонкого картона. На столе находилась также полоска красного шелка, заканчивавшаяся помпоном того же цвета.

– Вот какие у нас с тобой вещественные доказательства, друг мой, – продолжал Люпен. – Конечно, решить задачу было бы проще, имей мы и остальные предметы, которые глупая собака уронила за борт. Мне кажется, однако, можно обойтись и тем, что есть, если приложить немного ума и умения. Но ведь как раз это – твои главные качества. Что скажешь?

Ганимар не двигался. Болтовню Люпена он еще терпел, но чувство собственного достоинства не позволяло ему ни отвечать, ни даже качать головой, что могло быть воспринято как одобрение или критика.

– Я вижу, мы одного мнения, – продолжал Люпен, словно не замечая, что старший инспектор молчит. – Поэтому я позволю себе кратко, одной фразой, изложить дело, о котором нам поведали эти вещественные доказательства. Вчера между девятью вечера и полночью эксцентрично одетую девушку несколько раз ударили ножом и затем задушили, и сделал это хорошо одетый господин, носящий монокль и посещающий бега, в компании с которым упомянутая девушка выпила кофе и съела три меренги и эклер. – Люпен закурил и, схватив Ганимара за рукав, выпалил: – Ну что, старший инспектор, разинул рот? Полагаешь, что такие ловкие умозаключения не для профанов? Во всяком случае, сударь, Люпен жонглирует ими не хуже сыщика из романа. Доказательства? Неоспоримые и ясные даже ребенку. – Продолжая говорить, молодой человек принялся указывать на лежавшие на столе предметы: – Стало быть, вчера между девятью вечера и полуночью. На этом обрывке вчерашняя дата и надпись «Вечерняя газета». К тому же вот здесь – видишь? – остаток приклеенной желтой бандероли, которой оборачивают газеты, рассылаемые по подписке и приходящие с девятичасовой почтой. Итак, после девяти вечера хорошо одетый господин – обрати внимание: у края осколка стекла есть дырочка для шнурка, это был монокль, а монокль – принадлежность весьма аристократическая; так вот, хорошо одетый господин зашел в кондитерскую – на этой коробке из тонкого картона видны остатки крема от меренг и эклера, которые в ней лежали. Господин с моноклем и коробкой свиделся с молодой особой; ее красный шарф указывает на то, что одета она была весьма экстравагантно. Встретившись с нею, он по неизвестным пока мотивам несколько раз ударил ее ножом, после чего задушил этим шелковым шарфом. Достань свою лупу, старший инспектор, и ты увидишь темно-красные пятна: вот здесь шарфом обтерли нож, а тут кто-то схватился за него окровавленной рукой. Когда преступление было совершено, наш господин, чтобы не оставлять улик, во-первых, достал из кармана газету, которую он, видимо, выписывает и которая, судя по тексту на этом клочке, посвящена скачкам, – узнать ее название труда не составит. Во-вторых, он вынул веревку, из какой обычно плетут бичи; и оба эти обстоятельства доказывают, что наш подозреваемый интересуется бегами и сам занимается лошадьми, не так ли? Затем он собрал осколки монокля, шнурок которого порвался во время борьбы, и отрезал ножницами – видишь здесь следы ножниц? – испачканный кровью конец шарфа, оставив другую его часть в судорожно сжатых руках жертвы. Коробку от пирожных он смял в комок и собрал еще кое-какие обличающие его вещи, которые потом утонули в Сене, например нож. Завернул все в газету, обмотал пакет веревкой и для тяжести привязал хрустальную чернильницу. Минуту спустя пакет упал на палубу баржи. И все. Уф, даже жарко стало! Что скажешь?

Люпен взглянул на Ганимара, чтобы узнать, какое впечатление произвела на инспектора его речь. Ганимар молчал.

– Ты поражен до глубины души, – расхохотался Люпен, – но вместе с тем осторожничаешь. «Какого черта Люпен передает это дело мне, вместо того чтобы заняться им самому, настигнуть убийцу и содрать с него три шкуры, если тот ограбил жертву?» Вопрос вполне правомерный. Но… тут есть одно «но»: я занят. Дел у меня просто по горло. Ограбление в Лондоне, еще одно в Лозанне, подмена ребенка в Марселе, спасение молоденькой девушки, которой грозит смерть, – все это свалилось на меня одновременно. Вот я и сказал себе: «А что, если передать это дело моему милому Ганимару? Теперь, когда оно наполовину распутано, он прекрасно с ним справится. А какую услугу я ему окажу! У него будет шанс отличиться». Сказано – сделано. В восемь утра я выслал тебе навстречу субъекта с апельсиновыми корками. Ты попался на крючок и в девять, дрожа от возбуждения, был здесь. – Люпен встал, слегка нагнулся к инспектору и, глядя ему в глаза, отрубил: – Все, точка. История закончена. Вскоре ты, видимо, узнаешь имя жертвы – какой-нибудь танцовщицы или певички из кабаре. Кроме того, весьма вероятно, что преступник живет неподалеку от Нового моста, скорее всего, на левом берегу Сены. Вот тебе все вещественные доказательства. Я тебе их дарю. Трудись. Себе я оставлю только этот кусок шарфа. Если тебе понадобится шарф целиком, принеси мне другую его часть – ту, что будет найдена на шее жертвы. Принеси ее мне точно через месяц, день в день, то есть двадцать восьмого декабря в десять утра. Ты обязательно найдешь меня здесь. И не бойся: все это серьезно, мой друг, клянусь тебе, никакого надувательства. Можешь двигаться дальше. Да, кстати, еще одна подробность, и довольно важная: когда будешь арестовывать типа с моноклем, имей в виду, что он левша. Прощай, старина, желаю удачи!

Люпен сделал пируэт, отворил дверь и исчез, прежде чем Ганимар успел на что-либо решиться. Он вскочил и бросился следом, но тотчас же убедился, что ручка двери не поворачивается: по-видимому, замок был снабжен каким-то механизмом, которого инспектор не знал. Выломать замок ему удалось минут через десять, столько же ушло на замок в прихожей. Когда Ганимар оказался внизу, догнать Арсена Люпена не оставалось никакой надежды.

Впрочем, инспектор об этом и не помышлял. Люпен внушал ему странное и сложное чувство: туда входили и страх, и злоба, и невольное восхищение, и даже смутное предчувствие, что, несмотря на все свои усилия, несмотря на самое настойчивое стремление, с таким противником ему не сравняться. Ганимар не любил его, старался досадить ему по службе просто из самолюбия, но постоянно боялся, что этот опасный мистификатор оставит его в дураках и предаст на осмеяние публики, всегда готовой потешиться над злоключениями сыщика.

Вот и история с красным шарфом показалась инспектору весьма подозрительной. Во многих смыслах интересной – это бесспорно, но очень уж невероятной. Да и логичные, на первый взгляд, объяснения Люпена не выдерживали строгой критики.

– Нет, – проворчал Ганимар, – какая ерунда, куча ни на чем не основанных гипотез и предположений. Это не для меня.

Добравшись до набережной Орфевр, 36, он окончательно решил вычеркнуть это происшествие из памяти.

Когда он поднялся в помещение уголовной полиции, его остановил приятель:

– Шефа видел?

– Нет.

– Ты ему срочно нужен.

– Что еще?

– Отправляйся к нему.

– Куда?

– На Бернскую улицу, там ночью произошло убийство.

– А кто жертва?

– Толком не знаю… Кажется, певичка из кабаре.

– Вот черт! – только и пробормотал Ганимар.

Выйдя через двадцать минут из метро, он направился к Бернской улице. Убитая, известная в театральном мире под именем Женни Сапфир, занимала скромную квартирку на третьем этаже. Следуя за полицейским, инспектор пересек две комнаты и очутился в спальне, где уже находились чиновники прокуратуры, которым было поручено расследование, начальник уголовной полиции господин Дюдуи и судебный врач.

Оглядев спальню, Ганимар вздрогнул. На диване лежал труп молодой женщины, сжимавшей в руках обрывок красного шелкового шарфа. В глубоком вырезе блузки виднелись две раны с запекшейся кровью. На искаженном, почерневшем лице застыло выражение безумного ужаса.

– Мои первые выводы вполне определенны, – сказал врач, закончив осмотр тела. – Жертву сначала дважды ударили ножом, а потом задушили. Явно видны признаки смерти от удушья.

«Вот черт!» – снова подумал Ганимар, вспомнив нарисованную Люпеном картину убийства.

– Но ведь на шее нет кровоподтеков, – возразил следователь.

– Задушить могли ее же шарфом, – заявил врач. – Видите, как она, защищаясь, обеими руками вцепилась в его конец?

– Но почему остался лишь этот обрывок? – спросил следователь. – Где другая его половина?

– Вероятно, она была измарана кровью, и убийца унес ее с собой. Вот тут отчетливо видно, что шарф поспешно разрезали ножницами.

– Вот черт! – в третий раз процедил сквозь зубы Ганимар. – Эта скотина Люпен словно все видел, хотя здесь и не был.

– А мотив преступления? – задал еще один вопрос следователь. – Замки на мебели выломаны, содержимое шкафов вверх дном. Вы успели что-нибудь выяснить, господин Дюдуи?

– Я допросил прислугу и могу сделать следующие предположения, – ответил начальник уголовной полиции. – Убитая, которая славилась не столько своими вокальными данными, сколько красотой, два года назад побывала в России, откуда привезла великолепный сапфир, – судя по всему, подарок какого-то придворного. Женни Сапфир, как ее стали после этого называть, весьма гордилась подарком, однако из осторожности не носила его. Нельзя ли предположить, что сапфир и явился причиной преступления?

– А горничная осведомлена, где убитая хранила камень?

– Нет, исключено. Беспорядок в спальне дает основания думать, что этого не знал и убийца.

– Горничную мы допросим сами, – объявил следователь.

– У тебя какой-то чудной вид, Ганимар, – произнес господин Дюдуи и, отведя инспектора в сторонку, спросил: – В чем дело? Есть подозрения?

– Ни одного, шеф.

– Плохо. Нам нужен громкий успех. Таких преступлений совершено уже несколько, а убийцу мы так и не нашли. На этот раз мы обязаны его отыскать, причем как можно скорее.

– Трудное дело, шеф.

– Неважно. Послушай-ка, Ганимар. По словам горничной, Женни Сапфир вела жизнь довольно размеренную и весь последний месяц, возвратившись из театра, то есть около половины десятого, принимала у себя некоего господина, который оставался примерно до полуночи. «Это светский человек, – утверждала Женни, – он хочет на мне жениться». Так вот, этот светский субъект прилагал все усилия к тому, чтобы его не запомнили в лицо: проходя мимо привратницкой, поднимал воротник и надвигал шляпу на глаза. А Женни Сапфир до его прихода отсылала горничную. Этот тип нам и нужен.

– Он не оставил никаких следов?

– Ни малейших. По всему видно, что мы имеем дело не с дураком: он подготовил преступление и предпринял все меры к тому, чтобы выйти сухим из воды. Арестовать его будет для нас весьма почетно. Я полагаюсь на тебя, Ганимар.

– Значит, рассчитываете на меня, шеф? – промолвил инспектор. – Ладно, посмотрим. Я ведь не отказываюсь. Вот только…

– Что еще? – удивился господин Дюдуи, поражаясь взволнованности своего подчиненного.

– Вот только, – продолжал Ганимар, – клянусь… слышите, шеф?.. клянусь…

– В чем клянешься?

– Да нет, ни в чем… Посмотрим, шеф, я буду стараться…

– А, ну так-то лучше…

Лишь выйдя на улицу и оставшись в одиночестве, Ганимар закончил фразу. Он произнес ее вслух, гневно топнув ногой:

– Вот только клянусь Богом: я арестую преступника сам и не воспользуюсь ничем из того, что мне наплел этот болтун Люпен. Но уж тогда…

Браня Люпена и злясь на него за то, что тот впутал его в это дело, Ганимар, полный, однако, решимости довести расследование до конца, бесцельно бродил по улицам. В смятении он пытался хоть немного привести свои мысли в порядок и найти среди разрозненных фактов никем не замеченную деталь, о которой Люпен даже не подозревал и которая приведет его, Ганимара, к блистательному успеху.

Наскоро позавтракав в винном погребке, Ганимар принялся было опять слоняться по городу, как вдруг в удивлении остановился. Он находился во дворе дома на улице Сюрен, куда несколькими часами раньше его завлек Арсен Люпен. Какая-то сила, оказавшаяся сильнее воли Ганимара, снова привела инспектора сюда. Похоже, решение задачи было здесь. Тут скрывалась истина. Как бы то ни было, но рассказ Люпена оказался столь точен, а расчеты столь верны, что, пораженный до глубины души его необычайной проницательностью, инспектор Ганимар решил взяться за дело именно с того места, на котором остановился его соперник.

Окончательно подавив внутреннее сопротивление, Ганимар поднялся по лестнице. Квартира была не заперта. К вещественным доказательствам никто не притрагивался, и инспектор сунул их в карман.

С этого момента он стал рассуждать и действовать почти машинально, словно выполняя указания учителя, не повиноваться которому он не мог.

Если признать, что подозрительный господин жил неподалеку от Нового моста, то первым делом следовало отыскать кондитерскую, расположенную на пути к Бернской улице и открытую в тот вечер. Поиски оказались недолгими. Недалеко от вокзала Сен-Лазар кондитер показал инспектору большие коробки, по форме и качеству картона напоминавшие ту, что имелась у Ганимара. К тому же одна из продавщиц вспомнила, что накануне вечером к ним заходил некий господин, прятавший лицо в меховой воротник. Несмотря на это, она заметила у него в глазу монокль.

«Вот первая улика, к тому же явная, – подумал инспектор. – Этот человек и вправду носит монокль».

Затем Ганимар собрал обрывки газеты и показал их продавцу газет, который без труда признал в них «Ипподром иллюстре». Тогда Ганимар пошел в редакцию и попросил реестр подписчиков, откуда выписал фамилии и адреса тех, кто жил вблизи Нового моста и, главное, на левом берегу реки, – ведь так посоветовал Люпен.

После этого инспектор вернулся в полицию и направил полдюжины человек по своим поручениям. В семь вечера вернулся последний из них и сообщил хорошую новость. Некий господин Превайль, выписывающий «Ипподром иллюстре» и занимающий квартиру на набережной Великих Августинцев, вышел из дому в шубе, забрал у привратницы письма и газету, куда-то ушел и возвратился лишь к полуночи.

Господин Превайль носил монокль. Он был завсегдатаем бегов и держал несколько лошадей, которых использовал сам или отдавал внаем.

Расследование продвинулось столь быстро, и результаты его так точно совпадали с предсказаниями Люпена, что Ганимар, слушая доклад полицейского, был потрясен. В который раз он оценил, какими потрясающими способностями обладает этот молодой человек. За всю свою долгую жизнь инспектор ни у кого не встречал такой проницательности, такого острого и быстрого ума.

Он отправился к господину Дюдуи и с порога с самодовольным видом объявил ему:

– Все готово, шеф. У вас уже есть постановление?

– Что? О чем ты?

– Я говорю, шеф, что для ареста все готово.

– Ты что, знаешь, кто убил Женни Сапфир?

– Знаю.

– Но откуда? Объясни!

– Случай помог, шеф, – с некоторыми угрызениями совести и слегка покраснев, ответил Ганимар. – Убийца выбросил в Сену все, что могло его скомпрометировать. Часть содержимого в свертке подобрали и передали мне.

– Кто передал?

– Некий владелец баржи, который, опасаясь осложнений, не назвал себя. Но зато у меня появились улики. А дальше все оказалось просто.

Тут инспектор рассказал о своих действиях.

– И ты называешь это случаем?! – вскричал господин Дюдуи. – И ты говоришь, что все было просто?! Это же одно из лучших твоих расследований! Доводи его до конца, только будь осторожен.

Ганимар спешил. Он отправился на набережную Великих Августинцев с полицейскими, которых расставил вокруг дома. Привратница заявила, что жилец обедает, как правило, в городе, но потом всегда возвращается домой.

И правда: еще не было девяти, когда она, высунувшись из окошка, дала знак Ганимару. Тот тихонько свистнул. По набережной Сены шел человек в цилиндре и шубе. Он пересек дорогу и направился к дому.

– Господин Превайль? – выступил вперед Ганимар.

– Да, а вы кто такой?

– Я обязан…

Закончить фразу он не успел.

Завидев вынырнувших из тени людей, Превайль мигом отскочил к стене и, оборотившись лицом к врагам, прижался к двери лавки, которая находилась в первом этаже и ставни которой были закрыты.

– Назад! – закричал он. – Я вас не знаю!

Он размахивал зажатой в правой руке тяжелой тростью, а левую руку завел за спину, стремясь, видимо, отворить дверь.

Ганимар испугался, что мужчина нырнет в лавку и скроется через какой-нибудь задний ход.

– Ну-ну, без шуток, – проговорил он, приближаясь к мужчине. – Тебе не уйти… Сдавайся…

Уже схватившись за трость Превайля, Ганимар вдруг вспомнил предупреждение Люпена: Превайль – левша! Левой рукой он явно старался достать револьвер!

Инспектор мгновенно нагнулся, заметив движение мужчины. Прогремели два выстрела, но пули, по счастливой случайности, никого не задели.

Через несколько секунд Превайль, получив удар в челюсть рукояткой пистолета, рухнул как подкошенный. В девять вечера он уже сидел в камере.

Ганимар купался в лучах славы. Быстрая и простая операция по поимке преступника принесла ему внезапную известность. Превайлю незамедлительно предъявили обвинения в нераскрытых преступлениях; газеты превозносили геройство старшего инспектора Ганимара.

Поначалу дело и вправду пошло быстро. Прежде всего установили, что у Превайля, настоящее имя которого было Тома Дерок, уже случались нелады с правосудием. Кроме того, произведенный у него обыск дал если и не новые доказательства, то, во всяком случае, явные улики: моток веревки, похожей на ту, которой был обвязан пакет, и нож, которым могли быть нанесены раны на теле жертвы.

Однако через неделю все изменилось. Превайль, до этого времени отказывавшийся отвечать, в присутствии своего адвоката заявил, что у него есть алиби, причем неопровержимое: в вечер, когда было совершено преступление, он находился в «Фоли-Бержере».

В кармане смокинга у него действительно нашли билет на тот вечер и программку.

– Алиби подготовлено заранее, – возразил следователь.

– Докажите, – ответил Превайль.

Провели очные ставки. Девушка из кондитерской, кажется, узнала господина с моноклем. Привратница с Бернской улицы, вроде бы, тоже узнала господина, навещавшего Женни Сапфир. Однако утверждать наверняка никто не осмелился.

Таким образом, следствие не располагало ничем достоверным, у него не было твердой почвы для серьезных обвинений.

Следователь пригласил Ганимара и рассказал о своих затруднениях.

– Я не могу больше тянуть, а у меня нет доказательств.

– Но вы же убеждены в его виновности, господин следователь! Не будь Превайль виновен, он спокойно дал бы себя арестовать.

– По его утверждению, он решил, что на него напали. И к тому же он уверяет, что в жизни не видел Женни Сапфир, а мы не можем отыскать никого, кто уличил бы его во лжи. Более того, мы считаем, что сапфир украден, но обнаружить его у Превайля не удалось.

– Но вы вообще его не нашли, – возразил Ганимар.

– Верно, но это ничего не доказывает. Знаете, господин инспектор, что нужно было бы найти поскорее? Другую часть этого красного шарфа.

– Другую часть?

– Да. Убийца, очевидно, унес ее с собой, так как на ней были отпечатки его окровавленных пальцев.

Ганимар не ответил. Уже много дней он чувствовал, что все сведется именно к этому. Другого доказательства попросту не существовало. Только имея красный шелковый шарф целиком, можно было убедиться в виновности Превайля. А положение Ганимара требовало, чтобы она была доказана. Ответственный за его арест и прославившийся благодаря быстрой поимке убийцы, превозносимый как враг самых опасных злодеев, Ганимар в случае освобождения Превайля удостоился бы лишь насмешек.

Однако, на беду инспектора, единственное и неопровержимое доказательство находилось у Арсена Люпена. Как же быть?

Ганимар искал улики до изнеможения, снова и снова допрашивал свидетелей, проводил бессонные ночи в поисках разгадки тайны Бернской улицы, изучал жизнь Превайля, отправил человек десять своих помощников искать пропавший сапфир, но все тщетно.

Двадцать седьмого декабря следователь остановил его в коридоре Дворца правосудия.

– Ну, Ганимар, какие новости?

– Никаких, господин следователь.

– В таком случае я прекращаю дело.

– Подождите еще день.

– Какой смысл? Нам нужна вторая половина шарфа. Без нее никак.

– Я достану ее завтра.

– Завтра?

– Да, только дайте мне ту, что у вас.

– Это еще зачем?

– Я обещаю вернуть вам весь шарф целиком.

– Ладно, договорились.

Ганимар зашел в кабинет к следователю и вышел оттуда с куском шелка в руке.

– Черт бы меня побрал, – проворчал он, – но доказательство я добуду. Если, конечно, господин Люпен придет.

В глубине души инспектор сомневался, что у Люпена хватит наглости явиться, и поэтому беспокоился. Зачем Люпену вообще нужна эта встреча? Какую цель он преследует?

Полный беспокойства, досады и злости, Ганимар решил принять меры предосторожности – не только, чтобы не попасть в ловушку самому, но и, раз уж представилась возможность, попытаться захватить своего соперника врасплох. Наутро двадцать восьмого декабря, в назначенный Люпеном день, предварительно осмотрев ночью старый особняк на улице Сюрен и убедившись, что вход в него только один, Ганимар вместе со своими людьми прибыл на «поле боя».

Он велел помощникам ждать в кафе напротив. Инструкции были вполне определенны: если он сам появится в одном из окон четвертого этажа или же не вернется в течение часа, полицейские должны занять дом и арестовать всякого, кто попытается оттуда выйти.

Старший инспектор убедился, что его револьвер заряжен, проверил, легко ли оружие вынимается из кармана, и поднялся наверх. Он удивился, увидев, что все тут осталось так, как было: двери открыты, замки выломаны. Ганимар удостоверился, что окна самой большой из комнат выходят на улицу, и обошел остальные три помещения. В квартире никого не было.

– Понятно, значит, Люпен испугался, – не без удовлетворения пробормотал инспектор.

– Дурень ты, – произнес голос у него за спиной. Инспектор обернулся и увидел на пороге пожилого маляра в халате. – Не ищи, – проговорил старик. – Это я, Люпен. С самого утра я тружусь в малярной мастерской. Сейчас у нас перерыв, вот я и поднялся. – С веселой улыбкой он взглянул на Ганимара и воскликнул: – Ей-богу, за эту дивную минуту я у тебя в долгу. Я не отдал бы ее даже за десять лет твоей жизни, а ведь я тебя так люблю! Ну что, артист? Все, как я сказал? От «а» до «я»? Как я объяснил тебе дело? Растолковал тайну шарфа? Разве я тебе не говорил, что с логикой у меня все в порядке, что недостающих звеньев в цепи нет? Но какой ум? Какая проницательность, а, Ганимар? Как я расписал тебе все, что произошло, и все, что еще случится, – от момента обнаружения трупа до твоего прихода сюда за недостающим доказательством! Какой бесподобный дар предвидения! Шарф принес?

– Да, половину. Другая у тебя с собой?

– Вот она. Давай-ка сопоставим.

Недруги положили два куска шелка на стол. Линии разреза полностью совпадали, равно как и цвет обоих фрагментов.

– Но я думаю, – заключил Люпен, – что ты явился сюда не только за этим. Тебя интересуют пятна крови. Пойдем, Ганимар, здесь недостаточно светло.

Они прошли в соседнюю, более светлую комнату, выходившую окнами во двор. Люпен приложил свой кусок шарфа к стеклу.

– Смотри, – сказал он, освобождая Ганимару место у окна.

Инспектор задрожал от радости. На клочке материи были ясно видны отпечатки пяти пальцев и ладони. Неопровержимое доказательство! Залитой кровью рукой – той самой, что нанесла Женни Сапфир две раны, – убийца схватил шарф и затянул его на шее жертвы.

– Кстати, это отпечаток левой руки, – заметил Люпен. – Потому-то я и предупредил тебя. Как видишь, никаких чудес. Ты признаешь мой непревзойденный ум – ладно, с этим я согласен, но я вовсе не хочу, чтобы ты считал меня каким-то кудесником. – Когда Ганимар поспешно сунул кусок шарфа в карман, Люпен кивнул: – Ну конечно, мой милый толстяк, это тебе. Я так рад сделать тебе приятное! И, как видишь – никакого подвоха, простая любезность. Приятель оказал услугу приятелю, свой – своему. Да, мне хотелось бы осмотреть другую половину шарфа, ту, что оказалась у полиции… Не бойся, сейчас отдам. Всего лишь на секунду.

Пока Ганимар невольно слушал собеседника, тот небрежно поигрывал с помпоном, которым заканчивалась эта часть шарфа.

– До чего же хитро женщины делают такие штуки! Ты обратил внимание на эту деталь? Женни Сапфир была большой рукодельницей и сама мастерила себе шляпки и даже платья. Очевидно, и этот шарф она сделала сама. Впрочем, я заметил это сразу же. Как я уже тебе сообщал, по натуре я любопытен, поэтому тщательно изучил кусочек шелка, который ты только что спрятал в карман. И представь: внутри помпона я обнаружил маленький образок; бедняжка зашила его туда на счастье. Трогательно, не правда ли, Ганимар? Образок Богоматери-заступницы.

Весьма заинтересованный, инспектор не спускал с Люпена глаз. Тот продолжал:

– Вот я и рассудил, что интересно было бы осмотреть вторую половинку шарфа – ту, которую полиция найдет на шее жертвы. Ведь вторая часть, которая теперь у меня в руках, заканчивается так же, как и первая, – помпоном. А может, и в ней есть тайник, а в нем что-то спрятано… Ты только взгляни, друг мой, какая искусная работа! И такая несложная! Достаточно взять клубок красной крученой нити и оплести ею полый деревянный шарик; когда его вынешь, внутри останется немного места, некий маленький тайничок, куда можно спрятать образок или еще что-нибудь. Драгоценность, к примеру. Сапфир.

Продолжая говорить, Люпен принялся раздвигать шелковые нити и из полости в помпоне двумя пальцами вытащил великолепный голубой камень чистой воды и прекрасной огранки.

– Как видишь, я не ошибался, друг мой.

Люпен взглянул на собеседника. Мертвенно-бледный инспектор растерянно и ошеломленно смотрел на камень, завороженный его сиянием. Наконец-то Ганимар понял хитрый замысел своего оппонента!

– Скотина, – прошептал он словцо, которым обозвал Люпена во время их первой встречи, и мужчины застыли друг против друга в угрожающих позах. – Отдай, – произнес инспектор.

– На. – Люпен протянул ему кусочек ткани.

– И сапфир! – приказал Ганимар.

– Дурень ты.

– Отдай, или…

– Или что, идиот несчастный? – воскликнул Люпен. – Ты что же, считаешь, что я подарил тебе это дело за красивые глаза?

– Отдай!

– Ты по-прежнему ничего не понял? Ты ведь уже месяц ходишь у меня как шелковый и еще хочешь… Ну же, Ганимар, сделай одно маленькое усилие, мой милый толстяк. Пойми, что целый месяц ты – словно дрессированный пудель. Ганимар, апорт! Апорт, сюда! Молодец, хороший песик! А теперь послужи. Сахарку?

Сдерживая гнев, Ганимар думал лишь о том, как бы подать знак своим полицейским. Комната, в которой они с Люпеном препирались, выходила окнами во двор, и Ганимар решил, что незаметно, потихоньку обойдет ее и приблизится к двери, а потом одним прыжком подскочит к окну и выбьет стекло.

– Можно ли, – не унимался Люпен, – быть такими набитыми дураками, как ты, да и все остальные полицейские? Ведь за то время, что эта половинка шарфа находилась у вас, никому и в голову не пришло пощупать ткань, никто не спросил себя, почему бедная девушка так цеплялась за эту вещицу. Никто! Все ваши действия случайны. Неужели вы никогда не думаете, ничего не предвидите?

Тем временем инспектор достиг своей цели. Улучив секунду, когда Люпен отошел от него, он вдруг резко повернулся и схватился за ручку двери. Но тут же с его губ сорвалось проклятие: ручка не поворачивалась!

– Ну вот! – расхохотался Люпен. – Даже об этом ты не подумал. Ставишь мне ловушку и мысли не допускаешь, что я могу догадаться. Позволяешь завести себя в эту комнату, и тебе даже в голову не приходит, что я мог сделать это нарочно, а замки могут быть снабжены специальными механизмами! Ну-ка, положа руку на сердце, что ты обо всем этом скажешь?

– Что скажу?! – вскричал вышедший из себя Ганимар и, молниеносно выхватив револьвер, направил его на противника. – Руки вверх!

Люпен встал перед инспектором и пожал плечами:

– Еще один промах.

– Руки вверх, повторяю!

– Еще один промах. Оружие не выстрелит.

– Что? Это почему?

– Твоя служанка, старая Катерина, работает на меня. Сегодня утром, пока ты пил кофе с молоком, она подмочила порох.

Ганимар яростно засунул револьвер в карман и бросился на Люпена.

– Что дальше? – поинтересовался тот, остановив инспектора точным ударом ногой по голени. – Советую прекратить испытывать мое терпение.

Теперь враги стояли почти вплотную. В глазах у каждого читался вызов; казалось, еще немного, и они схватятся врукопашную.

Но до драки дело не дошло: помешали воспоминания о прошлых стычках. Ганимар, перебрав в уме все свои поражения, бесплодные атаки, молниеносные ответы Люпена, не двигался. Он чувствовал, что ничего не сможет с ним поделать: Люпен обладал силой, способной сломить любую другую силу. Так стоит ли даже пытаться?

– Лучше оставить все так, как есть, не правда ли? – дружески проговорил Люпен. – К тому же, приятель, поразмысли-ка о том, как много дало тебе это расследование: славу, уверенность в скором повышении по службе и перспективу счастливой старости. Не хочешь же ты добавить еще и сапфир, и голову бедняги Люпена? Это было бы несправедливо. Не говоря о том, что Люпен спас тебе жизнь. А как вы думали, сударь? Кто, стоя на этом самом месте, предупредил вас, что Превайль левша? И вот твоя благодарность? Нехорошо, Ганимар. Ты меня огорчаешь.

Болтая таким образом, Люпен совершил тот же маневр, что и Ганимар, и очутился около двери. Ганимар понял, что противник собирается улизнуть. Забыв всякую осторожность, он попытался преградить ему путь и тут же получил такой удар головой в живот, что отлетел к противоположной стене. Легким движением Люпен нажал на пружину, повернул ручку и, заливаясь смехом, выскользнул за дверь.

Когда минут через двадцать Ганимар подошел к своим людям, один из них доложил:

– Тут один маляр, когда его товарищи возвращались с завтрака, вышел из дому и дал мне письмо. Сказал: «Отдайте вашему начальнику». Я спрашиваю: «Какому начальнику?» – а маляра и след простыл. Наверно, это вам.

– Давай сюда.

Ганимар вскрыл письмо. Оно было в спешке нацарапано карандашом и гласило:

«Пишу, друг мой, чтобы предостеречь тебя от излишней доверчивости. Если некто говорит тебе, что патроны у твоего револьвера подмочены, то, как бы ты ни доверял этому некто – пусть его даже зовут Арсен Люпен, – не давай себя провести. Сначала выстрели, и, если этот некто отправится к праотцам, у тебя появятся доказательства, во-первых, того, что патроны не подмочены, а во-вторых, того, что старая Катерина – самая честная из служанок. В ожидании чести с нею познакомиться тебе, друг мой, шлет свои самые сердечные пожелания твой верный

Арсен Люпен».

По подсказке тени

– Я получил вашу телеграмму, – сказал, входя ко мне, седоусый господин в коричневом рединготе и широкополой шляпе. – И я пришел. Что случилось?

Если бы я не ждал Арсена Люпена, то ни за что не узнал бы его в этом образе пожилого вояки-отставника.

– Что случилось? – переспросил я. – Да ничего особенного, просто занятное совпадение. Я знаю, вы любите вмешиваться во всякие таинственные происшествия не меньше, чем подстраивать их самому…

– И что же?

– Вы очень спешите?

– Да, спешу, если совпадение, о котором идет речь, не стоит того, чтобы им заняться. Так что ближе к делу.

– Ближе к делу? Пожалуйста. И для начала будьте добры взглянуть на эту картину – я купил ее на прошлой неделе в одной пропыленной лавчонке на Левом берегу. Меня прельстила ампирная рама с двойными пальметками, сама-то картина убогая.

– И впрямь не бог весть что, – изрек Люпен после недолгого молчания, – но сюжет не лишен известной прелести… Уголок старого двора: ротонда, греческая колоннада, солнечные часы, бассейн, полуразрушенный колодец с крышей во вкусе Ренессанса, со ступенями и каменной скамьей – все это вполне живописно.

– К тому же это подлинник, – добавил я. – Каковы бы ни были достоинства и недостатки полотна, оно никогда не разлучалось со своей ампирной рамой. Да тут и дата обозначена. Смотрите, внизу слева красные цифры: пятнадцать – четыре – два; несомненно, они означают пятнадцатое апреля тысяча восемьсот второго года.

– И впрямь! Но вы упомянули о каком-то совпадении, а я покуда не понимаю…

Я достал из угла подзорную трубу, укрепил ее на треножнике и через отворенное окно навел на комнатку в доме напротив, которая была видна, поскольку окно в ней также было отворено. Затем я пригласил Люпена взглянуть.

Он наклонился. Лучи солнца, падавшие в это время дня наискось, освещали простую мебель красного дерева, большую кровать и детскую кроватку с кретоновыми занавесками.

– А, – внезапно проговорил Люпен, – такая же картина!

– Точь-в-точь такая же, – подтвердил я. – И дата совпадает. Вам видно, там обозначена дата красной краской? Пятнадцать – четыре – два.

– Да, вижу… А кто живет в этой комнате?

– Одна дама… Вернее, не дама, а работница: ей приходится зарабатывать шитьем на хлеб себе и своему ребенку.

– Как ее зовут?

– Луиза д’Эрнемон. Я навел справки: она доводится правнучкой откупщику, окончившему жизнь на гильотине во времена террора.

– В тот же день, что Андре Шенье, – подхватил Люпен. – Судя по воспоминаниям современников, этот Эрнемон был богач. – Сыщик поднял голову от подзорной трубы и добавил: – Любопытная история… А почему вы рассказали ее мне именно сегодня?

– Потому что сегодня пятнадцатое апреля.

– Так что же?

– Вчера я узнал из болтовни привратницы, что день пятнадцатое апреля играет важную роль в жизни Луизы д’Эрнемон.

– Быть не может!

– Обычно она все дни проводит в трудах: шьет, убирает в двух своих комнатках, готовит завтрак к возвращению дочки из муниципальной школы… Но пятнадцатого апреля, вопреки обыкновению, она вместе с дочкой уходит из дому около десяти утра, а возвращается к вечеру. Каждый год, в любую погоду. Согласитесь, есть нечто странное в этой дате, которую я обнаружил на старой картине, если знаешь, что тою же датой помечена другая такая же картина, и вдобавок та же дата побуждает правнучку откупщика д’Эрнемона к ежегодным отлучкам.

– Нечто странное? Вы правы, – задумчиво протянул Люпен. – И никто не знает, куда ходит эта женщина?

– Никто. Она никому не говорит. Впрочем, она вообще не болтлива, как я слышал.

– Вы уверены, что в своем рассказе не отклонились от истины?

– Совершенно уверен. Да вот вам и подтверждение.

Дверь, ведущая в комнату швеи, распахнулась; девочка лет семи-восьми вошла и остановилась у окна. За ней показалась высокая, еще красивая дама с добрым и печальным лицом. Мать и дочь были готовы; обе одеты просто, но видно было, что мать постаралась придать своему наряду некоторое изящество.

– Видите, – прошептал я, – они уходят.

Действительно, дама взяла дочку за руку, и они вышли из комнаты.

Люпен схватился за шляпу.

– Идете со мной?

Меня одолевало такое любопытство, что я и не подумал отказаться. Мы спустились вместе с Люпеном.

Выйдя на улицу, мы заметили, что моя соседка входит в булочную. Она купила два небольших хлебца и положила их в корзину, которую несла дочь; похоже было, что в этой корзинке уже лежат съестные припасы. Потом они пошли в сторону Больших бульваров и добрались по ним до площади Звезды. Авеню Клебер привела их в Пасси.

Люпен шагал молча, погруженный в раздумье; я радовался, что мне удалось его заинтересовать. Время от времени он ронял какую-нибудь реплику, позволявшую проследить за ходом его размышлений, и я убеждался, что он так же далек от решения загадки, как и я.

Тем временем Луиза д’Эрнемон свернула налево, на улицу Ренуара, старинную тихую улочку, где жили Франклин и Бальзак; старые дома и укромные садики придают ей нечто провинциальное. Она расположена на холме, у подножия которого течет Сена, и переулочки сбегают прямо к реке.

На один из таких переулков, узкий, извилистый и пустынный, вышла моя соседка. Первый дом по правую руку был обращен фасадом на улицу Ренуара, далее тянулась замшелая стена, необычайно высокая, укрепленная контрфорсами и утыканная сверху бутылочным стеклом.

Посредине в ней была прорублена низкая дверь в форме арки; перед этой дверью Луиза д’Эрнемон остановилась и отворила ее ключом, который показался нам огромным.

– Во всяком случае, – сказал мне Люпен, – скрывать ей нечего: она ни разу не оглянулась по сторонам.

Не успел он договорить, как сзади послышались шаги. То были двое нищих, старик и старуха, оборванные, грязные, в лохмотьях. Они прошли мимо, не обращая на нас внимания. Старик вынул из котомки такой же ключ, какой был у моей соседки, и вставил его в замочную скважину. Дверь за ним затворилась.

И сразу же в конце переулка раздался скрежет автомобильных тормозов… Люпен увлек меня за собой метров на пятьдесят дальше, в нишу, где можно было укрыться от посторонних взглядов. Мы увидели, как из автомобиля вышла молодая женщина с собачкой на руках, очень элегантная, вся в драгоценностях, глаза неправдоподобно черные, губы неправдоподобно алые, волосы неправдоподобно белокурые. Тот же жест перед дверью, тот же ключ… И барышня с собачкой скрылись из глаз.

– Это становится забавным, – ухмыльнулся Люпен. – Что общего может быть у всех этих людей?

Затем перед нами прошествовали две сухопарые дамы преклонных лет, одетые весьма убого и похожие друг на друга, как сестры; далее – лакей; после него – пехотный капрал; затем – толстяк в засаленной и рваной куртке; за ним – семья рабочих: отец, мать и четверо детей, все четверо бледные и изможденные, видимо, живущие впроголодь. У каждого из вновь прибывших имелась с собой корзинка или кошелка с едой.

– Это пикник! – воскликнул я.

– Я все больше удивляюсь, – отозвался Люпен, – и не успокоюсь, пока не выясню, что происходит за этой стеной.

О том, чтобы перелезть через нее, нечего было и думать. Вдобавок мы обнаружили, что обоими концами стена упирается в дома, в которых не было ни единого окна, выходившего в переулок.

Мы тщетно пытались изобрести какую-нибудь военную хитрость, как вдруг дверца вновь отворилась и выпустила одного из сыновей рабочего.

Мальчишка пустился бегом в сторону улицы Ренуара. Несколько минут спустя он вернулся с двумя бутылками воды; поставив их на землю, он полез в карман за ключом.

Люпен тем временем отошел от меня и неторопливо проследовал вдоль стены, делая вид, будто прогуливается. Как только ребенок вошел в дверь и захлопнул ее за собой, Люпен подскочил и успел вставить в паз замка кончик ножа. Язычок замка не защелкнулся, и теперь достаточно было толкнуть дверь, чтобы она отворилась.

– Готово, – объявил Люпен.

Сперва он осторожно заглянул в щель, потом, к моему величайшему изумлению, преспокойно вошел. Последовав его примеру, я убедился, что метрах в десяти от стены посажена густая рощица лавров, позволяющая незаметно подойти поближе.

Люпен остановился среди кустов. Я приблизился к нему и так же, как он, раздвинул ветви. Моим глазам открылось столь неожиданное зрелище, что я невольно ахнул; Люпен же процедил:

– Черт побери! До чего занятно!

В пространстве между двумя домами без окон мы увидели тот самый дворик, что был изображен на старой картине, купленной мною у старьевщика.

Тот самый дворик! В глубине, у задней стены, виднелась легкая колоннада той самой греческой ротонды. Посредине – те самые каменные скамьи на круглой смотровой площадке, от которой четыре ступени вели к бассейну, выложенному замшелыми плитами. Налево высился тот самый колодец с затейливой железной крышей, а рядом – те самые солнечные часы со столбиком и мраморной доской.

Тот самый дворик! Все это было невероятно странно, тем более что у нас с Люпеном не выходила из головы дата – пятнадцатое апреля, – указанная в углу картины. Мало того, сегодня пятнадцатое апреля, и именно в этот день человек шестнадцать-восемнадцать столь различного достатка, столь непохожих по манерам решили собраться в этом заброшенном уголке Парижа.

В тот миг, когда мы их увидели, все они сидели отдельными кучками, кто на скамьях, кто на ступеньках, и ели. Неподалеку от моей соседки с дочерью расположилась вся семья рабочего и чета нищих; поодаль, выложив ломти ветчины, банки с сардинами и швейцарский сыр, сгрудились лакей, толстяк в засаленной куртке, пехотный капрал и две сестрицы, отличавшиеся сильной худобой.

Была половина второго. Нищий и толстяк достали трубки. Мужчины курили у ротонды, и женщины подошли к ним поближе. Казалось, здесь все друг друга знают.

Мы находились довольно далеко от них и не слышали, о чем они говорят. Однако было заметно, что у них идет оживленная беседа. Больше всех выделялась барышня с собачкой: окруженная слушателями, она что-то пылко доказывала, подкрепляя свои слова энергичными жестами, тревожившими собачку, которая яростно лаяла.

Вдруг кто-то вскрикнул, и сразу же зазвучали вопли ярости; все ринулись к колодцу.

Оттуда в это время вылезал мальчик, сын рабочего. К поясу его был прицеплен железный крюк, от которого тянулась веревка; трое его братьев поднимали его, крутя ворот.

Капрал оказался расторопнее других: он первым налетел на парнишку, но тут же в него вцепились лакей и толстяк, между тем как нищие старик со старухой и тощие сестрицы вступили врукопашную с родителями мальчика.

В мгновение ока мальчик остался в одной рубашке. Лакей, завладев его одеждой, пустился наутек, преследуемый капралом, который вырвал у него из рук штаны парнишки, однако их тут же выхватила у него одна из сестер.

– Они сошли с ума, – прошептал я, не зная, что и думать.

– Ничего подобного, – отозвался Люпен.

– Вот как? Неужели вы понимаете, что тут происходит?

Наконец Луизе д’Эрнемон, которая, очевидно, была у них посредницей, удалось восстановить порядок. Все снова уселись, но теперь у отчаявшихся людей наступил упадок сил, они застыли в безмолвии, изнуренные усталостью.

Потянулось время. Наскучив ожиданием и проголодавшись, я сходил на улицу Ренуара, купил кое-какую еду, и мы с Люпеном подкрепились, не сводя глаз с непостижимой комедии, которая разыгрывалась перед нами. Казалось, с каждой минутой собравшимися овладевает все большее уныние; их спины гнулись все ниже; люди застыли в безнадежных позах, поглощенные думами.

– Не собираются ли они здесь ночевать? – спросил я, изнемогая от скуки.

Но около пяти толстяк в засаленной куртке вынул часы. Все последовали его примеру: казалось, они мучительно, с часами в руках ждут, когда же свершится некое, весьма важное для них событие. Но событие не произошло, и спустя двадцать минут толстяк безнадежно махнул рукой, встал и надел шляпу.

Послышались сетования. Две тощие сестрицы и жена рабочего опустились на колени и перекрестились. Барышня с собачкой и старуха-нищенка, рыдая, обнялись, и мы увидели, как Луиза д’Эрнемон печальным движением притянула к себе дочь.

– Пойдем отсюда, – сказал Люпен.

– Вы полагаете, ожидание окончено?

– Да, и нам самое время удирать.

Мы беспрепятственно удалились. Люпен свернул налево по улице Ренуара и, бросив меня на тротуаре, зашел в первый дом, соседствовавший с двором, отгороженным стеной.

Потолковав с привратницей, он вернулся, и мы остановили автомобиль.

– Туринская улица, тридцать четыре, – велел Люпен шоферу.

Первый этаж дома тридцать четыре по этой улице занимала нотариальная контора, и нас почти сразу же пригласили пройти в кабинет мэтра Валандье, приветливого и улыбчивого человека средних лет.

Люпен назвался капитаном в отставке Жаннио. Он, дескать, хотел бы построить дом по своему вкусу, и ему рассказали о подходящем участке земли рядом с улицей Ренуара.

– Но этот участок не продается! – воскликнул мэтр Валандье.

– Вот как? А я слышал, что продается.

– Отнюдь нет, вы ошибаетесь… – Нотариус поднялся, достал из шкафа какой-то предмет и показал его нам. Я был поражен. Это была точь-в-точь такая же картина, как та, что я купил у старьевщика, и как та, что висела в комнате у Луизы д’Эрнемон. – Вы имеете в виду участок, изображенный на этом холсте, так называемый двор д’Эрнемонов?

– Именно его, – кивнул Люпен.

– Так вот, – подхватил нотариус, – этот двор был некогда частью обширного сада, принадлежавшего откупщику д’Эрнемону, тому самому, которого казнили во времена террора. Наследники постепенно продали все, что можно было продать. Но этот последний клочок земли остался и впредь будет оставаться в их общем владении, до тех пор пока…

Нотариус рассмеялся.

– До каких же пор? – уточнил Люпен.

– О, это целая история, причем весьма любопытная; иногда я для забавы листаю пухлую папку с документами, посвященными этому делу.

– Можно поинтересоваться?

– Почему бы и нет, – ответил мэтр Валандье, который, судя по всему, был рад рассказать нам эту историю, и, не дожидаясь уговоров, он приступил к повествованию: – Едва началась революция, Луи Агриппа д’Эрнемон объявил, что уезжает к жене и дочери в Женеву, а сам запер свой особняк в Сен-Жерменском предместье, рассчитал слуг и перебрался вместе с сыном Шарлем в скромный домик в Пасси, где никто его не знал, кроме преданной старой служанки. Там он скрывался три года в надежде, что его убежище и впредь не будет обнаружено, но как-то раз, когда он отдыхал после трапезы, к нему в комнату вбежала служанка. Она заметила в конце улицы вооруженный патруль, который двигался по направлению к их дому. Луи д’Эрнемон проворно вскочил и в тот миг, когда в дом застучали, проскользнул в дверь, которая вела в сад, испуганно крикнув сыну: «Задержи их хотя бы на пять минут!» Возможно, он хотел бежать, но обнаружил, что у выхода из сада его поджидают. Семь-восемь минут спустя он вернулся, с полным самообладанием ответил на вопросы и, не сопротивляясь, дал себя увести. Его сына Шарля тоже арестовали, хотя тому едва минуло восемнадцать.

– Когда это случилось?

– Двадцать шестого жерминаля, на втором году революционного летоисчисления, иными словами… – Мэтр Валандье помедлил, взглянул на календарь, висевший на стене, и воскликнул: – Да ведь сегодня как раз годовщина того дня! Арест откупщика произошел именно пятнадцатого апреля.

– Любопытное совпадение! – заметил Люпен. – Учитывая, какие были времена, надо полагать, этот арест имел для Эрнемона самые серьезные последствия?

– Воистину трагические последствия, – усмехнувшись, ответил нотариус. – Через три месяца, в начале термидора, откупщик взошел на эшафот. Шарль, его сын, остался в тюрьме, а все их имущество конфисковали.

– Они были несметно богаты, не так ли? – вставил Люпен.

– В том-то и дело! Именно в этом вопросе начинается путаница. Все их богатство, и впрямь несметное, бесследно исчезло. Оказалось, что особняк в Сен-Жерменском предместье еще до революции был продан какому-то англичанину, равно как и все замки, земли в провинции, драгоценности, коллекции и прочее добро откупщика. По распоряжению Конвента, а затем при Директории были произведены тщательные розыски, но они ни к чему не привели.

– Во всяком случае, оставался дом в Пасси.

– Дом в Пасси купил за бесценок некий гражданин Броке, тот самый представитель Коммуны[77], который арестовал д’Эрнемона. Гражданин Броке заперся там, забаррикадировал двери, укрепил стены, и, когда Шарль д’Эрнемон наконец вышел на волю и явился домой, новый владелец встретил его ружейными выстрелами. Шарль подал на него в суд, проиграл дело, затем предложил продать дом за немалые деньги. Гражданин Броке держался непреклонно. Он купил особняк и не желал с ним расставаться; он не покинул бы его до самой смерти, если бы Шарль не заручился поддержкой Бонапарта. Двенадцатого февраля тысяча восемьсот третьего года гражданин Броке убрался восвояси, но так велика была радость Шарля, и, несомненно, его умственные силы были так подорваны перенесенными невзгодами, что, едва ступив на порог отвоеванного дома, не успев даже отворить дверь, он пустился петь, плясать – словом, повредился в уме.

– Гром и молния! – проворчал Люпен. – Что с ним было дальше?

– Его мать и сестра Полина, которая в Женеве вышла замуж за одного из двоюродных братьев, умерли, и заботы о больном Шарле взяла на себя старая служанка. Они вдвоем поселились в доме в Пасси. Шли годы, и ничего достойного внимания не происходило, как вдруг в тысяча восемьсот двенадцатом году последовала неожиданная развязка. Старуха служанка на смертном одре в присутствии двух специально приглашенных свидетелей сделала поразительнейшие признания. Она объявила, что в начале революции откупщик привез в дом в Пасси мешки, полные золота и серебра, а за несколько дней до ареста они исчезли. Если верить тому, что позднее поведал ей Шарль д’Эрнемон со слов отца, сокровища были спрятаны где-то в саду, между ротондой, солнечными часами и колодцем. В подтверждение она показала три картины, или, вернее, три холста, поскольку тогда они еще не были обрамлены, – откупщик написал их в заточении и ухитрился передать ей с наказом отдать их его жене, сыну и дочери. Предвкушая обладание богатствами, Шарль и старая служанка хранили тайну. Потом был суд, возврат дома, душевное расстройство хозяина, напрасные поиски, предпринятые служанкой, а сокровища по-прежнему находились там, в саду.

– И они все еще там?

– Они останутся там навсегда, – воскликнул мэтр Валандье, – если только… гражданин Броке, который, несомненно, что-то учуял, не добрался до них. Но едва ли это так: гражданин Броке закончил свои дни в нищете.

– А что было потом?

– Принялись искать. Приехали из Женевы дети Полины, сестры Шарля. Обнаружилось, что Шарль был тайно женат и у него остался сын. Все эти наследники взвалили на себя бремя поисков.

– А Шарль?

– Шарль жил в полном уединении. Он не выходил из своей комнаты.

– Никогда?

– Да нет, и это самая необычная, самая таинственная подробность дела. Раз в году Шарль д’Эрнемон, влекомый каким-то бессознательным стремлением, выбирался из своего убежища, проделывал тот самый путь, который проделал в свое время его отец, пересекал сад и усаживался то на ступеньки ротонды, изображенной на этой картине, то на край вот этого колодца. В пять часов двадцать семь минут он поднимался и шел домой, и до самой смерти – а умер он в тысяча восемьсот двадцатом году – ни разу не бывало, чтобы он пренебрег этим непостижимым паломничеством. Причем он совершал его всегда пятнадцатого апреля, в годовщину ареста.

Мэтр Валандье больше не улыбался: таинственная история, которую он нам поведал, взволновала его самого.

– А после смерти Шарля? – на мгновение задумавшись, спросил Люпен.

– С тех пор, – подхватил нотариус с торжественностью в голосе, – вот уже скоро как сто лет наследники Шарля и Полины д’Эрнемон ежегодно пятнадцатого апреля посещают это место. Первые годы были посвящены усердным поискам. Перерыли каждую пядь земли, перекопали каждый клочок сада. Теперь все окончено. Поиски почти прекращены. Изредка вдруг ни с того ни с сего перевернут какой-нибудь валун, пошарят в колодце. Наследники просто рассаживаются на ступенях ротонды, подобно бедному умалишенному, и ждут точь-в-точь, как ждал он. Видите ли, в этом и кроется их трагедия. Вот уже сто лет, как все отпрыски этой семьи, сменявшие друг друга, утратили – как бы это сказать? – волю к жизни. Они лишились отваги, предприимчивости. Они ждут. Ждут пятнадцатого апреля, а когда наступает этот день, ждут чуда. Все они постепенно впали в нищету. Мои предшественники и я мало-помалу продали сначала дом, на месте которого был выстроен другой, более доходный, затем, один за другим, участки сада и прочее. Но с этим уголком наследники не расстались бы и под страхом смерти. Они единодушны: и Луиза д’Эрнемон, прямая наследница Полины, и нищие, и рабочие, и лакей, и цирковая плясунья, и прочие отпрыски несчастного Шарля.

– А каково ваше мнение обо всем этом, мэтр Валандье? – помолчав с минуту, задал Люпен новый вопрос.

– По-моему, там ничего нет. Разве можно с доверием относиться к россказням старой, выжившей из ума служанки? Разве можно придавать значение причудам душевнобольного? Кроме того, если бы откупщик и впрямь обратил свое состояние в золото и серебро, не кажется ли вам, что эти деньги уже давно отыскались бы? На таком клочке земли удалось бы спрятать документ, драгоценность, но не мешки с сокровищами.

– А как же картины?

– Разумеется, это веский довод. Но считаться достаточным доказательством он все-таки не может.

Люпен склонился над картиной, которую нотариус извлек из шкафа, и после долгого осмотра спросил:

– Вы говорили, картин было три?

– Да, одна из них здесь, ее вручили моему предшественнику наследники Шарля. Другая принадлежит Луизе д’Эрнемон. Судьба третьей неизвестна.

– И все три картины были помечены одной и той же датой? – переглянувшись со мной, продолжал Люпен.

– Да. Ее поставил Шарль д’Эрнемон, когда незадолго до смерти велел вправить полотна в рамы… Это все та же дата: пятнадцать – четыре – два, что означает пятнадцатое апреля второго года по революционному летоисчислению, поскольку отца и сына арестовали в апреле тысяча семьсот девяносто четвертого года.

– Ах, вот как, – протянул Люпен. – Значит, цифра «два» означает… – Он на несколько мгновений задумался, потом снова заговорил: – Не ответите ли вы мне еще на один вопрос? Не предлагал ли кто-нибудь свои услуги для разрешения этой задачи?

– О чем вы говорите! – возопил, воздев руки к небу, мэтр Валандье. – Да это бич нашей конторы! С тысяча восемьсот двадцатого по сорок третий год наследники семьи д’Эрнемон восемнадцать раз вызывали в Пасси господина Тюрбона, одного из моих предшественников: всякие обманщики, гадальщики, ясновидящие обещали им отыскать сокровища откупщика. В конце концов было установлено правило: любое постороннее лицо, желающее предпринять розыск, обязано предварительно внести в контору определенную сумму денег.

– Какую?

– Пять тысяч франков. В случае успеха к этому лицу переходит треть сокровищ. В случае неуспеха внесенные деньги достаются наследникам. Так что теперь я живу спокойно.

– Вот пять тысяч франков.

– Как?! Что вы говорите? – подскочил нотариус.

– Я говорю, – повторил Люпен, доставая из кармана пять купюр и спокойнейшим образом выкладывая их на стол, – я говорю: вот он, мой взнос в пять тысяч франков. Будьте любезны выдать мне расписку и пригласить всех наследников д’Эрнемона прибыть в Пасси пятнадцатого апреля будущего года.

Нотариус не мог опомниться от изумления. Да и я сам, как ни приучил меня Люпен ко всяким театральным жестам, был весьма удивлен.

– Это серьезно? – промолвил мэтр Валандье.

– Серьезней некуда.

– Как бы то ни было, мое мнение вам известно. Все эти неправдоподобные россказни ничем не подтверждаются.

– Я придерживаюсь другой точки зрения, – возразил Люпен.

Нотариус окинул его таким взглядом, каким смотрят на умалишенных. Потом, решившись, взял перо и по всей форме на гербовой бумаге составил договор, гарантировавший капитану в отставке Жаннио, сделавшему взнос в пять тысяч франков, треть суммы, каковую ему удастся обнаружить.

– Если вы передумаете, – добавил нотариус, – прошу вас предупредить меня об этом за неделю. Я извещу семью д’Эрнемонов в самый последний момент, чтобы не терзать этих несчастных слишком долгим ожиданием.

– Можете известить их хоть сегодня, мэтр Валандье. Надежда скрасит им этот год.

Затем мы откланялись, а едва вышли за порог, я вскричал:

– Так вы что-то знаете?

– Я? – ответствовал Люпен. – Ровным счетом ничего. Это-то меня и забавляет.

– Но поиски ведутся уже сто лет!

– Здесь надо не искать, а размышлять. А у меня впереди триста шестьдесят пять дней на обдумывание. Это даже чересчур: как бы мне не позабыть об этом деле при всей его занимательности. Вы ведь, мой дорогой, будете столь любезны напомнить мне о нем?

В последующие месяцы я напоминал Люпену несколько раз, но он как-то пропускал мои слова мимо ушей. Потом я довольно долго его не видел. Далее узнал, что в то время он ездил в Армению и вел борьбу не на жизнь, а на смерть с султаном, борьбу, завершившуюся падением кровавого деспота.

Тем не менее я посылал ему письма по адресу, который он мне оставил, и в этих посланиях сообщал сведения о своей соседке Луизе д’Эрнемон: несколько лет тому назад у нее был роман с очень богатым молодым человеком, который любит ее до сих пор, но родные вынудили его расстаться с любимой; молодая женщина была в отчаянии и с тех пор живет вдвоем с дочерью, зарабатывая на хлеб своими руками.

Люпен не ответил ни на одно письмо. Да и получил ли он их?

Между тем приближалось пятнадцатое апреля, и я временами беспокоился, не помешают ли моему другу его многочисленные затеи прибыть на условленное свидание.

Наконец наступило пятнадцатое апреля, и я уже закончил завтракать, а Люпена все еще не было. В четверть первого я вышел из дому и поехал в Пасси.

В переулке я сразу же заметил перед дверью четверку мальчишек, сыновей рабочего. Предупрежденный ими, навстречу мне вышел мэтр Валандье.

– А где капитан Жаннио? – вскричал он.

– Он не появился?

– Нет, и смею вас уверить: все ждут его с нетерпением.

И впрямь наследники сгрудились вокруг нотариуса, и на знакомых мне лицах не замечалось того выражения угрюмой безнадежности, которое омрачало их год назад.

– Они надеются, – пояснил мэтр Валандье, – и это моя вина. Чего вы хотите? Ваш друг произвел на меня такое впечатление, что я вселил в души этих бедняг доверие к нему, доверие, которое сам не разделяю. И все-таки этот капитан Жаннио – удивительный человек!

Нотариус стал меня расспрашивать, и я сообщил ему более или менее фантастические сведения о капитане Жаннио; наследники выслушали их, качая головами.

Луиза д’Эрнемон прошептала:

– А если он не приедет?

– Нам достанется пять тысяч франков, и то хорошо, – заметил нищий.

Но тщетно! От слов Луизы д’Эрнемон на всех словно повеяло холодом. Лица нахмурились, и я почувствовал, как отпрысков охватила гнетущая тревога.

В половине второго две тощие сестрицы в изнеможении опустились на скамью. Потом толстяк в засаленной куртке внезапно набросился на нотариуса с упреками:

– Ну что ж, мэтр Валандье, вы нам за это ответите. Вы должны были доставить сюда капитана, живого или мертвого. Это жулик, ясное дело!

Толстяк злобно покосился в мою сторону. Лакей тоже пробормотал в мой адрес какое-то ругательство.

Но тут в дверях показался старший мальчишка и завопил:

– Кто-то едет! На мотоцикле!

Из-за стены послышался рев мотора. Какой-то человек, рискуя переломать себе кости, спускался на мотоцикле по переулку. Перед дверью он резко затормозил и соскочил на землю.

Несмотря на пыль, покрывавшую его плотным слоем с головы до ног, мы заметили, что одет он не по-дорожному: на нем был темно-синий костюм, брюки с безукоризненной складкой, черная фетровая шляпа и лаковые туфли.

– Разве это капитан Жаннио? – воскликнул нотариус, не сразу узнавший мотоциклиста.

– Он самый, – объявил Люпен, протягивая нам руку, – капитан Жаннио собственной персоной. Просто я сбрил усы. Мэтр Валандье, вот расписка, скрепленная вашей подписью. – Он схватил одного из мальчишек за руку и распорядился: – Беги на стоянку автомобилей и передай, чтобы прислали машину на улицу Ренуара. Стрелой! В четверть третьего у меня неотложное свидание.

– Что он себе позволяет? – зароптали все присутствующие.

Капитан Жаннио извлек из кармана часы:

– К чему волноваться? Сейчас без двенадцати два. В моем распоряжении добрая четверть часа. Но до чего я устал, боже мой! А главное, как проголодался! – Капрал поспешно протянул ему свой пайковый хлеб. Люпен откусил огромный кусок и, усевшись, добавил: – Прошу прощения. Скорый поезд из Марселя сошел с рельсов между Дижоном и Ла-Рошелем. Человек двенадцать погибли, многие получили увечья – пришлось помогать. Потом в багажном вагоне я откопал вот этот мотоцикл… Мэтр, будьте любезны распорядиться, чтобы его доставили законному владельцу. На руле есть бирка. А, малыш, вернулся? Машина ждет? На углу улицы Ренуара? Превосходно! – Он глянул на часы: – Ого! Нельзя терять ни минуты.

Я смотрел на него, снедаемый любопытством. А что, должно быть, переживали наследники д’Эрнемона! Разумеется, они не питали к капитану Жаннио того доверия, какое я испытывал к Люпену. И все же лица их, искаженные волнением, были бледны.

Капитан Жаннио медленно пошел налево и приблизился к солнечным часам. Их основание представляло собой фигуру человека с мощным торсом, державшего на плечах мраморную доску, над поверхностью которой так потрудилось время, что с трудом удавалось различить деления циферблата. Наверху амур с раскрытыми крылышками держал длинную стрелу, служившую часовой стрелкой.

С минуту капитан сосредоточенно рассматривал солнечные часы. Затем он произнес:

– Потрудитесь принести нож.

Где-то дважды пробили часы. В этот самый миг тень стрелы на освещенном солнцем циферблате коснулась трещины, тянувшейся по мрамору и делившей циферблат на две примерно равные части.

Капитан схватил протянутый ему складной нож, открыл его и острием лезвия с величайшей осторожностью принялся скрести смесь земли, мха и лишайника, которой была забита узкая щель. На расстоянии всего двух сантиметров от края он остановился, потому что нож наткнулся на препятствие. С помощью большого и указательного пальцев Люпен извлек из углубления какой-то небольшой предмет, протер его ладонями и передал нотариусу со словами:

– Держите, мэтр Валандье, вот уже кое-что.

Это был огромный, не меньше ореха, бриллиант изумительной огранки.

Затем капитан опять принялся за дело. И почти сразу же – новая остановка. Мы увидели второй бриллиант, великолепием и чистотой не уступавший первому.

Вскоре на свет явились третий и четвертый.

За какую-то минуту, исследовав всю трещину от края до края и не углубившись в нее больше чем на полтора сантиметра, капитан извлек на свет божий восемнадцать одинаковых бриллиантов.

За эту минуту никто вокруг солнечных часов не проронил ни звука, никто не шелохнулся. Наследники пребывали в столбняке. Потом толстяк прошептал:

– Разрази меня гром!

А капрал простонал:

– Ох, капитан, капитан…

Обе тощие сестры лишились чувств. Барышня с собачкой опустилась на колени и стала молиться; лакей шатался, обхватив обеими руками голову, – он был словно пьяный! Луиза д’Эрнемон плакала.

Когда все немного успокоились и захотели поблагодарить капитана Жаннио, того уже и след простыл.

Несколько лет спустя мне все-таки представился случай расспросить Люпена об этом деле. В пылу откровенности он сказал:

– Вы об истории с восемнадцатью бриллиантами? Боже мой, подумать только, что три или четыре поколения таких же людей, как мы с вами, напрасно искали решение этой задачи! А восемнадцать бриллиантов спокойно лежали на месте, чуть-чуть прикрытые грязью.

– Но как вы догадались?

– Я не догадался. Я додумался. По правде, долго размышлять не пришлось. С самого начала меня поразило одно обстоятельство: во всей этой истории главную роль играло время. Шарль д’Эрнемон, когда он еще был в здравом уме, сам начертал дату на трех картинах. А потом, когда он заблудился в потемках, слабый луч сознания ежегодно приводил его на середину старого сада, и тот же луч уводил его оттуда каждый год в одно и то же время, а именно в пять часов двадцать семь минут. Что же управляло его расстроенным рассудком? Какая высшая сила распоряжалась несчастным безумцем? Вне всякого сомнения, это было инстинктивное понятие о времени; на картинах откупщика оно воплощено в солнечных часах. Это было годовое обращение Земли вокруг Солнца, приводившее Шарля д’Эрнемона в определенный день в сад в Пасси. Это было также ежедневное обращение Земли вокруг своей оси, выгонявшее Шарля из сада в один и тот же определенный час, видимо, тогда, когда солнце, лучи которого в те годы встречали на своем пути ныне исчезнувшие препятствия, уходило из сада в Пасси. Все это тоже символизировали солнечные часы. Вот почему я сразу понял, где следует искать.

– Но как вы установили время поисков?

– Да попросту посмотрел на картины. Современник Шарля д’Эрнемона мог написать: «двадцать шестое жерминаля второго года» или «пятнадцатое апреля тысяча семьсот девяносто четвертого года», но только не «пятнадцатое апреля второго года». Я изумлен, что никому это не пришло в голову.

– Значит, цифра «два» означает два часа?

– Разумеется. Вот как, похоже, было дело. Сначала откупщик обратил все свое состояние в золото и серебро. Потом, для пущей безопасности, купил на эти деньги восемнадцать превосходных бриллиантов. Застигнутый патрулем, он бросился в сад. Где спрятать бриллианты? Случайно ему на глаза попались солнечные часы. Было два часа дня. Тень стрелы падала на трещину в мраморе. Он покорился знаку, поданному тенью, закопал свои восемнадцать бриллиантов в пыль, а затем вернулся в дом и хладнокровно отдался в руки солдат.

– Но ведь тень от стрелы ложится в два часа на трещину в мраморе каждый день, а не только пятнадцатого апреля!

– Не забывайте, любезный друг, что мы имеем дело с безумцем, а у него запечатлелась в мозгу именно эта дата.

– Пусть так, но ведь, если вы разгадали эту загадку, вам ничего не стоило в любой день в течение целого года проникнуть в сад и похитить бриллианты. Все восемнадцать.

– Верно, и я так и поступил бы без колебаний, если бы речь шла о других людях. Но я пожалел этих горемык. Да и потом, вы же знаете старого осла Люпена: он пойдет на любое сумасбродство ради того, чтобы покрасоваться в роли благодетельного гения, а заодно ошеломить публику.

– Ба, – воскликнул я, – не такое уж это сумасбродство! Шесть прекрасных бриллиантов! Полагаю, что наследники д’Эрнемона с радостью выполнили уговор.

Люпен взглянул на меня и ни с того ни с сего разразился хохотом:

– Так вы ничего не знаете! Да, отпрыски д’Эрнемона изрядно обрадовались, тут спорить не приходится. Однако, любезный друг, на другой же день у славного капитана Жаннио оказалось ровно столько же заклятых врагов, сколько было наследников у д’Эрнемона. На другой же день две тощие сестрицы и толстяк устроили бунт. Договор? Он ничего не стоит, поскольку никакого капитана Жаннио нет в природе, что нетрудно доказать. «Откуда взялся капитан Жаннио, этот авантюрист? Пусть только сунется, мы ему покажем!»

– И даже Луиза д’Эрнемон?..

– Нет, Луиза возражала против подобной низости. Но что она могла поделать? Кстати, когда она разбогатела, возлюбленный вернулся к ней. Больше я о ней ничего не слышал.

– Что же было потом?

– Потом, любезный друг, я убедился, что попал в ловушку и законным путем ничего не добьюсь, поэтому мне пришлось пойти с ними на сделку и принять в уплату своих услуг один скромный бриллиантик, наименее красивый из всех и самый маленький. Вот и лезьте после этого из кожи вон, чтобы услужить ближним! – И Люпен процедил сквозь зубы: – Благодарность, признательность – все это выдумки! Хорошо еще, что честным людям остается в утешение чистая совесть да сознание выполненного долга.

Смерть бродит вокруг

Обойдя кругом стену, огораживающую замок, Арсен Люпен вернулся туда, откуда пришел. Никакого пролома в стене нет; попасть в обширное имение де Мопертюи можно лишь через низенькую дверь, прочно запертую изнутри на засов, либо через главные ворота, возле которых находится сторожка.

– Ладно, – проговорил Люпен, – придется пойти на крайние меры.

Пробравшись в заросли, где стояла его мотоциклетка, он достал из-под сиденья шнур и направился к месту, замеченному им в ходе осмотра. Находилось оно вдалеке от дороги, на опушке, где высокие деревья, росшие в парке, свешивали ветви через стену.

Люпен привязал к концу шнура камень, забросил на толстую ветку, пригнул ее к себе и оседлал. Ветка выпрямилась и подняла его над землей. Он перелез через стену, соскользнул по стволу дерева и мягко приземлился в парке.

Стояла зима. Сквозь нагие ветви на пригорке виднелся небольшой замок де Мопертюи. Боясь, что его увидят, Люпен скрылся за группой пихт. Оттуда через бинокль он принялся рассматривать темный и мрачный фасад замка. Все окна были закрыты глухими ставнями. Дом казался необитаемым.

– Черт побери, – прошептал Люпен, – домик не из веселых. Доживать свой век я буду, пожалуй, не здесь.

Однако едва пробило три, дверь первого этажа отворилась, и на террасе появилась закутанная в черное манто тоненькая женская фигурка.

Минут десять женщина прохаживалась по террасе; туда сразу слетелись птицы, и дама бросала им крошки хлеба. Затем она спустилась по ступеням на лужайку перед замком и пошла по правой дорожке.

В бинокль Люпену хорошо было видно, как незнакомка идет в его сторону. Она была высокая, белокурая, грациозная и выглядела почти девочкой. Поглядывая на бледное декабрьское солнце, она двигалась быстрым шагом и от нечего делать ломала по пути на кустах сухие веточки.

Когда она миновала почти две трети отделявшего ее от Люпена расстояния, раздался яростный лай; громадный датский дог выскочил из будки и встал на задние лапы: дальше его не пускала цепь.

Девушка отошла немного в сторону и последовала вперед, не обратив особого внимания на эпизод, который, по-видимому, повторялся ежедневно. Стоя на задних лапах, собака надсаживалась от яростного лая и почти задыхалась в своем ошейнике.

Пройдя несколько десятков шагов, юная особа обернулась и, видимо, выйдя из терпения, махнула на пса рукой. Дог в ярости подскочил, бросился назад к конуре и вдруг, рванувшись, порвал цепь. Девушка закричала в неописуемом ужасе. Собака летела стрелой, волоча за собой разорванную цепь.

Девушка со всех ног бросилась бежать, отчаянно взывая о помощи. Но собака в несколько прыжков догнала ее. Обессиленная барышня в страхе упала на землю. Пес был уже над ней, еще секунда – и он начал бы ее терзать. Однако тут прогремел выстрел. Собака перекувырнулась, встала на ноги, заскребла лапами по земле и упала, завыв хриплым, сдавленным воем, который постепенно перешел в глухой тихий скулеж. Все было кончено.

– Сдохла, – сказал подбежавший с револьвером наготове Люпен.

Девушка встала – бледная, еще несколько не в себе. С удивлением разглядывая неизвестного господина, только что спасшего ей жизнь, она прошептала:

– Благодарю. Я очень испугалась. В самое время. Благодарю, сударь.

– Позвольте представиться, мадемуазель, – снял шляпу Люпен: – Поль Добрейль. Но потерпите секунду, прежде чем я вам все объясню… – Он наклонился над собакой, осмотрел порванную цепь и процедил сквозь зубы: – Так и есть. Так я и думал. Черт возьми, события развиваются стремительно. Я мог опоздать. – Вернувшись к девушке, он торопливо заговорил: – Мадемуазель, нельзя терять ни минуты. Я попал к вам в парк довольно необычным образом. Мне не хочется, чтобы меня здесь застали, по причинам, которые касаются вас самым непосредственным образом. Как вы думаете, в замке слышали выстрел?

Девушка, казалось, уже справилась с волнением и ответила с твердостью, свидетельствовавшей об отваге:

– Не думаю.

– Ваш отец в замке?

– Отец болен, он несколько месяцев не встает с постели. К тому же его спальня обращена окнами на другую сторону.

– А прислуга?

– Все слуги тоже живут и работают на той стороне. Сюда никто не ходит, только я иногда гуляю.

– Стало быть, возможно, что меня никто не видел, тем более что мы с вами стоим за деревьями.

– Да, скорее всего так.

– Могу я говорить с вами откровенно?

– Разумеется, но я не понимаю…

– Сейчас поймете. Если позволите, я буду краток. Значит, приступим. Четыре дня назад мадемуазель Жанна Дарсье…

– Это я, – улыбнувшись, перебила девушка.

– Мадемуазель Жанна Дарсье, – продолжал Люпен, – написала письмо подруге Марселине, которая живет в Версале…

– Откуда вы знаете? – изумилась девушка. – Я ведь, не дописав, порвала письмо.

– И бросили клочки на обочину дороги, ведущей к Вандомскому замку.

– Правда. Я гуляла.

– Эти клочки подобрали и на следующий день передали мне.

– Значит, вы прочли текст, – несколько раздраженно произнесла Жанна Дарсье.

– Да, я совершил такую бестактность и не жалею, потому что могу вас спасти.

– Спасти? От чего?

– От смерти.

Последние слова Люпен произнес с нажимом, и девушка вздрогнула.

– Но мне не угрожает смерть.

– Угрожает, мадемуазель. В конце октября, когда вы в обычное время сидели на террасе и читали, с карниза сорвался камень и, пролетев в нескольких сантиметрах, едва не убил вас.

– Случайность, не более.

– В один злополучный ноябрьский вечер вы шли по парку. Светила луна. Раздался выстрел, и пуля просвистела у вас возле уха. Тоже случайность?

– Не знаю… Я подумала…

– Наконец на прошлой неделе деревянный мостик, перекинутый через реку в парке в двух метрах от водопада, подломился под вами. Только чудом вам удалось ухватиться руками за какой-то корень.

– Все так, – натужно улыбнулась Жанна Дарсье, – но в том, о чем я писала Марселине, я вижу лишь цепь совпадений, неожиданностей…

– Нет и еще раз нет, мадемуазель. Можно допустить одну случайность такого рода. Две – уже с натяжкой. Но мы не имеем никакого права предположить, что судьба трижды одинаково подшутила над вами, причем всякий раз при обстоятельствах весьма необычных. Именно поэтому я позволил себе прийти к вам на выручку. А поскольку моя помощь не будет действенной, если не останется в тайне, то я без колебаний проник сюда… выразимся так, не через дверь. В самое время, как вы сказали. Враг снова показал когти.

– Как?! Неужели вы думаете?.. Нет, такое немыслимо, я не верю.

Люпен поднял цепь и показал ее девушке.

– Взгляните на последнее звено. Его, вне всякого сомнения, подпилили. Иначе такая крепкая цепь не порвалась бы. Видны даже следы напильника.

Жанна побледнела, ужас исказил ее хорошенькое личико.

– Но кто ненавидит меня до такой степени? – пробормотала она. – Это страшно. Я никому не сделала зла. Но, похоже, вы правы. Более того… – понизила голос девушка, – более того, я боюсь, не угрожает ли такая же опасность моему отцу.

– Он тоже подвергался нападениям?

– Нет, он ведь не выходит из спальни. У него какая-то необъяснимая болезнь. Он совсем обессилел, не способен даже ходить. Страдает от приступов удушья, как будто у него останавливается сердце. Боже, что за кошмар!

Люпен почувствовал, какую огромную власть он приобретает в данный момент над беззащитной девушкой, и сказал:

– Ничего не бойтесь, мадемуазель. Если вы будете во всем подчиняться мне, в успехе я не сомневаюсь.

– Да-да, конечно, но все это так прискорбно…

– Доверьтесь мне, прошу вас. И соблаговолите меня выслушать. Мне нужны кое-какие сведения. – Люпен принялся задавать вопросы, а девушка торопливо отвечала. – Этого пса никогда не спускали с цепи?

– Ни разу.

– Кто его кормит?

– Сторож. Он всегда приносит ему еду под вечер.

– Значит, он мог приблизиться к будке, не боясь, что животное его искусает?

– Да, он единственный ухитрялся избегать нападений, хотя пес был очень свирепый.

– Вы не подозреваете этого человека в чем-нибудь нехорошем?

– Батиста? О нет! Никогда!

– А кого вы подозреваете?

– Никого. Слуги нам очень преданы. Они меня любят.

– У вас есть друзья в замке?

– Нет, увы.

– Брат?

– Нет.

– Значит, защитить вас может лишь отец?

– Да, но я сообщила вам, в каком он сейчас состоянии.

– Вы рассказывали ему о покушениях?

– Да, и жалею об этом. Наш врач, старик Геру, запретил волновать отца.

– А ваша мать?

– Я ее не помню. Она умерла шестнадцать лет назад – ровно шестнадцать.

– Сколько вам тогда было?

– Чуть меньше пяти.

– Вы жили здесь?

– Нет, в Париже. Отец купил этот замок на следующий год.

– Хорошо, мадемуазель, благодарю вас, – проговорил Люпен, помолчав несколько секунд. – Пока этих сведений мне достаточно. Да и оставаться дольше вместе было бы неосмотрительно.

– Но ведь сторож скоро обнаружит труп собаки? И спросит: а кто ее убил?

– Вы, мадемуазель, вы – защищаясь от нападения.

– Но я не ношу с собой оружия.

– Придется всем поверить, что носите, – улыбаясь, ответил Люпен. – Вы же застрелили пса, и только вы могли это сделать. Впрочем, пусть думают что угодно. Главное, чтобы никто не заподозрил меня, когда я приду в замок.

– В замок? Вы хотите сюда прийти?

– Еще не знаю как, но приду. Сегодня же вечером. Повторяю: не беспокойтесь, я отвечаю за все.

Жанна, покоренная его волей, уверенностью и чистосердечием, посмотрела на него и просто сказала:

– Я спокойна.

– Все будет хорошо. До вечера, мадемуазель.

– До вечера.

Девушка ушла, а Люпен, следивший за ней, пока она не скрылась за углом замка, пробормотал:

– Милое создание! Жаль, если с ней приключится беда. Но, по счастью, храбрец Арсен начеку!

Не особенно заботясь, что его могут увидеть, но все-таки чутко прислушиваясь, Люпен обошел все закоулки имения, отыскал низенькую дверь, замеченную им снаружи и ведущую в парк, отодвинул засов, забрал ключ и, пройдя вдоль стены, добрался до дерева, по которому перелезал через стену. Через две минуты он уже садился на мотоциклетку.

Деревушка Мопертюи располагалась по соседству с замком. Люпен навел справки и узнал, что доктор Геру живет рядом с церковью.

Он позвонил, прошел в приемную и представился как Поль Добрейль, проживающий на улице Сюрен в Париже и присланный по поручению уголовной полиции; посему все, о чем он будет говорить, должно оставаться в тайне. Узнав из разорванного письма о происшествиях, которые угрожали жизни мадемуазель Дарсье, он явился на помощь девушке.

Доктор Геру, старый деревенский врач, крестный Жанны, услышав рассказ Люпена, тотчас же согласился, что все инциденты неопровержимо свидетельствуют о злом умысле. Чрезвычайно взволнованный, он гостеприимно предложил Люпену остаться отобедать. Мужчины долго беседовали, а когда наступил вечер, вместе отправились в замок.

Доктор поднялся в спальню больного, расположенную на втором этаже, и попросил разрешения пригласить своего молодого коллегу, которому он вскоре собирается передать свою практику, поскольку желает оставить профессию и провести остаток жизни в покое и отдохновении.

Войдя, Люпен увидел Жанну Дарсье, сидящую у изголовья отца. Она скрыла изумление и, повинуясь знаку доктора, вышла.

Врачебный осмотр происходил в присутствии Люпена. Лицо у господина Дарсье было измождено страданиями, глаза лихорадочно блестели. В этот день он особенно жаловался на сердце. После того как врач его выслушал, больной с заметной тревогой принялся задавать вопросы о своем здоровье; казалось, каждый ответ приносил ему облегчение. Затем он заговорил о Жанне, полный убеждения, что его обманывают и что с дочерью происходили и другие несчастные случаи, о которых он не знает. Несмотря на то, что доктор все отрицал, больной выказывал беспокойство. Он желал, чтобы обо всем сообщили в полицию и чтобы та начала расследование.

Потихоньку его возбуждение стало утихать, и он задремал.

В коридоре Люпен остановил врача:

– Ну, доктор, что вы все-таки об этом думаете? Не полагаете ли вы, что болезнь господина Дарсье вызвана внешней причиной?

– Что вы имеете в виду?

– Предположим, некто хочет избавиться и от отца, и от дочери.

Доктор Геру, казалось, был поражен таким предположением.

– В самом деле. Да, вы, пожалуй, правы. Его болезнь протекает порой весьма необычно. У него почти полностью парализованы ноги, но это ведь заключительная стадия… – Доктор немного подумал и тихо продолжал: – Значит, яд… Но какой? К тому же я не вижу симптомов отравления. Хотя надо подумать… Ой, куда вы? Что случилось?

В этот момент мужчины беседовали у двери в небольшую столовую второго этажа, где Жанна, пользуясь тем, что к отцу пришел врач, решила поужинать. Люпен, наблюдавший за ней через открытую дверь, увидел, как она поднесла к губам чашку и сделала несколько глотков. Он стремглав бросился к ней и схватил ее за руку:

– Что вы пьете?

– Как что? – непонимающе спросила девушка. – Чай.

– А почему вы сморщились, как от чего-то неприятного?

– Не знаю. Мне показалось…

– Что показалось?

– Вроде, чай какой-то горьковатый. Но это, наверное, из-за лекарства, которое я в него налила.

– Какого лекарства?

– Я за едой всегда принимаю капли. Вы же мне сами прописали, верно, доктор?

– Да, – подтвердил врач, – но ведь то лекарство безвкусное. Вам это прекрасно известно, Жанна, вы принимаете его уже две недели, и только сегодня…

– И правда, – проговорила девушка, – у этих капель какой-то привкус… Ой, во рту горит!

Доктор Геру отпил глоток из чашки, тут же сплюнул и воскликнул:

– Именно так! Ошибка исключена!

Люпен осмотрел склянку с лекарством и спросил:

– Где стоит этот флакон днем?

Но Жанна не смогла ответить. Побледнев как смерть, она поднесла руку к груди, глаза ее расширились; было ясно, что она испытывает невыносимую боль.

– Мне плохо, – едва выдавила она.

Мужчины быстро перенесли ее в спальню и уложили на кровать.

– Ей нужно дать рвотное, – сказал Люпен.

– Откройте шкаф, – приказал доктор. – Там аптечка… Нашли? Достаньте маленький пузырек. Да, этот. И теплой воды, быстрее! Она на чайном подносе.

На звонок прибежала горничная Жанны. Люпен объяснил ей, что у мадемуазель Дарсье приступ неизвестной болезни.

Поспешно вернувшись в столовую, он осмотрел буфет и стенные шкафы, спустился на кухню под предлогом, что врач поручил ему проверить, как готовится еда для господина Дарсье. Не вызвав никаких подозрений, он поговорил с кухаркой, слугой и сторожем Батистом, который тоже обедал в замке. Поднявшись наверх, Люпен отыскал доктора.

– Ну как?

– Спит.

– Опасности нет?

– Нет. По счастью, она выпила лишь несколько глотков. Но вы уже во второй раз спасаете ей сегодня жизнь. Анализ содержимого флакона докажет это.

– Анализ ни к чему, доктор. Попытка отравления бесспорна.

– Но кто?

– Не знаю. Мерзавец, который устроил это, знает привычки обитателей замка. Он ходит где угодно, гуляет по парку, подпиливает собачью цепь, отравляет пищу – короче, передвигается и действует с тою же свободой, что и та или, точнее, те, кого он хочет отправить на тот свет.

– Вы считаете, что угроза нависла и над господином Дарсье?

– Безусловно.

– Значит, кто-то из слуг? Но это невероятно. Как вы полагаете?

– Никак. Я ничего не знаю. Могу сказать только одно: положение серьезное, нужно опасаться самого худшего. Смерть бродит вокруг, доктор, она упрямо кружит по замку и в скором времени настигнет тех, кого преследует.

– Что же делать?

– Будем начеку. Сделаем вид, что нас беспокоит здоровье господина Дарсье, и ляжем сегодня в этой гостиной. Спальни отца и дочери рядом. В случае чего услышим.

В распоряжении у Люпена и доктора было лишь одно кресло, и они договорились, что будут спать по очереди. На самом же деле Люпен не проспал и трех часов. В середине ночи, ничего не сказав товарищу, он покинул комнату, тщательно осмотрел весь замок и вышел через главные ворота.

В девять он приехал на мотоцикле в Париж. Два друга, которым он позвонил по дороге, уже ожидали его. Все трое провели день в розысках, которые замыслил Люпен.

В шесть сыщик выехал из Парижа и, наверное, еще ни разу, судя по его позднейшему рассказу, не рисковал своей жизнью с такой безрассудностью, как в тот туманный декабрьский вечер, когда он мчался на безумной скорости, а свет фары его мотоцикла едва пробивался сквозь мрак.

У пока еще открытых ворот он спрыгнул с сиденья, во весь дух помчался к замку и, перепрыгивая через несколько ступенек, взлетел на второй этаж. В малом зале никого не было. Не раздумывая, без стука Люпен вошел в комнату Жанны.

– Ах, вы здесь, – со вздохом облегчения сказал он, видя, что Жанна и доктор сидят рядышком и беседуют.

– Ну? Какие новости? – спросил доктор, встревоженный тем, что человек, которого он привык видеть спокойным и хладнокровным, так взволнован.

– Никаких, ничего нового. А у вас?

– То же самое. Мы только что от господина Дарсье. Он с аппетитом поел, и вообще день у него прошел хорошо. Ну а к Жанне, как сами видите, уже вернулся ее прелестный румянец.

– В таком случае нам необходимо уйти.

– Уйти? Нет, это невозможно! – возразила девушка.

– Так надо! – воскликнул Люпен, топнув ногой с неподдельной яростью. Правда, он тут же овладел собой, извинился, а потом минуты на три-четыре погрузился в молчание, которое доктор и Жанна не осмеливались нарушить. Наконец Люпен сказал девушке: – Завтра утром, мадемуазель, вы на неделю-другую уедете отсюда. Я отвезу вас к вашей версальской подруге, с которой вы переписываетесь. Очень прошу вас сегодня же все подготовить к поездке и не скрывать этого. Предупредите прислугу. А доктор возьмет на себя труд известить об этом господина Дарсье и со всеми возможными предосторожностями даст ему понять, что поездка необходима ради вашей безопасности. Впрочем, он сам присоединится к вам, как только ему позволит состояние здоровья. Договорились?

– Да, – ответила девушка, совершенно покоренная спокойным и властным тоном Люпена.

– В таком случае собирайтесь, но не выходите из своей комнаты.

– Но как же ночью? – с испугом спросила Жанна.

– Не бойтесь. В случае малейшей опасности мы с доктором будем рядом с вами. Дверь открывайте, только если трижды негромко постучат…

Жанна сейчас же позвонила горничной. Доктор отправился к господину Дарсье, а Люпен попросил принести ему в малый зал чего-нибудь перекусить.

– Все улажено, – минут через двадцать сообщил доктор. – Господин Дарсье даже не очень противился. Он и сам считает, что Жанне лучше уехать из имения.

Доктор и Люпен покинули замок. У ворот Люпен подозвал сторожа:

– Можете закрывать, голубчик. Ежели мы понадобимся господину Дарсье, пусть он немедля пришлет за нами.

На церкви в Мопертюи пробило десять. Темные тучи, сквозь которые лишь изредка проглядывала на миг луна, висели над равниной.

Доктор и Люпен проделали шагов сто. Они были уже у самой деревни, как вдруг Люпен схватил своего спутника за руку:

– Стойте!

– Что такое? – воскликнул доктор.

– А то, что, если я правильно рассчитал, – выделяя каждое слово, отвечал Люпен, – если я верно понимаю это дело, сегодня ночью мадемуазель Дарсье собираются убить.

– Да как же так? – испуганно пробормотал доктор. – Почему же мы тогда ушли?

– Чтобы преступник, который в темноте следит за каждым нашим шагом, не изменил свой план и решился на убийство не тогда, когда наметил сам, а когда установил я.

– Значит, мы возвращаемся?

– Разумеется, но по отдельности.

– Тогда идемте прямо сейчас.

– Выслушайте меня, доктор, – наставительно произнес Люпен, – и не будем терять времени на ненужные разговоры. Прежде всего необходимо избавиться от слежки. Поэтому направляйтесь прямо к себе и выйдите через несколько минут, когда убедитесь, что за вами никто не следит. Проследуйте вдоль ограды замка по левой стороне до калитки в парк. Вот вам ключ. Когда часы на церкви пробьют одиннадцать, осторожно откройте калитку и идите прямиком к террасе на задах замка. Пятое окно легко открыть. Вам нужно всего лишь перебраться на балкон. Когда окажетесь в комнате мадемуазель Дарсье, заприте дверь на засов и сидите тихо. Запомните: что бы ни произошло, вы оба должны молчать и не шевелиться. Я заметил, что мадемуазель Дарсье оставляет приоткрытым окно в туалетной комнате, так?

– Да, я приучил ее к этому.

– Вот в это окошко и залезут.

– А вы?

– Я тоже проникну через него.

– И вам известно, кто этот негодяй?

После некоторого колебания Люпен ответил:

– Нет, пока не знаю. Впрочем, сегодня все станет очевидным. А вас я попрошу сохранять хладнокровие. Ни звука, ни движения, несмотря ни на что.

– Обещаю.

– Этого мало, доктор. Я прошу дать мне слово.

– Даю слово.

Доктор ушел, а Люпен поднялся на ближайший пригорок и стал наблюдать за окнами второго и третьего этажей. Большинство были освещены.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец одно за другим окна погасли. Тогда Люпен свернул направо, в сторону, противоположную той, куда должен был пойти доктор, и, пробравшись вдоль стены, очутился возле группы деревьев, около которых он в прошлый раз спрятал мотоциклетку.

Пробило одиннадцать. Люпен прикинул, сколько времени понадобится доктору, чтобы пройти через парк и проникнуть в замок.

– С одним все в порядке, – пробормотал он. – Теперь, Люпен, пора действовать тебе. Противник не замедлит разыграть свой последний козырь, и тебе, черт побери, надо быть там.

Люпен воспользовался тем же методом, что и в прошлый раз: подтянул ветку и залез на стену, откуда легко было перебраться на дерево.

Он прислушался. Ему показалось, будто под чьей-то ногой шуршит сухая листва. Действительно, метрах в тридцати он заметил какую-то тень.

«Проклятье, – подумал Люпен. – Я влип. Этот сукин сын выследил меня».

Сквозь тучи проглянула луна, и Люпен ясно увидел, как человек внизу вскинул руку. Люпен решил спрыгнуть на землю и повернулся. Но тут он почувствовал удар в грудь, услышал звук выстрела, в бешенстве выругался и, словно труп, задевая за ветки, свалился с дерева.

В это время доктор Геру, следуя указаниям Арсена Люпена, влез в пятое окно и ощупью поднялся на второй этаж. Добравшись до комнаты Жанны, он трижды постучал, его впустили, и он тотчас же запер дверь на засов.

– Ложись в кровать, – шепнул он девушке, так и не переодевшейся для сна. – Все должно выглядеть так, будто ты спишь. Брр, а тут нежарко. Окно туалетной комнаты приоткрыто?

– Да. Закрыть?

– Нет-нет, оставь. В него влезут.

– Влезут? Кто? – испуганно спросила Жанна.

– Да, обязательно, вот увидишь.

– Но кого вы подозреваете?

– Не знаю. Думаю, кто-то прячется в замке или в парке.

– Я боюсь.

– Не бойся. Человек, который тебя защищает, похоже, знает свое дело и действует наверняка. Сейчас он должен сидеть в засаде где-то во дворе.

Доктор погасил ночник, подошел к окну и чуть приподнял занавеску. Карниз второго этажа позволял ему видеть только дальнюю часть двора, и Геру вернулся и уселся около кровати.

Томительно тянулись минуты, и каждая казалась Жанне и доктору бесконечно долгой. В деревне пробили часы, но оба они даже не заметили этого, внимая ночным шорохам. Девушка и Геру вслушивались, вслушивались, и нервы у них были напряжены до крайности.

– Чуешь? – выдохнул доктор.

– Да, – шепнула Жанна и села на кровати.

– Ложись, – через секунду велел врач. – Он влез…

За окном на карнизе и в самом деле что-то скрипнуло. Потом послышались какие-то непонятные звуки. У Геру и Жанны возникло ощущение, что окно открылось шире, чем обычно: оттуда сильно потянуло холодным воздухом.

Внезапно оба почувствовали: в помещении кто-то есть.

Доктор, рука которого немножко дрожала, сжал револьвер, но сам даже не шелохнулся, помня данный ему приказ Люпена и боясь нарушить его.

В спальне было темно, хоть глаз выколи. Ни доктор, ни девушка не видели, где их враг, но чувствовали его присутствие. Они различали каждое его движение, слышали, как он мягко ступает по ковру, и ничуть не сомневались, что он уже рядом.

Враг остановился – в этом оба были уверены. Он замер шагах в пяти от кровати, может, в нерешительности, а может – чтобы глаза привыкли к темноте.

Жанну, руку которой держал доктор, била мелкая дрожь; кожа была ледяная и в испарине. В правой руке доктор судорожно сжимал пистолет, держа палец на спусковом крючке. Несмотря на данное Люпену слово, он решил выстрелить наугад, если убийца приблизится к кровати.

Тот, в свою очередь, сделал еще один шаг и опять замер. О, как чудовищна эта тишина, эта безысходность, этот мрак, в котором люди ожесточенно выслеживают друг друга!

Но кто скрывается в ночном мраке? Кто этот тип? Что за свирепая ненависть побуждает его к нападению на молодую девушку? Какую страшную цель он преследует? И, хотя Жанна и доктор были напуганы, они желали только одного: узнать правду, увидеть обличье врага.

Враг шагнул вперед и застыл. Им чудилось, как в темноте вырисовывается его черный силуэт, как он медленно поднимает руку.

Прошла минута, потом другая.

Вдруг где-то справа от таинственного человека раздался сухой треск. Вспыхнул свет и, направленный на стоящую фигуру, резко озарил ее лицо. Жанна душераздирающе вскрикнула. Она увидела занесенный над собой кинжал в руке… своего отца!

И почти в тот же миг, когда зажегся свет, прогремел выстрел – доктор Геру нажал на спусковой крючок.

– Не смейте стрелять, черт вас возьми! – заорал Люпен.

Он схватил старого врача в охапку, а тот пробормотал:

– Вы видели? Видели? Слышите? Он убегает.

– Ну и пускай. Это самое лучшее в данной ситуации.

Люпен вновь надавил на кнопку электрического фонарика, вбежал в туалетную комнату, убедился, что убийца исчез, и, спокойно вернувшись к столу, зажег лампу.

Жанна, белая как полотно, без чувств лежала на кровати. Доктор, съежившись в кресле, выдавливал из себя какие-то нечленораздельные звуки.

– Ну-ну, придите в себя, – усмехнулся Люпен. – Злодей скрылся, можете не беспокоиться.

– Но ведь это ее отец, отец… – простонал старик.

– Доктор, мадемуазель Дарсье в обмороке. Прошу вас, займитесь ею.

Произнеся это, Люпен опять вошел в туалетную комнату и вылез на карниз, к которому была приставлена лестница. Сыщик быстро спустился по ней и, пройдя шагов двадцать вдоль стены, нащупал перекладину веревочной лестницы и взобрался в комнату господина Дарсье. Она была пуста.

– Превосходно, – рассудил Люпен. – Клиент счел, что его карта бита, и смылся. Счастливого пути! Дверь, конечно, забаррикадирована? Точно. Значит, наш больной, обдуривший добряка доктора, восстал в полном здравии, привязал к балкону веревочную лестницу и, так сказать, завершил свои делишки. Неплохо, господин Дарсье.

Отперев дверь, Люпен вернулся к спальне Жанны. Вышедший оттуда доктор отвел его в малый зал и шепнул:

– Она спит, не тревожьте ее. Потрясение слишком сильное, и необходимо время, чтобы она пришла в себя.

Люпен налил из графина стакан воды и выпил, потом сел и спокойно сообщил:

– Завтра все пройдет.

– Что? Не расслышал.

– Я говорю, что завтра все пройдет.

– Почему?

– Во-первых, потому что, как мне кажется, мадемуазель Дарсье не испытывает к своему отцу слишком горячих чувств. По-моему, она его не любит.

– Ну и что? Да вы только подумайте: отец хотел убить свою дочь! Отец, который в течение нескольких месяцев четыре, нет, пять, точнее, шесть раз покушался на ее жизнь! Разве это не удар даже для человека с менее чувствительной душой, чем у Жанны? Какое ужасное воспоминание!

– Она забудет.

– Такое не забывается.

– Забудет, доктор, по одной простой причине…

– По какой же?

– Она вовсе не дочь господина Дарсье.

– Что?

– Повторяю: она не дочь этого негодяя.

– Да вы что! Господин Дарсье…

– Господин Дарсье – ее отчим. Ее настоящий отец умер, когда она родилась. Мать Жанны вышла замуж за кузена своего мужа, который носил ту же фамилию, и в тот же год умерла. Жанна осталась на руках господина Дарсье. Сначала он увез ее за границу, а потом купил этот замок и, поскольку здесь никто его не знал, выдал девочку за свою дочку. Жанна и сама не знает тайну своего рождения.

Ошеломленный доктор пролепетал:

– Это точно?

– Я провел целый день в парижских архивах. Навел справки по книгам записи актов гражданского состояния, расспросил двух нотариусов, видел все документы. Никаких сомнений быть не может.

– Но все это никак не объясняет преступление, серию преступлений…

– Конечно, – заметил Люпен, – но в самом начале, когда я впутался в это дело, одна фраза мадемуазель Дарсье натолкнула меня на мысль, в каком направлении нужно вести поиски. Жанна сказала, что ей еще не исполнилось пяти, когда умерла ее мать, и было это ровно шестнадцать лет назад. Значит, мадемуазель Дарсье скоро исполнится двадцать один год, то есть она станет совершеннолетней. И я сразу увидел в этом одну крайне важную деталь. Когда человек достигает совершеннолетия, ему обязаны дать отчет касательно его финансового положения. А как обстояли дела с состоянием мадемуазель Дарсье, прямой наследницы своей матери? Разумеется, я в тот момент и не подумал об ее отце. К тому же господин Дарсье притворялся немощным, лежачим больным…

– Он действительно болен, – прервал Арсена Люпена доктор.

– Все это выводило его из-под подозрения, притом я считал его самого объектом покушений. Но нет ли среди их родственников кого-то, кто был бы заинтересован в их смерти? Поездка в Париж открыла мне глаза. Мадемуазель Дарсье унаследовала от матери огромное состояние, которым распоряжался ее отчим. В следующем месяце в Париже у нотариуса должен состояться семейный совет. Правда выйдет наружу, и для господина Дарсье это будет крах.

– Но разве он ничего не накопил?

– Накопил, но потерпел большие убытки в результате неудачных спекуляций.

– Ну, Жанна в конце концов лишила бы его права распоряжаться своим имуществом.

– Вам, доктор, неизвестна одна деталь, которую я узнал из того самого разорванного письма. Мадемуазель Дарсье любит брата своей версальской подруги Марселины, а господин Дарсье был против этого брака – теперь вы понимаете причину, – и Жанна ждала совершеннолетия, чтобы выйти замуж.

– Да, – согласился доктор, – да, это крах.

– Вот именно, крах. Единственное спасение, которое оставалось Дарсье, – смерть падчерицы, и тогда он стал бы ее прямым наследником.

– Несомненно, но при условии, что его не заподозрят в чем-то противозаконном.

– Разумеется, и именно поэтому он подстроил серию несчастных случаев, чтобы смерть выглядела случайной. И поэтому же я, желая ускорить ход событий, попросил вас известить господина Дарсье о предстоящем отъезде Жанны. Теперь уже мнимому больному некогда было бродить по парку или по коридорам, чтобы подготовиться к нанесению давно намеченного удара. Нет, ему нужно было действовать прямо сейчас, без подготовки, решительно и с помощью оружия. Я не сомневался, что он пойдет на это. Так оно и вышло.

– Так что же, он ни о чем не догадывался?

– Еще как догадывался! Он предвидел, что я вернусь этой ночью, и подстерег меня у того самого места, где я уже перелезал через стену.

– Ну и что дальше?

– Дальше я получил пулю в грудь, – со смешком сообщил Люпен. – Вернее, мой бумажник получил пулю. Полюбуйтесь на дырку в нем. Я, словно мертвый, свалился с дерева. А господин Дарсье, решив, что избавился от единственного противника, направился к замку. Я следил, как он бродил вокруг дома часа два. Потом, решившись, он взял из каретного сарая лестницу и приставил ее к окну. Мне оставалось лишь последовать за злодеем.

Доктор с недоумением произнес:

– Но вы ведь могли схватить его раньше! Почему вы дали ему залезть в комнату? Это оказалось слишком тяжелым испытанием для Жанны, да и бессмысленным…

– Это было необходимо. Иначе мадемуазель Дарсье ни за что не поверила бы мне. Она должна была увидеть лицо убийцы. Когда она проснется, вы растолкуете ей ситуацию. Жанна скоро поправится.

– А господин Дарсье?

– Объясняйте его исчезновение, как вам угодно. Внезапный отъезд. Приступ безумия… Его некоторое время поищут. Однако будьте уверены: вы больше никогда не услышите о нем.

– Да, пожалуй, вы правы, – кивнул доктор. – Вы провели это дело с поразительной ловкостью, и Жанна обязана вам жизнью. Она сама отблагодарит вас. Не могу ли и я что-нибудь сделать для вас? Вы упомянули, что по роду своей деятельности связаны с уголовной полицией. Вы позволите мне написать письмо вашему шефу, отметить ваши действия, вашу отвагу?

– Разумеется! – расхохотался Люпен. – Подобное письмо было бы очень кстати. Знаете что, напишите моему непосредственному начальнику, главному инспектору Ганимару. Он будет в восторге, узнав, что его подчиненный Поль Добрейль с улицы Сюрен вновь отличился в шумном деле. Под руководством Ганимара я принимал участие в одном расследовании, о котором вы, наверное, слышали, – в деле о красном шарфе. Добрейший господин Ганимар так обрадуется!

Джозеф Шеридан Ле Фаню

Кармилла

Пролог

В записке, которая была приложена к нижеследующему повествованию, доктор Гесселиус дает подробный комментарий и ссылается на свой трактат, посвященный тому же предмету, что и данный манускрипт.

Трактат, свидетельствующий, как и все прочие труды доктора, о наблюдательности, проницательности и обширных познаниях автора, примечателен еще и тем, что таинственные явления анализируются в нем сжато и с недвусмысленной ясностью. Надобно заметить, что в собрании трудов этого поразительного по своей эрудированности человека данный трактат составит всего лишь один том из многих его научных изысканий.

Публикуя рассказ остроумной леди исключительно ради развлечения публики, я считаю неуместным чем-либо его предварять; таким образом, по зрелом размышлении я решил не помещать здесь ни резюме, ни выдержек из рассуждений многоученого доктора по поводу предмета, который (как он заявляет) «затрагивает, вероятно, сокровеннейшие тайны нашего двойственного существования и его промежуточных форм».

Внимательно и с интересом ознакомившись с манускриптом, я, привлеченный умом и аккуратностью, свойственными, по-видимому, давней корреспондентке доктора Гесселиуса, пожелал и сам вступить с нею в переписку. К своему немалому огорчению, я неожиданно узнал, однако, что ее уже нет в живых.

Впрочем, она едва ли смогла бы многое добавить к своему столь точному и обстоятельному (я полагаю) рассказу, который следует ниже.

Глава I. Детский испуг

Мы живем в Штирии, в Австрии. Богачами нас не назовешь, но обитаем мы в замке, или schloss’е. Скромного дохода в этих краях хватает на все с избытком. Восемь-девять сотен в год делают чудеса. При всей нашей бедности мы слывем здесь состоятельными людьми. Мой отец – англичанин, я ношу английскую фамилию, хотя в Англии никогда не была. Но, живя здесь, в этих уединенных и неприхотливых местах, где все так удивительно дешево, я в самом деле не вижу, каким дополнительным комфортом или даже роскошью мы могли бы обзавестись, будь у нас много больше денег.

Мой отец состоял на австрийской службе. Уйдя в отставку и располагая пенсией и наследством, он купил по дешевке это феодальное владение и немного земли при нем.

Невозможно себе представить окружение более живописное и уединение более полное. Замок стоит на небольшой возвышенности в лесу. Дорога, очень старая и узкая, проходит перед подъемным мостом (он ни разу на моей памяти не поднимался); наполненный водой ров обнесен частоколом и служит пристанищем множеству лебедей и белым флотилиям водяных лилий.

Над всем этим красуется schloss: многооконный фасад, башни, готическая капелла.

Перед воротами замка лес отступает, образуя очень живописную, неправильных очертаний поляну, а направо крутой готический мост переносит дорогу через речной поток, петляющий в густой тени леса.

Я уже говорила, что место это очень уединенное. Судите сами: если смотреть от двери холла в сторону дороги, то лес, среди которого стоит наш замок, простирается на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. Ближайшая обитаемая деревня находится на расстоянии семи ваших английских миль. Ближайшим обитаемым замком издавна был schloss старого генерала Шпильсдорфа, почти в двадцати милях вправо.

Я сказала «ближайшая обитаемая деревня», потому что всего лишь в трех милях к западу, то есть в направлении замка генерала Шпильсдорфа, есть разрушенная деревня, в ней причудливая маленькая церковь; теперь она стоит без крыши. В боковом приделе – заброшенные могилы гордого рода Карнштайн, ныне угасшего; этот род владел некогда château[78], теперь тоже опустевшим, который возвышается в чаще леса над молчаливыми руинами городка.

Почему обезлюдели эти странные и меланхолические места? По сему поводу существует легенда, которую я поведаю вам в другой раз.

Теперь я должна вам рассказать, сколь немногочисленное общество собирается за обеденным столом в нашем замке (я не говорю здесь о слугах и жильцах примыкающих к замку строений). Слушайте и удивляйтесь! Это всего-навсего мой отец, добрейший человек на земле, но уже немолодой, и я сама. В то время, о котором я рассказываю, мне было всего лишь девятнадцать. С тех пор минуло восемь лет. Я и мой отец – вот и вся семья владельцев замка. Моя мать, дворянка из Штирии, умерла, когда я была совсем маленькой, но почти с самого младенчества меня опекала моя добрая гувернантка. Ее полное приветливое лицо было знакомо мне всегда, сколько себя помню. Это мадам Перродон, уроженка Берна. Ее забота и добродушие частично возместили мне потерю матери, о которой у меня даже не осталось воспоминаний, так рано я ее лишилась. Мадам была третьей персоной за нашим обеденным столом. Была и четвертая, мадемуазель де Лафонтен, дама, которую, думаю, можно назвать «воспитательницей манер». Она говорила на французском и немецком, мадам Перродон – на французском и ломаном английском; добавьте сюда наш с отцом английский, на котором мы говорили каждый день, отчасти чтобы не забыть этот язык, отчасти из патриотических побуждений. В результате получался вавилон, вызывавший насмешки посторонних. Не буду пытаться воспроизвести его в этом рассказе. Были еще две-три молодые дамы, примерно моего возраста, мои подруги, которые время от времени гостили у нас; а я иногда, в свою очередь, бывала в гостях у них.

Вот и все общество, которым мы довольствовались; но были еще, конечно, случайные визиты «соседей», которых отделяли от нас всего каких-то пять или шесть лиг. Тем не менее могу вас заверить, жизнь моя была довольно уединенной.

Мои благоразумные гувернантки контролировали меня лишь настолько, насколько это было возможно в случае с довольно избалованной девушкой, единственный родитель которой во всем предоставлял ей едва ли не полную свободу.

С детства не могу забыть один эпизод, который произвел на меня ужасное впечатление, не изгладившееся до сих пор. Это одно из моих самых ранних детских воспоминаний. Некоторые сочтут его столь незначительным, что не стоило бы и упоминать его здесь. Но скоро вы поймете, почему я о нем рассказываю. Детская комната, в которой жила я одна, находилась в верхнем этаже замка и представляла собой обширное помещение с высоким дубовым потолком. Мне было тогда шесть лет, не больше. Однажды ночью я проснулась, огляделась, не вставая с кровати, и обнаружила, что горничной в комнате нет. Не было и няни, и я решила, что осталась одна. Я не испугалась, потому что принадлежала к числу тех счастливых детей, которым, стараниями взрослых, никогда не приходилось слышать рассказов о привидениях, волшебных сказок и всего прочего, что заставляет нас прятать голову под одеяло, когда внезапно заскрипит дверь или задрожит пламя погасающей свечи и на стене запляшет тень от столбика кровати, вытягиваясь в сторону твоего лица. Я была лишь обижена и раздосадована, обнаружив, что мной, как я решила, пренебрегли, и начала хныкать, готовясь зареветь во весь голос, но тут, к своему удивлению, увидела у края кровати строгое, но очень красивое лицо, смотревшее на меня. Это была молодая женщина, которая стояла на коленях, положив руки на одеяло. Приятно пораженная, я перестала хныкать. Женщина приласкала меня, легла в мою постель и с улыбкой притянула меня к себе. Сладостное чувство покоя сразу же овладело мной, и я снова заснула. Проснулась я, внезапно ощутив, будто две иглы одновременно очень глубоко вонзились мне в грудь. Я громко закричала. Женщина отпрянула, не спуская с меня глаз, а затем соскользнула на пол и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

Тут только я действительно испугалась и завопила во всю мочь. Няня, горничная, экономка вбежали в комнату, выслушали мой рассказ и принялись на все лады истолковывать услышанное, всячески стараясь тем временем меня успокоить. Но я, хотя и была еще ребенком, заметила на их лицах бледность и непривычную тревогу. Они заглядывали под кровать, под столы, осматривали комнату, рывком открывали шкафы, а экономка прошептала няне: «Потрогайте эту вмятину на постели – там кто-то лежал, чем угодно могу поклясться; это место еще теплое».

Помню, как обнимала и целовала меня горничная и как все три женщины осматривали мою грудь – то место, где чувствовалась боль от укола, – и объявили, что никаких следов не обнаружили.

Экономка и две другие служанки остались дежурить на всю ночь, и с тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать лет, в детской всегда находилась кто-нибудь из служанок.

Происшествие это надолго расстроило мои нервы. Послали за доктором; это был бледный пожилой человек. Хорошо помню его длинное мрачное лицо, слегка рябое, и каштановый парик. Долго еще он приходил к нам через день и давал мне лекарство, которое я, разумеется, терпеть не могла.

На следующее утро после этого видения я все еще была напугана до полусмерти и не соглашалась оставаться одна ни на минуту, даже при свете дня.

Помню, как пришел наверх мой отец, как он стоял у кровати, весело что-то говорил, задал много вопросов няне и громко смеялся над одним из ответов; как он похлопал меня по плечу, поцеловал, сказал, чтобы я не боялась, что все это был сон и ничего больше и вреда от него не будет.

Но я не успокоилась, ибо знала, что визит странной женщины был не сном, и я ужасно боялась.

Немного утешило меня уверение горничной, что это она приходила в спальню и легла в кровать рядом со мной и что спросонья я не узнала ее лица. Однако и это не вполне удовлетворило меня, хотя слова горничной подтвердила няня.

Помню, как в тот же день в комнату вошел почтенный старый человек в черной сутане в сопровождении няни и экономки, немного поговорил с ними, потом со мной – очень ласково. Лицо у него было милое и доброе. Он сказал мне, что сейчас они будут молиться, соединил мои руки и попросил меня тихо повторять, пока они молятся: «Господи, внемли всем молящим за нас, во имя Господа нашего Иисуса». Думаю, слова были именно такие, потому что я часто повторяла их про себя, а няня и годы спустя велела мне включать эти слова в мои молитвы.

Я очень хорошо помню задумчивое, ласковое лицо этого седовласого человека в черной сутане, помню, как он стоял в этой скромно отделанной коричневой комнате с высоким потолком, среди неуклюжей мебели в стиле, бывшем в моде триста лет назад; как скудный свет рассеивал сумрак, проникая через маленькое окно с частым переплетом. Священник преклонил колени, три женщины сделали то же, и он громко молился дрожащим голосом – как мне показалось, очень долго. Я позабыла всю мою жизнь, предшествовавшую этому событию, и некоторый период после него тоже смутен; но сцены, которые я только что описала, выступают из тьмы подобно живым фантасмагорическим картинкам.

Глава II. Гостья

А теперь я собираюсь поведать о событиях столь необыкновенных, что лишь при полном доверии ко мне вы не примете эту историю за выдумку. Тем не менее они не только произошли в действительности, но я сама была их участницей.

Был чудесный летний вечер. Отец пригласил меня, как иногда делал и прежде, совершить вместе с ним небольшую прогулку вдоль опушки леса, по той красивой большой поляне перед замком, о которой я уже говорила.

– Генерал Шпильсдорф не сможет в ближайшие дни к нам приехать, – сказал отец во время прогулки.

Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был привезти с собой молодую даму, свою племянницу и воспитанницу, мадемуазель Райнфельдт, которую я никогда не видела, но, по описаниям, представляла как весьма очаровательную девушку и надеялась провести в ее обществе много счастливых дней. Молодая дама, живущая в городе или в окружении многочисленных соседей, и представить себе не может, как я была разочарована. Этот визит и связанное с ним новое знакомство заполняли мои мысли и мечты уже много недель.

– А когда же он приедет? – спросила я.

– До осени не приедет. Не раньше чем через два месяца, думаю, – ответил отец. – И я теперь очень рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.

– Почему? – Я испытывала одновременно и разочарование, и любопытство.

– Потому что молодая леди умерла. Я совсем забыл, что не сказал тебе об этом, но тебя не было в комнате, когда я вечером получил письмо от генерала.

Я была потрясена. В своем первом письме, шесть или семь недель назад, генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но там не было даже отдаленного намека на такую опасность.

– Вот письмо генерала, – сказал отец, протягивая мне письмо. – Он не помнит себя от горя; похоже, им овладело отчаяние, когда он писал это письмо.

Мы уселись на грубо сделанную скамью под величественными липами. Солнце во всем своем меланхолическом великолепии садилось за лесом; река, которая течет мимо нашего дома в сторону упомянутого уже мной старого готического моста, в двух шагах от нас огибала одну за другой купы стройных деревьев, отражая в своем потоке постепенно блекнувшее малиновое небо. Письмо генерала Шпильсдорфа было таким необычным, страстным, местами противоречивым, что я прочла его дважды, во второй раз вслух для отца, и все еще не могла в нем разобраться; оставалось разве что предположить, что генерал от горя повредился рассудком.

В письме было сказано:

«Я потерял мою дорогую дочь – я ведь был привязан к ней, как к дочери. В последние дни болезни моей дорогой Берты я был не в силах написать Вам. До этого мне и в голову не приходило, какая опасность ей грозит. Я ее потерял, а теперь мне известно все, но слишком поздно. Она умерла в невинной умиротворенности, в блаженной надежде на вечное спасение. Виной всему тот дьявол, который предательски воспользовался нашим легкомысленным гостеприимством. Я думал, что дал приют в своем доме невинности, веселью – душе, во всем подобной утраченной мной Берте. Боже! Как я был глуп! Благодарю Тебя за то, что дитя мое умерло, не ведая причины своих страданий. Она отошла в лучший мир, не имея ни малейшего представления ни о природе своей болезни, ни об отвратительных страстях, повлекших за собой все эти несчастья. Я посвящу остаток своих дней поискам этого чудовища, чтобы уничтожить его. Мне сказали, что можно надеяться на успех моего благого и праведного дела. Пока что я блуждаю в потемках. Проклинаю свое самодовольное неверие, свое презренное высокомерие, слепоту, упрямство – но поздно. Я не могу сейчас писать или говорить яснее. Мысли путаются. Как только немного приду в себя, я какое-то время посвящу наведению справок; возможно, для этого мне даже придется отправиться в Вену. Как-нибудь осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, наведаюсь к Вам, с Вашего разрешения; тогда и расскажу все то, что не решаюсь сейчас доверить бумаге. Прощайте. Молитесь за меня, дорогой друг».

Такими словами заканчивалось это странное письмо. Хотя мне так ни разу и не пришлось увидеться с Бертой Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами при этом неожиданном известии; я была и поражена, и разочарована до глубины души.

Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.

Был мягкий ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что бы могли значить неистовые и отрывочные фразы, которые я только что читала. Нам предстояло одолеть еще почти милю, чтобы выбраться на дорогу, проходящую вдоль фасада замка. К тому времени уже ярко сияла луна. На подъемном мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен, которые с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали их оживленную беседу. Мы присоединились к ним на подъемном мосту и обернулись, чтобы тоже насладиться дивным зрелищем.

Поляна, по которой мы только что прогуливались, лежала перед нами. Слева узкая дорога, извиваясь, уходила под купы царственных дерев и терялась в лесной чаще. Справа та же дорога вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояли руины башни, некогда охранявшей проход; за мостом на крутой возвышенности смутно виднелись в тени деревьев несколько серых, увитых плющом глыб.

На лугах расстилалась тонкая пелена тумана, похожая на дым, окутывая даль прозрачным покрывалом; в лунном свете кое-где мерцала река.

Более приятную, умиротворенную сцену невозможно себе представить. Новость, которую я только что услышала, придала меланхолический оттенок этому зрелищу; но ничто не могло нарушить его глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.

Мы с отцом, ценителем красивых пейзажей, молча смотрели вдаль. Обе гувернантки стояли чуть позади, превозносили красоту сцены и упражнялись в красноречии по поводу лунного света.

Мадам Перродон была особа средних лет, полная, романтическая. Она и говорила, и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен (отец ее был немец, и потому она претендовала на познания в психологии, метафизике, отчасти в мистике) объявила, что такой интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Яркий свет полной луны влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и прочая, и прочая; луна оказывает удивительное, жизненно важное физиологическое воздействие. Мадемуазель рассказала, что ее кузен, служивший помощником капитана на торговом судне, однажды в такую же ночь задремал на палубе, лежа навзничь, обратив лицо к луне. Ему приснилось, что какая-то старуха вцепилась когтями ему в лицо. Пробудившись, он обнаружил, что лицо его самым ужасающим образом перекосилось; с тех пор его черты так и не обрели былой симметрии.

– Луна этой ночью исполнена одилической и магнетической сил, – сказала она, – взгляните назад, на фасад замка: как вспыхивают и мерцают серебром его окна, будто невидимая рука зажгла в комнатах огни в ожидании чудесных гостей.

Бывает такое праздное состояние души, когда не хочется говорить, но звук чужой речи приятен для нашего равнодушного слуха; и я вглядывалась в даль, с удовольствием прислушиваясь к беседе, напоминавшей позвякиванье колокольчиков.

– На меня нашла хандра этой ночью, – прервал паузу отец и процитировал Шекспира, которого имел обыкновение читать вслух, чтобы не забывать английский: –

Не знаю, отчего я так печален.

Мне это в тягость; вам, я слышу, тоже.

Но где я грусть поймал, нашел[79]…

Дальше забыл. У меня такое чувство, будто нам грозит какая-то большая беда. Думаю, это имеет отношение к горестному письму бедного генерала.

В тот же миг наше внимание привлекли непривычные звуки: шум колес экипажа и стук множества копыт.

Звуки, казалось, приближались со стороны возвышенности за мостом, и очень скоро оттуда появился экипаж. Сначала по мосту проехали двое всадников, за ними последовала карета, запряженная четверкой лошадей, а замыкали процессию еще двое верховых.

По виду это был дорожный экипаж, принадлежавший знатной особе, и наше внимание было немедленно поглощено примечательным зрелищем. А через несколько мгновений события приняли совсем неожиданный оборот. Как только экипаж пересек середину круглого моста, одна из передних лошадей испугалась. Паника передалась остальным; сделав пару рывков, вся четверка пустилась в бешеный галоп, пронеслась между двумя передними верховыми и загрохотала по дороге, приближаясь к нам со скоростью урагана.

Волнение, вызванное этой сценой, переросло в тревогу, когда мы отчетливо услышали протяжные женские крики, доносившиеся из окна экипажа.

Мы все бросились вперед, охваченные любопытством и ужасом, отец молча, остальные – издавая испуганные восклицания.

Напряженное ожидание продолжалось недолго. Перед подъемным мостом замка на пути экипажа стояла с одной стороны великолепная липа, а с другой – старинный каменный крест. При виде его лошади, летевшие во весь опор, свернули в сторону, так что колесо экипажа наткнулось на выступающие корни дерева.

Мне было ясно, что сейчас произойдет. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах вынести это зрелище, и в то же мгновение услышала крик своих старших приятельниц, которые все видели.

Любопытство заставило меня открыть глаза. На дороге царил полнейший хаос. Две лошади лежали на земле, два колеса вращались в воздухе; мужчины снимали постромки; внушительного вида дама выбралась из экипажа и стояла, ломая руки и время от времени поднося к глазам платок. Через дверцу экипажа извлекли тем временем молодую даму, не подававшую признаков жизни. Мой милый папа, со шляпой в руках, уже стоял рядом со старшей дамой, очевидно, предлагая ей воспользоваться всеми средствами, имевшимися в замке, для оказания помощи. Дама, казалось, не слышала его; она не спускала глаз со стройной девушки, которую уложили возле пригорка.

Я подошла. Молодая дама, очевидно, была оглушена, но, во всяком случае, жива. Мой отец, гордившийся своими медицинскими познаниями, ощупал запястье девушки и заверил старшую даму, объявившую себя ее матерью, что пульс, пусть слабый и неровный, все же четко различим. Дама сложила руки и обратила глаза вверх, как будто благодаря Небеса, но тут же снова принялась разыгрывать сцену скорби. Некоторым людям, думаю, свойственна такая театральность.

Это была, что называется, интересная для своего возраста женщина; прежде она, должно быть, считалась красавицей. Роста она была высокого, но не худа, одета в черный бархат, довольно бледна, но с гордым и внушительным, хотя и необычайно взволнованным сейчас лицом.

– Когда же придет конец моим несчастьям и горестям? – стенала она, когда я приблизилась. – Поездка моя – это дело жизни или смерти, один час промедления все погубит. Кто знает, скоро ли мое дитя придет в себя и сможет продолжать путешествие. Придется покинуть ее; я не могу, не смею медлить. Не скажете ли, где находится ближайшая деревня? Придется оставить дочь там; вернусь я через три месяца, а до того мне не удастся ни повидать мою дорогую девочку, ни даже получить от нее весточки.

Я потянула отца за рукав и горячо зашептала ему на ухо: «Папа, пожалуйста, попроси оставить ее у нас – это будет чудесно. Ну пожалуйста».

– Если мадам доверит свое дитя заботам моей дочери и ее верной гувернантки, мадам Перродон, и разрешит ей эти три месяца погостить у нас, на моем попечении, она окажет нам этим великую честь. А мы уж приложим все усилия, чтобы сберечь доверенное нам сокровище.

– Я не могу этого сделать, сударь, это значило бы безбожно злоупотребить вашей добротой и любезностью, – отвечала дама смущенно.

– Напротив, вы бы оказали нам величайшую любезность в ту минуту, когда мы особенно в этом нуждаемся. Моя дочь только что претерпела жестокое разочарование из-за несостоявшегося визита, которого она долго ждала и который предвкушала с большой радостью. Если вы доверите молодую леди нашему попечению, это как нельзя лучше утешит мою дочь. Ближайшая деревня на вашем пути расположена далеко, и там нет такой гостиницы, где вы могли бы поместить свое дитя. Поездка же на большое расстояние для нее опасна. Если, как вы говорите, дела ваши не терпят отлагательств, придется вам расстаться с дочерью здесь, и, можете мне поверить, мы о ней позаботимся лучше, чем кто бы то ни было.

В осанке и внешности дамы сквозило нечто столь неординарное, впечатляющее, а манеры ее были столь примечательны, что, даже не видя пышности ее свиты, можно было предположить в ней важную особу.

К этому моменту экипаж был уже поднят, а лошади, вполне усмиренные, опять запряжены.

Дама бросила на свою дочь взгляд, который мне показался не таким любящим, как можно было ожидать судя по предыдущей сцене; потом она подала знак моему отцу и удалилась вместе с ним на несколько шагов, так что разговор их стал недосягаем для слуха. Лицо дамы сделалось сосредоточенным и суровым, совсем не таким, как раньше.

Я была поражена тем, что отец, казалось, не заметил этой перемены, и сгорала от любопытства: что же она нашептывала отцу почти в самое ухо с такой серьезностью и поспешностью?

На разговор дама потратила минуты две, самое большее три, потом повернулась и, пройдя несколько шагов, оказалась рядом со своей дочерью, которую поддерживала мадам Перродон. На мгновение она опустилась на колени подле дочери и зашептала ей что-то на ухо. Мадам предположила, что это было краткое благословение. Потом, быстро поцеловав девушку, вошла в экипаж, дверца закрылась, лакеи в пышных ливреях вскочили на запятки, верховые пришпорили лошадей, форейторы щелкнули хлыстами, лошади с места в карьер ударились в галоп, угрожая снова понести, и экипаж полетел прочь, сопровождаемый двумя верховыми, замыкавшими кавалькаду.

Глава III. Мы сравниваем наши впечатления

Мы провожали глазами кортеж, пока он не скрылся из виду в туманном лесу, вслед за чем замерли в ночном воздухе стук копыт и грохот колес.

Пережитое приключение можно было бы счесть галлюцинацией, если бы не присутствие молодой дамы, которая как раз открыла глаза. Лицо ее было обращено в другую сторону. Я видела только, как она подняла голову, осматриваясь, и услышала мелодичный голос, жалобно произнесший:

– Мама, где ты?

Наша добрая мадам Перродон откликнулась несколькими ласковыми фразами, стараясь успокоить ее.

Потом незнакомка спросила:

– Где я? Что это за место? – И добавила: – Я не вижу экипажа. А матушка, где она?

Мадам отвечала на все ее вопросы, какие только расслышала, и постепенно молодая дама припомнила, как произошел несчастный случай, и обрадовалась, услышав, что никто не пострадал. Узнав, что мама оставила ее здесь и обещала вернуться месяца через три, она заплакала.

Я собиралась присоединиться к мадам Перродон, утешавшей незнакомку, но мадемуазель де Лафонтен, удержав меня за руку, сказала:

– Не подходите; одного собеседника ей сейчас более чем достаточно. При таких обстоятельствах малейшее возбуждение может пойти во вред.

Я подумала: «Как только ее благополучно уложат в постель, я непременно поднимусь в ее комнату».

Тем временем отец послал слугу на лошади за врачом (тот жил в двух лигах отсюда), а для молодой дамы готовили спальню.

Наконец незнакомка встала и, опираясь на руку мадам, медленно прошла по подъемному мосту к воротам замка.

Слуги уже ожидали в холле и тут же проводили девушку в ее комнату.

В качестве гостиной мы обычно использовали продолговатую комнату с четырьмя окнами, смотрящими на ров, подъемный мост и тот лесной пейзаж, который я только что описала.

Обставлена она старинной дубовой мебелью с большими резными шкафами-горками и стульями, обитыми малиновым утрехтским бархатом. Стены увешаны гобеленами. На них, заключенные в широкие золотые рамы, красуются человеческие фигуры в натуральный рост, в старинных, очень любопытных одеяниях. Представленные здесь персонажи охотятся с соколом, просто охотятся и вообще развлекаются. Комната очень уютная, не слишком официальная. Здесь мы пили чай, так как мой отец, склонный при каждом удобном случае проявлять патриотизм, настаивал на том, чтобы этот национальный напиток регулярно появлялся на столе наряду с кофе и шоколадом.

Той ночью мы сидели здесь при свечах и обсуждали вечерние происшествия.

Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен присутствовали тоже. Молодая незнакомка погрузилась в глубокий сон, как только ее уложили в кровать, и обе дамы поручили ее заботам слуг.

– Как вам понравилась наша гостья? – спросила я, едва мадам вошла в комнату. – Расскажите мне о ней все.

– Я от нее в восторге, – ответила мадам. – Она, думаю, самое прелестное создание, какое я когда-либо видела; примерно вашего возраста и такая кроткая и милая.

– Она настоящая красавица, – вступила в разговор мадемуазель, которая успела на минутку заглянуть в комнату незнакомки.

– А голосок какой приятный! – добавила мадам Перродон.

– А вы заметили, когда экипаж подняли, что там была женщина, – осведомилась мадемуазель, – которая не выходила наружу, только выглядывала в окно?

Нет, мы ее не видели.

Тогда мадемуазель описала ее: отвратительная черная женщина, на голове что-то вроде цветного тюрбана. Она все время таращилась из окна экипажа, ухмыляясь и кивая в сторону обеих дам. Глаза горящие, с огромными яркими белками, зубы оскалены, будто в приступе ярости.

– А вы заметили, что за безобразный сброд эти их слуги? – спросила мадам.

– Да, – сказал отец, только что вошедший в комнату, – вид у них разбойный, в жизни не видел никого уродливей. Надеюсь, они не ограбят бедную леди в лесу. Но, правда, в ловкости этим негодникам не откажешь: вмиг все привели в порядок.

– Я бы сказала, что их утомило слишком долгое путешествие, – предположила мадам. – Вид у них неприглядный, это верно, но, кроме того, удивительно исхудавшие и хмурые лица. Честно говоря, я сгораю от любопытства; но, вероятно, молодая леди обо всем нам завтра расскажет, если будет хорошо себя чувствовать.

– Не думаю, – произнес отец, таинственно улыбаясь и покачивая головой, будто что-то скрывал от нас.

Это еще более подстегнуло мое любопытство. Очень уж мне хотелось узнать, что произошло между ним и дамой в черном бархате во время краткого, но серьезного разговора непосредственно перед ее отъездом.

Как только мы остались одни, я пустилась в расспросы. Долго уговаривать отца не пришлось.

– Не вижу особых причин от тебя это скрывать. Она говорила, что ей неловко обременять нас заботами о своей дочери; сказала, что ее дочь – девушка хрупкого здоровья, нервозная, но никакого рода припадкам не подвержена, равно как и галлюцинациям, и что она, в сущности, вполне нормальный человек. Заметь, кстати, что я никаких вопросов не задавал.

– Странно, к чему были эти оговорки? – вмешалась я. – Не вижу в них необходимости.

– Во всяком случае, это было сказано, – усмехнулся отец, – а раз ты хочешь знать все, что произошло, а не произошло почти ничего, то я не опускаю никаких подробностей. Потом моя собеседница добавила: «Я предприняла далекую поездку, жизненно важную для меня, – здесь она сделала ударение, – срочную и секретную; вернуться за дочерью мне удастся не ранее чем через три месяца. Все это время она будет хранить молчание о том, кто мы такие, откуда приехали и куда направляемся». Вот и все, что я узнал. Мать нашей гостьи очень чисто говорит по-французски. При слове «секретная» она помолчала несколько секунд, глядя мне в глаза пристально и сурово. Думаю, она придает этому большое значение. Уехала она чрезвычайно поспешно, это ты сама видела. Надеюсь, я не сделал слишком большой глупости, взяв на себя заботу об этой молодой леди.

Что касается меня, то я была в восторге. Я изнывала от нетерпения, ожидая, когда доктор наконец позволит мне увидеться и поговорить с гостьей. Вы, городские жители, даже представить себе не можете, что означает для нас, в нашей глуши, появление новых друзей.

Доктора пришлось ждать почти до часу, но уйти и лечь в постель мне было бы не легче, чем догнать пешком экипаж, уносивший княгиню в черном бархате.

Когда врач спустился в гостиную, мы услышали очень хорошие новости о состоянии пациентки. Она уже сидела, пульс стал ровным. По всей видимости, здоровье ее было в полном порядке. Она не получила никакого увечья, небольшой шок прошел, не оставив следа. Мой визит, без сомнения, не нанесет ей вреда, если мы обе захотим встретиться. Получив разрешение, я тотчас послала узнать, позволит ли мне наша гостья зайти на несколько минут в ее комнату.

Служанка немедленно вернулась с ответом, что та желает этого больше всего на свете.

Можете быть уверены, что я не замедлила воспользоваться разрешением.

Гостью поместили в одну из самых красивых комнат нашего замка, разве что не в меру величественную. На стене напротив кровати висел мрачный гобелен, изображавший Клеопатру со змеей на груди, на остальных стенах были представлены другие торжественные классические сцены. Мрачность старинных гобеленов, немного поблекших, искупалась богатой позолоченной резьбой и пышностью прочей отделки.

Горели свечи. Незнакомка сидела в кровати; на ее стройную красивую фигуру был наброшен тот самый подбитый шелком халат, расшитый цветами, которым мать прикрыла девушке ноги, когда бедняжка лежала на земле.

Что же заставило меня, когда я приблизилась к гостье с небольшой приветственной речью, мгновенно замолкнуть и отпрянуть на несколько шагов? Сейчас расскажу.

Передо мной было то самое лицо, которое я видела в детстве в столь памятную мне ночь, лицо, о котором я многие годы так часто размышляла с ужасом, когда никто не догадывался, о чем я думаю.

Лицо это, миловидное, даже красивое, в первый миг, когда я его увидела, несло на себе все тот же отпечаток меланхолии.

Но почти мгновенно на нем вспыхнула странная, подчеркнутая улыбка узнавания.

Не меньше минуты длилось молчание, и она наконец заговорила – я не смогла.

– Поразительно! – воскликнула гостья. – Двенадцать лет назад я видела ваше лицо во сне, и с тех пор оно постоянно меня преследует.

– В самом деле поразительно! – повторила я, с усилием подавляя ужас, на несколько секунд сковавший мне язык. – Двенадцать лет назад, в видении или наяву, я, без сомнения, вас видела. С тех пор я не забывала ваше лицо. Оно все время стояло у меня перед глазами.

Ее улыбка смягчилась. То, что представилось мне в ней странным, исчезло, а ямочки на щеках теперь показались восхитительными.

Я пришла в себя и, вспомнив о законах гостеприимства, приветствовала гостью и описала то удовольствие, которое доставил ее нечаянный визит нам всем, в особенности мне.

Произнеся эти слова, я взяла ее за руку. Я была немного застенчива, как и все одинокие люди, но обстоятельства придали мне красноречия и даже смелости. Гостья пожала мою руку и накрыла ее своей. Глаза ее горели. Она быстро взглянула мне в лицо, снова улыбнулась и покраснела.

Она очень мило ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, не переставая удивляться, и она сказала:

– Послушайте, я вам поведаю о том, что мне тогда привиделось; это просто чудо, что обе мы видели друг друга во сне живо, будто в реальности, и такими, какие мы сейчас, – хотя тогда, разумеется, обе были детьми. Мне было лет шесть. Я проснулась после какого-то спутанного, тревожного сна и оказалась в комнате, непохожей на мою детскую. Стены ее были обшиты грубой работы панелями из какого-то темного дерева, вдоль стен – шкафы, кровати, стулья, скамьи. Мне показалось, что кровати пустые и, кроме меня, в комнате никого нет; осмотревшись вокруг и особенно залюбовавшись железным подсвечником с двумя ветвями – который я, без сомнения, узнала бы, доведись мне снова его увидеть, – я стала пролезать под одной из кроватей, чтобы добраться до окна, но, когда поднималась, услышала чей-то плач. Взглянув вверх (я еще не встала с колен), я увидела вас – без малейшего сомнения, – как вижу сейчас: красивая молодая дама с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, а губы… ваши губы… Это были вы, в точности как сейчас. Вы мне понравились; я вскарабкалась на постель и обняла вас; кажется, мы обе уснули. Меня разбудил крик: вы сидели в кровати и кричали. От испуга я соскользнула на пол и – так мне почудилось – на мгновение потеряла сознание. Придя в себя, я снова оказалась дома, в своей детской. С тех пор мне и запомнилось ваше лицо. Я не могла ошибиться, это не простое сходство. Именно вы – та дама, которую я тогда видела.

Настала моя очередь рассказать о своем видении, что я и сделала, поразив мою новую знакомую до глубины души.

– Не знаю, кто кого должен больше бояться, – произнесла она, снова улыбаясь. – Не будь вы так прелестны, я бы вас очень боялась, а теперь, тем более поскольку мы обе такие молодые, я чувствую только, что мы с вами познакомились двенадцать лет назад и уже подружились; во всяком случае, с самого раннего детства судьба назначила нам быть подругами. Не знаю, испытываете ли вы ко мне такое же странное притяжение, как я к вам; у меня никогда не было подруги – неужели я найду ее теперь? – Она вздохнула, устремив на меня страстный взгляд своих красивых темных глаз.

По правде говоря, я испытывала странное чувство по отношению к прекрасной незнакомке. Я чувствовала, говоря ее словами, «притяжение» к ней, но и отталкивание тоже. И все же притяжение резко преобладало. Она интересовала меня и покоряла: она была так красива и так необыкновенно обаятельна.

Я заметила теперь, что гостьей как будто овладевают усталость и апатия, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

– Доктор считает, – добавила я, – что вам на эту ночь нужен присмотр. Одна из наших горничных будет ночевать в вашей комнате. Вы увидите: это очень толковая и спокойная девушка.

– Это так любезно с вашей стороны, но я не засну: я никогда не могла спать в присутствии посторонних. Мне не понадобится никакая помощь, и, признаюсь в своей слабости, меня преследует страх перед грабителями. Наш дом однажды ограбили и убили двух слуг, так что я всегда запираюсь на ключ. Это стало привычкой. Вы так любезны – знаю, вы меня простите. Я вижу, в двери есть ключ. – Она на мгновение обняла меня своими прелестными руками и прошептала на ухо: – Спокойной ночи, дорогая; мне очень жаль с тобой расставаться, но – спокойной ночи; завтра утром, но не слишком рано, мы снова увидимся.

Гостья со вздохом откинулась на подушку; ее красивые глаза следили за мной нежно и меланхолично. Она снова пробормотала: «Спокойной ночи, моя радость».

В молодых людях симпатия и даже более сильные чувства вспыхивают мгновенно. Мне льстила ее очевидная любовь ко мне, ничем пока не заслуженная, нравилось то, как она мгновенно прониклась ко мне доверием. Она решительно намеревалась стать моей очень близкой подругой.

Наступил следующий день, и мы встретились снова. Я была во многих отношениях в восторге от своей новой приятельницы.

При свете дня ее внешность ничуть не проигрывала – она была, несомненно, самым красивым созданьем, какое я когда-либо встречала, а неприятное воспоминание о лице, виденном в детском сне, уже потеряло эффект неожиданности.

Она призналась, что испытала подобный же шок, увидев меня, и точно такую же легкую антипатию, какая примешивалась к моему восхищению ею. Теперь мы вместе посмеялись над нашим мимолетным испугом.

Глава IV. Ее привычки. Прогулка

Я уже говорила вам, что меня очаровывало в ней почти все. Но не совсем все.

Она была выше среднего роста. Вначале я опишу ее. Она была стройна и удивительно грациозна. За исключением вялости – крайней вялости – движений, ничто в ее облике не указывало на болезненность. Прекрасный цвет лица; черты мелкие и изящные; глаза большие, темные и блестящие; волосы совершенно удивительные. Ни у кого мне не случалось видеть таких густых и длинных волос, как у нее. Я любовалась ими, когда они были распущены; нередко погружала в них руку, приподнимала и смеялась, удивляясь их весу. Они были изысканно красивы: мягкие, глубокого темно-каштанового цвета, с золотым отливом. Мне нравилось, как они ниспадали в беспорядке под собственной тяжестью, когда она сидела, откинувшись на спинку стула, в своей комнате и что-нибудь рассказывала мелодичным, низким голосом. Я сворачивала их, заплетала и расплетала, играла ими. Боже! Если бы я только знала!

Я уже говорила, что кое-что в ней мне не нравилось. В первую ночь нашего знакомства меня покорило ее доверие, но, как выяснилось, в том, что касалось ее самой, ее матери, обстоятельств, приведших ее сюда, – собственно, во всем, что имело отношение к ее жизни, планам и близким людям, она неизменно оставалась настороженно-скрытной. Наверное, я была неразумна, возможно, не права, и, разумеется, мне следовало уважать обязательства, наложенные на моего отца дамой в черном бархате. Но любопытство – неугомонное и бесцеремонное чувство, и ни одна девушка не станет терпеть, если от нее что-то скрывают. Ну кому будет хуже, если я узнаю то, что так страстно жажду знать? Неужели она сомневается в моих благоразумии и честности? Почему она не верит, когда я клянусь так торжественно, что ни одному смертному ни единым словом не обмолвлюсь о ее тайне?

В ее улыбчивом, меланхоличном, упорном отказе просветить меня хоть чуть-чуть мне виделась несвойственная ее возрасту холодность.

Не скажу, что мы из-за этого ссорились; она никогда со мной не ссорилась. Конечно, было очень дурно и невоспитанно с моей стороны так настойчиво ее расспрашивать, но я не могла с собой совладать; кроме того, я с тем же успехом могла бы и не упорствовать.

То, что она мне рассказала, было ничем по сравнению с моими неумеренными ожиданиями.

Все это можно свести к трем весьма общим фразам: ее звали Кармилла; она из очень древней и благородной семьи; ее дом находится к западу отсюда.

Она ни слова мне не сказала ни о том, как именовался их род, ни об их фамильном гербе и девизе, ни о названии их владений, ни даже о том, из какой они страны.

Не следует думать, что я беспрерывно осаждала ее вопросами. Я подстерегала удобный момент и проявляла больше вкрадчивости, чем настойчивости. Раз или два, впрочем, я предпринимала прямую атаку. Но, вне зависимости от выбранной тактики, меня неизменно ждало поражение. Упреки и ласки были бесполезны. Должна добавить при этом: она уклонялась от моих вопросов так мило, так грустно умоляла меня, стараясь отвратить мое любопытство, сопровождала это таким потоком страстных заверений в любви ко мне и убежденности в моем благородстве и такими многочисленными обещаниями в конце концов раскрыть все тайны, что у меня не хватало духу долго на нее обижаться.

Она обхватывала своими прелестными руками мою голову, привлекала меня к себе и, прижавшись щекой к моей щеке, шептала мне в самое ухо: «Любовь моя, твое сердечко ранено; не считай меня жестокой: я подчиняюсь необоримому закону своей силы и слабости; если твое сердечко ранено, мое неистовое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге безграничного самоуничижения я живу в твоей жаркой жизни, а ты должна умереть – блаженно умереть – в моей. Против этого я бессильна; как я прихожу к тебе, так и ты в свой черед придешь к другим и познаешь восторг той жестокости, которая есть не что иное, как любовь. Потому до времени не стремись узнать больше, чем знаешь сейчас, но доверься мне всей своей любящей душой».

Когда поток слов иссякал, она, трепеща, еще теснее прижимала меня к себе, а ее теплые губы осторожно покрывали нежными поцелуями мою щеку.

Ее возбуждение и страстные речи были мне непонятны.

В таких случаях – бывало это, надо сказать, не очень часто – мне хотелось освободиться из этих нелепых объятий; но силы, казалось, оставляли меня. Ее бормотание звучало как колыбельная, я переставала сопротивляться и впадала в оцепенение. Лишь после того как она разжимала объятия, я приходила в себя.

Когда на нее находил этот стих, она мне не нравилась. Я испытывала странное, лихорадочное волнение, иногда приятное, вместе со смутным страхом и гадливостью. Пока длились эти сцены, у меня не было ясных мыслей, но любовь к ней, переходившая в обожание, уживалась во мне с отвращением. Это парадоксально, знаю, но не буду и пытаться как-то по-иному объяснить свои чувства.

Сейчас, когда с тех пор прошло уже более десяти лет, я пишу эти строки дрожащей рукой, неуверенно, с ужасом припоминая некоторые происшествия и ситуации, относившиеся к тому тяжкому испытанию, через которое я, сама того не ведая, проходила; хотя основной порядок событий запечатлелся у меня в уме достаточно живо и четко. Но, подозреваю, в жизни всегда бывают некоторые эмоциональные сцены, сопровождающиеся необузданным, диким возбуждением наших чувств, которые вспоминаются потом очень неясно и расплывчато.

Иногда, после часа апатии, моя странная и красивая приятельница брала мою руку и снова, и снова нежно пожимала ее, слегка зардевшись, устремляла на меня томный и горящий взгляд и дышала так часто, что ее платье вздымалось и опадало в такт бурному дыханию. Это походило на пыл влюбленного; это приводило меня в смущение; это было отвратительно, и все же этому невозможно было противиться. Пожирая меня глазами, она привлекала меня к себе, и ее жаркие губы блуждали по моей щеке. Она шептала, почти рыдая:

– Ты моя, ты должна быть моей, мы слились навеки.

Доведя меня до нервной дрожи, она откидывалась на спинку стула и прикрывала глаза своими миниатюрными ладонями.

– Разве мы родня? – спрашивала я. – Что это все значит? Может быть, я напоминаю тебе кого-то, кто тебе дорог? Но не нужно так делать, я этого не люблю. Я не понимаю тебя, я самое себя не понимаю, когда ты так смотришь и так говоришь.

Она вздыхала в ответ на мою горячность, потом отворачивалась и роняла мою руку.

Я тщетно пыталась выдумать какую-нибудь приемлемую теорию, объясняющую эти весьма необычные вспышки чувств. Это не было ни аффектацией, ни притворством. Несомненно, это было внезапное проявление подавленных инстинктов и эмоций. Может быть, что бы ни говорила ее мать, Кармилла была подвержена кратким припадкам умопомешательства? Или за всем этим крылась какая-то романтическая тайна? Я читала о таком в старинных книгах. Что, если какой-нибудь воздыхатель прибег к маскараду, чтобы пробраться в дом с помощью умной бывалой авантюристки? Но многое говорило против этого предположения, столь лестного для моего тщеславия.

Я не могла похвалиться ни малейшим знаком внимания, походившим на мужское восхищенное преклонение. Минуты страсти перемежались длинными интервалами обыденности, веселости, задумчивой меланхолии, во время которых – если не считать того, что иногда, как я замечала, глаза Кармиллы, полные меланхолического огня, следили за мной, – я, бывало, почти ничего для нее не значила. За исключением очень коротких периодов загадочного возбуждения, она вела себя как обычная девушка, и в ней всегда присутствовала вялость, совершенно несовместимая с манерой держаться, свойственной мужчине в полном здравии.

У Кармиллы имелись некоторые странные привычки. Возможно, городской жительнице они не покажутся столь необычными, как нам, деревенским людям. Она спускалась в гостиную очень поздно, обычно не раньше часа, выпивала чашку шоколада, но ничего не ела, потом мы отправлялись на прогулку. Она почти сразу же уставала и либо возвращалась в замок, либо усаживалась на одну из скамеек, которые и там и тут были поставлены среди деревьев. Это была телесная слабость, ум ее не разделял. Моя подруга всегда охотно заводила беседу и говорила очень живо и умно.

Временами она мимоходом упоминала свой родной дом или какое-нибудь приключение, сценку, детское воспоминание, описывая при этом странных людей и обычаи, о каких нам никогда и слышать не приходилось. Из этих случайных намеков я заключила, что ее родные места находятся значительно дальше отсюда, чем мне думалось вначале.

Когда мы однажды днем сидели так под деревьями, мимо нас прошла похоронная процессия. Хоронили прелестную молодую девушку, которую я часто встречала, дочь одного из лесничих. Бедняга шел за гробом своей любимой дочери; она была единственным ребенком, и нельзя было не заметить, что отец совершенно убит горем. Крестьяне шли за ним парами и пели похоронный гимн.

Когда они поравнялись с нами, я встала, чтобы почтить процессию, и присоединилась к мелодичному пению.

Моя спутница довольно бесцеремонно тряхнула меня, и я с удивлением обернулась. Она сказала резко:

– Ты что, не слышишь, как это фальшиво?

– Напротив, очень мелодично, – ответила я, раздраженная ее вмешательством. Я боялась, что участники этой маленькой процессии заметят происходящее и будут обижены. Поэтому я сразу возобновила пение, но вновь была вынуждена смолкнуть.

– У меня сейчас уши лопнут, – фыркнула Кармилла со злостью и заткнула уши своими маленькими пальчиками. – Кроме того, нечего говорить, что у нас одна вера; эти ваши церемонии приводят меня в ужас, и я ненавижу похороны. Пустая суета! Люди должны умирать, каждый умрет – и от этого станет только счастливее. Пойдем домой.

– Отец ушел со священником на кладбище. Я думала, ты знаешь, что ее хоронят сегодня.

– Ее? Я не знаю, кого это – ее, мне нет дела до крестьян, – отозвалась Кармилла, сверкнув своими красивыми глазами.

– Это бедная девушка, которой две недели назад почудился призрак, и с тех пор она уже не вставала. Вчера она умерла.

– Не говори мне о привидениях, а то я не смогу заснуть сегодня.

– Надеюсь, это не чума и не лихорадка; очень на то похоже, – продолжала я. – Всего лишь неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она рассказывала, что кто-то схватил ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушил. Папа говорит, что такие жуткие фантазии сопровождают некоторые формы лихорадки. За день до этого она была совершенно здорова. А тут стала чахнуть и умерла, не проболев и недели.

– Ну ладно, ее похороны, я надеюсь, позади, и ее гимн спет, и эта разноголосая тарабарщина не будет больше раздирать нам уши. Она меня вывела из себя. Сядь здесь, рядом со мной… ближе; возьми мою руку, сожми ее… крепче… крепче…

Мы прошли несколько шагов назад, к другой скамейке.

Кармилла села. В ее лице произошла перемена, которая встревожила и даже на мгновение испугала меня. Оно помрачнело и стало мертвенно-бледным. Зубы Кармиллы были стиснуты, руки тоже, она хмурила брови и поджимала губы. Глядя вниз, в землю, она принялась неудержимо лихорадочно дрожать. Она, казалось, напрягала все свои силы, чтобы подавить истерический припадок, отчаянно борясь с ним; наконец у Кармиллы вырвался низкий конвульсивный крик страдания, и постепенно она пришла в себя.

– Ну вот! Все из-за этих мучителей с их гимнами! – сказала Кармилла наконец. – Держи меня, не отпускай. Уже проходит.

И в самом деле припадок постепенно проходил; и, возможно, чтобы рассеять мрачное впечатление, которое на меня произвело это зрелище, она принялась необычайно оживленно болтать; так мы и вернулись домой.

Никогда до этого случая я не замечала у Кармиллы сколько-нибудь явственных признаков той хрупкости здоровья, о которой говорила ее мать. И ничего похожего на раздражение она тоже до сих пор ни разу не выказывала.

И то и другое рассеялось как летнее облачко, и с тех пор только один раз я была свидетельницей мимолетного проявления ее гнева. Вот как это случилось.

Однажды, глядя в окно гостиной, мы увидели на подъемном мосту, а затем и во дворе замка одного хорошо мне знакомого странствующего артиста и шарлатана. Он посещал наш замок обычно два раза в год.

Это был горбун с худыми, резкими чертами лица, обычно сопутствующими телесной ущербности. Он носил острую черную бородку и широко, до самых ушей, улыбался, показывая белые клыки. Одет он был в желтое, черное и алое, перепоясан несчетным множеством ремней и ремешков, на которых болталась всякая всячина. За спиной он нес магический фонарь и два ящика: в одном из них, как мне было хорошо известно, помещалась саламандра, а в другом – мандрагора. Эти монстры очень потешали моего отца. Они были составлены из частей обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, высушенных и сшитых воедино с большим искусством, неизменно потрясавшим зрителей. При госте были скрипка, коробка с приспособлениями для фокусов, пара рапир и маски, прицепленные к поясу. Свисали с него еще и прочие загадочные предметы, а в руках он держал черный посох с медными ободками. Косматая поджарая собака, спутник горбуна, следовала за ним по пятам; внезапно, почуяв что-то подозрительное, она остановилась на подъемном мосту и душераздирающе завыла.

Тем временем бродячий артист, стоя посреди двора, приподнял свою причудливую шляпу и отвесил весьма церемонный поклон, рассыпая обильные любезности на отвратительном французском и почти столь же ужасном немецком. Потом он отцепил свою скрипку, начал пиликать веселую мелодию, запел под нее, забавно фальшивя, и принялся с нелепой важностью проворно приплясывать. Это заставило меня рассмеяться, несмотря на завывания собаки.

Затем он приблизился к окну с многократными улыбками и приветствиями, держа шляпу в левой руке, а скрипку – под мышкой, и в плавной безостановочной речи стал пространно прославлять свои таланты, богатые возможности различных искусств, которые он готов поставить нам на службу, любопытные и занимательные предметы, которые продемонстрирует по первому требованию.

– Не пожелают ли ваши милости приобрести амулет против упыря, что, подобно волку, рыщет, сказывают, по здешним лесам? – проговорил горбун, роняя свою шляпу на камни. – Народ, как я слышал, мрет от него направо и налево. А вот амулет – он никогда не подведет. Пришпильте только его к подушке – и можете смеяться упырю прямо в лицо: он ничего вам не сделает, будьте спокойны.

Амулет этот состоял из узких длинных полосок пергамента с нанесенными на них каббалистическими знаками и чертежами.

Кармилла тотчас же купила амулет; я последовала ее примеру.

Горбун смотрел на нас снизу, мы улыбались, глядя на него сверху. Нам было весело, по крайней мере мне. Тут мне показалось, что его пронзительные черные глаза, когда он глядел вверх на наши лица, обнаружили что-то любопытное.

Вмиг он развернул кожаный футляр, заполненный всевозможными причудливыми инструментиками из стали.

– Извольте взглянуть, ваша милость, – обратился он ко мне, показывая на инструменты. – Я практикую наряду с другими полезными искусствами благородное ремесло дантиста. Черт побери эту собаку! – вставил горбун. – Заткнись, скотина! Она воет так, что милостивой госпоже ни слова не слышно. У вашей высокородной подруги, молодой госпожи справа от вас, острейшие зубки – длинные, тонкие, заостренные, как шило, как иглы – ха-ха! Мне это хорошо видно отсюда, снизу, – глаза у меня зоркие. Может статься, эти зубки поранят молодую госпожу, а думаю, так и будет, – и вот он я, и все, что нужно, при мне – напильник, шило, щипцы. Я их сделаю гладкими и плоскими, если ее милость пожелает, не как у рыбы, а как пристало такой красивой молодой госпоже. Что? Молодая госпожа сердится? Я был чересчур дерзок? Я оскорбил ее?

Молодая госпожа действительно выглядела очень рассерженной, когда отошла от окна.

– Как осмелился этот паяц так оскорбить нас? Где твой отец? Я потребую, чтобы он наказал наглеца. Мой отец приказал бы привязать негодяя к помпе, и выпороть хлыстом, и выжечь клеймо, да так, чтоб до костей прожгло!

Кармилла отошла на шаг-другой от окна и села. Стоило ей потерять из виду своего обидчика, как ее гнев угас так же внезапно, как вспыхнул, и к ней постепенно вернулось ее обычное настроение. Маленький горбун и его глупые выходки были забыты.

Мой отец в тот вечер был расстроен. Придя домой, он рассказал нам, что произошло еще одно несчастье, подобное двум недавним. Сестра одного молодого крестьянина из нашего имения, в миле отсюда, тяжело заболела. Случилось это, по ее словам, после нападения, похожего на предыдущие, и теперь девушка медленно, но верно угасала.

– Все это, – добавил отец, – имеет вполне естественное объяснение. Несчастные заражают друг друга своими суевериями и таким образом воссоздают в своем воображении те страшные картины, о которых рассказывали соседи.

– Именно это меня больше всего и пугает, – заметила Кармилла.

– Почему же?

– Я очень боюсь, как бы мне не почудилось что-нибудь жуткое; думаю, плод воображения ничуть не лучше реальности.

– Мы в деснице Божьей; без Его соизволения ничего не бывает, и, кто любит Его, тот всегда будет спасен. Он наше прибежище, наш Создатель – и Он позаботится о своем творении.

– Какой создатель! Природа! – возразила молодая дама моему милому отцу. – А эта болезнь, которая свирепствует в округе, тоже от природы. Природа… Все происходит от природы – так ведь? Все, что есть и в небесах, и на земле, и под землей, живет и действует по законам природы. Так я считаю.

– Доктор обещал прийти сегодня, – сказал отец, помолчав. – Хотелось бы знать, что он обо всем этом думает и что, по его мнению, следует делать.

– Доктора мне ничем не помогли, – произнесла Кармилла.

– А ты была больна? – спросила я.

– Так больна, как тебе и не снилось.

– Давно?

– Да, давно. У меня была та же самая болезнь; но я все позабыла, кроме боли и слабости, и не так уж это и мучительно – другие болезни хуже.

– И ты тогда была очень молода?

– Разумеется. Не будем больше говорить об этом. Ты ведь не хочешь причинить боль своей подруге? – Кармилла томно взглянула мне в глаза, любовно обняла меня за талию и увела из комнаты.

Отец читал у окна какие-то бумаги.

– Почему твоему папе нравится нас пугать? – спросила моя очаровательная подруга со вздохом, слегка вздрагивая.

– Да нет же, дорогая Кармилла, у него и в мыслях этого не было.

– Ты боишься, дорогая?

– Я очень боялась бы, если бы думала, что есть реальная угроза такого же нападения, как было с этими несчастными.

– Ты боишься умереть?

– Да, все боятся.

– Но умереть как влюбленные – умереть вместе, чтобы вместе жить… Девушки – это гусеницы, которые живут в этом мире, чтобы в конце концов стать бабочками, когда придет лето; но в промежутке они бывают личинками и куколками, знаешь ли – каждая форма с присущими ей особенностями, потребностями и строением. Так утверждает месье Бюффон в своей большой книге, которая стоит в соседней комнате.

Позже пришел доктор и на некоторое время уединился с папой. Это был очень искусный врач; лет ему было за шестьдесят. Доктор пудрил волосы, а свое бледное лицо выбривал так гладко, что оно походило на тыкву. Из комнаты они вышли вместе, и я слышала, как папа со смехом говорил:

– Вы меня удивляете. Вы же мудрый человек. А как насчет гиппогрифов и драконов?

Доктор улыбался и отвечал, покачивая головой:

– Как бы то ни было, жизнь и смерть – состояния загадочные, и нам мало что известно о том, какие они таят в себе возможности.

Они прошли мимо, и больше я ничего не расслышала. Тогда я не знала, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.

Глава V. Удивительное сходство

Вечером из Граца прибыл сын реставратора живописи, мрачный смуглый юноша, с лошадью и повозкой, груженной двумя большими ящиками, полными картин. От нашей малой столицы, Граца, нас отделяет десять лиг, и, когда в schloss прибывал какой-нибудь ее посланец, все мы обычно толпились вокруг него в холле, чтобы послушать новости.

Это событие вызвало в наших уединенных местах настоящую сенсацию. Ящики поставили в холле, а сам столичный житель оставался на попечении слуг, пока не поужинал. Затем в сопровождении помощников, вооружившись молотком, долотом и отверткой, он вышел в холл, где мы собрались, чтобы наблюдать за вскрытием ящиков.

Кармилла сидела и смотрела равнодушно, как на свет появлялись одна за другой старые картины, почти исключительно портреты, прошедшие процесс обновления. Моя мать была из старинной венгерской семьи, и большая часть картин, которые предстояло повесить на прежние места, попала к нам от нее.

Отец держал в руке список, читал его вслух, а художник отыскивал соответствующий номер. Не знаю, так ли уж хороши эти картины, но они, несомненно, очень старые, а некоторые из них еще и весьма любопытные. В большинстве своем они имели то преимущество, что я их видела, можно сказать, в первый раз, потому что дым и пыль времени едва не погубили их совсем.

– А вот эту картину я вижу впервые, – сказал отец. – В верхнем углу – имя, насколько могу разобрать, «Марция Карнштайн», и дата, «1698», и мне хотелось бы знать, как она здесь очутилась.

Я вспомнила ее; это была небольшая картина, примерно полтора фута в высоту, почти квадратная, без рамы, но она так потемнела от древности, что рассматривать ее было бесполезно.

Художник извлек ее с заметной гордостью. Картина была очень красива; она ошеломляла; она, казалось, жила. Это было изображение Кармиллы!

– Кармилла, дорогая, это просто чудо. На этой картине – ты, живая, улыбающаяся, готовая заговорить. Правда, красиво, папа? И посмотри – даже родинка на шее.

Отец с усмешкой подтвердил:

– Конечно, сходство поразительное. – Но смотрел он в другую сторону, не очень-то удивился и продолжал беседовать с реставратором, вполне достойным называться художником.

Тот со знанием дела рассуждал о портретах и других работах, которым его искусство только что вернуло свет и краски, в то время как я, вглядываясь в изображение, все более изумлялась.

– Можно мне повесить эту картину в своей комнате, папа? – спросила я.

– Конечно, дорогая, – улыбнулся отец. – Я очень рад, что ты обнаружила такое сходство. Если это так, то картина еще красивее, чем я предполагал.

Молодая дама словно бы не услышала этого столь приятного комплимента. Она откинулась на спинку сиденья, ее красивые глаза под длинными ресницами задумчиво глядели на меня; она улыбалась; казалось, она была в экстазе.

– И теперь легко прочесть имя в углу картины. Это не Марция. Здесь написано «Миркалла, графиня Карнштайн». Над именем изображение короны, а внизу надпись: «А. D. 1698». Я из рода Карнштайн, то есть мама из этого рода.

– Ах, – отозвалась Кармилла вяло, – я, видимо, тоже – очень отдаленное родство, очень древнее. Кто-нибудь из Карнштайнов еще жив сейчас?

– Нет, не осталось, наверное, никого, кто носил бы это имя. Род давно вымер – погиб, надо полагать, в одной из гражданских войн, – но руины замка находятся всего лишь в трех милях отсюда.

– Любопытно, – протянула она лениво. – Но посмотри, какая красивая луна! – Кармилла глядела в сторону приоткрытой двери холла. – Что, если нам немного прогуляться по двору, взглянуть на дорогу и на реку?

– Так похоже на ту ночь, когда ты к нам приехала.

Моя подруга с улыбкой вздохнула.

Она встала; обняв друг друга за талию, мы вышли на мощеный двор.

Не спеша, в полном молчании, мы прошли к подъемному мосту. Вид оттуда открывался чудесный.

– Значит, ты думала о той ночи. – Она почти шептала. – Ты рада, что я здесь?

– Я в восторге, дорогая Кармилла.

– И ты просила, чтобы картину, которая, по-твоему, похожа на меня, повесили у тебя в комнате, – пробормотала Кармилла со вздохом, крепче обняла меня за талию и уронила свою прелестную головку мне на плечо.

– Как ты романтична, Кармилла! Когда ты мне поведаешь свою историю, окажется, что это какой-то сплошной роман.

Она молча поцеловала меня.

– Я уверена, Кармилла, что ты была влюблена, что и сейчас продолжается какая-то любовная история.

– Я ни в кого не была влюблена и никогда не влюблюсь, – прошептала она, – разве что в тебя.

Как красива она была при лунном свете!

Взглянув на меня странно и робко, она проворно уткнула лицо в мой затылок и волосы, бурно, почти со всхлипом, вздохнула и вложила свою дрожавшую руку в мою ладонь.

Ее нежная пылающая щека прижалась к моей.

– Милая моя, – бормотала она, – я живу в тебе, а ты умрешь ради меня, ведь я так тебя люблю.

Я отшатнулась.

Кармилла смотрела на меня потухшими, бессмысленными глазами, лицо ее сделалось бледным и безжизненным.

– Кажется, похолодало, дорогая? – произнесла она сонно. – На меня напала дрожь – наверное, я задремала? Пойдем домой. Пойдем же, пойдем.

– У тебя нездоровый вид, Кармилла, немного бледный. Тебе непременно нужно выпить вина, – сказала я.

– Хорошо, выпью. Мне сейчас уже лучше. Еще немного, и будет совсем хорошо. Да, дай мне немножко вина, – отвечала Кармилла, когда мы подошли к двери. – Давай еще чуть-чуть посмотрим; может быть, я в последний раз любуюсь лунным светом вместе с тобой.

– Как ты себя чувствуешь, Кармилла, дорогая? Тебе действительно лучше?

Я встревожилась, как бы она не стала жертвой той странной эпидемии, которая распространилась в наших местах.

– Папа будет ужасно огорчен, – добавила я, – если решит, что ты почувствовала даже самое легкое недомогание и не дала нам немедленно знать. По соседству есть очень хороший доктор, тот самый, который был у папы сегодня.

– Не сомневаюсь, что хороший. Я знаю, какие заботливые вы все, но, дитя мое, я уже прекрасно себя чувствую. Это не болезнь, а просто легкая слабость. Говорят, это у меня вялость; я неспособна напрягаться, долго идти пешком – утомляюсь быстрее трехлетнего ребенка, а по временам мне совсем отказывают силы, и тогда я становлюсь такой, какою ты меня только что видела. Но после этого я легко прихожу в себя, в считаные минуты. Посмотри, все уже в порядке.

В самом деле так оно и было. Потом мы с ней долго самозабвенно болтали, и остаток вечера прошел без «страстей», как я это называла. Я имею в виду ее странный вид и безумные речи, которые приводили меня в смущение и даже пугали.

Однако ночью случилось событие, которое придало моим мыслям совершенно новый оборот и, кажется, даже Кармиллу потрясло так, что ее вялость на время уступила место энергии.

Глава VI. Очень странная болезнь

К тому времени, когда мы вернулись в гостиную и уселись пить кофе и шоколад (Кармилла, правда, не пила), моя подруга выглядела совершенно здоровой. Мадам и мадемуазель де Лафонтен присоединились к нам и составили небольшую карточную партию, а тем временем пришел папа – «на чайную церемонию», как он выражался.

Когда игра была закончена, отец сел на диван рядом с Кармиллой и спросил с легкой тревогой в голосе, не получала ли она со времени прибытия сюда известий от матери.

Она ответила:

– Нет.

Потом он спросил, не знает ли Кармилла, куда нужно адресовать сейчас письмо к ее матери.

– Не могу сказать, – отвечала она уклончиво, – но я уже подумывала об отъезде; я слишком злоупотребила вашей добротой и гостеприимством. Я вам доставила массу хлопот. Мне нужно бы взять завтра экипаж и поехать вослед маме; я знаю, где ее найти, только не смею проговориться.

– Об этом не может быть и речи! – воскликнул отец, к моему великому облегчению. – Мы не можем отпустить вас таким образом, и я соглашусь на ваш отъезд не иначе как в обществе вашей матушки, которая оказала нам честь, решившись оставить вас здесь до своего возвращения. Я был бы очень рад узнать, что вы поддерживаете с ней связь. Сегодня вечером известия о росте загадочной эпидемии, распространившейся в наших местах, стали еще тревожнее, и, лишенный возможности получить совет от вашей матери, я чувствую, моя прекрасная гостья, что на меня ложится очень большая ответственность. Но я сделаю все, что возможно. Одно ясно: вам не следует думать о том, чтобы покинуть нас без прямого указания вашей матушки. Слишком много огорчения принесет нам ваш отъезд, чтобы мы так легко на него согласились.

– Тысячу раз благодарю вас, сударь, за ваше гостеприимство, – откликнулась Кармилла с застенчивой улыбкой. – Вы все были бесконечно добры ко мне; за всю свою жизнь я очень редко бывала так счастлива, как в этом прекрасном château, на вашем попечении и в обществе вашей милой дочери.

После чего отец, довольный, со старомодной галантностью поцеловал ей руку. Эта краткая речь явно ему польстила.

Я, как обычно, проводила Кармиллу в ее комнату, и мы немного поболтали, пока она готовилась ко сну.

Наконец я сказала:

– Как ты думаешь, ты будешь когда-нибудь со мной вполне откровенна?

Она с улыбкой обернулась, но молчала, только продолжала улыбаться.

– Ты не отвечаешь? – настаивала я. – Значит, не можешь сказать ничего хорошего; мне не следовало тебя об этом спрашивать.

– Ты имеешь полное право спрашивать об этом или о чем угодно другом. Ты сама не знаешь, как ты мне дорога. У меня не может быть от тебя тайн. Но я связана клятвой, страшной клятвой, и не смею рассказать свою историю даже тебе. Уже близок час, когда ты все узнаешь. Ты будешь считать меня жестокой, эгоистичной, но любовь всегда эгоистична – чем пламенней, тем эгоистичней. Ты даже представить себе не можешь, как я ревнива. Ты должна идти со мной, любя меня, к смерти; или же ненавидеть меня, но все равно идти со мной, ненавидя, через смерть и дальше. Слова «равнодушие» не существует для моей апатичной натуры.

– Ну вот, Кармилла, ты снова принялась болтать эту дикую чепуху, – прервала я ее поспешно.

– Это не я, не маленькая дурочка со множеством капризов и причуд; это ради тебя какой-то мудрец говорит моими устами. Ты была когда-нибудь на балу?

– Нет же, опять ты за свое. Расскажи мне об этом. Это, должно быть, чудесно.

– Я почти все забыла, прошли годы с тех пор.

Я рассмеялась:

– Ты слишком молода. Ты не могла еще забыть свой первый бал.

– Я вспоминаю его, но с трудом. Все это мне видится, как ныряльщику, который смотрит на мир через плотную, текучую, но прозрачную среду. Случившееся в ту ночь спутало все воспоминания, заставило их потускнеть. Я едва не была убита в моей постели, я была ранена сюда, – она коснулась груди, – и с тех пор все изменилось.

– Ты едва не умерла?

– Да, едва не умерла… жестокая любовь… странная любовь, отнимающая жизнь. Любовь требует жертв, и жертв кровавых. А теперь пора спать. Мне так лень вставать и запирать дверь…

Она лежала, подложив свои маленькие ручки под щеку, так что они тонули в ее густых волосах, головка покоилась на подушке, а блестящие глаза сопровождали все мои движения. Она улыбалась робкой, непонятной мне улыбкой.

Я пожелала ей спокойной ночи и тихо вышла из комнаты, испытывая чувство неловкости.

Я часто задавалась вопросом, молится ли когда-нибудь наша прелестная гостья? Мне определенно ни разу не случалось видеть ее стоящей на коленях. Утром она спускалась в гостиную, когда наши семейные молитвы давно были прочитаны, а вечером ни разу не покидала гостиную, чтобы присоединиться к краткой общей молитве в холле.

Если бы во время одного из наших беззаботных разговоров случайно не выяснилось, что она была крещена, я бы не знала, считать ли ее христианкой. Я ни разу не слышала от нее ни одного слова о религии. Если бы я лучше знала свет, это особенное пренебрежение или антипатия не удивили бы меня так сильно.

Страхи нервозных людей заразительны, и люди схожего темперамента через некоторое время непременно начинают им подражать. Я позаимствовала у Кармиллы привычку запирать дверь спальни. Переняв ее причудливые опасения, я стала бояться вторжения ночных взломщиков или убийц. По ее примеру я обыскивала комнату, дабы убедиться, что нигде не затаился убийца или грабитель.

Приняв эти мудрые меры предосторожности, я ложилась в постель и засыпала всегда при свете. Это была очень давняя привычка, и ничто не могло побудить меня от нее отказаться.

В такой твердыне я могла спокойно отдыхать. Но сны проходят через каменные стены, освещают темные комнаты и затемняют светлые, а их персонажи свои выходы на сцену и уходы с нее совершают как им вздумается и смеются над дверными замками.

Этой ночью я видела сон, который стал началом очень странной болезни.

Я не могу назвать этот сон кошмаром, так как я ясно сознавала, что сплю. В то же время я понимала, что нахожусь в своей комнате и лежу в постели, как и было наяву. Я видела, или мне казалось, что вижу, комнату и мебель в ней в точности такими, как перед сном, только было очень темно. И тут я заметила, как у подножия кровати что-то мелькнуло – что именно, я различить не могла. Но скоро я разглядела, что это было черное, как сажа, животное, напоминающее громадного кота. Длиной оно было четыре-пять футов. Так я решила, когда обнаружилось, что это существо размерами не уступает каминному коврику. Животное продолжало ходить взад-вперед с гибкой и зловещей неугомонностью зверя в клетке. Кричать я не могла, хотя, как вы можете предположить, была испугана. Шаги зверя становились все быстрее, а в комнате стремительно темнело и наконец стало так темно, что я больше не различала ничего, кроме его глаз. Я почувствовала, как животное легко вспрыгнуло на кровать. Пара больших глаз приблизилась к моему лицу, и внезапно я ощутила жгучую боль, как будто две большие иглы, на расстоянии дюйма или двух одна от другой, вонзились мне в грудь. Я с криком проснулась. В комнате всю ночь горела свеча, и я увидела женскую фигуру, стоявшую в ногах кровати немного справа. Фигура была в темном свободном одеянии, распущенные волосы закрывали плечи. Она стояла как каменная: ни малейшего движения, ни дыхания. Пока я смотрела на нее, фигура каким-то образом переместилась ближе к двери; затем дверь открылась и она вышла.

Вместе с чувством облегчения ко мне вернулась способность дышать и двигаться. Моя первая мысль была, что это Кармилла вздумала подшутить надо мной и что я забыла запереть дверь своей комнаты. Я поспешила к двери и обнаружила, что она закрыта, как обычно, изнутри. Выглянуть наружу я побоялась – меня охватил самый настоящий ужас. Я кинулась в постель, накрыла голову одеялом и ни жива ни мертва пролежала до утра.

Глава VII. Нисхождение

Бесполезно и пытаться передать вам, с каким ужасом я до сих пор вспоминаю происшествие той ночи. Это не похоже на преходящий испуг, вызванный страшным сном. Со временем страх, казалось, усиливался и пропитывал собой комнату, где явилось привидение, и даже мебель, которая его окружала.

На следующий день я не решалась остаться одна ни на минуту. Я рассказала бы все папе, если бы не два обстоятельства. Во-первых, я боялась, что он посмеется над моим рассказом, а мне об этом невыносимо было и подумать; во-вторых, папа мог бы вообразить, что я стала жертвой таинственной болезни, распространившейся в округе. У меня самой таких опасений не было, а так как отцу в последнее время нездоровилось, мне не хотелось его тревожить.

Довольно было моих двух добрых приятельниц, мадам Перродон и бойкой мадемуазель де Лафонтен. Они обе заметили, что я расстроена и взволнована, и наконец пришлось поведать им о своих тревогах.

Мадемуазель рассмеялась, но мадам Перродон казалась обеспокоенной.

– Кстати, – воскликнула мадемуазель со смехом, – в длинной липовой аллее, под окном спальни Кармиллы, завелись привидения!

– Вздор! – воскликнула мадам, которая, вероятно, сочла такой разговор неуместным. – От кого вы это слышали, милочка?

– Мартин рассказывает, что он дважды, когда чинили старые ворота, вставал до рассвета и оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, которая шла по липовой аллее.

– Еще бы не видел, ведь на лугу пасутся коровы, а их надо доить, – заметила мадам.

– Разумеется, но дурню вздумалось испугаться, и не как-нибудь, а до полусмерти.

– Только ни слова об этом Кармилле, ведь аллея видна из окна ее комнаты, – вмешалась я, – а Кармилла еще большая трусиха, чем я, если это, конечно, возможно.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную позже, чем обычно.

– Этой ночью я так испугалась, – сказала она, когда мы собрались вместе. – Уверена, мне привиделось бы что-нибудь жуткое, если бы не амулет этого несчастного маленького горбуна, которого я так ругала. Мне снилось, как черная тень ходит у моей кровати, я проснулась в полнейшем ужасе, и несколько секунд мне действительно чудилась у камина темная фигура, но я нащупала под подушкой свой амулет, и фигура тут же исчезла. Если бы у меня не было амулета, наверняка явилось бы чудище и, возможно, стало бы меня душить, как тех несчастных, о которых нам рассказывали.

– Послушай, – вмешалась я и пересказала свое приключение. Во время рассказа Кармилла выглядела до полусмерти напуганной.

– А амулет был близко? – спросила она серьезно.

– Нет, я его бросила в китайскую вазу в гостиной, но теперь я, конечно, возьму его с собой, когда буду ложиться спать, раз ты в него так веришь.

За давностью лет я уже не помню, даже не представляю себе, как я смогла настолько преодолеть свой страх, чтобы ночью улечься спать в одиночестве в своей комнате. Помню отчетливо, что приколола амулет к подушке. Я заснула почти мгновенно и спала всю ночь даже крепче, чем обычно.

Следующую ночь я провела так же. Спала прекрасно: глубоко и без снов. Но проснулась с ощущением усталости и тоски, однако легким, не чрезмерным.

– Ну, что я тебе говорила? – воскликнула подруга, когда я описала, как спокойно спала. – Я и сама так чудесно выспалась этой ночью; я приколола амулет к ночной рубашке, на грудь. В предыдущую ночь он был слишком далеко. Я абсолютно уверена, что все это – воображение, кроме снов. Я всегда считала, что сны приносят злые духи, но наш доктор сказал, что это не так. Просто пролетает лихорадка или другая какая-нибудь болезнь – он говорил, так часто случается, – и стучится в дверь, а войти не может. Вот она и подает мимоходом тревожный сигнал.

– А в чем тогда заключаются чары амулета, как ты думаешь?

– Он окурен или пропитан каким-то лекарством, это противоядие против малярии.

– Так, значит, он действует только на тело?

– Конечно. Не думаешь же ты, что злые духи боятся каких-то обрывков ленты или ароматических веществ из аптекарской лавки? Нет, это болезни, носясь в воздухе, сначала затрагивают наши нервы и таким образом поражают мозг, но, прежде чем они овладевают тобой, противоядие их отгоняет. Я уверена, именно так и действует амулет. Никакого волшебства, все вполне естественно.

Как бы мне хотелось согласиться с Кармиллой! Однако я старалась, и неприятные впечатления стали изглаживаться из памяти.

Несколько ночей я спала спокойно, но каждое утро чувствовала ту же усталость и была вялой целый день. Я не узнавала себя. Меня постепенно охватывала странная меланхолия, и мне не хотелось от нее избавляться. Появились туманные мысли о смерти. Мной исподволь овладевало представление, что я медленно слабею, и оно, как ни странно, не было мне неприятно. Мысль эта была печальной, но состояние, ею вызванное, одновременно и сладостным. Что бы со мной ни происходило, моя душа с этим примирилась.

Я не допускала и мысли, что больна, не соглашалась ни признаться в этом папе, ни сказать, чтобы послали за доктором.

Кармилла проявляла еще большую привязанность ко мне, чем раньше, и странные приступы томного обожания случались с ней еще чаще. Она пожирала меня глазами со все большим пылом, по мере того как убывали мои телесные и душевные силы. Это походило на вспышки умопомешательства и всегда неприятно поражало меня.

Не сознавая этого, я тогда находилась на далеко не первой стадии самой странной болезни, какой когда-либо страдал смертный. Ее начальные симптомы обладают неизъяснимым очарованием – что совершенно примиряло меня с разрушительным действием этой стадии болезни. Удовольствие усиливалось, пока не достигло определенной точки, после чего к нему постепенно стал примешиваться ужас, который, как вы убедитесь, наконец обесцветил и извратил все мое существование.

Первая перемена, которая произошла со мной, была довольно приятной. Я подошла тогда очень близко к тому поворотному пункту, от которого начинается нисхождение в бездну Аверна, или в преисподнюю.

Во время сна меня начали посещать какие-то смутные странные ощущения. В первую очередь это был приятный, прохладный трепет, какой испытываешь в воде, когда плывешь против течения. Вскоре к нему добавились сны, которые казались нескончаемыми и были так смутны, что мне никогда не удавалось вспомнить ни обстановку, ни персонажей, ни сколько-нибудь связный эпизод. От этих снов душу тяготила усталость, как после долгого периода большого умственного напряжения и опасности. Припоминалось, что я в каком-то темном месте разговаривала с людьми, которых не могла разглядеть. Особенно запечатлелся в памяти отчетливый женский голос, очень низкий, доносившийся как будто с большого расстояния, медленный, вызывавший всегда ощущение неизъяснимой торжественности и страха. Иногда мне чудилось, что чья-то рука мягко движется вдоль моей щеки и затылка. Иной раз словно бы теплые губы целовали меня, и поцелуи становились более долгими и нежными, когда добирались до шеи, но здесь губы замирали. Мое сердце билось быстрее, дыхание невероятно учащалось – и прерывалось совсем; затем следовали рыдания, перераставшие в удушье, ужасные конвульсии, и я теряла сознание.

Прошло уже три недели с начала этой непонятной болезни. Недомогание за последнюю неделю сказалось на моей внешности: лицо было утомленное, побледневшее, глаза расширились, под ними появились темные круги.

Отец часто спрашивал, не больна ли я, но с упрямством, которое мне теперь трудно объяснить, я продолжала уверять, что совершенно здорова.

До известной степени это было правдой. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться ни на какие нарушения в организме. Моя болезнь казалась плодом воображения или нервного расстройства, и, хотя муки были ужасны, я с болезненной скрытностью хранила их при себе.

Это не могла быть та жуткая болезнь, которую крестьяне называли «упырь», потому что я болела уже три недели, а у них болезнь длилась три дня, иногда чуть больше, после чего смерть прекращала их страдания.

Кармилла жаловалась на плохие сны и возбужденные нервы, но ее нездоровье ни в коем случае не внушало таких тревог, как мое. Я говорила уже, что мое состояние было крайне опасным. Если бы я отдавала себе отчет в том, в каком положении нахожусь, я на коленях взывала бы о помощи и совете. На меня действовал наркотик чужого скрытого влияния, и мое восприятие притупилось.

Сейчас я собираюсь рассказать вам об одном сне, который привел к странному открытию.

Однажды ночью вместо голоса, который я привыкла слышать в темноте, мне послышался другой голос – мелодичный и нежный и в то же время грозный, – который сказал: «Твоя мать предостерегает тебя: берегись убийцы». Тут же неожиданно вспыхнул свет, и я увидела Кармиллу, стоявшую у изножия моей кровати в белой ночной рубашке и с подбородка до ног залитую кровью.

Я проснулась с криком. Мной владела одна мысль: Кармиллу убивают. Я помню, как вскочила с кровати, и дальше, как стою в коридоре и зову на помощь.

Мадам и мадемуазель, испуганные, выбежали из своих комнат. В коридоре всегда горела лампа; гувернантки обнаружили меня и узнали о причине переполоха.

Я настояла на том, чтобы постучать в дверь комнаты Кармиллы. Ответа не последовало. Мы принялись громко колотить в дверь. Мы звали Кармиллу, но все тщетно.

Нас охватила безумная тревога, потому что дверь была закрыта. В панике мы поспешили назад, в мою комнату. Здесь мы долго и неистово звонили в колокольчик. Если бы папина комната находилась в этом крыле дома, мы тут же позвали бы его на помощь. Но, увы, туда не долетало ни звука, а на далекую вылазку никто из нас не решился.

Вскоре, однако, по лестнице взбежали слуги. Тем временем я надела халат и комнатные туфли, и мои компаньонки также успели привести себя в порядок. Узнав голоса слуг, доносившиеся из коридора, мы вместе вышли из комнаты и возобновили наши, по-прежнему бесплодные, призывы у комнаты Кармиллы. Я велела мужчинам выломать запоры. Они это сделали, и мы, высоко подняв горящие свечи, остановились в дверях и заглянули в комнату.

Мы звали Кармиллу, но ответа так и не было. Мы тщательно осмотрели комнату. Ничего особенного там не обнаружилось. Спальня оставалась в том же виде, в каком я ее покинула, пожелав своей подруге доброй ночи. Но Кармилла исчезла.

Глава VIII. Поиски

При виде комнаты, совершенно нетронутой, если не считать следов нашего насильственного вторжения, мы немного остыли и вскоре образумились настолько, что отпустили мужчин. Мадемуазель пришло в голову, что Кармилла, возможно, проснулась от грохота и стука в дверь, в панике выскочила из постели и спряталась в стенном шкафу или за гардиной и теперь не может, конечно, оттуда выйти, пока не удалятся мажордом и его верные мирмидоняне. После этого мы снова принялись искать и звать ее.

Но все было бесполезно. Наши недоумение и тревога росли. Мы осмотрели окна, но они были закрыты. Я умоляла Кармиллу, если она спряталась, положить конец этой жестокой шутке – выйти и успокоить нас, но тщетно. К тому времени я убедилась, что Кармиллы нет ни в спальне, ни в туалетной комнате, дверь которой оставалась закрытой снаружи. Там ее и быть не могло. Я терялась в догадках. Может быть, Кармилла обнаружила один из тех тайных переходов, которые, по словам старой экономки, имелись в замке, хотя сведений об их точном местоположении не сохранилось? Через некоторое время, без сомнения, будут разрешены все загадки, которые сейчас ставят нас в тупик.

Был пятый час, и я предпочла провести остаток ночи в комнате мадам. Дневной свет не принес разгадки.

На следующее утро все домочадцы во главе с моим отцом включились в лихорадочные хлопоты. Замок был обыскан сверху донизу. Парк тоже. Никаких следов пропавшей обнаружить не удалось. Собирались обшаривать дно реки; отец был в отчаянье: как он встретит мать несчастной девушки, что ей скажет? Я тоже рвала на себе волосы, но мое горе было совсем иного рода.

Утро прошло в тревоге и возбуждении. Был уже час дня, а известий не поступало. Я поднялась в комнату Кармиллы и обнаружила ее стоявшей перед туалетным столиком. Меня словно громом поразило. Я не могла поверить своим глазам. Она поманила меня молча своим изящным пальчиком. Ее лицо выражало крайний испуг.

Вне себя от радости я бросилась к ней; снова и снова целовала и обнимала ее. Потом начала бешено звонить в колокольчик, желая созвать как можно больше народу, чтобы успокоительное известие поскорее дошло до моего отца.

– Кармилла, дорогая, что было с тобой все это время? Мы умирали от беспокойства, – воскликнула я. – Где ты была? Как вернулась?

– Эта ночь была ночью чудес, – отозвалась она.

– Ради бога, объясни все, что можешь.

– В третьем часу ночи, – сказала она, – когда я, как обычно, легла в постель, двери моей спальни были закрыты: и та, что ведет в туалетную комнату, и та, что выходит в галерею. Я спала спокойно и, насколько помню, без снов, но проснулась несколько минут назад на диване в туалетной комнате и обнаружила, что дверь в спальню открыта, а другая дверь взломана. Не понимаю, почему я не очнулась раньше? Стоял, должно быть, ужасный шум, а я сплю очень чутко; и как меня могли перенести с постели на диван, не разбудив при этом? Я ведь просыпаюсь от малейшего движения!

К тому времени мадам, мадемуазель, отец и бóльшая часть слуг были уже в комнате. Кармиллу, конечно, засыпали вопросами, поздравлениями и приветствиями. Но им она могла сказать только то же, что и мне, и, казалось, менее всех других была способна придумать какое-нибудь объяснение происшедшему.

Мой отец прошелся по комнате взад-вперед, размышляя. На мгновение я перехватила направленный на него взгляд Кармиллы – хмурый и хитрый.

Когда отец отослал слуг, а мадемуазель ушла на поиски бутылочки валерианы и нюхательной соли, в комнате Кармиллы не оставалось никого из посторонних, кроме отца, мадам и меня самой. Отец в задумчивости подошел к Кармилле, очень мягко взял ее за руку, подвел к дивану и сел рядом с ней.

– Вы меня простите, дорогая, если я рискну высказать одно предположение и задать вам один вопрос?

– Кто же имеет на это больше прав? – отозвалась она. – Спрашивайте обо всем, что вам угодно, и я отвечу. Но от всего, что произошло, у меня осталось только недоумение. Я абсолютно ничего не знаю. Задавайте любые вопросы, какие вам вздумается. Но вам, конечно, известны мои обязательства перед матерью.

– Конечно, дитя мое. Я не буду касаться тех предметов, о которых вы обязаны молчать. Итак, чудеса этой ночи заключаются в том, что вас подняли с кровати и перенесли в другую комнату, не разбудив при этом. Когда это случилось, как представляется, окна были закрыты, а обе двери заперты изнутри. Я скажу вам, как я объясняю эти события, а сначала задам вопрос.

Кармилла сидела, опершись на руку. Вид у нее был унылый. Мадам и я слушали, затаив дыхание.

– Вопрос такой: не велась ли когда-нибудь речь о том, что вы ходите во сне?

– Никогда, разве что в детстве.

– Но в детстве вам случалось ходить во сне?

– Да, случалось, я знаю. Мне об этом часто говорила моя старая няня.

Отец улыбнулся и кивнул.

– Произошло вот что. Во сне вы поднялись с постели, отперли дверь, но не оставили ключ в замке, как обычно, а взяли с собой. Вы закрыли дверь снаружи, опять вынули ключ и, прихватив его с собой, отправились в одну из двадцати пяти комнат на этом этаже или в другие помещения, выше этажом или ниже. Здесь так много комнат и чуланов, такое множество громоздкой мебели, такие скопления старого хлама, что этот старый дом меньше чем за неделю полностью не обыскать. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

– Да, но не все, – ответила Кармилла.

– А как ты, папа, объяснишь, что она оказалась на диване в туалетной комнате, которую мы обыскали так тщательно?

– Мадемуазель Кармилла пришла туда, по-прежнему во сне, после того как вы обыскали комнату, а потом внезапно проснулась, увидела, где находится, и была удивлена не меньше всех других. Желал бы я, чтобы все тайны имели такое же простое и невинное объяснение, как ваша тайна, Кармилла, – сказал он со смехом. – Итак, мы можем поздравить себя: для того чтобы самым правдоподобным образом объяснить происшедшее, нам не пришлось привлекать ни действие наркотика, ни попытку взлома, ни отравление, ни ведьм – ничего такого, что могло бы встревожить Кармиллу или кого-нибудь еще.

Кармилла выглядела очаровательно, прекраснее и представить себе невозможно. Я подумала, что свойственная ей грациозная томность еще больше подчеркивает ее красоту. Думаю, отец молча сравнивал ее со мной, потому что он сказал:

– Хотел бы я, чтобы моя бедная Лора выглядела поздоровее. – И вздохнул.

Таким образом, всем нашим тревогам благополучно пришел конец, а Кармилла возвратилась к своим друзьям.

Глава IX. Доктор

Так как Кармилла и слышать не хотела о том, чтобы в ее комнате спала служанка, той, по распоряжению отца, была устроена постель рядом с дверью спальни; таким образом, попытка нашей гостьи предпринять еще одну подобную прогулку была бы пресечена тут же, в дверях.

Ночь прошла спокойно, а рано утром пришел доктор осмотреть меня. Отец послал за ним без предупреждения.

Мадам проводила меня в библиотеку, где ожидал тот самый важный маленький доктор с пудреными волосами и в очках, которого я упоминала раньше.

Я поведала ему свою историю. Во время рассказа он все больше мрачнел.

Мы с ним стояли в одной из оконных ниш, лицом к лицу. Когда я закончила рассказ, доктор прислонился к стене и с интересом, к коему примешивался ужас, устремил на меня серьезный взгляд.

После минутного размышления он спросил мадам, нельзя ли ему повидать моего отца.

Послали за отцом. Тот вошел и с улыбкой произнес:

– Полагаю, доктор, вы хотите сказать, что я, старый дурак, зря вас сюда позвал? Надеюсь, так оно и есть.

Но его улыбка померкла, когда доктор, с очень мрачным видом, знаком подозвал его к себе.

Они некоторое время беседовали в той самой нише, где доктор только что говорил со мной. Похоже, шел серьезный спор. Мы с мадам, сгорая от любопытства, стояли в дальнем конце этой обширной комнаты. До нас не долетело ни единого слова, потому что говорили они очень тихо, а фигура доктора была полностью скрыта глубокой оконной нишей. Что касается отца, то виднелись только нога, рука и плечо. Думаю, голоса звучали еще глуше из-за большой глубины ниши, образуемой окном и толщей стен.

Через некоторое время отец выглянул в комнату; он был бледен, задумчив и, как мне показалось, взволнован.

– Лора, дорогая, подойди сюда на минутку. Мадам, доктор говорит, что вас мы сейчас беспокоить не станем.

Я подошла, впервые почувствовав некоторую тревогу, потому что, хотя была очень слаба, больной себя не считала. Человеку всегда кажется, что силы можно восстановить в любую минуту, когда пожелаешь.

Как только я приблизилась, отец протянул мне руку, глядя, однако, на доктора, и сказал:

– Это, конечно, очень странно; мне трудно это понять. Лора, иди сюда, дорогая. Послушай теперь доктора Шпильсберга и соберись.

– Вы упоминали ощущение, похожее на укол двух игл, пронзающих кожу где-то возле шеи, в ту ночь, когда в первый раз видели страшный сон. Вы уже не чувствуете в этом месте боли?

– Нет, ничуть.

– Вы не могли бы указать пальцем место этого предполагаемого укола?

– Немного ниже горла – здесь, – ответила я. Место, которое я указала, было прикрыто воротом домашнего платья.

– Теперь убедитесь сами, – сказал доктор. – Вы не будете возражать, если отец немножко опустит ворот вашего платья? Это необходимо, чтобы определить симптомы болезни.

Я согласилась. Это было всего лишь на дюйм-два ниже края воротника.

– Господи – вот оно! – воскликнул мой отец, побледнев.

– Теперь вы убедились сами, – произнес доктор с мрачным удовлетворением.

– Что это? – воскликнула я, пугаясь.

– Ничего, моя милая юная госпожа, кроме небольшого синячка размером с кончик вашего пальца. А теперь, – продолжал он, обращаясь к отцу, – вопрос в том, что нам делать?

– Это опасно? – взмолилась я, вся дрожа.

– Не думаю, моя дорогая, – ответил доктор. – Я не вижу, почему бы вам не выздороветь. Не вижу, почему бы вам не начать выздоравливать уже сейчас. Именно в этом месте возникает ощущение удушья?

– Да.

– И – постарайтесь припомнить получше – именно из этого места распространяются волны, которые вы описали, похожие на холодный встречный поток?

– Кажется, да. Думаю, так и есть.

– Ага, видите? – добавил он, обращаясь к моему отцу. – Могу я поговорить с мадам?

– Конечно.

Доктор подозвал к себе мадам и сказал:

– Я нахожу, что эта юная особа серьезно больна. Надеюсь, болезнь пройдет без последствий, но нужно будет предпринять некоторые шаги, какие именно – я вскоре вам объясню. А тем временем, мадам, будьте добры не оставлять мисс Лору одну ни на минуту. Это все, что я могу предписать сейчас. Это чрезвычайно важно.

– Я знаю, что мы можем на вас положиться, мадам, – добавил отец.

Мадам с жаром заверила его в этом.

– Что касается тебя, дорогая Лора, – уверен: ты выполнишь предписания доктора. Я хотел бы попросить вашей консультации по поводу еще одной пациентки. Ее симптомы слегка напоминают симптомы моей дочери, с которыми вы только что ознакомились. Они намного слабее проявляются, но по характеру – те же. Эта юная госпожа – наша гостья. Вы сказали, что сегодня вечером будете в наших краях. Было бы прекрасно, если бы вы у нас поужинали и осмотрели эту молодую особу. Она встает не раньше полудня.

– Благодарю вас, – отозвался доктор. – Я буду у вас около семи вечера.

Оба повторили напоследок все свои распоряжения и вместе вышли из дому. Я видела, как они прогуливались взад-вперед между дорогой и рвом, по заросшей травой площадке перед замком, судя по всему погруженные в серьезный разговор.

Доктор назад не вернулся. Он сел на лошадь, попрощался с отцом и поехал через лес в восточном направлении. Тут же к замку со стороны Дранфельда подъехал посыльный с письмами, спешился и протянул моему отцу мешок.

Тем временем мы с мадам пытались докопаться до причин тех странных и серьезных предписаний, которые в один голос дали нам доктор и мой отец. Мадам (как она потом сказала мне) предположила, что доктор опасается внезапного припадка и того, что, не получив своевременно помощи, я могу скончаться или, по крайней мере, серьезно пострадать.

Мне такое объяснение не пришло в голову, и я вообразила (возможно, к счастью для себя), будто цель предписаний – всего-навсего обеспечить меня компаньонкой, которая проследит, чтобы я не переутомлялась, не ела незрелых фруктов и не делала всех тех бесчисленных глупостей, к которым, как принято считать, склонна молодежь.

Приблизительно через полчаса вошел отец с письмом в руках:

– Это письмо запоздало – оно от генерала Шпильсдорфа. Он мог быть здесь еще вчера, но приедет завтра, а может, и сегодня.

Папа вложил мне в руку вскрытое письмо, но не выглядел радостным, как обычно в предвкушении приезда гостей, особенно таких любимых, как генерал. Напротив, казалось, он предпочел бы, чтобы генерал провалился в тартарары. Заметно было, что у отца на уме какая-то тайная мысль.

– Папа, милый, ты мне расскажешь?.. – начала я, внезапно взяв его за руку и умоляюще заглядывая ему в лицо.

– Возможно. – Он ласково погладил меня по голове.

– Доктор считает, что я очень больна?

– Нет, дорогая; он думает, что, если принять необходимые меры, ты будешь совсем здорова или, по крайней мере, на пути к полному выздоровлению через день либо два, – ответил он немного сухо. – Было бы лучше, если бы наш милый генерал выбрал другое время, то есть мне хотелось бы, чтобы ты была вполне здорова и могла принять его.

– Но скажи, папа, – настаивала я, – чем я больна, по мнению доктора?

– Ничем; оставь меня, – отрезал он. Я никогда не видела его в таком раздражении. Заметив, вероятно, что я обижена, отец поцеловал меня и добавил: – Через день-два ты все узнаешь; то есть все, что известно мне. А пока выбрось это из головы.

Он повернулся и вышел из комнаты. Но, прежде чем я начала обдумывать все эти странности и строить предположения, отец вернулся и объявил, что собирается в Карнштайн, распорядился приготовить экипаж к двенадцати, и что мы с мадам должны сопровождать его. Он едет по делу, чтобы повидать священника, живущего неподалеку от этих живописных мест. А Кармилла, которая никогда там не была, может, когда встанет, присоединиться к мадемуазель. Та повезет все необходимое для пикника, который мы устроим в развалинах замка.

В двенадцать я была готова, и вскоре мы отправились на задуманную отцом прогулку. От подъемного моста мы повернули направо и поехали через крутой готический мост к западу, в сторону покинутой деревни и руин замка Карнштайн.

Ничего замечательней такой прогулки в лесу я и представить себе не могу. Пейзаж разнообразят отлогие холмы и лощины, поросшие красивым лесом, совершенно лишенным той правильности, какой отличаются искусственные насаждения или культивированный ландшафт.

Неровности местности часто уводят дорогу в сторону и заставляют ее красиво петлять, огибая края оврагов и крутые склоны холмов. Многообразие ландшафта кажется неисчерпаемым.

На одном из таких поворотов мы внезапно наткнулись на нашего старого друга генерала, который направлялся нам навстречу в сопровождении верхового слуги. Его багаж везли следом в наемной повозке. Когда мы остановились, генерал спешился и после обычных приветствий легко позволил себя уговорить и занял свободное место в экипаже, а слугу с лошадью отослал в замок.

Глава X. Осиротевший

В последний раз мы видели нашего соседа около десяти месяцев назад, но за это время он, казалось, постарел на несколько лет. Он похудел; свойственное ему прежде выражение добродушной безмятежности уступило место печали и тревоге. Темно-голубые глаза генерала, всегда пронзительные, теперь горели суровым огнем под лохматыми седыми бровями. Люди не меняются так под влиянием одного только горя; здесь, казалось, примешивались и другие, гневные чувства.

Не успели мы двинуться в путь, как генерал, со своей обычной прямотой, завел разговор о том, как он осиротел, по его выражению, со смертью своей любимой племянницы и воспитанницы. И тут он заговорил тоном крайнего озлобления и ярости, проклиная «адское коварство», жертвой которого она стала, и, дозволяя гневу взять верх над благочестием, удивлялся долготерпению Господню, попускающему существовать на земле страстям столь чудовищным и злобе столь дьявольской.

Мой отец, сразу заподозривший, что произошло нечто из ряда вон выходящее, попросил генерала, если это не будет для него чересчур мучительно, изложить нам обстоятельства, ставшие, по его мнению, достаточным поводом для таких драматических высказываний.

– Охотно бы рассказал, – промолвил тот, – но вы мне не поверите.

– Почему же? – спросил отец.

– Потому, – с вызовом ответил генерал, – что вы не верите ничему, вступающему в противоречие с вашими предубеждениями и иллюзиями. Я помню время, когда сам был таким, но с тех пор я многому научился.

– Испытайте меня. Я не такой догматик, как вы думаете. Кроме того, мне очень хорошо известно, что вы вообще не привыкли чему-либо верить без доказательств, и поэтому я весьма склонен уважать ваши суждения.

– Вы правы, предполагая, что меня нелегко было заставить поверить в чудеса, – а то, что со мной произошло, иначе не назовешь; экстраординарные доказательства вынудили меня считаться с фактами, которые решительно противоречат всем моим прежним воззрениям. Я стал жертвой заговора сверхъестественных сил.

Невзирая на недавнее заявление отца о вере в проницательность генерала, я заметила, как в тот миг он бросил на собеседника взгляд, в котором сквозило явное сомнение в его вменяемости.

К счастью, генерал этого не видел. Он с мрачным интересом оглядывал поляны и лесные панорамы, открывавшиеся перед нами.

– Вы направляетесь к руинам Карнштайна? – спросил он. – Да, это счастливое совпадение. Я, знаете ли, собирался попросить вас отвезти меня туда, чтобы их осмотреть. Я сейчас провожу некоторые исследования… Там ведь имеется разрушенная капелла, а в ней множество гробниц, принадлежащих этому угасшему роду.

– Так там, значит… Любопытно, – проговорил отец. – Уж не подумываете ли вы объявить себя наследником титула и состояния?

Отец сказал это весело, но генерал не присоединился к его смеху, даже не улыбнулся, как того требует вежливость, в ответ на шутку друга; напротив, вид у него был мрачный и даже свирепый. Мысли его были сосредоточены на чем-то, вызывавшем гнев и ужас.

– Отнюдь нет, – возразил он резко. – Я намереваюсь извлечь из-под земли кое-кого из этих распрекрасных особ. Я надеюсь, с Божьей помощью, совершить там благочестивое святотатство, которое избавит нашу землю от неких монстров, а честным людям даст возможность спокойно спать в своих постелях, не подвергаясь нападению убийц. Я должен, дорогой друг, рассказать вам о странных вещах; настолько странных, что несколько месяцев назад я сам отверг бы их, сочтя невероятными.

Мой отец снова взглянул на него, но на этот раз без недоверия, а скорее с пониманием и тревогой.

– Род Карнштайн, – сказал отец, – угас давно: по меньшей мере столетие назад. Моя дорогая жена по материнской линии происходила от Карнштайнов. Но имя и титул давно перестали существовать. Замок в руинах; даже деревня заброшена; в последний раз там видели дымок над крышею полвека назад, а теперь уже и крыш не осталось.

– Совершенно верно. Я многое об этом узнал со времени нашей последней встречи; многое, что вызовет ваше удивление. Но лучше рассказать все по порядку. Вы видели мою воспитанницу, мое дитя – так я ее могу назвать. Никогда не было создания более прекрасного, а всего лишь три месяца назад – и более цветущего.

– Да, бедная девочка! Когда я видел ее в последний раз, она, несомненно, была очень красива. Не могу выразить, как я был поражен и опечален. Я знаю, дорогой друг, каким это было для вас ударом.

Он взял генерала за руку, и они обменялись сердечным рукопожатием. В глазах старого солдата показались слезы. Он не пытался их скрыть. Он сказал:

– Мы с вами очень старые друзья; я знал, что вы будете мне сочувствовать, бездетному старику. Она была мне очень дорога; за заботу она платила искренней любовью, согревавшей мой дом и делавшей мою одинокую жизнь счастливой. Теперь всему конец. Срок, отпущенный мне на земле, близится к пределу, но, с Божьей помощью, надеюсь, прежде чем умру, оказать услугу человечеству и стать орудием Небес, отомстив демонам, что убили мое бедное дитя в расцвете молодости, надежд и красоты.

– Вы только что посулили рассказать нам все по порядку, – напомнил мой отец. – Прошу, сделайте это; уверяю, мной руководит не простое любопытство.

К тому времени мы достигли развилки, где от дороги в Карнштайн ответвляется дорога на Друншталль, откуда приехал генерал.

– Далеко еще до руин замка? – спросил генерал, беспокойно глядя вперед.

– Около полулиги. Прошу вас, расскажите нам свою историю, как обещали.

Глава XI. История

– Охотно, – произнес генерал с усилием и после короткой паузы, приведя в порядок свои мысли, приступил к рассказу, одному из самых странных, какие мне доводилось слышать. – Получив ваше любезное приглашение, моя дорогая девочка с большим удовольствием предвкушала визит к вашей очаровательной дочери. – Здесь генерал отвесил мне галантный, но меланхолический поклон. – Тем временем мы были приглашены к моему старому другу, графу Карлсфельду, чей замок находится в шести лигах по ту сторону Карнштайна. Мы должны были принять участие в fetes[80], которые, как вы помните, он устраивал в честь своего сиятельного гостя, великого князя Карла.

– Да, и, вероятно, это были блестящие торжества, – вставил отец.

– Княжеские! Но ведь его гостеприимство поистине королевское. Не иначе как он владеет лампой Аладдина. В ту ночь, с которой начались мои несчастья, был устроен великолепный маскарад. Парк был открыт, деревья увешаны цветными фонарями. Такого фейерверка, как там, не видел даже Париж. А музыка – это, как вы знаете, моя слабость, – что за восхитительная музыка! Оркестр, возможно, лучший в мире и лучшие певцы, из крупнейших оперных театров Европы. Вы прогуливаетесь по парку, среди фантастической иллюминации; замок осиян луной, из расположенных длинными рядами многочисленных окон струится яркий свет, и до вас внезапно долетают, постепенно нарастая, восхитительные голоса из какой-нибудь тихой рощи или со стороны озера, с лодок… Видя и слыша все это, я как будто переносился в дни своей далекой юности, исполненные романтики и поэзии.

Когда закончился фейерверк и начался бал, мы вернулись в роскошную анфиладу, открытую для танцующих. Бал-маскарад, как всем известно, – красивое зрелище, но такого великолепия, как в тот раз, я никогда еще не видел.

Собралось весьма аристократическое общество. Я был едва ли не единственным из присутствующих, кто ничего собой не представлял.

Моя дорогая девочка выглядела совершенной красавицей. Маски на ней не было. Возбуждение и восторг придали неизъяснимое очарование ее чертам, и без того прелестным. Я заметил молодую даму в маске, великолепно одетую, которая, как мне показалось, следила за моей воспитанницей с необычайным интересом. Эта дама уже не в первый раз попадалась мне на глаза. Я видел ее тем вечером: сперва в большом холле, затем на террасе под окнами замка, когда она прогуливалась вблизи нас, все так же присматриваясь. Ее сопровождала дама постарше, тоже в маске, одетая богато и нарядно и державшаяся с достоинством, как важная особа. Если бы лицо молодой дамы было открыто, я, конечно, мог бы определить точнее, действительно ли она наблюдает за моей бедной девочкой. Теперь я совершенно уверен, что так оно и было.

Мы находились тогда в одной из гостиных. Моя бедная дорогая девочка присела отдохнуть после танцев на один из стульев у двери; я стоял рядом. Две вышеупомянутые дамы подошли к нам, и та, что была моложе, села на соседний стул, а ее старшая компаньонка встала рядом со мной и некоторое время негромко говорила что-то своей подопечной – что именно, я не разобрал.

Воспользовавшись привилегиями, данными тем, кто носит маску, она обратилась ко мне и тоном старой приятельницы, называя меня по имени, завела разговор, крайне возбудивший мое любопытство. Она упоминала многие места, где мы встречались: при дворе, в знатных домах. Она намекала на незначительные случаи, о которых я давно и думать забыл, но воспоминания о них, как обнаружилось, подспудно жили во мне и тут же явились на Божий свет.

Я был поражен, заинтригован, и мне не терпелось узнать, кто же она такая. Но все расспросы загадочная дама парировала весьма искусно и деликатно. Ее знакомство со многими эпизодами моей жизни казалось почти необъяснимым; ей, по-видимому, доставляло естественное, в общем-то, удовольствие возбуждать и дразнить мое любопытство и наблюдать, как я, совершенно озадаченный, бросался от одного предположения к другому.

Тем временем молодая дама, которую ее мать, раз или два обратившись к ней, называла странным именем Милларка, так же просто и непринужденно вступила в беседу с моей воспитанницей.

Она сослалась на то, что ее мать – моя очень давняя знакомая. Она рассуждала о преимуществах той дерзости, которая дозволяется маскам, с дружеской непринужденностью похвалила платье моей воспитанницы и очень изящно восхитилась мимоходом ее красотой. Молодая дама развлекала мою племянницу, забавно критикуя публику, толпившуюся в бальном зале, и смеялась над шутками моей бедной девочки. Она была, когда ей этого хотелось, очень остроумной и живой собеседницей, и через короткое время девушки уже сделались близкими подругами, а молодая незнакомка опустила свою маску, под которой обнаружилось поразительно красивое лицо. Я никогда раньше ее не видел, моя дорогая девочка – тоже. Но черты этого незнакомого лица были столь обаятельны и прелестны, что их притягательной силе невозможно было противиться. Моя бедная девочка была очарована. Никогда еще я не был свидетелем такого бурного увлечения с первого взгляда, за исключением ответного увлечения самой незнакомки, которая, казалось, совершенно потеряла голову из-за моей воспитанницы.

Тем временем я позволил себе вольность, оправданную маскарадом, и задал немало вопросов старшей даме.

«Вы поставили меня в тупик, – сказал я со смехом. – Может быть, довольно? Не соблаговолите ли вы теперь снять маску, чтобы быть в равных условиях?»

«Ну возможно ли выставить более неразумное требование? – отвечала она. – Предложить даме отказаться от ее преимущества! Кроме того, почему вы так уверены, что узнаете меня? Человек меняется с годами».

«Как вы можете убедиться». – Я поклонился с довольно печальной усмешкой.

«Так учат философы, – добавила она. – Почему вы думаете, что, если вы увидите мое лицо, это вам поможет?»

«Я на это надеюсь. Не пытайтесь казаться старше, чем вы есть; ваша фигура вас выдает».

«Тем не менее прошли годы с тех пор, как мы в последний раз виделись, точнее сказать, с тех пор как вы меня видели, ведь речь идет как раз об этом. Милларка – моя дочь, следовательно, я уже не молода, даже в глазах тех людей, которых годы научили снисходительности, и мне может быть неприятно подвергнуться сравнению с тем образом, который остался у вас в памяти. Вам не приходится снимать маску, так что вам нечего предложить мне взамен».

«Я взываю к вашему состраданию, когда прошу снять ее».

«А я – к вашему, когда прошу об этом не просить».

«Хорошо, тогда, по крайней мере, вы скажете мне, француженка вы или немка; вы одинаково безупречно говорите на обоих языках».

«Сомневаюсь, что я вам это открою, генерал: вы решили захватить меня врасплох и обдумываете, с какой стороны напасть».

«Во всяком случае, вы не станете отрицать, что если уж вы оказали мне честь, вступив со мной в беседу, то должен же я знать, как к вам обращаться. Madame la Comtesse[81]?»

Она рассмеялась и, без сомнения, уклонилась бы и от этого вопроса, если, конечно, считать, что ход беседы был хотя бы отчасти случайным. Я ведь теперь думаю, что все обстоятельства разговора были с величайшей хитростью подготовлены заранее.

«Что касается этого…» – начала она, но тут же ее прервал какой-то господин в черном. Его элегантную и изысканную внешность портил лишь один недостаток: смертельная, как у покойника, бледность. Одет он был не в маскарадное платье, а в обычный вечерний костюм. Незнакомец обратился к моей собеседнице без улыбки, но с церемонным, необычно низким поклоном:

«Не позволит ли Madame la Comtesse сказать ей несколько слов, которые, вероятно, ее заинтересуют?»

Дама быстро обернулась к нему и приложила палец к губам; потом сказала мне: «Проследите, чтобы никто не занял моего места, генерал, я поговорю и тут же вернусь».

Отдав игривым тоном это распоряжение, она отошла немного в сторону вместе с господином в черном и несколько минут вела с ним, казалось, серьезный разговор. Затем они вместе медленно пошли дальше через толпу и на какое-то время скрылись из виду. Я воспользовался паузой, чтобы постараться вспомнить, кто эта дама, так хорошо, по-видимому, меня знавшая.

Мне пришла было мысль обернуться и присоединиться к разговору между моей прелестной воспитанницей и дочерью графини, чтобы подготовить сюрприз: узнать к возвращению графини ее имя, титул, название замка и поместья. Но тут как раз она вернулась в сопровождении бледного человека в черном. Проговорив напоследок: «Я извещу госпожу графиню, когда ее коляска подъедет к дверям», – он с поклоном удалился.

Глава XII. Просьба

«Значит, нам придется расстаться с госпожой графиней, но, надеюсь, всего лишь на несколько часов», – сказал я, низко кланяясь.

«Может быть, на несколько часов, а может, и на несколько недель. Досадно: этот разговор с ним, именно сейчас… А теперь вы меня узнали?»

Я заверил ее, что нет.

«Вы узнаете, кто я, но не сейчас. Наша дружба более давняя и близкая, чем вы, возможно, подозреваете. Я не могу пока назвать себя. Через три недели я буду проезжать мимо вашего прекрасного замка – я о нем наводила справки. Тогда я загляну к вам на час-другой, и мы возобновим нашу дружбу, оставившую у меня массу приятных воспоминаний. А сейчас неожиданные новости свалились на меня как снег на голову. Нужно незамедлительно отправляться в дорогу. Предстоит тяжелое путешествие, почти сто миль пути. Я в растерянности. Мой вынужденный отказ назвать свое имя ставит меня в затруднительное положение, мне ведь придется обратиться к вам с очень необычной просьбой. Моя дочь пока не успела полностью восстановить силы. Недавно она отправилась понаблюдать за охотой, ее лошадь упала, и бедная девочка еще не оправилась от шока. Наш врач сказал, что ей в ближайшее время решительно противопоказано всякое напряжение. Соответственно, мы прибыли сюда очень медленным темпом – не больше шести лиг в день. А теперь меня призывают дела чрезвычайной важности, ехать придется безостановочно день и ночь; речь идет о жизни и смерти. В чем заключается эта экстраординарная и спешная миссия, я смогу объяснить при нашей следующей встрече, которая, надеюсь, состоится через несколько недель, и тогда уже не будет необходимости что-либо скрывать».

Она продолжала излагать свою просьбу тоном человека, который просит скорее о совете, чем об услуге. Но это относилось только к ее манере говорить, видимо, совершенно неосознанной. Сама просьба была составлена в самых умоляющих выражениях, какие только можно себе представить. Заключалась она ни более ни менее в том, чтобы я на время отсутствия графини взял на свое попечение ее дочь.

Это была, с учетом всех обстоятельств, странная, чтобы не сказать дерзкая, просьба. Графиня некоторым образом разоружила меня, перечислив и признав справедливыми все возможные возражения и положившись полностью на мое рыцарство. В ту же минуту по роковой случайности, которая, казалось, предопределила все, что произошло в дальнейшем, ко мне подошла моя бедная девочка и вполголоса стала меня упрашивать пригласить к нам ее новую подругу Милларку. Она только что постаралась выяснить, как Милларка отнесется к такому приглашению, и полагает, что та будет в восторге, при условии, конечно, что матушка не станет возражать.

При иных обстоятельствах я попросил бы Берту немного подождать, пока мы, по крайней мере, не узнаем, кто такие наши собеседницы. Но у меня не было времени на размышления. Обе дамы совместно атаковали меня. Должен признаться, что изысканная красота молодой дамы, ее необычайное обаяние, а также элегантность и аристократичность побудили меня решиться, и, побежденный окончательно, я покорился и чересчур легкомысленно принял на себя заботу о девице, которую мать звала Милларкой.

Графиня кивнула дочери, и та выслушала серьезно и внимательно ее рассказ, составленный в самых общих выражениях, о том, какие внезапные и безотлагательные дела ее призывают, а также о том, что дочь остается на моем попечении. Графиня добавила, что я – один из ее самых давних и дорогих друзей.

Я, конечно, сказал несколько слов, приличествовавших случаю, и, поразмыслив, обнаружил, что попал в довольно щекотливое положение.

Господин в черном вернулся и очень церемонно проводил даму к выходу.

Поведение незнакомца убеждало меня в том, что графиня – особа более значительная, чем можно было предположить, судя по ее скромному титулу.

Напоследок графиня предупредила меня, чтобы я до ее возвращения не пытался узнать о ней больше, чем уже мог догадаться. Нашему уважаемому хозяину, у которого она гостила, известна причина.

«Здесь, – добавила она, – нам с дочерью задерживаться небезопасно. Около часа назад я неблагоразумно сняла на минуту маску, и мне показалось, что вы меня увидели. Тогда я решилась под каким-нибудь предлогом завести с вами разговор. Если бы выяснилось, что вы видели меня, я положилась бы на ваше благородство и просила хранить мою тайну несколько недель. Теперь я знаю, что ошиблась, но, если вы сейчас подозреваете или, по размышлении, заподозрите, кто я, – точно так же полностью вверяю себя вашему благородству. Моя дочь будет также хранить тайну. Не сомневаюсь, вы время от времени будете предостерегать Милларку, чтобы она по легкомыслию не проговорилась».

Графиня прошептала дочери несколько слов, дважды поцеловала ее в спешке, удалилась в сопровождении господина в черном и исчезла в толпе.

«Из окна соседней комнаты видна дверь холла, – сказала Милларка. – Я хочу посмотреть на маму в последний раз и послать ей воздушный поцелуй».

Мы, конечно, пошли вместе с ней. Мы выглянули из окна и обнаружили красивый старомодный экипаж, окруженный толпой курьеров и слуг. Поблизости виднелась тонкая фигура бледного господина в черном. Он укутал плечи графини толстым бархатным плащом, который держал наготове, и набросил ей на голову капюшон. Она кивнула и слегка коснулась его руки. Господин в черном несколько раз низко поклонился, дверца закрылась, и экипаж тронулся с места.

«Уехала», – промолвила Милларка со вздохом.

«Уехала», – повторил я про себя, впервые – с тех пор как согласился исполнить просьбу графини – задумавшись о совершённом безумии.

«Вверх и не взглянула», – добавила молодая дама жалобно.

«Возможно, графиня сняла маску и не хотела, чтобы видели ее лицо, – сказал я, – и, кроме того, она не могла знать, что вы смотрите в окно».

Милларка вздохнула и перевела взгляд на меня. Она была так красива, что я смягчился. Мне стало стыдно, что я на мгновение раскаялся в своем гостеприимстве, и я вознамерился искупить свою мысленную невежливость.

Молодая дама, снова надев маску, вместе с моей воспитанницей уговорила меня вернуться в парк, где вскоре должен был возобновиться концерт. Мы так и сделали и стали прогуливаться по террасе под окнами замка. Милларка держалась по-свойски и развлекала нас живыми описаниями и историями из жизни знатных особ, которых мы видели на террасе. Мне она с каждой минутой все больше и больше нравилась. Ее безобидные сплетни казались мне очень занимательными, ведь я так давно не был в большом свете. Я не без удовольствия думал о том, как оживит ее присутствие наши, иногда одинокие, домашние вечера.

Бал продолжался чуть ли не до восхода солнца. Великий князь любит танцевать до рассвета, так что лояльные подданные и помыслить не могли уйти и лечь спать.

Мы как раз проходили через переполненный людьми зал, когда моя воспитанница спросила, куда подевалась Милларка. Я думал, что Милларка была с ней, а она – что со мной. Мы потеряли нашу новую знакомую из виду.

Все мои попытки найти ее оказались безуспешными. Я опасался, что, на мгновение отстав от нас, Милларка растерялась, приняла кого-то другого за своих новых друзей, последовала за этими людьми и потеряла их в обширном парке, где прогуливались участники празднеств.

Тут я в полной мере осознал, какую совершил глупость, взяв на свое попечение молодую даму, о которой не знал ничего, даже ее фамилии. Связав себя обещанием, смысла которого не понимал, я не мог даже указать, когда буду наводить справки, что разыскиваемая молодая дама – дочь уехавшей несколько часов назад графини.

Наступило утро. Когда уже совсем рассвело, я прекратил поиски. Почти до двух часов дня мы не имели известий о моей пропавшей подопечной.

Около двух в дверь комнаты моей племянницы постучала служанка и сказала, что молодая дама, на вид очень расстроенная, поручила ей узнать, где можно найти генерала барона Шпильсдорфа и молодую госпожу, его дочь, на попечении которых ее оставила мать.

Несмотря на небольшую неточность, не приходилось сомневаться в том, что это нашлась наша юная подруга; так оно и было. Если бы Небу было угодно нас от нее избавить!

Она рассказала моей бедной девочке историю, оправдывавшую ее долгое отсутствие. Очень поздно, отчаявшись нас найти, она, по ее словам, пришла в комнату экономки и там крепко заснула. Спала долго, но все же едва восстановила силы после бала.

В тот же день Милларка отправилась с нами домой. В конечном счете я был очень доволен, что у моей дорогой девочки появилась такая очаровательная компаньонка.

Глава XIII. Лесник

Вскоре, однако, выяснились некоторые неприятные обстоятельства. Милларка жаловалась на крайнюю слабость – последствие нервной болезни – и никогда не выходила из своей комнаты раньше полудня. Далее случайно обнаружилось, что, хотя она всегда запирала изнутри дверь своей спальни и никогда не вынимала ключ из замочной скважины, пока не наступало время впустить горничную, помогавшую ей одеться, тем не менее иногда рано утром ее, без сомнения, не было в комнате. То же повторялось несколько раз и позже, днем. Поиски продолжались, пока Милларка сама не давала о себе знать. Несколько раз из окон замка, когда заря еще только занималась, видели, как она шла через лес на восток и выглядела при этом как сомнамбула. Это убедило меня в том, что Милларка ходит во сне. Но эта гипотеза не объясняла всех загадок. Как она покидает свою комнату, если дверь остается запертой изнутри? Как выходит из дома, не отодвинув засовы на двери или на окне?

Не успело разрешиться это недоумение, как возникли гораздо более серьезные поводы для беспокойства.

Моя дорогая девочка стала терять красоту и здоровье таким загадочным и даже ужасным образом, что я был безумно напуган.

Началось все со страшных снов, потом ей стал видеться призрак, иногда похожий на Милларку, иногда – на какое-то животное туманных очертаний, прохаживавшееся взад-вперед у кровати. Под конец возникли непонятные ощущения. Одно из них, не лишенное приятности, но очень странное, как она говорила, напоминало поток ледяной воды, омывающий грудь. В последнее время ей казалось, будто немного ниже горла ей в тело вонзаются две большие иглы, причиняя резкую боль. Еще через несколько ночей последовало постепенно нараставшее, конвульсивное ощущение удушья, а за ним – потеря сознания.

Я легко различала каждое слово, которое произносил милый старый генерал, потому что дорога уже приближалась к той самой разрушенной деревне, где последний очаг погас больше полувека назад, и мы теперь ехали по поросшей травой обочине.

Можете себе представить, какое странное чувство я испытывала, когда в рассказе о болезни бедной девушки, которая, если бы не произошло несчастье, была бы сейчас нашей гостьей, узнавала свои собственные симптомы, столь точно воспроизведенные. Представьте себе также, каково мне было выслушивать описание привычек и загадочных странностей, свойственных не кому иному, как нашей прекрасной гостье – Кармилле!

Мы выехали на открытое место и внезапно оказались в бывшей деревне, среди торчащих труб и фронтонов, а рядом, на пригорке, высились в окружении гигантских деревьев башни и зубчатые стены разрушенного замка.

Как в страшном сне, я вышла из экипажа. В молчании, так как всем нам было о чем поразмыслить, мы быстро поднялись по склону и начали бродить по просторным комнатам, винтовым лестницам и темным коридорам замка.

– И это было когда-то роскошным владением Карнштайнов! – сказал наконец старый генерал, взглянув из большого окна за деревню на безбрежные холмистые просторы леса. – Здесь обитали дурные люди, и в этих стенах писались анналы, запятнанные кровью, – продолжал он. – Ужасно, что эти монстры и после смерти продолжают преследовать род человеческий своими свирепыми страстями. Там внизу – часовня Карнштайнов. – Он указал на серые стены полускрытой листвой готической постройки, стоявшей немного ниже на склоне. – Я слышу там, среди деревьев, окружающих часовню, стук топора, – добавил он. – Возможно, лесоруб даст нужные мне сведения и укажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Одни лишь крестьяне и хранят фамильные предания здешних знатных родов. Обладатели титулов и состояний мгновенно все забывают, стоит только угаснуть самому роду.

– У нас дома есть портрет Миркаллы Карнштайн. Не хотите ли посмотреть? – спросил мой отец.

– С меня пока довольно, дорогой друг, – ответил генерал. – Думаю, что видел оригинал, и одной из причин, которые привели меня к вам раньше, чем я первоначально намеревался, было желание осмотреть ту самую часовню, в которую мы сейчас направляемся.

– Что, вы видели Миркаллу?! – воскликнул отец. – Но она мертва уже более века!

– Не так мертва, как вы думаете. Я об этом узнал недавно.

– Признаюсь, генерал, вы меня совершенно ошеломили, – отозвался отец.

В его взгляде мне почудилась та же тень сомнения, которую я заметила раньше. Но хотя временами в манерах старого генерала отражались гнев и ненависть, признаков сумасшествия в них не было.

Когда мы проходили под тяжелой аркой готической церкви – размеры часовни позволяли присвоить ей это наименование, – генерал произнес:

– У меня, в те немногие годы, что еще отпущены мне на земле, остается только одна цель: осуществить месть, на которую, слава Богу, способна рука смертного.

– О какой мести вы говорите? – вопросил отец, все более изумляясь.

– Я говорю о том, чтобы обезглавить чудовище. – Вспыхнув от ярости, генерал топнул ногой, отчего в глубине руин мрачно откликнулось гулкое эхо. Подняв сжатый кулак, он свирепо рассек им воздух, словно бы орудовал топором.

– Что?! – воскликнул отец в замешательстве.

– Отсечь ей голову.

– Отрубить ей голову?

– Да, топором, заступом – чем угодно, что может рассечь эту проклятую глотку. Увидите. – Генерал содрогнулся от гнева. Он продолжал на ходу: – На этот брус можно присесть; ваша милая дочь устала, пусть она посидит, а я в нескольких словах завершу свою страшную историю.

Прямоугольный деревянный брус, лежавший на поросшем травой полу часовни, мог служить скамьей, и я охотно села. Генерал тем временем подозвал лесоруба, который обрубал сучья, упиравшиеся в старые стены; и вот этот крепкий малый с топором в руках предстал перед нами.

Он не ведал ничего о могилах, но сказал, что один старик, здешний лесничий, который живет в настоящее время в доме священника в двух милях отсюда, знает каждое надгробие старинного рода Карнштайн. За небольшие чаевые лесоруб брался, если мы одолжим ему одну из наших лошадей, привезти старика сюда за полчаса с небольшим, что он и сделал.

– Давно вы служите в здешнем лесу? – спросил старика мой отец.

– Я здесь в лесниках, у старшего лесничего в подчинении, сколько себя помню, – отвечал он на своем patois[82], – а до меня – папаша мой и все мои деды и прадеды, каких я знаю. Могу вам в здешней деревне тот самый дом указать, где мои предки жили испокон веку.

– А как случилось, что деревня опустела? – спросил генерал.

– Мертвяки тут пошаливали, ваша милость. После их выследили, могилы раскопали, все, как положено, проверили и поступили по закону: головы отсекли, колья вогнали и сожгли их на костре, но прежде того они много селян сгубили. Все было устроено, как закон велит, – продолжал он, – могил раскопали видимо-невидимо, оживших мертвецов отправили на тот свет, а в деревне – все неспокойно. Но тут случилось одному знатному господину из Моравии проезжать по здешним местам. Дошло до него, что здесь за дела творятся, и взялся он избавить нашу деревню от этой напасти. Он в этих делах знал толк – в тамошних краях таких мастаков много. Вот что он сделал: дождался ночи, когда ярко светила луна, и, как зашло солнце, поднялся на башню вот этой самой церкви. Оттуда кладбище, что внизу, видно как на ладони. Глядит он и видит: вампир вылезает из могилы, полотно, в которое был завернут, рядышком складывает и шасть в деревню – народ изводить.

Чужеземный господин сошел тогда с башни, прихватил саван и взобрался с ним обратно. Вампир воротился, а савана как не бывало. Углядел он на башне того господина из Моравии и как закричит на него. А тот ему в ответ знак подает: полезай, мол, сюда, забирай свое добро. Вампир послушался, стал карабкаться на крышу. Долез до края, а моравский господин мечом ему череп надвое и расколол и спихнул его вниз, на церковный двор. А после сошел по винтовой лестнице и отсек ему голову. На другой день отнес ее с телом вместе в деревню, там народ вбил в вампира кол, а после сжег, как заведено.

Тот знатный моравский господин имел позволение от тогдашнего старшего в роду перенести гробницу Миркаллы, графини Карнштайн. Так он и сделал, и скоро все позабыли, где она стояла прежде.

– А ты не можешь показать нам, где она была? – спросил генерал нетерпеливо.

Лесник покачал головой и улыбнулся.

– Теперь это ни единой живой душе неведомо, да и тело, говорят, снесли в другое место, но и этого вам в точности никто не скажет.

Закончив рассказ, лесник второпях уронил на землю топор и удалился, а мы остались дослушивать странную историю генерала.

Глава XIV. Встреча

– Моей дорогой девочке, – снова заговорил генерал, – становилось все хуже и хуже. Врач, который лечил ее, оказался бессильным справиться с болезнью – а я тогда считал это болезнью. Он видел мою тревогу и предложил устроить консультацию. Я пригласил более знающего врача из Граца. Через несколько дней доктор прибыл. Он оказался добрым, набожным, а также и ученым человеком. Осмотрев вместе мою бедную воспитанницу, оба врача удалились в библиотеку для совещания. Из соседней комнаты мне слышно было, что их голоса звучат несколько резче, чем бывает при отвлеченной дискуссии. Я постучал в дверь и вошел. Оказалось, что старый доктор из Граца излагает свою теорию, а соперник оспаривает его слова с нескрываемой насмешкой, разражаясь при этом приступами хохота. С моим приходом неподобающие проявления прекратились, и перебранка закончилась.

«Сударь, – сказал мой первый врач, – мой ученый собрат, видимо, считает, что вам надобен не доктор, а заклинатель».

«Простите, – проговорил старый врач из Граца с недовольным видом. – Я изложу свой собственный взгляд на этот случай в другой раз. Остается только сожалеть, Monsieur le General[83], что мое искусство и познания оказались ненужными. Перед уходом я буду иметь честь кое-что вам сообщить».

С задумчивым видом доктор уселся за стол и принялся писать. Глубоко разочарованный, я откланялся. Когда я повернулся, чтобы выйти из комнаты, второй врач указал через плечо на своего пишущего коллегу, а потом, пожав плечами, многозначительно постучал себя по лбу.

Консультация, таким образом, не сдвинула дело с мертвой точки. Опечаленный, я вышел в парк. Через десять или пятнадцать минут меня догнал доктор из Граца. Он попросил прощения за то, что пошел за мной, но, как он сказал, совесть не позволяла ему уйти, не добавив еще несколько слов. Он уверен, что не мог ошибиться: таких симптомов не бывает ни при одной естественной болезни. Смерть уже очень близка. Больной осталось жить день, может быть, два. Если бы удалось предотвратить роковой припадок, то при большом старании и искусстве, вероятно, можно было бы вернуть ее к жизни. Но сейчас болезнь находится на грани необратимости. Еще одна атака – и исчезнет последняя искра жизни, которая в любой момент готова погаснуть.

«О каких припадках вы говорите?» – взмолился я.

«Все сказано в этой записке, которую я передаю вам из рук в руки и ставлю непременное условие, чтобы вы послали за ближайшим священником и вскрыли письмо в его присутствии. Ни в коем случае не читайте записку до прибытия священника: не исключено, что вы ею пренебрежете, а речь идет о жизни и смерти. Если вам не удастся найти священника, тогда, конечно, можете прочесть записку сами».

Прежде чем окончательно распрощаться, доктор спросил, не пожелаю ли я встретиться с человеком, необычайно сведущим в тех предметах, которые, возможно, по прочтении письма будут интересовать меня более всего остального. Доктор с большой серьезностью порекомендовал мне пригласить этого человека к себе.

Священника не нашли, и я прочитал письмо один. В иное время или при иных обстоятельствах оно бы позабавило меня. Но к каким только шарлатанским выдумкам не прибегают люди в погоне за последним шансом, когда все привычные средства оказались бесполезны, а жизнь любимого существа висит на волоске?

Вы сказали бы, что не может быть ничего абсурдней, чем письмо этого ученого человека. Оно было настолько чудовищным, что могло бы послужить основанием для помещения доктора в сумасшедший дом. Он утверждал, что пациентка страдала от посещений вампира! Уколы пониже горла, которые она описывала, по его словам, были уколом двух длинных, тонких и острых зубов, которые, как хорошо известно, являются характерной принадлежностью вампиров. Не вызывает сомнения, добавлял он, наличие небольших синеватых отметок, которые все авторы, их описывающие, в один голос называют следами дьявольских губ; все симптомы, о которых рассказывала больная, в точности повторяют жалобы других жертв.

Будучи абсолютным скептиком в отношении таких сверхъестественных существ, как вампиры, я усмотрел в мистической теории, выдвинутой любезным доктором, еще один пример странной смеси ума и учености с некоторой наклонностью к галлюцинациям. Однако я был в такой беде, что предпочел действовать в соответствии с инструкциями, данными в письме, чем сидеть сложа руки.

Я спрятался в темной туалетной комнате, смежной со спальней бедной больной. В спальне горела свеча, и мне было видно, что Берта заснула. Я стоял у двери, глядя в щелку. На столике позади меня лежал меч – я в точности следовал указаниям доктора. В начале второго ночи я увидел, как некое живое существо, крупное и черное, весьма неопределенных очертаний, прокралось, как будто, к ногам постели, а затем проворно припало к горлу бедной девочки, где мгновенно раздулось в большую пульсирующую массу.

Несколько мгновений я стоял словно окаменев. Потом бросился вперед с мечом в руках. Черное существо внезапно отпрянуло, скользнуло вниз, и тут же я увидел, что приблизительно в ярде от кровати, устремив на меня горящий злобой и ужасом взгляд, стоит Милларка. Недолго думая, я ударил ее мечом, но в то же мгновение она оказалась у двери, совершенно невредимая. В ужасе я бросился за ней и ударил снова. Милларка исчезла! А меч разлетелся вдребезги, угодив в дверь.

Не могу вам описать, что творилось в доме в ту жуткую ночь. Все были на ногах, все суетились. Призрак Милларки исчез, словно растворился. Но жертва быстро слабела и до восхода солнца умерла.

Старый генерал был взволнован. Мы не вступали с ним в разговор. Мой отец отошел немного в сторону и принялся читать надписи на могильных плитах. Продолжая изучать надгробия, он шагнул в боковой придел. Генерал прислонился к стене, вытер глаза и тяжко вздохнул. Тут я с облегчением услышала приближавшиеся голоса Кармиллы и мадам. Голоса смолкли.

Среди безлюдных руин я выслушала только что странную историю, имевшую отношение к властительным, титулованным мертвецам, чьи надгробия истлевали вокруг под покровом пыли и плюща, а с другой стороны – пугающе сходную с таинственными событиями моей собственной жизни; и вот в этом призрачном месте, в тени изобильной листвы, которая нависала со всех сторон высоко над безмолвными стенами, я почувствовала, как ко мне подкрадывается ужас. У меня сердце упало при мысли, что мои подруги не решились войти и потревожить эти печальные и зловещие развалины.

Старый генерал устремил глаза в землю и оперся рукой об основание разбитого надгробия.

И тут я с радостью увидела в узком стрельчатом дверном проеме (его венчал резной демонический гротеск – излюбленный мотив циничной и устрашающей фантазии старых мастеров готики) красивое лицо Кармиллы, входившей в сумрачную часовню.

Я уже собиралась встать и заговорить и кивнула, улыбаясь в ответ на ее необычайно обаятельную улыбку, когда наш престарелый спутник с криком схватил топорик лесоруба и бросился вперед. При виде его черты Кармиллы преобразились, превращаясь в звериные. Пока она, припадая к земле, делала шаг назад, произошла мгновенная жуткая метаморфоза. Прежде чем я успела вскрикнуть, генерал размахнулся, но Кармилла нырнула под его ударом и, оставшись невредимой, своей крошечной ручкой схватила его за запястье. Несколько мгновений генерал пытался освободить свою руку, но она разжалась, топор упал, а девушка исчезла.

Пошатываясь, генерал прислонился к стене. Его седые волосы стояли дыбом, на лице выступила испарина, как в агонии.

Эта страшная сцена разыгралась молниеносно. Далее я помню стоящую передо мной мадам, которая нетерпеливо снова и снова задает вопрос:

– Где мадемуазель Кармилла?

Я наконец ответила:

– Не знаю… не могу сказать… она направилась туда. – Я указала на дверь, через которую только что вошла мадам. – Всего лишь минуту-другую назад.

– Но я, расставшись с мадемуазель Кармиллой, все время стояла здесь, в проходе, – и она не возвращалась. Я не могла ее проглядеть.

Потом мадам начала звать Кармиллу, высовываясь поочередно во все двери, проходы и окна, но ответа не было.

– Она назвалась Кармиллой? – спросил генерал, все еще волнуясь.

– Да, Кармиллой, – ответила я ему.

– Ага, это Милларка. Ее же в очень давние времена именовали Миркалла, графиня Карнштайн. Прочь от этого проклятого места, моя бедная девочка, и чем скорее, тем лучше. Поезжай в дом священника и оставайся там до нашего прибытия. Иди! Лучше тебе никогда больше не видеть Кармиллу; здесь ты ее не найдешь.

Глава XV. Суд и казнь

Тут в дверь капеллы, откуда появилась и где исчезла затем Кармилла, вошел самый странный человек, какого я когда-либо видела. Он был высок, узкогруд, сутул, одет в черное. Лицо у него было смуглое и высохшее, в глубоких складках; на голове причудливой формы широкополая шляпа. Волосы, длинные и седеющие, спускались ему на плечи. На носу сидели очки в золотой оправе. Шел он медленно, странной шаркающей походкой. На лице, обращенном то вверх, в небеса, то вниз, в землю, казалось, навечно застыла улыбка; длинные руки чудака болтались, а тонкие кисти, облаченные в старые черные перчатки, слишком широкие для них, махали и жестикулировали будто сами по себе.

– Это он! – воскликнул явно обрадованный генерал, шагнув вперед. – Мой дорогой барон, счастлив вас видеть; я и не надеялся встретиться с вами так скоро.

Генерал подал знак моему отцу, который уже успел вернуться, и подвел к нему этого чуднóго старого господина, которого называл бароном. Генерал по всей форме представил их друг другу, и они сразу вступили в серьезную беседу. Незнакомец вынул из кармана какой-то свиток, развернул его и положил на стертое надгробие, стоявшее рядом. В руках у него был пенал, которым он проводил воображаемые линии, соединявшие различные точки на бумаге. Поскольку все трое переводили взгляд то в одну, то в другую точку здания, я поняла, что в руках у барона план капеллы. Свою, можно сказать, лекцию он сопровождал время от времени чтением отрывков из потертой книжечки, пожелтевшие страницы которой были плотно исписаны.

Отец, генерал и барон, беседуя на ходу, прошлись в конец бокового придела (я стояла напротив), потом принялись большими шагами мерить расстояние; наконец все трое остановились и начали пристально разглядывать обломок стены. Они отстраняли плющ, за него цеплявшийся, постукивали тростями по штукатурке, местами соскребая, местами сбивая ее. В конце концов им удалось обнаружить широкую мраморную плиту с рельефной надписью.

С помощью лесоруба, который вскоре вернулся, они расчистили монументальную надпись и высеченный в камне герб. Это оказалось давно потерянное надгробие Миркаллы, графини Карнштайн.

Старый генерал, боюсь, не отличавшийся набожностью, воздел руки и глаза к небесам в немой благодарственной молитве.

– Завтра, – услышала я его голос, – сюда прибудет член Имперской комиссии и будет предпринято расследование в соответствии с законом. – Затем, повернувшись к старому господину в золотых очках, которого я вам описала, генерал сердечно пожал ему обе руки: – Барон, как мне благодарить вас? Как нам всем вас благодарить? Вы избавите эти края от чумы, которая более полувека косила здешних обитателей. Слава Богу, мы наконец выследили нашего страшного врага.

Мой отец отвел незнакомца в сторону, генерал последовал за ними. Я догадалась: отец отводит их подальше, чтобы рассказать о моих приключениях. Во время разговора, как я заметила, они нередко бросали взгляды в мою сторону.

Отец подошел ко мне, несколько раз поцеловал и повел прочь из часовни.

– Нам пора, но прежде чем мы отправимся домой, нам нужен в компанию тот добрый священник, который живет поблизости; нужно уговорить его поехать с нами в замок.

Священник нашелся, и я была рада наконец оказаться дома, потому что страшно устала. Но удовлетворение быстро сменилось испугом, когда я обнаружила, что от Кармиллы нет известий. Никто не объяснил мне сцену, разыгравшуюся в развалинах часовни, и было понятно, что отец намерен пока держать меня в неведении.

Еще страшнее мне было вспоминать о происшедшем из-за зловещего отсутствия Кармиллы. Ночному сну предшествовали на этот раз странные приготовления. Две служанки и мадам дежурили ночью в спальне, а священник вместе с моим отцом – в прилегавшей к ней туалетной.

Священник совершил вечером какой-то торжественный ритуал, смысл которого я понимала не больше, чем причины из ряда вон выходящих мер предосторожности, призванных обеспечить мою безопасность во время сна.

Несколькими днями позже я узнала все. С исчезновением Кармиллы прекратились мои ночные мучения.

Вы слышали, несомненно, об ужасном суеверии, которое распространено в Верхней и Нижней Штирии, в Моравии, в Силезии, в турецкой Сербии, в Польше, даже в России, а именно о вере в вампиров, которую принято называть суеверием.

Если чего-нибудь стоят свидетельские показания, принесенные по всей форме, в торжественной обстановке, в соответствии с судебной процедурой, перед бесчисленными комиссиями из множества членов, известных своей честностью и умом, составивших такие объемные отчеты, каких не удостоился ни один другой предмет, – если все это чего-нибудь стоит, тогда трудно отрицать существование такого феномена, как вампиризм, трудно даже сомневаться в нем.

Что касается меня, то мне не приходилось слышать другой теории, объяснявшей события, очевидцем и участницей которых я стала, кроме этих старинных и подкрепленных многочисленными свидетельствами народных верований.

На следующий день в капелле Карнштайна состоялось заседание судебной комиссии. Могила графини Миркаллы была вскрыта; генерал и мой отец опознали в той женщине, лицо которой открылось взглядам, свою вероломную и прекрасную гостью. Ее кожа, хотя со времени погребения прошло уже сто пятьдесят лет, была окрашена в теплые живые тона, глаза открыты; из гроба не исходил трупный запах. Два медика, один состоявший на службе в комиссии, другой – со стороны следствия, засвидетельствовали тот удивительный факт, что имелось слабое, но различимое дыхание и соответствующее биение сердца. Конечности сохранили гибкость, кожа – эластичность, а свинцовый гроб был наполнен кровью, в которую на глубину в семь дюймов было погружено тело. Таким образом, здесь имелись все признаки и доказательства вампиризма. Поэтому тело в соответствии с издавна заведенным порядком извлекли из гроба и в сердце вампира вогнали острый кол. При этом вампир издал пронзительный вопль, точь-в-точь похожий на предсмертный крик живого человека. Мертвецу отсекли голову, и из отделенного затылка хлынул поток крови. Тело и голову положили затем на костер и сожгли, а пепел бросили в реку. Река унесла его, а здешние края с тех пор были навечно избавлены от вампира.

У моего отца есть копия отчета Имперской комиссии с подписями всех участников заседания, удостоверяющими правдивость сказанного. Именно из этого официального документа я позаимствовала свой краткий рассказ о последней жуткой сцене.

Заключение

Вы, возможно, считаете, что все это пишется вполне хладнокровно. Ничего подобного; я не могу вспоминать происшедшее без волнения. Только ваши неоднократно высказанные настоятельные просьбы побудили меня взяться за занятие, которое на несколько месяцев вывело меня из равновесия и снова вызвало к жизни тень неизъяснимого ужаса, многие годы наполнявшего страхом мои дни и ночи и делавшего непереносимым одиночество.

Позвольте мне добавить несколько слов о бароне Форденбурге, том самом чудаке, любознательности и эрудиции которого мы обязаны обнаружением могилы графини Миркаллы.

Он обосновался в Граце, где, живя на жалкие гроши, оставшиеся ему от когда-то роскошных родовых поместий в Верхней Штирии, посвятил себя детальному, старательному исследованию вампиризма, этих чудесным образом подтвердившихся преданий. Барон изучил как свои пять пальцев все большие и малые труды, посвященные этому предмету: «Magia Posthuma», Phlegon «De Mirabilibus», Augustinus «De cura pro Mortuis», «Philosophiae et Christianae Cogitationes de Vampiris»[84] Иоганна Кристофера Харенберга и множество других – из их числа я припоминаю только те несколько книг, которые он давал моему отцу. У барона имелся объемистый сборник решений суда, основываясь на которых он вывел систему принципов (часть из них действует всегда, другие – только в отдельных случаях), управляющих существованием вампиров. Замечу между прочим, что мертвенная бледность, приписываемая этим выходцам с того света, не более чем мелодраматическая выдумка. Как в могиле, так и в человеческом обществе они являют видимость жизнеспособности и здоровья. Будучи извлеченными на свет Божий, они демонстрируют все те признаки, которые послужили доказательством, что давно умершая графиня Карнштайн ведет существование вампира.

Как они умудряются каждый день в определенные часы ускользать из могил и возвращаться в них, не потревожив могильную насыпь, гроб и саван, – всегда признавалось совершенно необъяснимым. Двойственное существование вампира поддерживается ежедневным сном в могиле. Отвратительное пристрастие вампира к человеческой крови подкрепляет его силы во время бодрствования. Вампиры склонны подпадать под очарование некоторых людей. Эта всепоглощающая страсть напоминает любовь. Следуя за предметом своей страсти, вампиру приходится проявлять неистощимое терпение и хитрость, потому что доступ к тому может быть затруднителен из-за множества различных обстоятельств. Вампир никогда не отступается, пока не насытит свою страсть, высосав до капли жизненный источник желанной жертвы. Но он с утонченностью эпикурейца будет лелеять и растягивать удовольствие и умножать его, прибегая к приемам, напоминающим постепенное искусное ухаживание. В таких обстоятельствах вампир, по-видимому, стремится к чему-то вроде взаимности и согласия. Обычно же он подступает к жертве сразу, неистово на нее набрасывается и часто удушает и высасывает за одну трапезу.

Иногда вампир вынужден выполнять некие особые условия. В том случае, о котором я вам рассказала, Миркалла должна была носить если не свое настоящее имя, то, по крайней мере, составленное из тех же букв, без единого изъятия или добавления, то есть анаграмму своего имени. Имя Кармилла этому условию соответствует, Милларка – тоже.

Отец рассказал Форденбургу, когда тот жил у нас в доме две или три недели после изгнания Кармиллы, историю о моравском дворянине и вампире с карнштайнского кладбища, а потом спросил барона, как ему удалось определить точное местоположение могилы графини Миркаллы. Гротескное лицо барона сложилось в таинственную улыбку. Продолжая улыбаться, он уставился вниз, на потертый футляр от очков, повертел его в руках. Потом, подняв глаза, сказал:

– У меня имеется много дневников и других бумаг, написанных этим замечательным человеком, и в самой любопытной из них описывается то самое посещение Карнштайна, о котором вы говорите. Предание, конечно, немного все искажает. Этого человека можно назвать моравским дворянином, потому что он поменял свое место обитания, переселившись в Моравию, и был, кроме того, дворянином. Но на самом деле он был уроженцем Верхней Штирии. Достаточно сказать, что в очень ранней юности он был страстным и пользовавшимся взаимностью обожателем прекрасной Миркаллы, графини Карнштайн. Ее ранняя смерть повергла поклонника в неутешное горе. Вампирам свойственно умножаться в числе, но подчиняясь при этом определенным законам мира призраков.

Представим себе для начала местность, совершенно свободную от этой напасти. Как же это зло возникает и как приумножается? Сейчас расскажу. Некий человек, более или менее безнравственный, накладывает на себя руки. Самоубийца при определенных обстоятельствах становится вампиром. Этот призрак посещает живых людей во время сна. Они умирают и в могиле почти всегда превращаются в вампиров. Так случилось и с прекрасной Миркаллой, которую преследовал один из этих демонов. Мой предок Форденбург, титул которого я по-прежнему ношу, вскоре это обнаружил и в ходе научных изысканий, которыми он занимался, узнал еще очень многое.

Помимо прочего Форденбург заключил, что подозрение в вампиризме, вероятно, рано или поздно падет на покойную графиню, которая при жизни была его кумиром. Кем бы она ни была теперь, он ужаснулся при мысли, что ее останки могут подвергнуться надругательству посмертной экзекуции. Мой предок оставил любопытную бумагу, в которой доказывал, что вампир, лишенный своего двойственного существования, бывает перенесен в другую жизнь, еще более страшную. Он решил спасти свою некогда любимую Миркаллу от такой участи.

Для этого мой предок прибег к хитрости. Он приехал сюда и сделал вид, что перенес останки графини Карнштайн, а в действительности только уничтожил надгробие. Когда же он состарился и с высоты прожитых лет взглянул на прошлое и по-иному оценил свой поступок, его охватил ужас. Он оставил план и заметки, которые помогли мне найти то место, и написал признание в совершённом обмане. Возможно, Форденбург собирался еще что-то предпринять, но смерть помешала ему; и только отдаленному его потомку, для многих, увы, слишком поздно, удалось выследить это чудовище в его логове.

Мы побеседовали еще немного, и барон сказал нам:

– Один из признаков вампира – сила его руки. Тонкая рука Миркаллы сомкнулась, как стальные тиски, на запястье генерала, когда тот занес топор для удара. Но сила вампира этим не ограничивается: конечности, которые он сжимал, немеют и восстанавливают подвижность медленно и не всегда.

Следующей весной отец взял меня в путешествие по Италии. Мы пробыли там больше года. Но прошло еще много времени, прежде чем ужас от пережитого стал забываться, и теперь Кармилла вспоминается мне в двух различных образах: иногда – как шаловливая, томная, красивая девушка, иногда – как корчащийся демон, которого я видела в разрушенной церкви. И часто, задумываясь, я вздрагиваю, когда мне чудятся легкие шаги Кармиллы у двери гостиной.

Сноски

1

Была не была! (Фр.).

2

Олений парк (фр.) – особняк в окрестностях Версаля, в котором французский король Людовик XV встречался со своими фаворитками. Здесь это название употребляется как имя нарицательное.

3

Кварта, четвертая позиция в фехтовании (фр.).

4

Слава Дижона (фр.).

5

Город в Австралии.

6

Порт в Шри-Ланке.

7

Упоминавшееся чуть выше имя Джек – уменьшительная форма имени Джон.

8

Экспресс Лондон – Эдинбург.

9

Гвозди, шипы и куски битого стекла на гребне стены (фр.).

10

Иеремия Бентам (1748–1832) – английский философ и моралист. «Иеремиадой о ростовщичестве» автор называет его трактат «Защита ростовщичества» (1787). (Здесь и далее прим. перев.).

11

Джон Нил (1793–1876) – американский писатель, в своей газете «Янки» отстаивал идеи Бентама.

12

По в шутку подразумевает библейского пророка Иеремию, который жил в Иерусалиме и не раз предостерегал иудеев от вероломства и бесчестия.

13

Название стихотворения Роберта Бернса.

14

В душе, без формального подтверждения (итал.).

15

Псевдоним американского поэта Томаса Уорда (1807–1873).

16

«Ты не отгонишь ее, как пса от засаленной шкуры». (Гораций. Сатиры, II, 5, 83.).

17

По преданию Александр Великий, встретившись с философом Диогеном, когда тот попросил его отойти в сторону, чтобы не загораживать лучи солнца, произнес: «Если бы Александр не был Александром, он хотел бы быть Диогеном».

18

Возможно, автор обыгрывает выражение Frei Herren (по-английски free-man), как в Америке в 1839–1864 гг. называли выкупленного или бежавшего с Юга раба, который жил в одном из свободных штатов.

19

Дик Терпин (1706–1739) – знаменитый английский разбойник.

20

Даниел О’Коннел (1775–1847) – лидер либерального крыла ирландского освободительного движения.

21

Шарлотта Сьюзен Мария Бэри (1775–1861) – английская писательница, славившаяся своей красотой.

22

Древний город близ Неаполя, место отдыха знатных римлян, известный легкостью царивших там нравов.

23

На основании общих положений, принимаемых за истинные (лат.).

24

Лакомство (фр.).

25

Секретер (фр.).

26

Типичный, характерный (фр.).

27

«Не найден» (лат.) – отметка на повестке о невозможности ее вручения или сообщение полицейского о невозможности арестовать обвиняемого.

28

Нелепым, вычурным (фр.).

29

Барельеф (фр.).

30

Необычный, странный (фр.).

31

Правило нахождения неизвестного члена пропорции.

32

На языке оригинала господа Пир и Горой зовутся Cut и Comeagain. По-английски устойчивое сочетание слов «cut and come again» имеет примерно тот же смысл, что русское «пир горой» или «гостеприимство». В то же время автор, возможно, намекает на доктора Кутанкумагена, персонажа диккенсовского «Полного отчета о первом съезде Мадфогской ассоциации».

33

Кикапу – индейское племя, обитавшее на территории современных штатов Висконсин и Иллинойс.

34

Nemine contradicente (лат.) – единогласно.

35

Перводвигателей (лат.).

36

Френология – учение о локализации отдельных психических способностей в различных участках мозга.

37

Независимо от опыта (лат.).

38

Первопричин (лат.).

39

Иоганн Кристоф Шпурцгейм (1776–1832) – немецкий френолог.

40

По опыту (лат.).

41

Движущая сила (фр.).

42

Искаженное немецкое Motivirrtum – ошибка в определении мотива поведения.

43

Петух (фр.).

44

Должностное лицо округа, изучающее причины смерти при вызывающих подозрение обстоятельствах.

45

Герой древнегреческих мифов, разгадавший загадку Сфинкса.

46

Вместе, сообща (фр.).

47

Неувязок (фр.).

48

Неуместностей – производное от французского mal à propos.

49

Кэтрин Грейс Гор (1799–1861) – английская писательница. «Сесил, или Приключения фата» (1841) – ее самый известный роман.

50

Вильям Бекфорд (1760–1844) – английский писатель.

51

Эдуард Джордж Булвер-Литтон (1803–1873) – английский писатель.

52

Вильям Гаррисон Эйнсворт (1805–1882) – английский писатель.

53

Легкий ужин (фр.).

54

Сокр. от nemine contradicente – единогласно (лат.).

55

Вторая книга Царств 12: 7.

56

Мне говорили собратья, что горе мое исцелится, если я навещу могилу подруги (лат.). Ибн-Зайат – арабский поэт XI века.

57

Побудительная причина (лат.).

58

Курион, Целий Секунд (1503–1569) – итальянский гуманист.

59

«О величии блаженного царства Божия» (лат.).

60

Блаженный Августин (354–430) – христианский богослов, влиятельный проповедник и писатель.

61

«О пресуществлении Христа» (лат.).

62

Тертуллиан, Квинт Септимий Флоренс (ок. 160 – ок. 230) – раннехристианский богослов и писатель.

63

«Умер сын Божий – заслуживает доверия, ибо нелепо; умерший воскрес – не подлежит сомнению, ибо невозможно» (лат.).

64

Птолемей, Клавдий (87–165) – древнегреческий математик и географ.

65

Поскольку Юпитер каждую зиму дважды посылает по семь теплых дней кряду, люди стали называть эту нежную, теплую пору колыбелью красавицы Альционы – Симонид. (Прим. авт.).

66

Салле, Мари (1707–1756) – знаменитая французская артистка балета и балетмейстер.

67

Что каждый ее шаг исполнен чувства. (Фр.).

68

Что все зубы ее исполнены смысла. Смысла! (Фр.).

69

Мысленный образ, призрак (лат.).

70

При жизни был для тебя несчастьем – умирая, буду твоей смертью. (Лат.).

71

Лютер, Мартин (1483–1546) – деятель Реформации в Германии. Основатель лютеранства.

72

Лабрюйер, Жан (1645–1696) – французский писатель-моралист.

73

Проистекает от того, что мы не умеем быть одни. (Фр.).

74

Лишь раз вселяется в живую оболочку, будь то лошадь, собака, даже человек. Впрочем, разница между ними не так уж велика. (Фр.).

75

Шекспировское выражение (см. «Гамлет», акт III, сцена 2).

76

Пон-Нёф (фр. Pont Neuf – Новый мост) – старейший из сохранившихся мостов Парижа через реку Сену, построенный в XVI–XVII веках. Ныне – один из символов французской столицы.

77

В годы Великой французской революции – муниципалитет Парижа.

78

Замок (фр.). – Здесь и далее по тексту повести примеч. перев.

79

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

80

Празднества (фр.).

81

Госпожа графиня (фр.).

82

Местный говор (фр.).

83

Господин генерал (фр.).

84

«Посмертная магия»; «О чудесном» Флегона; «О почитании усопших» Августина; «Философские и христианские рассуждения о вампирах» (лат.).

Content

Роберт Льюис Стивенсон, Эдгар Аллан По, Морис Леблан, Джозеф Шеридан Ле Фаню
Расследования в английском стиле. Сборник классического детектива

Роберт Льюис Стивенсон

Клуб самоубийц

Рассказ о молодом человеке с пирожными

Рассказ о докторе и дорожном сундуке

Приключения лондонского хэнсома

Алмаз раджи

Рассказ о шляпной картонке

Рассказ о молодом человеке духовного звания

Рассказ о доме с зелеными ставнями

Приключение принца Флоризеля и сыщика

Эдгар Аллан По

Надувательство как точная наука

Черный кот

Делец

Бес противоречия

Ты еси муж

Береника

Метценгерштейн

Сфинкс

Морис Леблан

Красный шарф

По подсказке тени

Смерть бродит вокруг

Джозеф Шеридан Ле Фаню

Кармилла

Пролог

Глава I. Детский испуг

Глава II. Гостья

Глава III. Мы сравниваем наши впечатления

Глава IV. Ее привычки. Прогулка

Глава V. Удивительное сходство

Глава VI. Очень странная болезнь

Глава VII. Нисхождение

Глава VIII. Поиски

Глава IX. Доктор

Глава X. Осиротевший

Глава XI. История

Глава XII. Просьба

Глава XIII. Лесник

Глава XIV. Встреча

Глава XV. Суд и казнь

Заключение

Сноски